Сергей Воробьёв

Преломление. Витражи нашей памяти

Они — философы — всматривались в глубину житейского моря, чтобы в ней разглядеть истину, и, конечно, видели там только свои собственные физиономии.

Василий Осипович Ключевский

Наша жизнь похожа на сложный витраж, который по мере прожитых лет складывается в некую умозрительную картину. Весь витраж мы не видим, лишь смутно представляем его ещё не завершённые контуры, а отдельные фрагменты — осколки прошлого — или помним ярко, или смутно, или не помним вовсе.

Таковы причуды нашей памяти: запоминать и фиксировать одно, забывать другое. В результате наш витраж распадается на фрагменты, некоторые из которых документальны, иные основаны на рассказах знакомых и друзей, но попадаются и такие, где вымысел автора играет главную роль.

Иногда попадаются случайные осколки, которые мы можем по-своему склеить или оставить в том виде, в каком они хранятся в наших кладовых.

Итак, загребущей рукой я залезаю в мешок с цветными стекляшками, достаю их на свет Божий, разглядываю, верчу так да эдак, удивляюсь формам и цвету, составляю витраж своей жизни, которому нет названия. Стекляшки будут разложены так, что можно наугад брать любую, поскольку они не сшиты свинцовой жилой. Рассматривать их можно под любым ракурсом, вне всякой очереди, без какой-либо системы — ровно так же, как они составлялись автором. Читатель может сложить их в некую целостную картину. И у каждого она будет своя.

Витраж, благодаря преломлению лучей, освещает нашу жизнь более яркими красками, являясь более выразительным, чем сам оригинал. И самое главное — его нельзя исправить или подретушировать. Всё так, как было задумано, а затем исполнено. Смотреть, видеть, оценивать, думать и сопереживать остаётся читателю.

От автора

Витражи странника Вселенной

вселенная была

до меня и будет

после но пока

она во мне

Вселенная писателя, путешественника, поэта Сергея Воробьёва не во всём, но во многом тождественна той, которая является творением Создателя. В ней наряду с непостижимой безмерностью существует бренность преходящего, мимолётного, прекрасного и ничтожного, ужасного и смешного.

В этой вселенной преломлением света и пространства через призму времени отражены прошлое в отношении к настоящему и будущему, а также человек, перешагнувший экватор двух эпох, предметы окружающего быта, включённые в вопросы Бытия, устремлённого к Иному — Небесному.

Человек — творение Бога, как и сама Вселенная, создан подобным Храму. «Разве вы не знаете, что вы Храм Божий…», — говорит апостол Павел.

Сияние витражей христианского храма уподобляет его Храму Небесному. В солнечном свете, преломлённом разноцветием стёкол, прихожане ощущали отражение Божественного света, объемлющего весь мир. Орган телесного зрения — глаза, а зрения душевного — ум, хранитель нашей памяти.

Так память автора этой книги, лучом творческого озарения проникая в прошлое, манит к себе, переполняет сердце, требуя высказаться, воплотившись в слове.

Витражи рукотворного храма представляют собой отдельные сцены из Ветхого и Нового Завета, эпизоды жития святых, подвиги исторических героев, побеждающих демонов тьмы. Книгами для неграмотных называл их Григорий Великий.

Последовательность заключённых в разные геометрические фигуры отдельных эпизодов строилась не так, как в миниатюрах рукописных книг. Порядок рассматривания — чтения — менялся, часто был произвольным. Именно о таком чтении своих глав-витражей, состоящих из отдельных рассказов, новелл, зарисовок, говорит автор книги: «Рассматривать их можно под любым ракурсом, вне всякой очереди…»

При этом надо отметить, что отдельные сюжеты каждой главы объединены, как правило, одним замыслом, одной темой. Так скрепляет отдельные стёкла витража свинцовая жила.

Первая глава — «Портреты без ретуши» — скреплена темой короткого или более длительного знакомства с современными писателями и поэтами. В описании встреч и бесед с Валерием Поповым, Борисом Орловым, Виктором Пеленягрэ, Алексеем Филимоновым, Михаилом Задорновым, как в сюжетах храмовых витражей, важна не столько документальность, сколько череда впечатлений, которые живы в душе рассказчика по сей день. Хотя всё описанное автором достоверно и подлинно.

Так, от встречи с глубинно-русским человеком — писателем Иваном Васильевым в памяти Сергея Воробьёва, тогда только начинающего прикасаться к словотворчеству, запечатлелись не только уклад дома и образ жизни лауреата двух престижных премий, но и слова мастера литературы: «Если вам суждено стать мастером слова — это ваша судьба, и вы в любом случае добьётесь своего, и кривая вывезет на то место, где вас оценят».

Жизнь одного писателя ушедшей эпохи мистически переплетается с жизнью другого — Сергея Воробьёва, перешагнувшего через экватор двух эпох и нашедшего своё место в литературе Нового времени. Его вселенная размашиста не только во времени, но и в пространстве земного бытия.

Ещё Н. В. Гоголь заметил: «…мир в дороге, а не у пристани…»

Мир на перепутье.

Перепутья автора — это моря и океаны, материки и острова, страны и люди — жизнь во всей её полноте.

«По водам зыбучим» — новая глава книги — приводит читателя в Египет, Сенегал, Марокко, Тунис, Грецию. Земная дорога — реальность — в творчестве не бывает тождественна себе, но отражает её более ярко, полно, порой неожиданно. Преломлённые через витражи памяти писателя, сколь выразительными, единственными в своём роде предстают перед нами негр Вася из Сенегала, прекрасно говорящий по-русски, грузин Нико — знаток и любитель греческой кухни, араб Ахмед — гид из Египта, не назвавший своего имени дотошный служитель Каирского музея. Сколько людей, столько душ человеческих во всём их разнообразии.

Писатель-путешественник, следуя стремлениям своей души, оказываясь на перепутье земных дорог, использует все возможности, чтобы увидеть многогранность окружающего мира и не только почувствовать его вкус и запах, но и ответить на его вызовы, испытав себя во всевозможных обстоятельствах.

В рассказе «Лилит & Sportishman», добывая ушедшее из почвы времени и не повредив его корней, вдохнув в него своё мироощущение, автор открывает для себя и читателя, казалось бы, такую знакомую вселенную. Вопреки предупреждению марокканца, местного жителя, о надвигающемся урагане «Лилит», герой едет на своём байке навстречу пока ещё не полностью поглотившей побережье Атлантики тьме марокканской, которая сродни тьме египетской. Едет, наслаждаясь роскошью окружающей природы, лучами божественного света, расцвечивающими всё вокруг радужными красками. Океан манит, притягивает: «…я… кидался в набегающие на берег пенистые воды, волнующиеся не менее, чем душа моя». В такие мгновения душа становится «струёй невидимого божества бесконечного света». Так определяет это состояние Иоанн Дамаскин.

Но душа, как свободная сущность, должна по словам наших духовных наставников обладать и умом. Однако человек редко обладает такой душой во всей полноте. А потому не способен сразу осознать, как светлая, отдающая себя стихия постепенно исчезает, уступая место демонической силе, и он продолжает движение навстречу бездне, готовой поглотить всё без остатка.

Первым признаком этой бездны — урагана по имени «Лилит» — был ниоткуда вдруг возникший ветер. Имя Лилит у шумеров означало «дух ветра», «женщина-демон», рождающая чудовищ. У древних евреев первая созданная и отпавшая от Бога женская сущность получила имя Лейла — демон ночи. Эта наделённая внешней красотой соблазнительница чёрными развевающимися по ветру волосами и бездонно-огненным взглядом притягивала мужчин, вызывая у них восторг и неуёмное желание обладания. Как повествуют древние мифы, Лилит, «высасывая жизненные силы мужчины, несла болезни, разрушение и смерть».

«Мне во что бы то ни стало хотелось ощущать её во всём размахе и откровенности», — признаётся герой рассказа. И, несмотря на окутавшую мир тьму марокканскую, он, подчиняясь своему неуёмному желанию, продолжает двигаться навстречу Лилит. Гаснут прибрежные фонари, тьма стремительно окутывает весь мир: пальмы своими разлапистыми ветвями, словно развевающимися волосами Лилит, хлещут темнеющий небосвод, океан, закрученный дерзким ураганом, безумствует. И, подчиняясь демонической силе музыки труб дьявольского органа, герой «медленно, как сомнамбула, двинулся на её зов навстречу стихии.

— Ты здесь, Лилит?! Ли-ли-и-и-и-и-ит!!!»

«Дьявольская музыка неистовства непроглядной ночи возвещала приход Небытия… Откуда же взялась эта чёртова закваска охватившей мир тьмы… Не из демонического ли женского первоначала по имени Лилит, едва не погубившего меня?»

Соблазняя демонов, ангелов и мужчин, Лилит оставляет после себя многочисленное потомство, которое во все времена по-разному проявляет властную тёмную силу этого женского первоначала.

Такова маленькая девочка из наброска с натуры «Моле сумит». Она пока неосознанно проявляет эту силу, оттаскивая малыша-братца от причала Графской пристани, где он, засунув нос в широкую щель между досками настила, повторяет одну и ту же фразу: «Моле сумит, моле сумит!» Сестрёнка звонко приказывает: «Костик, уйди! Костик, уйди!» И насильно тащит вырывающегося и плачущего мальчугана подальше от моря.

— Всё, — говорит наблюдающий эту сцену спутник автора по крымским скитаниям, — точно не быть ему адмиралом.

«Костик уйдёт. Станет он каким-нибудь сантехником или штукатуром, в итоге окончательно заштукатурив свою мечту».

Хочется отметить особый дар писателя, позволяющий ему двумя-тремя штрихами отобразить в миниатюре то, о чём пишутся романы, эссе и диссертации — влиянии женского начала на формирование личности и судьбы мужчины.

На формирование личности и судьбы человека оказывает и время, и место его рождения. Разрешение на временное проживание в ту или иную эпоху он получает от Бога. Однако свобода, данная ему Создателем, может быть ограничена властителем той эпохи и законами того пространства, в котором человек существует и которое определяет его бытие.

Сергей Воробьёв, как и многие действующие лица этой книги, родился и провёл детство и юность в эпоху Сталина. Переступив экватор — 2000 год, в начале третьего тысячелетия писатель в главе «На экваторе двух эпох» возвращается к своим истокам. В рассказах «По наказу товарища Сталина» и «Как Берия мне на пятку наехал» читатель не встретится с привычными образами Сталина и его окружения.

Свобода творчества есть способность разума, интуиции, подобно искривляющим лучам света — иронией, юмором, фантазией преломлять доселе известные персонажи в нечто непредставимое. Находясь на грани вымысла и реальности, действующие лица его рассказов ведут себя самым неожиданным образом.

Сталин долго беседует со сварщиком Дормидонтычем, сумевшим приварить рубиновую звезду к Спасской башне Кремля. Пригласив его к себе в кабинет, вождь делится с ним самым сокровенным: «Долго жить — хорошо или плохо?», «Революция дело тонкое и опасное», «Ленин хотя и квартерон, но он наше знамя…» И так далее.

Дормидонтыч, от лица которого ведётся рассказ, по простоте душевной своими репликами сглаживает патетику, присущую подобным беседам с вождём. «Камень на камень, кирпич на кирпич, умер наш Ленин Владимир Ильич», — вторит Дормидонтыч Сталину на замечание о Ленине, как «краеугольном камне системы».

Надо сказать, что диалоги между самыми различными героями повествований даются Сергею Воробьёву легко, ненавязчиво, естественно, словно он сам присутствовал при этом. Писатель посредством диалогов выражает своё мироощущение и отношение к происходящему.

Христианская антропология, говоря о двойственности падшего мира, сущность человека также считает двойственною, различая внешнюю и внутреннюю. Человек внешний — существо телеснодушевное, бессознателен, не свободен, подвержен влиянию отжившего прошлого, хаоса, распада. К внешнему относится всё, что служит телесности, в том числе и такие проявления, как рассудочность и эгоизм. Он подвержен влияниям моды, любых людей, увлечённых той или иной ложной идеей. Внешний человек причастен лишь к очевидностям окружающей среды.

Очередной витраж — глава «Вкус жизни» — изображает именно таких внешних людей. По словам писателя, их можно найти в любой точке мира: в Кахетии или на Сицилии, в районе Неаполя или на острове Санта-Фе и даже на южном мысе Патагонии.

Чтобы вместе с таким внешним человеком ощутить вкус жизни, читателю, по словам автора, необходимо «остановиться, забыться, отстраниться». И — обязательно улыбнуться. Улыбнуться той неповторимой улыбкой — то лукавой, то ироничной, то горькой, которой умеет неподражаемо улыбаться Сергей Воробьёв. И тогда со всей возможной обнажённостью для вас откроется жизнь внешнего человека. Со всеми её соблазнительными коктейлями, сдобными куличами, звуками арф и скрипок. Главное — бездумно погрузиться… Погрузиться в ванну с лавандой… неважно, что в это время кого-то бомбят, разбиваются самолёты, ураганами разрушаются жилища. Всё это человека внешнего не касается. «Главное — получить идентификационный код!.. Персональный».

Цель внешнего человека носит срединный набор качеств. Не поднимаясь до осмысления связи с сакральным миром, он осознаёт свою причастность лишь к очевидностям окружающей среды. Ему ни к чему взращивать в себе образ Божий.

Альфонс Муха, чешский живописец, чья главная работа жизни «Славянская эпопея», в витражах собора Св. Вита соединяет высокое и низкое, возвышенное и повседневное.

В русском человеке с его всеохватностью, как ни в каком ином, соединились противоречивые свойства души: устремлённость к Богу и умение выжить, доверчивость и способность схитрить. Это единство двойственности отражено как нельзя лучше в фольклоре: сказках, былинах, байках. Именно там и раскрываются все эти черты характера русского человека, оказавшегося в непростой жизненной ситуации.

Глава «Загадки русской души» написана в жанре баек — занимательных, коротких, с элементами народного юмора. Автор, по законам жанра, придаёт байке достоверность, реальность происходящего и самое главное, что удаётся далеко не всем, — глубокий смысл. Объединив реальное и вымышленное, владея знанием деталей и точностью при описании быта, выразительностью и яркостью образов, с тончайшим ненавязчивым юмором переданных диалогов раскрывает характер русского человека во всех его ипостасях. Таких как бескорыстие, наивность и находчивость, умение выжить в любых самых невероятных обстоятельствах с надеждой на «авось». Возможно, это идёт из безграничной веры в Божий промысел.

В рассказе «Дверь» парадоксальность мира сказочно-иллюзорного не противоречит реальности, но лишь полнее выражает её. Подвергшаяся деформации дверь в каюту старшего механика, не желая по законам реального мира закрываться, балансируя «словно на кончике носа циркового жонглёра», приоткрывает для наблюдавших за ней членов «маслопупой братии» параллельный мир, невидимый простым глазом. Привычные персонажи, члены экипажа судна: капитан, помполит, электромеханик и другие, словно обнажая свою истинную сущность, в проёме двери начинают выглядеть до странности непривычно.

Так, помполит, всевидящий и всезнающий служитель партии большевиков-коммунистов, предстаёт в образе католического священника, облачённого в сутану ярко-красного цвета. Повернувшись в пол-оборота к собравшимся в каюте членам машинной команды, он произносит: «Всё в руцех князя мира сего, всё в его воле!»

Капитан судна по имени Октавиан, герой Отечественнгой войны, предстаёт в тропическом костюме под цвет песка африканских пустынь, словно реализуя свою мечту стать охотником необозримых саванн. И в то же время с высоты своего положения он нисходит до вверенных ему членов экипажа, забывших о вечернем чае с оладьями: «Оладьи скоро закончатся! А без оладий что? Жизнь пуста и неинтересна».

Автор рассказа, играя солнечными зайчиками своего сознания, подобно гамме света проникает в невидимый доселе мир своих героев, приоткрывая сокрытые грани видимого.

Театром душевных мистерий можно назвать очередную главу «Искусство быть нищим». Тогда как на протяжении веков одни создавали и сохраняли подлинные витражи, другие в наше время довольствуются подделками. Так, новые нищие, осваивая туристический рынок, нынче предъявляют миру подделки, имитации. Образ нищего становится бутафорией. Внешний человек, стремясь к соблюдению религиозных обрядов, норм и законов, не стремится к духовно-нравственному преображению, пытаясь надеть на себя маску благочестия. Новые нищие старой Европы скрывают свою сущность попрошаек под одеждами узнаваемых персонажей, таких как Чарли Чаплин и другие.

«Нищий, — пишет Сергей Воробьёв, — отражение нашего социума, наше с вами отражение. Почему мы не заглядываем в это отражение, стараемся скорее пройти мимо, отвернуться…»

Новые нищие старой Европы — люди с наштукатуренными лицами-масками, облачённые в тоги, мантии, туники, мундиры. Их социальный статус — человек-статуя. Назвать эти статуи нищими можно лишь с большой натяжкой.

На фоне этого театрального действа автор-путешественник обращает внимание на поразившего его одноногого, опирающегося на костыль. «Лицо его было худым, взывающим к милосердию. Он не замечал ни людей, ни мира, был погружён в никому не ведомые тайники своей души. Взгляд, обращённый к небесам, был покоен и светел». Не сам ли Христос воплотился в этом человеке, дабы Его глазами увидеть наш падший мир, а в нём нас, равнодушно проходящих мимо. Проходящие мимо, скучающие по Богу, будут посещать храмы, ставить там свечи, иногда даже заглядывать в Ветхий и Новый Завет, но так и не узрят в себе Христа, сказавшего: «Я с вами остаюсь во все дни до скончания века».

Увидеть мир глазами Христа — это цель внутреннего человека. По словам Иоанна Дамаскина: «Если душу человеческую уподобить капле воды, то чем она чище, тем яснее в ней отражено солнце. Чем мутнее, тем тусклее отражение».

Чем чище стёкла витражей нашей памяти, тем более свет, проникающий сквозь них, помогает душе вознестись к истинному Свету — к Христу.

Заключительная глава книги «Витражи нашей памяти» из серии «Преломление» — называется «Столбцы».

Столбцы — особая форма документов в России XVI–XVII веков. Текст писался от руки на бумажных полосках — лентах. Полоски склеивались, по склейкам ставились скрепы, и ленты сворачивались, представляя собой свитки.

Столбцы Сергея Воробьёва — короткие четырёхстрочные высказывания. Это своего рода документы человека — свидетеля двух эпох, побывавшего на всех континентах нашей планеты. Человека, обладающего особой остротой зрения умной души, которая избирает для себя хотя и самое обыденное, но ещё не отжившее, глубинное: мгновения жизни как отражение самой вселенной, а в ней — человека.

как трудно

найти

человека

среди людей

Особый дар таланта — прозревать будущее.

сегодняшняя правда

завтра

может стать

ложью

Образ Божий в человеке проявляется в его силе, добротолюбии, свободе, а у писателя и поэта ещё и в даре слова.

Творчество в его философском смысле есть особая форма как рассудочного, очевидного, так и сверхрассудочного, Иного. Удаётся это лишь избранным. Поэтому

истинно

великие

проходят по

жизни незаметно

ЛИДИЯ СОЛОВЕЙ,

член Интернационального (Международного)

союза писателей

Портреты без ретуши

Писатель Валерий Попов

Валерия Георгиевича Попова знают многие. Он автор более 30 книг. Прожил долгую плодотворную жизнь, дружил с известными писателями 60-70-х годов. В частности, с Сергеем Довлатовым, Василием Аксёновым, Андреем Битовым, Иосифом Бродским, Александром Кушнером и др. В свои зрелые годы не теряет творческую форму.

У Попова приметная внешность: высок, подвижен, смугл. На протяжении многих лет пребывает в неком неопределённом возрасте.

Наиболее известна его книга «Жизнь удалась». И когда очередной собрат по перу случайно пересекается с ним на тех или иных писательских маршрутах, то, как правило, задаёт ему один и тот же классический вопрос:

— Ну, как, Валерий Георгиевич, жизнь удалась?

И Валерий Георгиевич с неизменным оптимизмом отвечает:

— Удалась! Ещё как удалась! Хата богата, супруга упруга.

На этом, как правило, и заканчивается разговор.

Первый раз с Валерием Поповым я встретился на Международной книжной ярмарке в Риге в 2005 году и подарил ему свою первую книгу «По ту сторону Земного шара». Было очень похоже, что он где-то в вагоне поезда Рига — Санкт-Петербург её полистал. Потому что при последующих встречах на регулярных книжных салонах в Петербурге всегда подходил ко мне и здоровался за руку. Отчасти мне было лестно, что меня помнит известный питерский писатель (как говорят — писатель первого ряда), по всей вероятности, обладающий хорошей зрительной памятью.

На протяжении более десяти лет так накоротке мы с ним и встречались. А в последнее время ежегодно — на Международном книжном салоне в Санкт-Петербурге. Ну как же — Санкт-Петербург, и без салона?

На одной из таких встреч я успел вручить ему свою очередную книгу:

— Почитайте на досуге, о чём пишут русские прозаики за рубежами нашей родины.

Он виновато улыбнулся и молча принял дар. Сразу было видно, что читать подаренное не станет, поскольку писатель часто живёт по принципу: «Писатель пишет, а не читает». Да и всех книг, естественно, не прочтёшь. А засорять голову чьей-то случайной писаниной — себе дороже.

Мимика лица, жесты порой говорят больше, чем слова. У Попова слов было мало, но по мимике я читал примерно вот что: «Пиши, пиши, мой милый друг, тешь своё самолюбие, открывай свою несовершенную душу миру, всё равно ты никому не нужен, это я знаю по себе».

2016 год ознаменовался очередным, XI Международным книжным салоном, который проходил в Михайловском манеже. Валерий Попов мелькнул перед моими глазами в толпе и быстро в ней растворился. Он напоминал носорога, гуляющего среди многочисленных животных, пришедших на водопой к единственному источнику. Источником этим была, конечно же, книжная река, вылившаяся из различных магазинных сетей и издательств на головы жаждущих и отведённая по арыкам к книжным стендам и лавкам салона. На одном из этих стендов лежала и моя очередная книга, посвящённая морской тематике. Она привлекала людей, тем или иным боком связанных с морем, что вовсе не удивительно. Это была моя ниша.

Попова я увидел неожиданно. Он остановился у нашего стенда незаметно, будто подполз по-пластунски. На его губах блуждала лёгкая саркастическая улыбка. Когда мы случайно встретились взглядами, он протянул руку. Поздоровались. Чтобы как-то заполнить образовавшуюся паузу, я решил (уже в третий раз!) подарить ему ещё одну свою новую книгу. Но перед этим было желание разговорить его, чтобы он, к примеру, вспомнил что-нибудь о Василии Аксёнове, с которым якобы приятельствовал в 60-е годы. И я без особых предисловий спросил:

— Вы же хорошо в своё время знали Василь Палыча?..

— Аксёнова, что ли? — переспросил Попов.

— Его самого! — с радостью согласился я, предчувствуя дальнейший предметный диалог.

Реакция у Валерия Георгиевича оказалась неожиданной. Наверное, не с того надо было начинать. Он сделал вид, что кто-то издалека зовёт его, и даже помахал в ту сторону рукой.

— Вы меня извините, — произнёс он на ходу, — я сейчас. — И ринулся по проходу между стендами, сквозь плотную толпу, сквозь время и пространство, сквозь воздушные массы Михайловского манежа, нагретые теплом многочисленных читателей, желавших прикоснуться к книге — к этой не до конца раскрытой тайне запечатленного слова.

Больше на салонах я его не видел. Он канул в толпе, казалось, навсегда. Я ещё пытался на первых порах проследить вектор его движения к внезапно возникшей на горизонте цели, но это было бессмысленно. Попов буквально на глазах растворялся в бродячих скоплениях пришедших сюда людей, то пропадая, то появляясь, сливаясь с густым фоном толпы.

Что побудило его сорваться с места? Может быть, не захотел уйти в тень своего давнего друга Аксёнова? Поговаривают, что их дружба напоминала больше легенду, чем быль. Мало ли кто с кем дружил или не дружил. А возможно, он деликатно избавил меня от бессмысленного акта дарения, а себя — от укора за отсутствие интереса к неохватной пишущей братии.

Не исключено, что свою известную повесть «Жизнь удалась» он назвал под впечатлением рассказа Сергея Довлатова «Жизнь коротка». В довлатовском рассказе остроумно передано отношение классиков к их почитателям и домогателям с «нетленными шедеврами», которые обязательно должен прочесть и оценить «классик», чтобы сказать своё пророческое слово в пользу пока ещё безызвестного автора.

Однако история внезапного исчезновения Валерия Георгиевича в стенах Манежа имела своё продолжение, о котором в то время я даже и помыслить не мог. Валерий Попов увидел мою заметку о себе в очередном номере журнала «Аврора», который он курировал.

Редактор журнала Кира Грозная специально подсунула её под его выразительный нос, и Попов, прочитав заметку с улыбкой на лице, по-видимому, остался весьма доволен содержанием. Именно это обстоятельство и повлияло на дальнейший ход событий. В 2017-м Попов и Кира оказались у меня в гостях на Рижском взморье в Юрмале.

Дело было летом, я показывал местные достопримечательности: зачахший курорт Кемери с сероводородными водами и наркологическим диспансером, кемерские болота с проложенными поверх зигзагообразными деревянными мостками, улицу Йомас в центре Юрмалы, где тусуется разношёрстная богема концертно-эстрадного пошиба, несколько бывших рыбацких деревень на берегу Рижского залива, в которых можно купить деликатесную копчёную рыбу, выловленную норвежскими судами (свои давно порезали на металлолом).

В цыганском квартале Слоки, в западной оконечности Юрмалы, среди деревянных домов со ставнями и дровяными сараями Попов остановился у рассыпанной горки свеженапиленных чурбаков.

Простояв так минуты две-три, он произнёс восторженно и с вдохновением:

— Посмотрите, как фактурно разбросаны дрова!..

Я ещё раз посмотрел и удивился тому, что, действительно, не заметил этого своеобразного натюрморта. Дрова лежали красиво, как выложенные в замысловатую фигуру цилиндрические столбики городков. От них пахло смолой и древесиной. Впору залюбоваться. Но именно Попов открыл для нас эту картину, которая могла оказаться незамеченной.

«Вот, — подумал я, — истинный художник, настоящий писатель, ибо только настоящий и замечает то, что, казалось бы, лежит на поверхности, но не видно обычным глазом».

Редактор журнала «Аврора» тут же сделала снимок этой дровяной композиции.

Вечером мы допили литровую бутыль американского виски «CROWN ROYAL», привезённую мне в презент рижским американцем Джеком Нейхаузеном, автором богато оформленной книги «Спасибо, мистер Никсон».

Попов, для большей солидности и чтобы продолжить американскую линию, достал заначенный накануне бурбон и уже на последнем бокале признался мне откровенно:

— О чём пишет писатель? В основном он пишет о себе: о своей жизни, о неурядицах в семье, о конфликтах с братьями по перу, о своих впечатлениях от прожитых лет, о мгновенных радостях, о редких жизненных взлётах, о других странах, иногда — о своей многострадальной родине… Я вот, например, собираю фарфоровых уток. Говорят, они приносят удачу. У меня уже большая коллекция. И об этом я тоже пишу. Я же писатель. Значит, надо обязательно о чём-то писать. Но всё, конечно, объять невозможно. И по большому счёту не нужно. Глаз писателя должен выхватывать главное.

— Но фарфоровые утки — это же не главное, — пытался возразить я.

— Э-э-э, не главное… Это в зависимости от того, как посмотреть. Утка может быть символом — символом привязанности к родным местам, где она появилась на свет Божий. Ведь она каждый год возвращается к себе домой, чтобы произвести новое потомство, дать жизнь своим птенцам. И так — по кругу… Главное, что надо уяснить в писательстве, что даже хороший писатель, стремясь стать великим, в результате может стать никаким.

— Я тоже пишу о том, что меня задело, остановило в жизни, — подхватил я, — у каждого своя ниша. Отсеивает писателей время, словно сито: вся мелочь свободно проваливается сквозь него, остаются крупные. Таких можно пересчитать по пальцам. И пишут они, открывая для нас человеческую природу, наше предназначение, силу и слабость характеров своих персонажей, показывая разные грани добра и зла. И только обладающим даром откровения удаётся предсказать будущее.

На прощание ответным жестом на мои давние подарки Валерий Георгиевич вручил мне свою книгу «Осень, переходящая в лето», написав своим размашистым и цветастым почерком: «.. с надеждой на дружбу. 25.08.2017».

Но на этом вся дружба наша и закончилась. Он с редактором «Авроры» уехал в свой Питербурх, а я так и остался на берегу Рижского залива в местечке Каугури.

Однако жизнь ещё не закончилась, есть вероятность, что на каких-то случайных изгибах наших дорог найдутся и неслучайные пересечения. И мы вновь встретимся с этим интересным человеком, повидавшим на своём пути многое и многих и сумевшим запечатлеть всё это на страницах своих книг.

В последний день пребывания в Юрмале он мне поведал о своём «загадочном» исчезновении на Петербургском книжном салоне:

— Помню этот момент. Но причиной тому было не моё нежелание пообщаться с тобой, а увиденная мною в толпе Кира. Я боялся её потерять…

И я подумал: «В жизни всегда всему есть объяснение. А мы наматываем не бог весть что, пришедшее к нам из подсознания и ещё неизвестно откуда. Но в любом случае воображение всегда воздушнее, ярче, пугающе неотразимее и желаннее. Но тоже не всегда…»

У Ивана Афанасьевича Васильева

Я вспоминаю встречу с писателем и публицистом Иваном Афанасьевичем Васильевым в конце 80-х. Он жил тогда в добротном деревянном доме на окраине деревни Борки Псковской области, куда меня занесло волею житейских обстоятельств. Мне тогда не было ещё и сорока, а он, умудрённый жизненным опытом и немалым литературным грузом, обременённый двумя премиями в области литературы (Ленинской и Государственной им. Горького), подбирался к 70-летнему юбилею, который в итоге увенчал его жизнь. Писатель жил по-русски просто, убранство дома без излишеств, всё рационально, без стяжательных затей с ненужными вещами. В передней части дома-избы путь преграждали деревянные стеллажи со множеством книг, отгораживающие горницу с большим струганым дощатым столом. На столе были разложены начищенные дольки чеснока и четвертинки луковой головки. Писатель готовился к обеду. Это ощущалось по ядрёному запаху щей, доносившемуся из кухни.

Молодая, сбитая, пышущая деревенским здоровьем хозяйка с улыбкой на лице попросила меня немного подождать:

— Иван Афанасьевич отобедает и уделит вам несколько минут. Потом у него традиционный послеобеденный сон.

Я сразу почувствовал, что нарушил устоявшийся временем и привычками распорядок. Визит мой был неожиданным, не запланированным, притормаживал извечный ход вещей, разрывая их связи в этом уголке спокойного и налаженного быта.

Иван Афанасьевич указал на дальний закуток в лабиринте книжных стеллажей, где стоял добротный письменный стол. Это был его кабинет. Особой радости от моего появления на лице писателя я не заметил. Скорее, на нём отражался какой-то глубокий внутренний, ещё до конца не осознанный вопрос, с которым он и ушёл в свою одиночную трапезу. Ел он молча, не торопясь, с хрустом прожёвывая чесночно-луковичную приправу. Я мог только слышать и нюхать.

Пока Иван Афанасьевич обедал, мне приглянулись стоящие на полках Шекспир, Г. Манн, Гоголь, Эренбург. Снимаю томик, открываю наугад страницу.

Когда на броневых автомобилях

Вернёмся мы, изъездив полземли,

Не спрашивайте, скольких мы убили,

Спросите раньше, скольких мы спасли.

«А что я, собственно, от Ивана Афанасьевича хочу? — подумал я, определяя томик Эренбурга на своё место. — Чтобы он прочитал мои несовершенные и незаконченные литературные опыты? Дал оценку, рекомендации, советы? Я, случайный подмастерье, пришёл к Мастеру под избиение розгами? Или под поощрительный кивок головы? Или ещё для чего-то?»

Мои сомнения развеял сам писатель. Он вошёл в кабинет, расточая в воздухе луково-чесночные ароматы. Постучал ладонью по крепким вертикальным стоякам книжных стеллажей, изрезанных по торцевым частям мелкой неизощрённой резьбой, и произнёс густым горьковским голосом:

— Сам резал! — и он ласково посмотрел на дело рук своих: — Горжусь!

Было сразу заметно, что резьба по дереву — важнейшее дело его жизни. А всё остальное, даже свои писания, держал он в стороне как вторичный, необязательный труд. И, кстати говоря, резьба эта — именно она! — больше всего привлекала внимание в его доме. Остальное смотрелось чем-то второстепенным.

— Ну-с, — проговорил лауреат двух престижных в те времена премий, — с чем пожаловали? Небось, хотите дать мне на прочтение что-то своё?

— Примерно так, — пришлось согласиться мне с его проницательностью.

— Как вас, простите, величать? — поинтересовался писатель.

Я назвался.

— Да, имя обычное. Это хорошо. Надеюсь, псевдонимом не обзавелись? А моё вы что-нибудь читали? Хотя бы последнюю трилогию.

— К сожалению, нет, — признался я.

— К сожалению! — повторил он за мной. — А может быть, к счастью. Ну, хорошо, вы меня, «к сожалению», не читали. А почему я должен читать вас? Да это и не важно, прочту я или нет. Поверьте, от этого ничего не изменится. Вы отнимете у меня драгоценное время, а взамен абсолютно никто ничего не получит. Даже если я прочту ваше, даже если оно окажется гениальным. Что из того? Ни я, ни вы не можете повлиять на ход вещей. Если вам суждено стать мастером слова — это ваша судьба, и вы в любом случае добьётесь своего, и кривая вывезет на то место, где вас оценят. Или не оценят. Вы пришли в мой дом наподобие подмастерья, сделавшего табурет и предлагающего мне его купить. Но у меня уже есть табурет. На нём вы как раз и сидите. А лишних мне не надо.

— Оригинальное сравнение, — заметил я с лёгкой не обидной иронией.

— Именно так! Вы строгаете свои табуретки, я — свои. Если кому-то понадобятся ваши — идите ими торговать. Конечно, занять прилавок на этом рынке не так просто. Но, если постараетесь и докажете, что ваши табуреты самые крепкие, надёжные и долговременные, место само найдёт вас. И потом не забывайте, что этот условный табурет стоит денег. На него потрачен немалый труд. А любой труд тем или иным образом вознаграждается. Я, например, за гонорары от своих работ построил этот дом, в котором мы находимся. Дом — это храм. И душа храм. В этих обителях должно быть светло и спокойно. А если светло и спокойно, то и благостно.

— Но писать научить невозможно. А делать табуреты можно научить, — возразил я.

— Это глубокое заблуждение. Каждый должен заниматься тем, к чему более расположен. Можно привить только навыки. Если вы расположены к писанию и не можете не писать, то будете писать и в стол. Это не зазорно. И даже полезно. Готовую вещь всегда можно вынуть, огранить её, подчистить и поправить угловатое. Тогда можно и в ход пустить. Издревле создавались запасы на будущее, только нужно уметь их сохранить. А в нужное время — использовать. Вы уж извините меня за такие сравнения, но я человек сельский, у меня и аналогии соответствующие. А главное — умейте находить себя в том, что по душе.

Сказав это, Иван Афанасьевич опять с любовью похлопал ладонью по резным узорчатым торцам книжных полок. Он оказался не любителем читать всё подряд. Особенно те вещи, которые ему кто-то подсовывал. И это правильно. Когда вам навязывают товар, это всегда кажется подозрительным. Он научил и меня так же относиться к ненужному. Ну, если только что-то особенное затронет душу, тогда вчитываюсь, вдумываюсь, рассуждаю. Но это бывает не слишком часто. Особенно с возрастом.

Я благодарен судьбе за эту встречу. Подобные встречи помогли мне относиться к жизни не так, как придётся, а более взвешенно. И принимать всё не только в той полутьме, в которой отражена наша шершавая действительность, но и в свете постигаемой истины.

Борис Орлов

Бориса Александровича Орлова я повстречал в 2005 году. Зашёл «на огонёк» как сопредседатель рижского Союза литераторов. Он тогда был и до сих пор остаётся председателем Петербургского отделения Союза писателей России. Для многих фигура неоднозначная. Но для меня понятная и прямая. У него морская закалка. У меня тоже. Поэтому общаемся мы, как говорится, без переводчика: моряк моряка видит издалека. Хотя в званиях у нас большой разрыв: у него погоны капитана I ранга, у меня — старшины I статьи. Но на Северном флоте служили параллельно: он на атомной подводной лодке, я в базе подплава.

В обращении Борис прост и конкретен. Как старому подводнику, ему постоянно нужны цель и образ врага. И он находит и то, и другое. Врага чует нутром, определяет по слову, поведению и делам. Борется с ним жёстко и бескомпромиссно. Поэтому и врагов у него много. Под его горячую руку и крутой нрав лучше не попадаться. Молодые литераторы, коих в Петербурге не счесть, Орлова побаиваются и встают на дыбы: он редко их журит, в основном ругает и воспитывает, как матросов на военном корабле.

Стиль руководства его военный, но по-другому, пожалуй, нельзя. Литераторы народ ревнивый, амбициозный, нередко раздражительный, часто завистливый, эгоистичный, эгоцентричный — разный. Их может сплотить только военная дисциплина, даже если это сплочение направлено против самого руководителя. Поэтому-то питерское отделение СП России одно из самых многочисленных, и не распалось, и работает по сей день.

Я как-то говорил ему о том, что борьба эта может отвлекать от творчества, ослабить поэтический дар. А этот дар у него, безусловно, есть. На мой взгляд, он является продолжателем русских традиций, связанных с такими именами, как Сергей Есенин, Николай Клюев, Сергей Клычков. Поэзия Орлова проникнута болью за Россию, за русскую деревню, за наш флот — опору самостоятельности и независимости Родины. В нём не манерно, без надрыва проявляется русская самобытность и не израсходованная до конца богатырская сила. Его философское осмысление нашей жизни отражено, к примеру, в таких строках:

Шаг тяжёл. И постарело тело.

Чаще ждём нерадостную весть.

В детстве мир мечтаем переделать,

В старости — оставить всё, как есть.

Орлов прост в дружеском общении, даже иногда слишком прост, но найти и сказать вовремя резкое слово умеет. Бьёт всегда в точку, в цель, как при торпедной атаке. Похоже, враги ничуть не вредят его творчеству, а придают ему новый творческий импульс. Это держит поэта на плаву. Он сам признаётся в своих стихах: «Но знаю, что вам без меня — спокойней жилось бы и тише».

На мой посыл о «внутриполитической борьбе» в писательской среде и около неё он реагировал по-военному:

— Даже во время боевых дежурств, когда уходишь в поход, как на войну, я раскладывал чистые листы на атомном реакторе и писал. И то были не самые плохие стихи, а возможно, и лучшие. Так что состояние конфронтации для меня привычно. Это просто рабочая атмосфера.

Мне тут же припомнились строки из подаренной им когда-то книги стихов «Надо мной только вечер и Бог».

Кто-то дышит в затылок, толкает в кювет.

Жизнь — игра в догонялки и прятки.

Бьют за то, что родился на свет…

Я встаю. Всё в порядке!

У меня с Орловым в своё время тоже была «сцепка». Ему страшно не понравилось моё сотрудничество с его нелюбимым питерским альманахом, а скорее всего — с его редактором. Сколько было упрёков и укоров на мою голову!

— С кем ты связался?! — нападал он на меня. — Ты, вообще, знаешь, кто он такой?! На подлодке таких на пушечный выстрел не подпускают…

Я не защищался, а просто и доходчиво апеллировал, мол, твоих мотивов не знаю, воюй с ними сам и меня в эти военно-морские игры не вмешивай…

— Да ты знаешь… — продолжал Орлов.

Пришлось его прервать — не знаю и знать не хочу…

Какое-то время он имел на меня зуб. Это было видно по натянутому с его стороны отношению. Но поскольку я одеяло на себя не тянул и сохранял к нему прежнюю приязнь и уважение, он это почувствовал и постепенно оттаял.

Морскую службу знаю не понаслышке. Прослужите десять-пятнадцать лет на подводной лодке, и я на вас посмотрю. Моряк-подводник — это особый статус. На нём держится — говорю это без пафоса — мир на нашей планете. Когда субмарина приходит из дальнего похода, пробыв полгода под водой, моряков качает от ветра, а сами они похожи на бледнолицые привидения, до конца не осознающие реальность встречи с долгожданным берегом. Потом их здоровье восполняется обязательным отдыхом и почти месячным лечением в лучших санаториях Союза. Походите вот так хотя бы с пяток лет, вы по-хорошему заматереете, приобретёте навыки бойца и непримиримость к фальши и лжи. Всё это Орлов приобрёл, и у него этого уже не отнимешь.

С Борисом Александровичем всё просто и не просто. Понять его может только человек русской души.

Как-то в разговоре с одной петербургской поэтессой, чьи стихи привлекают внимание немалого круга читателей, речь зашла о Борисе Орлове. Поначалу она скептически отнеслась к этому имени, припомнив совместное выступление на одной из поэтических площадок. Её не привлекли ни форма морского офицера, ни чёткие «рубящие» строки его патриотических стихотворений. Да и говорили о нём в среде литераторов самое разное.

— Что есть стих? — спросила она не то у меня, не то у себя и продекламировала:

Поэта стих — обрывки разговора,

песчинки смеха-хрусталя…

Мне, к сожалению, пришлось её прервать:

— Я понимаю вашу поэтическую музыкальную стихию, но и вы постарайтесь понять его стихию — стихию моря, родной земли, стихию грусти и боли за свою Родину, стихию Богом данной нам жизни. И кстати, его стихи о России очень созвучны с вашими…

— Моими? — удивилась она. — Не может быть!

— Что-нибудь можете прочесть из своего? — спросил я.

— О России? Ну хотя бы вот это:

Я принимаю в дар

дыханье лёгкое полей,

медлительность

просёлочной дороги,

всеблагодатную

отверженность монастырей

и в прорези лесов —

глаза озёрной

глади-недотроги.

Смиренная,

приму смиренность ноября

и мерность времени

вне веденья полёта,

привычку матери —

калитку отворя,

перекрестить вослед,

оберегая от кого-то…

Всевышнего немилость,

Русь моих скорбей,

приму без слёз,

без вздоха укоризны…

Но золотых

всевластие цепей?

Как не вольна душа твоя в них,

бедная ОТЧИЗНА…

В ответ я открыл томик Орлова.

— Это вам наверняка понравится:

Скорее бы добраться до ночлега,

Пока в деревне люди не уснут.

Скрипит моя разбитая телега,

И щёлкает лохматым длинный кнут.

Живём на горе, а не на потеху,

Как двести лет назад… И грязь, и жуть.

Бежит лошадка там, где не проехать

Машинам — позабытый русский путь.

Смеркается. Но шаг лошадки пегой

Короток. Впереди слышна гроза.

Скрипят деревья. И скрипит телега.

И жизнь течёт, как двести лет назад.

— Это Орлов?! — спросила поэтесса с удивлением.

— Это Орлов! — подтвердил я.

— Да-а… — протянула она и тихо добавила: — Прав Фёдор Михайлович — широка русская душа.

Михаил Задорнов

На улице Альберта, дом 4 в Риге долгое время находилась библиотека имени известного советского писателя Николая Задорнова, которую открыл и содержал его сын Михаил Задорнов. Этот дом был построен в 1911 году в югендстиле по проекту Михаила Эйзенштейна, отца знаменитого советского режиссёра Сергея Эйзенштейна. Описывать дом не берусь. Здесь нужно знать не только архитектурные термины и приёмы, но и древнюю историю, геральдику, символику, предпочтения прошедшего века и многое другое — всё, что отразилось в художественной отделке как самого фасада, так и внутренних интерьеров.

Михаил Задорнов заработанные деньги от своих выступлений, концертов и книг щедро пускал на благотворительность: помогал людям, попавшим в трудную ситуацию, в одном из престижных кварталов Риги открыл упомянутую мной библиотеку, приглашал и привечал известных представителей литературы, кино и эстрады. Одним словом, был добрым малым.

В библиотеке, которую в народе окрестили «Задорновкой», в большом просторном холле мы собирались раз в месяц для творческих встреч. Сам хозяин библиотеки время от времени приглашал к себе светочей литературного бомонда России. Они, как правило, выступали в присутствии относительно небольшого круга заинтересованных лиц, оставляли в дар библиотеке свои книги, расписывались на стенах холла, фиксируя не только свою подпись, но и короткие пожелания или просто умные высказывания и выражения.

К сожалению, после ухода Михаила Задорнова библиотека в связи с прекращением финансирования перестала существовать. Не нашлось ни одного русского предпринимателя или общественного деятеля, который взял бы на себя бремя или часть бремени расходов на сохранение столь необходимого русского наследия в Латвии. Но не прошло и полгода, как ситуация всё-таки изменилась: библиотека Задорнова, слава Богу, начала новую жизнь, но уже в другом месте — под крышей «Дома Москвы» в Риге. Нашлись люди, которые возродили библиотеку. Было сделано главное: сохранён основной фонд, появилась моральная и материальная поддержка. Библиотека и сама идея выжили.

При жизни Михаила Задорнова в библиотеке, располагавшейся в историческом здании, выступали Евгений Евтушенко, Андрей Дементьев, Владимир Мединский, Дмитрий Певцов, Владимир Качан, Сергей Алексеев. Михаила Задорнова связывала с ними не только дружба, но и близость взглядов и мнений по вечным русским вопросам.

Как-то раз я оказался на встрече с Захаром Прилепиным. Круг приглашённых был довольно узким: холл вмещал не более тридцати человек. Цена за вход была почти символическая, всего 10 евро. Писатели могли говорить о таких вещах, которые не «прокатили» бы в других местах.

После традиционного вступительного слова Задорнова Захар Прилепин своё выступление начал с того, что однажды ему позвонил Никита Михалков, сказав мягким голосом мэтра: «Старик, ты — гений».

— После такой оценки, — с полуулыбкой на губах заметил Захар, — мне нужно было бы говорить какие-то умные вещи…

Особенно умных вещей он не сказал, но в итоге произвёл впечатление знающего, начитанного собеседника, имеющего свой твёрдый взгляд на процессы, происходящие в нашем обществе, в мире в целом и в литературе в частности. Было много вопросов, что всегда является индикатором интереса к автору. Но лично у меня создалось впечатление, что всё сказанное им было произнесено как-то отстранённо. Словно писатель находился не здесь, а где-то там — в атмосфере задуманного им нового романа. А наша встреча существовала для него как навязанная необходимость.

Тем не менее Задорнову понравилось его выступление, но особенно понравились нескончаемые вопросы слушателей. И он на ходу принял решение: на следующей неделе выступить самому, и притом бесплатно, в надежде услышать такие же «умные» вопросы.

— Зал не может вместить всех желающих, — сообщил он в завершение, — а мне хочется пообщаться именно с вами. Поэтому оставьте билетики на наш сегодняшний вечер, они будут пропуском на встречу со мной.

На встречу с Задорновым пришли тем же составом, свободных мест не было.

Он поблагодарил за интерес к его творчеству и после короткого вступительного слова сказал:

— Лучше спрашивайте. А я буду отвечать.

Я уже заметил, что для любой знаковой фигуры не обязателен даже «разогрев» публики для привлечения особенного внимания к своей персоне. Просто достаточно сказать: «Задавайте ваши вопросы». И всё. С интересным человеком встреча обязательно будет интересной и запоминающейся. Главное — это обратная связь, когда протягивается нить между аудиторией и выступающим.

После выступления около Задорнова собралась толпа не до конца удовлетворённых слушателей, и вопросы задавались уже тет-а-тет. Когда народу поубавилось, подошёл и я поблагодарить его и за выступление, и за библиотеку, и за возможность проводить в её стенах наши литературные семинары.

Пожав мою протянутую руку, он заметил:

— Такое рукопожатие пошло от масонов. У славян принято по-другому.

И он взял мою руку чуть ниже локтя, автоматически я сделал то же самое, в итоге наши руки сошлись в замок.

— Чувствуете разницу? Здесь проявляется настоящая славянская сила и единение.

Задорнов теме славян уделял особое внимание. На эту тему им написаны несколько книг: «Князь Рюрик. Откуда пошла земля Русская», «Слава роду! Этимология русской жизни», «Рюрик. Потерянная быль». Он пытался исследовать происхождение, язык и пути распространения славянских народов. На эту же тему им были созданы фильмы «Вещий Олег. Обретённая быль» и «Рюрик», в которых он возвращался к извечным вопросам истории.

После нашего рукопожатия по-славянски Михаила Задорнова я больше не видел. Пришёл только через год на его отпевание в церкви Святого Александра Невского. Народу было — тьма.

А я всё вспоминал то крепкое славянское рукопожатие от неординарного и светлого человека.

Вневист Алексей Филимонов

Алексей Филимонов — особая личность. Он живёт в каком-то парадоксальном мире символов, ощущений, в «творящем сознании запредельного бытия». Его взгляд постоянно устремлён в какие-то неведомые для нас дали. Речь наполнена нелепыми для «непосвящённого» смыслами. «Утрата осязаемого пространства здесь приближает Космос», — говорит он. И в этом весь Филимонов. Он смотрит на нас с вами будто с какой-то доступной лишь одному ему туманной вершины. Отсюда его идея о рождении нового течения «вневизм», которое он пестует и лелеет, пытаясь привить его к общему литературному древу.

Что мы знаем о вневизме? Ничего. В литературных кругах над ним посмеиваются, не принимают и отторгают. Филимоновым была сделана заявка на обстоятельный доклад по вневизму не где-нибудь, а в ЮНЕСКО. Основатель вневизма настаивает, что «вне» — это единственная «несубстанциональная субстанция», проявленная в человеке неземном, воскрешённом в духе нового тысячелетия перед вторым пришествием. Филимонов считает, что приставка «вне» приложима к любому существительному, поэтому, с его слов: «…вневолюция свидетельствует об опоре на подлинную традицию, когда символ, согласно вневизму, знаменует некое зияние, сквозную вертикаль духа, уводящую в безбрежье ради подлинного возвращения и присутствия здесь и теперь в материи ради её преображения, достигая, при человеческом участии, по словам современного поэта, некоего «всевидения извне».

Не обошёл Филимонов и Малевича с его чёрным квадратом: «…Мир дал трещину, и сквозь неё полезла паутина мистики, обволакивающая мутной ширящейся пеленой души и сознание. Удивительно, что сей эзотерический прорыв никоим образом не связан с формированием новой эстетики, более того, на ней вообще ставится крест, и здесь также тайно проступает Малевич в ипостаси маляра символики тоталитаризма!»

Маляр символики тоталитаризма! — вот определение Малевичу по Филимонову. Маляр! Но не художник.

Я не то чтобы увлёкся филимоновскими словоплетениями, но какое-то время в переписке с ним бесплодно дискутировал о смысле человеческого словотворчества, удивляясь нелепым идеологемам его языка, порождённым хаосом его мыслей. Переписка попала в руки главного редактора журнала «Второй Петербург», и он её ни-чтоже сумняшеся опубликовал в очередном номере. Что в итоге ввергло в ступор здешних литераторов, и далее посыпались реплики: «больно умные стали», «словечка в простоте не скажут». Последняя реплика, надо признаться, была вполне справедливой. Куртуазность и вычурность письма ещё не говорят о глубоком уме или интеллекте, а скорее свидетельствуют об обратном — манерности и раздутом эго.

Один серьёзный литератор сказал по этому поводу примерно следующее: «Здесь проявляется своего рода словоблудие, плетение слов-сетей. А сети-то дырявые. Создатель и идейный вдохновитель нового течения просто родил очередного идола, молится на него и ищет себе адептов. Странно, что на его удочку клюют».

Приведу для примера хотя бы несколько филимоновских строк из его поэтического опуса «Внецвели внезантемы»:

Внезантем лепестки манящи,

уронила звезда цветок

в глубину, в серафимость чащи,

притаившуюся меж строк.

О спросе на вневизм можно судить по следующему эпизоду.

Присутствуя на очередном ежегодном книжном салоне в Петербурге, я уютно расположился в павильончике Санкт-Петербургского отделения Союза писателей России рядом с прозаиком и моим единомышленником Анатолием Козловым. Все книги, в основном питерских литераторов, были плотно разложены на столе-прилавке, и их авторы, время от времени подходя к нашему павильону, интересовались востребованностью своих творений. Среди творений лежала и небольшая книжица стихотворений вневиста Алексея Филимонова. Лежала она в первом ряду и была вполне доступна для собравшихся в манеже толп, жаждущих слова. Но за три дня работы салона никто не удосужился не то что поинтересоваться содержимым книжицы, но даже прикоснуться к ней взглядом.

Чтобы хоть как-то выделить книжицу нашего вневиста, мы с Анатолием положили её в центр стола, окружив бутербродами с красной икрой, сосисками, огурцами и дольками мандарина. Была надежда, что, оказавшись в центре натюрморта, она наконец-то привлечёт внимание читателя.

Борис Орлов, председатель Санкт-Петербургского отделения Союза писателей и один из главных действующих лиц салона, проходя мимо и заметив «пиршество», сказал с ненавязчивым укором:

— Ребята, я всё понимаю, но так тоже нельзя…

Когда мы предложили ему выпить, он наотрез отказался:

— Сейчас не могу, на работе. У меня сегодня ещё три мероприятия.

— Так мы тоже вроде на работе, — согласился мой коллега, — а есть-то хочется. Никто нас не подменяет. Вот и решили, не отходя от кассы, так сказать.

— Ну, смотрите у меня! — дружески погрозил пальцем Орлов, видя нашу трезвость.

Когда мы приняли по третьей и на импровизированном столе осталось только два бутерброда, долька мандарина и огурец, к нашему павильону подошёл сам Алексей Филимонов.

— Как идёт продажа? — поинтересовался вневист, выискивая среди разложенных книг свою.

— Очень хорошо, — сразу отозвался Анатолий, — у меня «Закваски Фарисейской» только две книги осталось. Думаю, если не сегодня, то завтра всё уйдёт.

Когда взгляд Алексея Филимонова остановился на бутербродах с красной икрой, красиво разложенных вокруг его книги «Ночное слово», то поначалу вневист не знал, что и сказать, а только открывал рот, как вытащенная из воды рыба. Наконец, слегка заикаясь, произнёс:

— Это что ж такое делается? Почему на моей книге еда? И как всё это объяснить?

— Здесь всё очень просто, — начал объяснять Козлов, — чтобы хоть как-то обратить внимание на твою книгу, мы решили вытащить её на видное место и украсить сам видишь чем. Смотришь, книгу кто-нибудь и купит. А так она у тебя аж с 1999 года лежит где-то под спудом… А если и не купят, то хотя бы послужит она доброму делу — покрасуется как главная деталь натюрморта. Не зря, получается, печатал. Давай выпьем за твою книгу и за твой мудрёный вневизм. У нас ещё есть… — И наш прозаик, автор «Закваски», потряс плоской флягой из нержавеющей стали, и в ней забулькало.

У Алексея Филимонова лицо сделалось абсолютно симметричным, похожим на затвердевшую маску, носогубные складки разгладились, уши слегка ушли назад. Он вытащил из-под остатков разложенной закуски своё «Ночное слово» и среди бела дня опустил его в боковой карман пиджака. Не произнеся больше ни звука, наш вневист удалился с надмирной печалью, окутавшей весь его облик.

— Не понимает Филимонов, — сделал заключение Анатолий Козлов, — нашего дружеского к нему расположения. Вневист, он и есть вневист. Пора ему уже спуститься с небес на землю.

Геннадий Муриков — критик

Г. Г. Мурикова первый раз я встретил в Доме писателя на Звенигородской, 22. Меня пригласили на тематические чтения по Серебряному веку. Муриков был сосредоточен, бледен и после короткого доклада по Серебряному веку, словно споткнувшись о лежащее поперёк дороги бревно, остановился на Вяч. Иванове, сделав акцент на его творческом и брачном союзе с Л. Д. Зиновьевой-Аннибал. Она мечтала о «дерзком реализме», который поможет «с бережной медлительностью, всё забывая, читать и перечитывать книгу, которая подхватит читателя волною тончайшего, как кружевная пена, и меткого, как имманентная правда жизни, искусства». Вот как сам

Вяч. Иванов, её муж и обожатель, писал о творчестве своей жены: «Множественность относительного, отражённого, превратного. Дурная бесконечность искажающих преломлений. Призрачное дробление, размножение, разложение единого. Растерзание мерцающего над омутом лика алчною смутой полой тьмы. Распадение полного, самодовлеющего, безвременного бытия на жадные и ненасытимые миги».

«Вот где источник и выгребная яма вневизма Филимонова», — подумал я. В пристрастии к творчеству Вяч. Иванова они с Муриковым были очень похожи. Хотя в жизни друг друга сторонились: подобное не всегда тянется к подобному, особенно если по своей природе оно эгоистично.

— В 1907 году Зиновьева-Аннибал скоропостижно умирает от скарлатины, — рассказывал Муриков, — это явилось для поэта переломным моментом в жизни. Через два с половиной года он начинает жить со своей падчерицей (дочерью Зиновьевой от первого брака) В. К. Шварсалон, а летом 1913-го женится на ней.

Как бы оправдываясь, Муриков продолжает:

— Но главное не это, а то, что Вячеслав Иванов определял духовный кризис европейской культуры как «кризис индивидуализма», которому должна противостоять религиозная, «органическая эпоха» будущего, возрождённая прежде всего в лице России. Функцию религиозного обновления человечества, по представлению Иванова, берёт на себя христианство.

— А как же «растерзание мерцающего над омутом лика алчною смутой полой тьмы»? — вставил я свой вопрос в короткую паузу муриковской лекции, запомнив почему-то именно этот тезис.

Судя по недоброму выражению лица лектора, он, вероятнее всего, подумал, что я над ним подтруниваю или даже издеваюсь.

Он зло посмотрел в мою сторону и ответил:

— Именно так — растерзание мерцающего над омутом лика!.. Это и есть кризис индивидуализма.

— Вот теперь всё становится на свои места, — подыграл я.

Муриков опять недобро посмотрел в мою сторону из-под белёсых бровей, и стало видно, что с этого момента он заимел на меня зуб. И это очень скоро проявилось.

На следующей неделе в том же Доме писателя организовали литературные чтения. Выступали представители питерской школы. В основном читали стихи. Читать прозу сложнее — надо обладать особенными способностями декламатора.

Когда мне, как гостю из Латвии, предоставили слово, я решил не усложнять процесс и прочитать короткие прозаические миниатюры, которых скопилось в записной книжке изрядно. Начал по памяти:

Вначале было Слово

а уже от

Него пошли слова…

На втором или третьем фрагменте из задних рядов, как чёрт из табакерки, вдруг выскочил критик Муриков.

Приблизившись к авансцене, критик отогнул в сторону на уровне лица свою ладонь, будто официант, несущий поднос с яствами, и, обратив ладонь ко мне, с сарказмом произнёс:

— Что это вообще такое?.. — И вышел демонстративно за двухстворчатую дверь, давая всем присутствующим понять, что игнорирует такое творчество с высоты своей «литературносформированной» натуры.

— А кто это такой? — по-простецки вослед ему спросил я.

Солидный пожилой мужчина, сидящий ко мне ближе всех, громким шёпотом пояснил:

— Это известный литературный критик и публицист Геннадий Муриков, закончил школу с золотой медалью, с отличием университет имени Жданова, работал редактором в «Звезде», автор нескольких сот статей…

— Не оценил! — с досадой произнёс я. — И даже догадываюсь почему. Мне остаётся лишь сказать: прошу простить меня Христа ради! Не дорос!

— Ну что вы, что вы! — засуетились в зале. — Продолжайте, пожалуйста. Не обращайте внимания на подобные вещи. У нас тут всякое бывает. Возможно, наш критик просто не успел опохмелиться…

Но я продолжать не стал. Вячеслава Иванова я всё равно не переплюну. И в этом Муриков был прав. Скорее всего, его уход олицетворял собой именно несовместимость Серебряного века с нынешним, слегка посеребрённым.

Виктор Пеленягрэ и Елена Пиетиляйнен

В феврале 2009 года я присутствовал на съезде Международного Сообщества писательских союзов (МСПС), являющегося прямым преемником Союза писателей СССР. На съезд съехались «мастодонты» советской литературы. Возглавлял тогда МСПС сам Сергей Владимирович Михалков — легенда советской литературы, автор текстов государственных гимнов СССР и РФ, а также любимых детских стихов про дядю Стёпу. Михалков держал вступительное слово на открытии съезда, долго раскочегаривал свой монолог, пока, наконец, не зациклился на старом своём друге Расуле Гамзатове. Председателю съезда даже пришлось «отрезвить» Михалкова, вернуть в зал, дабы он осознал, что помимо его значимости есть ещё и другие насущные дела, должные уложиться в регламент мероприятия.

Из всех выступлений я вынес одно: здесь, как и везде, есть позиция, есть оппозиция и война интересов отдельных групп, за которыми стоят те или другие знаковые фигуры. В итоге литература превращается в политику, а политика в бизнес. Знаковые фигуры обозначались в основном на трибуне. Сыпались обвинения, претензии и укоры в адрес различных литературных структур, а особенно Литфонда, где вращались основные писательские средства. Потом эти фигуры растворялись в съездовской массе, как бульонные кубики в кипящей воде.

Но были и такие, которые не растворялись. Среди них выделялся своенравный, в лучшем смысле этого слова, русский поэт Валентин Устинов. По-своему выделялись поэт-песенник Виктор Пеленягрэ, азербайджанский поэт профессор Эльчин Искендерзаде и главный редактор журнала «Север» Елена Пиетиляйнен.

Устинов только что выпустил очередной поэтический сборник «Песчаный свиток» и всё пытался прочитать из него отдельные стихи, что ему, в конце концов, и удалось, но уже на другом мероприятии — банкете в большом зале Писательского дома в Переделкино.

Там же проявил себя и популярный поэт-песенник Виктор Пеленягрэ. Он сам исполнял свою песню «Как упоительны в России вечера», которая сразу стала, как принято говорить, шлягером или хитом. Надо отдать должное — он уловил вкус того времени и вкус забытой французской булки и мастерски, хорошо поставленным голосом исполнял свою песню на зависть другим эстрадным певунам.

Бережно держа микрофон двумя руками, как поднятый с навощённого паркета надушенный платок прелестной барышни, и принимая немыслимо-извилистую позу вдрызг влюблённого юнкера, пел:

Балы, красавицы, лакеи, юнкера,

И вальсы Шуберта, и хруст французской булки.

Любовь, шампанское, закаты, переулки,

Как упоительны в России вечера.

Песня заканчивалась проникновенными словами:

На том и этом свете буду вспоминать я,

Как упоительны в России вечера…

Мы частенько пересекались с Пеленягрэ: и на банкете в Переделкино, и в Доме Ростовых на Поварской улице на закрытии съезда МСПС. Но чаще — когда он шёл с московской электрички в знаменитый писательский городок в Переделкино. И каждый раз при встречах у нас происходили короткие беседы без всякого повода.

— Популярность — это ноша, — говорил он, имея в виду себя, — но, с другой стороны, это и почётная роль, приносящая дивиденды. Я ведь среди всех вас один из немногих — профессионал, живу на заработанные сочинительским трудом деньги. И мне нравится моя работа. А это — главное. Все сочинённые мною песни — хиты. И за них хорошо платят. Я понимаю, что могу ещё и петь свои песни. Но здесь у каждого своя поляна и своя песочница. Меня к ней не допускают. Меня даже особо не афишируют. Главным героем всегда является исполнитель. Я стою у него в тени. Но без моей тени не было бы и самого исполнителя. Это мало кто понимает. Так что где чья тень — в этом надо ещё разобраться. В принципе я — над всеми. На мои слова пишут музыку — тот же Саша Добронравов. Есть среди вас такие? Нет. Но моё превосходство никто не хочет признавать. Каждый лезет со своим букварём, где по-разному переставлены буквы: «Мама с мылом мыла раму, мылом мама раму мыла» и так далее.

— А Устинов?.. — возражали мы.

— Устинов вне конкуренции. Но на его стихи никто песен не поёт. Он Титан. А Титана трудно петь. У каждого талантливого стихоплёта своя интонация в поэзии. Я, например, иногда пишу в размере неполного триолета, это одна из древнейших форм европейского стихосложения, ставшая и русской тоже благодаря Карамзину. Я только принимаю эстафету. Это всё хорошо работает, если иметь талант. А у меня он, безусловно, есть.

Возможно, такие заявления были не совсем скромными, но в них была своя правда.

— А что значит «на том и этом свете буду вспоминать я»? — решил я по-дружески подначить Пеленягрэ. — Как это понимать — «на том»?

— Хэ, — ответил на замечание поэт-песенник, — до того света надо ещё дожить. А там посмотрим…

Честно признаться, лицо у Пеленягрэ было невыразительным, слегка одутловатым. Уверенность в себе шла у него изнутри.

— В поэзии вообще трудно прославиться. Стихи сейчас пишет каждый второй. Уверен, что вы тоже стихоплёт. Так?

— Отчасти так.

— Отчасти, — усмехнулся он, — а надо быть полностью! Брать напористостью, уходить от штампов, не усердствовать с метафорой, наполнять текст внутренним содержанием, историей и, главное, мелодией. У каждого текста своя мелодия.

— А как же тогда Устинов? Он же без мелодии…

— Как без мелодии? Его петь нельзя. Но в стихах его звучит Мусоргский. А это гораздо выше. Но немногие в наше время разбираются в Мусоргском. Я поймал время за хвост, поэтому-то — на коне. Я поэт всенародный. А Валентин — поэт народной элиты, для избранных, для тех, кто понимает, для специалистов. Поэтому мне завидуют, а ему нет. Он — отшельник, а я — популист, в смысле популярный. Это нелегко, но почётно и материально выгодно. Не люблю работать от звонка до звонка, — кстати, никогда так и не работал, хотя и заканчивал в своё время профессионально-техническое училище по специальности каменщик-монтажник. Мне необходим временной и пространственный континуум. Монтажник в нём лишний человек. А чтобы стать свободным художником, не хватало фактуры и связей. Чтобы себя проявить, на первых порах нужно обязательно влезть в какой-нибудь коллектив, лито, союз, объединение. А лучше создать что-то самому, возглавить. В 80-е годы я, например, создал Орден куртуазных маньеристов и стал его архикардиналом. Нас было не так много, но мы были независимы, и нам вместе легче было пробиваться, легче издаваться и прочее. Потом уже, когда у тебя появляется имя, можно отойти в сторону и обособиться. Но начинать надо группой, коллективом, поэтической бандой. Дела пойдут.

— Не у всех, конечно.

— Кто-то разгонится и выйдет на орбиту. Кто-то останется на земле. Это исторически проверено.

В наших коротких встречах мы слышали в основном монологи с его стороны. Когда он говорил, создавалось впечатление, что в нём заводилась какая-то внутренняя пружина. Мне даже чудился скрип некоего механизма. Потом пружина неожиданно спускалась, и раздавался дробный бесцветный смех, булькающий, будто искусственный, записанный на старинную граммофонную пластинку. Так повторялось с пугающей периодичностью, к месту и не к месту. Но этот смех никак не умалял его песенно-поэтических достоинств.

В то время как Виктор Пеленягрэ исполнял свой «гениальный» хит про вечера в России, между участниками съезда, сидящими за длинным, завёрнутым в букву П столом, ходил с каким-то длинным списком азербайджанец с приятными чертами лица. На его губах блуждала таинственная улыбка. Я назвал бы эту улыбку улыбкой Чеширского кота. Глаза его светились южным блеском, и всем своим видом он внушал расположение и приязнь. Наконец он подошёл и к нам. Мы сгруппировались с секретарём нашего литературного общества Людмилой Межиньш и её соседкой по номеру в Переделкино — главным редактором журнала «Север» Еленой Пиетиляйнен.

— Я профессор Эльчин Искендерзаде, известный азербайджанский поэт, — представился он. — Вот моя авторская книга, — и протянул мне тонкую брошюру, сшитую двумя скрепками, на которой чёрными буквами на бело-красном фоне значилось имя автора. — Хочу вам её подарить, — заявил он мне, — и даже сделать дарственную надпись. А вас, в свою очередь, я очень попрошу подписать вот это письмо. И вас тоже, — обратился он к моим соседкам.

С его губ по-прежнему не сходила улыбка. Мы прочитали шапку письма, где стояло обращение в Нобелевский комитет рассмотреть заявку на предоставление Нобелевской премии по литературе всемирно известному азербайджанскому поэту, профессору и т. д. Ниже располагался перечень уважаемых литераторов с их подписями о согласии на вручение просимой премии. Каждый обозначал свой статус в литературной иерархии и свои заслуги. Там значились и лауреаты различных премий, и редакторы газет и журналов, и члены литсообществ, и прочее, и прочее, и прочее. Пришлось отметиться и представителям нашего союза из Латвии. Нобелевка — дело ответственное.

— Между прочим, — продолжал профессор, — меня знают далеко за пределами Азербайджана. Мои книги были переведены и издавались в более чем 30 странах. Сам я из Карабаха, из древнего азербайджанского города Шуша. Этот город взрастил десятки великих соотечественников. Ведь не случайно именно в этом благодатном крае родился азербайджанский композитор Узеир Гаджибеков, гениальная поэтесса Натаван, легендарный певец Полад Бюльбюль-о-глы. Помните? «Быть может, ты забыла мой номер телефона, быть может, ты смеёшься над верностью моей». А я просто не мог родиться в другом месте. Шуша — это родина гениев… Ну и, наверное, всем уже давно понятно, чей Карабах. Здесь двух мнений быть не может.

— Быть ему нобелевским лауреатом, — язвительно заметила редактор журнала «Север» и поставила свою роспись в письме.

В итоге или не дошло оно до Нобелевского комитета, или не хватило нужного количества подписей, или нарушена была форма подачи, но в списках нобелевских претендентов я никогда не встречал нашего «гениального» Эльчина с загадочной улыбкой Чеширского кота.

Людмила Межиньш, детский поэт, прозаик и по совместительству наш секретарь, всё время подталкивала меня, чтобы я обратил внимание на Елену Пиетиляйнен, сидевшую от меня по правую руку. Банкет шумно продолжался. На импровизированной сцене поочерёдно выступали представители всех художественных направлений в литературе. Читали стихи, произносили спичи, пели. Валентин Устинов пел что-то народное, Пеленягрэ в третий раз исполнял свою песню про давние, почти забытые в России вечера… Людмила спровоцировала меня пригласить Пиетиляйнен на танец под «пеленягрэвские вечера».

— Это тебе шанс опубликоваться в «Севере», — агитировала она. — Наговоришь ей бочку арестантов, подаришь свою книгу про Антарктиду, она заинтересуется темой, напечатает. Журнал известный, ходовой. Главное — дать себя запомнить.

— Так Антарктида — это же не север, а юг, — стал рассуждать я, — какая между ними связь?

— Какая разница, — не унималась Людмила, — условия одни и те же: там снег и здесь снег, там белые медведи и здесь — тоже. Главное — тема.

— Чего-то я белых медведей в Антарктике не встречал.

— Не встречал, так встретишь ещё. Надо пробиваться в серьёзные журналы. Давай!

Я пригласил Пиетиляйнен потанцевать под Пеленягрэ. Танцевать я с детства не любил, но здесь нужда и случай. В процессе танца спросил Пиетиляйнен о её трудной миссии и о том, как она управляется с такой ответственной задачей, как издание литературного журнала. А в конце пропел вместе с исполнителем:

Пускай всё сон, пускай любовь — игра,

Ну что тебе мои порывы и объятья,

На том и этом свете буду вспоминать я,

Как упоительны в России вечера.

Не знаю, что она приняла на свой счёт, но удочку я закинул. После банкета зашёл к ней в гости и под одобрительные взгляды Людмилы Межиньш подарил Елене свою недавно изданную книгу «По ту сторону Земного шара», сказав, что она об Антарктиде, где я провёл год на зимовке, но у меня и про Север есть рассказы — «Охота на медведя близ Певека», например. Это был недвусмысленный намёк на возможную публикацию в её журнале.

— Это интересно! — с показным восторгом сказала редактор популярного журнала. — Вот вам моя визитка, свяжемся по электронной почте. На завтра я договорилась с женой Виктора Бокова, что они меня примут на интервью. Пришлось долго уговаривать её, потому что Боков очень плохо себя чувствует. Дом их здесь недалеко, на окраине Переделкино. Попробую его разговорить. Ведь это легенда нашей поэзии.

— И прозы тоже, — добавила Межиньш.

— Пять лет лагерей не отвратили его от литературы, — продолжила Пиетиляйнен. — Стихи Бокова, переложенные на музыку, стали воистину народными песнями: «Оренбургский пуховый платок», «На побывку едет молодой моряк», «Гляжу в поля просторные»… Пеленягрэ по сравнению с ним конъюнктурщик, правда одарённый. Этого у него не отнимешь.

Озвучивая тему, Люда запела грудным голосом:

На побывку едет

Молодой моряк,

Грудь его в медалях,

Лепты в якорях.

— Вот именно, — подтвердила Пиетиляйнен, — кто так ещё напишет? Если интервью удастся, опубликую в первом же очередном номере. Здесь одно имя чего стоит.

Так оно и вышло. Интервью состоялось, публикация не заставила себя ждать. А наши договорённости забылись, замусолились во времени. На моё письмо с вложенным в него рассказом про охоту на медведя ответа я не получил. Для Пиетиляйнен прежде всего имеет значение не тема, а имя. И своё имя она не забывает: в каждом номере журнала, как правило на первых страницах, обязательно присутствуют стихи Елены Пиетиляйнен. В этом, кстати, ничего плохого нет. Но и хорошего тоже. Существует внутренняя редакторская этика: если ты редактор коллективного сборника, журнала или альманаха, то максимум, что можешь себе позволить, это вступительная или обзорная статья, и не более. Но, как говорится, хозяин — барин.

Елена Пиетиляйнен после интервью с Виктором Боковым покинула Переделкино, уехав в свой Петрозаводск. На подоконнике своего номера она оставила и мою трёхсотстраничную книгу с дарственной надписью, и наш в муках рождённый альманах «Светоч», и детскую книгу Людмилы Межиньш «Иринин пластилин», удостоенную премии имени Петра Ершова.

В том же, 2009 году ушли из жизни и Сергей Михалков, и Виктор Боков. Они были почти одного возраста: одному было 96, другому — 95. Один оставил после себя Гимн России, другой — «Оренбургский пуховый платок».

На экваторе двух эпох

По наказу товарища Сталина

Несколько эпизодов из жизни Дормидонтыча

— Дело было ещё до войны. Приближались праздники — 20-летие Октябрьской революции. 37-й год. Не хухры-мухры. Я работал тогда сварщиком у Оскарыча…

— А Оскарыч — это кто? — спросил напарник по игре в козла.

— Евгений Оскарыч Патон — директор Института электросварки имени своего же имени. В Киеве тот институт находится. А я в нём с самого основания. С 34-го года. Мальчонкой пришёл туда из ФЗУ. Из фабрично-заводского училища, если расшифровать. Рука у меня была твёрдая, глаз меткий. Для сварщика два необходимейших качества. Впрочем, как и для снайпера. Недаром в войну в особом снайперском батальоне служил. Фрицев щёлкал как орехи. Но это отдельная история.

Оскарыч мне всегда доверял испытание своих разработок. Придумает что-то новое, чего до него никогда не было, и ко мне: «Дормидонтыч, ну-ка, отрегулируй мне ток на 200 ампер, попробуем сегодня сварить стыковой шов бронированной стали под слоем флюса!» Или: «Давай, Дормидонтыч, выручай — к зубному идти некогда, а у меня коронка выпала. На тебе золотой электрод — чини, там наплавить-то граммов десять, не больше, вари по живому, выбора нет». И варил, и наплавлял, и ещё чего только не делал. Потом по его методе танки на сибирских заводах варили поточным методом. А начиналось-то всё с меня. Все его разработки через эти вот руки прошли.

Дормидонтыч, как снегоуборочная машина, широко размешал большими загребущими руками костяшки домино по столу, стоящему в тени тополя, поднял вверх глаза и продолжил:

— И вот, други мои, пришлось мне выполнять ответственное правительственное задание. Оскарыч как-то вызвал меня к себе в кабинет, долго молчал, потом вдруг, глядя мне сверлящим глазом в переносицу, произнёс: «Не хочется тебя отпускать, а надо! Звонил мне сам Лазарь Моисеевич. Требует лучшего специалиста по сварке, и чтоб был пролетарского происхождения. А ты у нас здесь один такой. Они там решили звёзды на башнях Кремля менять. Те, что два года назад ставили из самоцветов, не оправдали надежд, темнеть стали, да и конструкция оказалась — не того. Сейчас подготовили другие — из рубинового стекла, с внутренней подсветкой, да ещё на специальных подшипниках. Каждая по тонне весом. И размах у них под четыре метра. Не хухры-мухры!»

Присел я от такого предложения. Год был неспокойный. Чего-нибудь не так сказал, не так посмотрел или сделал с правым уклоном, тебя тут же в троцкисты или шпионы запишут. А там, если восемь лет дадут, считай, в лотерею выиграл — повезло. Но Оскарыч, подкрутив ус свой густой, утешил меня, приободрил: «Если что, я за тебя слово замолвлю. Думаю, оправдаешь доверие».

Дормидонтыч входит курс дела

Итак, оказавшись в Москве, попал я прямиком в оперативный отдел НКВД. Именно он контролировал все работы по установке этих самых звёзд ещё в 35-м. До того на башнях орлы двуглавые восседали, напоминая о кровавом царском режиме. А перед войной собрали новую бригаду верхолазов, распределили всё — кто чего делать должен, и, как сейчас помню, 24 октября, в день моего рождения, полез я на Спасскую башню. Выдали мне из сейфа под расписку два золотых электрода 958-й пробы. Спросили ещё на всякий случай: «Первый раз, наверное, золотом варить приходится?» — «Почему первый? — возразил я. — Патону зубы наплавлял за милую душу, только дым изо рта шёл». Переглянулись энкавэдэшники на это, но ничего не сказали.

Бригадир верхолазов, коренастый такой мужик с красным носом, проинструктировал меня по всем правилам, страховочный пояс на животе затянул и уточнил:

— Звезду на башню мы сами поставим. Тебе останется только ось в гнезде обварить. Оснастка звёзд у нас золочёная. На каждую почти по двадцать килограммов золота ушло. Так что работа там у тебя будет ювелирная.

Посмотрел я на этого «верхолаза» и сразу понял — ихний он человек, с ним ухо нужно держать востро. Говорю:

— Работа для меня привычная, вот только высоковато будет…

— Советскому человеку никакая высота не страшна, — отрикошетил бригадир трезвым голосом.

— Да я в том смысле, что сварочный трансформатор будет внизу стоять. Так мне, ежели ток подрегулировать, спускаться-подниматься — весь день уйдёт. Там работа тонкая, ювелирная, как вы сами говорите.

На «вы» с ним, чтобы политес выдержать. Это с Патоном можно было на «ты» — по-простому, по-домашнему.

Тогда бригадир улыбнулся широкой поддельной улыбкой и предложил:

— Так я могу и подежурить у твоего «срантформатора», порегулировать твои токи. Ты только скажи, что и куда крутить.

На этом мы и сошлись.

Подтянули меня на блоке к самой верхотуре, я сразу башкой об звезду звезданулся, по сторонам огляделся: мать моя родная — всё как на ладони. Людишки-муравьишки, машинки-блошки, внизу подо мной с одной стороны Красная площадь с мавзолеем, а с другой — Царь-колокол с Царь-пушкой. А рядом и трансформатор стоит — гудит железом своим в ожидании привычной для него работы. Моего же помощника добровольного, «верхолаза» из НКВД, нигде не видать. Наверное, уже стучать на меня побежал. Вынул я из голенища один электрод, на зуб попробовал, точно — золото. В НКВД не обманывают, там люди серьёзные. Свою работу знают туго.

Ткнул я два раза этим электродом в нужное место, чувствую, прилипает. Току, значит, недостаёт. Что делать? А здесь, как по заказу, мужичок такой в сером мантеле проходит мимо моего трансформатора, бородой своей козлиной трясёт, ну, я ему сверху как гаркну во всю мощь своих лёгких:

— Дя-дя!!! Покрути на ящике маховик! Току мало!

Мужичок остановился и стал по сторонам оглядываться. Кто кричит, откуда — не доходит.

Я ему опять:

— Вошку свою подними! Я тебе со Спасской башни вещаю!

Он бороду, значит, задрал кверху и рот тут же растопырил.

— Ток надо подкрутить! — кричу и искру электродом высекаю, чтоб понятнее было. — На ящике там маховик! Крути, не стесняйся!

Дошло, видно, до бородатого моё послание, рукой мне махнул, очки на нос напялил и стал ящик изучать. Наконец нашёл маховик, на меня обернулся и крутанул. Я дугу попробовал — лучше, но слабовато.

— Ещё маленько, дядя! — кричу. — На полпальца вправо! Будет в самый раз!

Когда дуга установилась, я на прощанье крикнул ему:

— С меня пол-литра!

А он мне в ответ зачем-то пальцем своим корявым помахал, вроде как погрозил.

Обварил я по всем правилам стержень, на котором звезда держалась. Один электрод на это дело ушёл. А второй куда? Решил, если не спросят, оставлю себе на память.

На следующий день разбудили меня рано, дали одеться, усадили в эмку и прямиком в Наркомат. А там меня Ежов Николай Иванович уже встречает. Плюгавенький такой мужичок, мне по локоть, всё ремень в районе кобуры поправляет и меня пронзительно-изучающим глазом сверлит.

«Ну, — думаю, — всё! Энкавэдэшника на мякине не проведёшь. Наверное, про электрод догадался. Или заложил кто? Да тот же бригадир. В бинокль, может, из-за угла подглядывал и все мои манипуляции отметил. И как же я так лопухнулся! Сейчас этот карлик вынет из кобуры свой револьвер и меня здесь же, в своём кабинете, и уложит».

У меня аж все кишки подтянулись к желудку, а желудок — к горлу.

Однако он вдруг ласково так улыбнулся и сказал неприятным голосом:

— Вашу работу вчера товарищ Сталин видел из окна своего кабинета. Ему понравилось. Хочет с вами встретиться. Не возражаете?

Я растерялся, руками развёл.

— Ну, как же я могу возражать, если сам товарищ Сталин…

— Вот и хорошо, — быстро проговорил Ежов, — товарищ Сталин уже ждёт. Идите. Вас проводят.

И тут, как по вызову, вошёл в кабинет амбал в чине полковника: на петлицах три «шпалы», на рукаве — красный угольник в золотой окантовке.

— Проводите товарища Сидорова к товарищу Сталину, — приказным тоном проскрипел Ежов.

Полковник взял меня под локоток и вывел из кабинета…

Сказав это, рассказчик, закрыв с двух сторон линию домино четвёрочным и шестёрочным дупелем, провозгласил:

— Рыба!

— До Сталина-то дошёл? — снова спросил напарник.

Дормидонтыч сделал паузу, потянулся, оглядел московский дворик, в котором сидели доминошники, и произнёс командирским голосом:

— Мешай!

— Так дошёл или не дошёл?

Дормидонтыч у Сталина

Полковник довёл до самого кабинета, открыл дверь в приёмную, а там меня под белы руки прямо к Сталину и препроводили. Иосиф Виссарионович как раз в это время трубку свою самшитовую набивал. Разламывал папиросы на бумажку и ссыпал табак в чубук. Я же стоял в дверях, как заговорённый, подошвами к полу прирос.

— Что ж вы стоите, товарищ Сидоров? — заговорил вдруг Сталин тихим вкрадчивым голосом, продолжая возиться с табаком. — Проходите, садитесь… Вот сюда, — и он указал мундштуком трубки на ближайший к массивному письменному столу мягкий стул, затянутый зелёным сукном.

Я, не отрывая ног, словно это были не ноги, а чугунные утюги, приблизился к стулу. Сел.

Сталин раскурил трубку и спросил по-отечески:

— Курите, товарищ Сидоров?

— Нет, товарищ Сталин, бросил! — почему-то соврал я.

— И правильно сделали. Дольше проживёте. Хотя… — Он надолго задумался, посмотрел куда-то вдаль за пределы окна и продолжил: — В наше время это не самое главное. Как вы думаете?

— Что думаю? — непроизвольно вырвалось у меня.

— Долго жить — хорошо или плохо? — спокойно добавил к сказанному Сталин.

— Это смотря откуда посмотреть, — начал я.

— Ну, скажем, глядя из моего кабинета. — Сталин затянулся и выпустил дым в сторону окна.

— Я даже не знаю, что вам на это ответить, товарищ Сталин. Наверное, очень долго жить — не совсем хорошо.

— Вот, товарищ Сидоров, вы правильно думаете. Видел вас вчера днём на Спасской башне. Ловко вы звезду к ней приварили.

— Так, товарищ Сталин, как учили. Я ж у Патона первый сварщик.

— А как вы думаете, Патон — наш человек? Родился во Франции, учился в Германии…

— Оскарыч? — всполошился я от такого вопроса. — Свой в доску! Голову на отсечение даю!

— У нас головы не отсекают, товарищ Сидоров, мы же не средневековая страна. И гильотину не мы придумали. Толковые головы нам всегда нужны. Зачем же вашу отсекать? Пригодится. Вам не одну звезду ещё придётся приваривать. А без головы ни одно дело не сделаешь. Правильно я говорю, товарищ Сидоров?

— В самую точку, товарищ Сталин!..

Дормидонтыч сгрёб в пятерню все семь костей домино и хлёстким ударом выставил на стол троечный дупель.

— Ну, будёновцы, — произнёс он голосом командарма, — шашки наголо!

— Так и гутарили по-свойски, типа — вась-вась? — недоверчиво спросил один из игроков, осторожно приставляя к дупелю свою костяшку.

— Так мало того, — продолжил рассказчик, — он предложил чуть ли не на «ты» перейти.

Дормидонтыч внушает доверие

— Как вы к товарищу Патону обращаетесь, — спросил вождь, — по отчеству?

— Да, товарищ Сталин, я его Оскарычем зову, а он меня Дормидонтычем. Такие у нас доверительные отношения.

Сталин вынул изо рта мундштук своей знаменитой трубки и, тыча в мою сторону жёлтым прокуренным пальцем, вдруг предложил:

— А что, товарищ Сидоров, зовите и меня по-простому — Виссарионычем. Подходит?

— Никак нет, товарищ Сталин, язык не поворачивается…

— Почему не поворачивается? С Патоном поворачивается, а со мной нет?

— Как хотите, Иосиф Виссарионович, — твёрдо заявил я, — можете расстрелять меня на месте как врага трудового народа, но при всём моём к вам уважении Виссарионычем называть вас не могу!

— Вы внушаете доверие, товарищ Сидоров.

— Спасибо, товарищ Сталин! — непроизвольно вырвалось у меня.

Вождь народов закрыл откидную крышку папирос «Герцоговина Флор» и положил коробку в верхний ящик письменного стола. Продолжая посасывать трубку, усмехнулся:

— А здорово вы поэксплуатировали нашего всесоюзного старосту. Правильно сделали, товарищ Сидоров, не всё ему по бабам бегать да награды раздавать. Иногда и поработать надо на благо страны.

У меня аж в заднице защемило: неужто тот мужик в сером мантеле был сам Калинин?

— Дал маху. Знал бы, что это Михаил Иванович, разве я посмел бы его отрывать от дел?

— Какие у него дела, у старого ****уна? Наверное, шёл к очередной своей пассии.

— Ну как так можно, товарищ Сталин?..

— Вот и я говорю… А ведь вы ему что-то пообещали. Не так ли, товарищ Сидоров? — Сталин улыбнулся глазами. — Обещание дороже золота.

«Точно! Я ж ему бутылку обещал. Ну, ничего не скроешь. Всё знает вождь. Даже это. Может, он и про электрод знает? Недаром про золото намекает».

Тут мне совсем нехорошо стало, кровь от лица аж отхлынула.

— Что с вами, товарищ Сидоров? — Сталин налил в стакан воды из графина и предложил мне. — Может быть, я что-то не так сказал?

Сделав глоток, я признался:

— Всё так! Было дело, товарищ Сталин, бутылку ему пообещал. Но это я машинально, присказка такая. Не подумайте чего крамольного.

— А что тут такого, — удивился Сталин, — предложение само по себе хорошее, деловое. Я бы тоже к вам присоединился. На троих, так сказать. Но я водке предпочитаю вино. Грузинское. Вы любите грузинские вина, товарищ Сидоров?

Попробуй сказать ему «не люблю». Я тут же и брякнул:

— Конечно люблю!

— А что вы предпочтёте, «Киндзмараули» или «Гурджаани»?

— Конечно, «Киндзмараули», — не моргнув глазом, наугад ответил я.

— О! Так вы специалист не только в области сварки, — почмокав губами, усмехнулся Сталин, — нет, вам положительно можно доверять. — И тут же продолжил: — А как вы думаете, товарищ Сидоров, сколько простоят эти звёзды? Ведь ничто не вечно…

— Думаю, пока советская власть жива, звёзды будут светить, — ответил я в порыве патриотического чувства.

— Так вы, товарищ Сидоров, считаете, что советская власть может умереть?

— Да упаси Господи! С чего бы это ей умирать? — встревожился я.

— Вы ведь сами сказали — «пока жива». Я вас за язык не тянул.

«Ну, влип! — думаю. — Своим дурным языком подведу себя под монастырь. Отсюда прямо в Бутырку и увезут».

— Ну, ты, Дормидонтыч, и лоханулся, — подтвердил явный провал своего напарника по домино мужик в сетчатой майке, — подкузьмил тебя Иосиф Виссарионович. И что же ты ему ответил?

Сталин берёт Дормидонтыча на понт

Да! Взял меня на понт вождь всех народов. Сижу кумекаю, что ответить, а он подошёл сзади и очень даже ласково проговорил мне в затылок:

— Вы всё правильно сказали, Василий Дормидонтович, только забыли добавить, что она не умрёт, если мы с вами, наши дети и внуки не дадим ей умереть.

— Во-во, именно это я и хотел сказать. И детей и внуков воспитаем так, что власть наша рабоче-крестьянская распространится по всему миру.

— А вот здесь вы перегибаете палку, дорогой товарищ, это уже отдаёт троцкизмом.

У меня опять всё вниз провалилось, будто стакан касторки выпил зараз. За троцкизм тогда меньше десятки не давали.

— Я ж как лучше хотел.

— Лучше! — повысил голос вождь. — Мы в семнадцатом тоже хотели как лучше, а страну чуть не просрали. Революция дело тонкое и опасное. Троцкий хотел раздуть это дело до всемирного революционного пожара, в котором Россия сгорела бы в первую очередь. Она для него была разменной монетой. Вот он в Мексике и отсиживается за свои просчёты, руки-то коротки теперь до нас дотянуться. А мы, если потребуется, дотянемся.

— Не сомневаюсь, товарищ Сталин, — с готовностью согласился я.

— И правильно делаете, что не сомневаетесь. Троцкий проводил свою еврейскую линию. Да и старая ленинская гвардия была не лучше, — добавил он.

Ну, думаю, дела: с Троцким-то всё понятно, так он и Ленина туда же…

— Знаю, знаю, о чём вы думаете, Василий Дормидонтович. Ленин хотя и квартерон, но он наше знамя, он краеугольный камень системы. Если его вынуть, всё развалится.

— Камень на камень, кирпич на кирпич, умер наш Ленин Владимир Ильич, — продекламировал я невпопад.

— Ленин умер, а дело его живёт, — заключил хозяин кабинета, поставив твёрдую точку, ткнув в воздухе трубкой…

— Трудно поверить, Дормидонтыч, — снимая с головы носовой платок, завязанный на углах узелками, и вытирая им пот со лба, слегка усомнился один из доминошников, — складно ты, конечно, баешь тут. Однако зыбко всё это, фантазии в тебе, верно, много.

Неожиданное предложение

Так на этом ещё не закончилось. Это всё было только началом разговора. Дальше вождь такую мысль высказал:

— Ладно, с Троцким мы рано или поздно покончим. Он уже загнан в угол. Вы читали его недавнюю книгу «Моя жизнь»? Это лишь жалкие потуги оправдаться в своих просчётах и ошибках. А его Четвёртый Интернационал? Хочет, подлец, противопоставить себя естественному ходу истории. А это очень опасная игра — такие вещи нужно вырывать с корнем! Согласны, Василий Дормидонтович?

— С каждым словом, товарищ Сталин!

— Побольше бы нам таких преданных людей, как вы, — назидательно заключил вождь. — А что вы думаете о Гитлере?

— Это тот, что в Германии? — спросил я. — Положительный герой. Всё для немцев делает. Экономику поднял. Справедливый дядька, короче говоря.

— Справедливый? — возразил Сталин. — Этот фрукт будет почище Троцкого. Они даже чем-то похожи. Тоже хочет подмять под себя весь мир. Даже названия книг у них похожи — «Моя борьба», «Моя жизнь». Жизнь — это борьба, и дураку понятно. Но Гитлер пострашнее будет с его национальной идеей. Интернационал всего лишь карточный домик — развалится при первом дуновении ветерка. А национал-социализм — бред. Но это хорошо выверенный бред, облачённый в добротную раму. Боюсь, что нам придётся столкнуться с ним лоб в лоб. Но его ледорубом не достанешь…

Честно говоря, я мало понял из сказанного: квартерон, национал-социализм, рама, ледоруб. Не совмещалось тогда всё это в моём сознании.

— Товарищ Сталин, полностью согласен с вашей позицией и линию партии поддерживаю всем сердцем, — слукавил я.

Хозяин прошёлся неспешным шагом по кабинету, обошёл свой массивный письменный стол, развернулся и по-отечески посмотрел на меня долгим взглядом.

— Василий Дормидонтович, а вы состоите в ВэКаПэбэ?» — спросил он тихим голосом.

— Не успел ещё, Иосиф Виссарионович.

— Что не успели?

— Войти не успел.

— А партия у нас не поезд, догонять её не надо. Для таких, как вы, у неё двери всегда открыты. Смотрел я, как вы, Василий Дормидонтович, ловко орудовали на Спасской башне, и думал: только большевик так может. А вы оказались беспартийным.

— Правильно, товарищ Сталин, я и есть беспартийный большевик.

— Надо этот пробел заполнить. Хотите, лично я дам вам рекомендацию в партию?

«Ну, если не в тюрьму, так хотя бы в партию, — подумал я, — да ещё с рекомендацией Самого». Не ожидал, если честно.

— Неожиданно как-то, Иосиф Виссарионович, — говорю, — для меня дюже почётно. Заслужил ли?

Вождь усмехнулся, подошёл к телефону, снял трубку и заговорил, разделяя каждое слово:

— Вячеслав Михайлович, оформите там членство на товарища Сидорова Василия Дормидонтовича. Он у нас звёзды присобачивает к башням. Очень достойная кандидатура. Да-да, можно сегодняшним числом…

— Прямо так, без испытательного срока?! — удивился один из слушателей в парусиновой кепке цвета сепия.

— То-то и оно! Я сам от всего малость офонарел. Сижу, будто в сказке какой: и страшно, и не знаешь, что дальше будет.

Дормидонтыч вступает в партию

— Ну, вот, товарищ Сидоров, видите, как всё просто у нас, — обратился ко мне хозяин Кремля, — минуту назад были беспартийным, а сейчас уже член. Это вам не в церкви. Ощущаете себя членом?

— Если честно, товарищ Сталин, то ещё нет, — признался я, — как-то внезапно всё, без подготовки.

— А какая ещё нужна подготовка? Советский человек всегда и везде должен быть ко всему готов. Нормы БГТО сдавали?

— К труду и обороне всегда готов. Мудрый вы всё-таки руководитель, — кинул я ему «леща».

— Хм, не был бы я мудрым, не сидел бы в Кремле, — просто ответил на это вождь. — А чтобы вы окончательно уверились в своём членстве, давайте обмоем это дело.

«Неужто за бутылкой пошлёт? — удивился я. — Или у него свои запасы? «Хванчкары» какой-нибудь или «Кинзмараули».

Сталин поднял и опустил трубку чёрного аппарата без номеронабирателя, и почти сразу в кабинет вошёл совершенно лысый человек в военном кителе.

— Александр Николаевич, — обратился к нему Сталин, — принесите нам с товарищем Сидоровым чаю.

Минут через пять Александр Николаевич принёс на подносе два стакана чая в серебряных подстаканниках, в сахарнице лежал кусковой сахар.

— Давайте, товарищ Сидоров, за ваше вступление в ленинскую партию большевиков, — Сталин поднял стакан, — кладите сахар, не стесняйтесь.

Я со страху себе кусков пять положил и один взял вприкуску.

— Любите сладкое?

— Не то чтоб очень, но иногда вот хочется, — незатейливо ответил я, обмакивая прикусочный огрызок в чай.

Сталин размешал сахар в стакане, положил ложечку на поднос и, сделав первый глоток, веско сказал:

— Да, горького в жизни больше, а к сладкому быстро привыкаешь. Не так ли,?

Пока я соображал, как ответить, хозяин Кремля вдруг заметил:

— Отчество у вас редкое. Был такой святой мученик — Дормидонт. Во время языческого праздника решил объявить себя христианином. И, естественно, за свою веру поплатился. Слышали, наверное? Думаю, не каждый наш партиец способен на такое. Вас я, конечно, не имею в виду.

«К чему клонит?» — подумалось мне.

— Ну, хорошо, — продолжил Сталин, — слышали вы или не слышали про великомученика Дормидонта, но наш душевный разговор придётся прервать, дел сегодня, как никогда, много. Недавно прошёл процесс по делу Тухачевского и его сподвижников. Боюсь, на этом всё не закончится. В период обострения классовой борьбы враг начинает активно действовать. А наша задача — пресекать его действия в корне. Если враг не сдаётся, его что?..

— К ногтю, — догадался я.

— Вот-вот, — Сталин сделал утвердительный жест потухшей трубкой, — Алексей Максимович тысячу раз был прав. Иначе грош нам цена. Вы, как состоявшийся член ВКПб, должны это знать, как «Отче наш».

Как Дормидонтыча спас членский билет

Кстати, членский билет потом выручал меня не раз. Даже можно сказать — жизнь спасал. Под Старой Руссой попал я в плен. Немцы перебили весь наш батальон. А меня, контуженного, уволокли в сборный пункт для отправки в лагерь. Хорошо, что догадался оптический прицел закинуть подальше. Немцы снайперов, морпехов, евреев и коммунистов в плен не брали, расстреливали на месте. А у меня в подкладке партбилет был зашит за подписью самого Молотова Вячеслава Михайловича. Найдут — не то что расстреляют, замучают, как в своё время Дормидонта-христианина. И решил ночью в бега податься. Контуженных особо не охраняли, свалили штабелем под ёлками: хочешь умирай, хочешь выживай. Суток через двое добрался до своих. Голодный, обмороженный — никакой. Меня сразу же в землянку к смершевцам.

Лейтенантик молодой вперился в меня пустыми зенками.

— Так-так, боец Сидоров… Говорите, снайпером числились? Ворошиловский стрелок, значит. А почему же немцы не кокнули вас тогда? И как это вы линию фронта так просто перешли? И документики, говорите, при вас остались? Ну, выкладывайте…

Стал я тесаком подкладку распарывать, чтобы, значит, документы достать, а лейтенантик как вскочит, кулаком об стол нестроганый как бухнет.

— Признавайся, гнида, кто тебя вербовал в немецкую агентуру?! За сколько сребреников продался, шкура линялая?!

Слюной на меня брызжет, рот корытом разевает. Я тесак в стол воткнул перед ним, свой членский билет открыл и сунул ему прямо в харю. Лейтенантик тут же и оплыл. Не хухры-мухры — подпись самого председателя Совета Народных Комиссаров. И начал он уже другим тоном:

— Василь Дормидонтыч, вы не подумайте чего плохого. Мы всех так проверяем. Процедура такая. Без этого ведь не выявишь предателя Родины. Я ж не знал, что вы это — того… Прошу вас правильно меня понять… Не подумайте обо мне плохо, у нас работа такая — выявлять, на чистую воду выводить и расстреливать. Сами понимаете — смерть шпионам. Вы вне всяких подозрений. С такой бумагой вас пальцем никто не тронет. Отдыхайте. Не смею вас больше беспокоить.

Так вот и спас меня мой партийный документ. У своих он оказался охранной грамотой, а у немцев был бы смертельным приговором…

— Да, Дормидонтыч, — впечатлился один из доминошных бойцов, — можно сказать, что Иосиф Виссарионович тебя от верной гибели спас.

— Как будто заранее знал, — подтвердил рассказчик.

— А что дальше-то? Как расстались с Виссарионычем?

— Да без особых церемоний.

Наказ вождя

Я даже не заметил, когда Сталин просигналил своему секретарю. Тот тихо появился в дверях кабинета и застыл в ожидании.

— Ну, ни пуха ни пера, товарищ Сидоров, — сказал на прощание Сталин. И опять поставил меня в неловкое положение. Не посылать же вождя всех времён и народов к чёрту.

— Сколько вам ещё звёзд осталось? — продолжил он.

— Три, Иосиф Виссарионович. Следующую на Никольской будем менять.

— А сколько электродов уходит на каждую звезду? — спросил Сталин прищурившись.

«Вот он, момент истины, — подумал я, — вот для чего меня вызывал. От него, конечно, ничего не скроешь. Всё видит насквозь, всё знает наперёд. На то и вождь». Но страха почему-то не было…

— Товарищ Сталин! В наркомате внутренних дел выдали мне два электрода, а для сварки вполне хватает одного. Вот я и сэкономил… — и вытащил заначенный электрод из рукава, куда припрятал его для пущей важности. Думал, так надёжней. — Вот, товарищ Сталин, всё без утайки.

Иосиф Виссарионович взял у меня электрод, попробовал на зуб и сказал с видом знатока:

— 958-я проба. Вещь дорогая. А вы молодец, товарищ Сидоров! Не зря мы вас в партию приняли. — Потом подумал малость и добавил: — Можете взять себе на память. Мы вам и справку на него дадим от ЦК ВКПб, чтобы, как говорится, комар носа не подточил. Это подарок по случаю вступления в наши ряды. Ну и ко дню рождения, конечно. Как вы на это смотрите?

Думаю, что всё понял вождь, но решил меня почему-то выручить. Видно, понравился я ему.

— Премного благодарен, товарищ Сталин, за доверие, да мне вроде золота и не надо. Просто привык экономить, вот и сэкономил.

— Зубы себе к старости сделаете, если доживёте, конечно…

На этом мы с хозяином Кремля и расстались.

Хранил я этот электрод, как зеницу ока. Когда в ополчение уходил, жене наказал, чтобы ни под каким предлогом электрод не продавала. Даже если умирать будет от голода, а электрод — ни-ни. Его сам товарищ Сталин держал в руках и на зуб пробовал. Там даже отметки остались. Реликвия!

— Сохранила? — спросили в унисон игроки.

— У меня жена женщина чуткая. Всё понимает с полуслова. Пока я с немцем воевал на фронтах Великой Отечественной, отстреливал гадов через оптический прицел, она в эвакуации была. Бедовала, голодала, но электрод сохранила в целости. До сих пор лежит.

— А где ж ты его хранишь, Дормидонтыч? — поинтересовался сосед по скамейке.

— На комоде держу. На самом видном месте.

— А принести можешь? Хотя бы одним глазком посмотреть.

— Это запросто. Давай ещё одну партию завершим, и тут же сбегаю.

После сыгранной партии рассказчик поднялся и предупредил:

— Только прошу электрод в руки не брать. Сейчас принесу, мигом. — И он, расставив ноги на ширине плеч, трусцой побежал к своей парадной.

Минут через десять, выдыхая свежее водочное амбре в весенний воздух, Дормидонтыч снова появился на глаза доминошной братии.

— Ну, и где твой хвалёный электрод последней пробы? — поинтересовалось собрание.

— Хва! — Дормидонтыч ударил себя кулаком по ляжке. — Жинка не даёт! Я её и так, и эдак, а она: «Знаю я ваши показы. Замусолите, пропьёте. А тебе пора бы уже наказ товарища Сталина исполнить, зубы себе новые вставить. Всё тянешь. На то ведь и хранила электрод ентот столько лет, берегла».

И наш сварщик-рассказчик, наш снайпер-доминошник улыбнулся широко, выставив вперёд два верхних уцелевших зуба, всё остальное было съедено временем.

— Завтра же и пойду выполнять наказ вождя и генералиссимуса, запишусь к протезисту, пущай мне золотые коронки лепит назло всем буржуям и на радость стране нашей.

И как только Дормидонтыч навёл золотые мосты в своих челюстях, звёзды рубиновые с кремлёвских башен сняли. Но Дормидонтыч в этом деле уже не участвовал. Было ли это совпадением или мистикой, трудно сказать, но факт сей имел место в истории. Дормидонтыч не даст соврать.

Как Лаврентий Палыч мне на пятку наехал

Рассказ Гарри Баргайса

Сегодня праздник у ребят,

Ликует пионерия!

Сегодня в гости к нам пришёл

Лаврентий Палыч Берия.

В 1938 году мне исполнилось 14 лет. Жили мы на Мясницкой, в большом семиэтажном доме, населённом красными латышскими стрелками и работниками НКВД. Время было неспокойное. Катком по многим военачальникам прокатилось дело Тухачевского. Краем этот каток захватил и моего отца. В 20-м году, будучи начальником оперативного управления штаба 4-й армии РККА во время советско-польской войны, за ратные подвиги он был награждён орденом Красного Знамени за № 97. Это произошло во время войскового митинга в Гродно, а вручал орден сам командующий Западным фронтом Михаил Тухачевский, сняв его со своего кителя. Этого было вполне достаточно, чтобы моего батю в 37-м упечь в лагеря. Ему ещё повезло, так как всех, тем или иным образом связанных с легендарным военачальником, расстреляли быстро и оперативно.

Но вернёмся в 38-й. Август месяц. Во дворе-колодце нашего массивного дома каждый день гоняем мяч. В дождь выбегаем босиком на улицы и месим ногами лужи. Вода не успевает проходить в канализационные люки, заполняет мостовые, для нас всё это сродни празднику, можно порезвиться, пошлёпать по щиколотку в тёплой дождевой воде, обрызгать скучившихся на ступеньках подъездов прохожих — попробуй, догони. Никакие репрессии нам нипочём. Это пусть там, в кремлёвских кабинетах, распутывают заговоры и ищут крамолу. Наше дело — гуляй и радуйся жизни. Знаю, конечно, что батя арестован. Но знаю также, что разберутся, освободят, извинятся. Ведь он герой не только Первой империалистической, но и Гражданской войны. Воевал не за страх, а за совесть. И воевал не за белых или красных, а за неделимую Родину.

Бегу вдоль Мясницкой по краю проезжей части. Топтать пешеходный тротуар считалось среди нашей ребятни неприличным. Здесь соблюдался своего рода неписаный кодекс чести, где всё было регламентировано и почти свято. Тротуар для нас не существовал, мы его игнорировали. Это пусть добропорядочные граждане ходят по нему. А мы всё бегом, в темпе, почти наравне с автомобилями, хотя автомобилей тогда было мало.

И вот бегу я по Мясницкой, по мокрому после дождя асфальту, слышу сзади звук приближающегося автомобиля. Я даже не оглядываюсь. Объедет. Не станет же он давить бегущего по делам человека. А в городе у каждого дел невпроворот. И вдруг — шарк чем-то по пятке, я аж присел. Слышу скрип тормозов. Оглядываюсь — чёрный «паккард» с зелёными шторками на окнах. «Ни хрена себе! — думаю. — Наверняка правительственный». Таких «паккардов» в Москве было — раз-два да и обчёлся. По пятке мне передним колесом шарахнул. Дверка отворилась, а в салоне сам Лаврентий Палыч собственной персоной — пенсне своим поблёскивает, губы в улыбке растягивает. Тогда мы всех «шишек» из Кремля наперечёт знали. А его только недавно наркомом внутренних дел сделали.

— Что, мальчик? — говорит. — Куда так шибко бежишь? Правила движения не соблюдаешь. Все люди как люди, а ты как хрен на блюде: все идут там, где надо, а ты бежишь, где не надо. Вот по пятке и получил. Скажи спасибо, что не задавили. Будешь правила нарушать — не только по пятке получишь. У нас в Стране Советов строго на этот счёт. Представь, если бы все наши граждане на проезжую часть высыпали и побежали. Что было бы?

— Больно, дяденька! — отозвался я.

— Вот именно — больно будет. Покажи пятку.

Я поднял пятку почти к самому носу Берии.

— Ссадина, — констатировал нарком, — до свадьбы заживёт. Йодом дома помажь. Йод дома есть?

— Есть, — соврал я.

— Это хорошо. Йод, он от всех болезней. Где заболело, там и мажь — обязательно пройдёт. Все остальные лекарства — ерунда. Не так ли, Рафаэль Семёнович? — обратился Берия к водителю.

— Истинная правда, Лаврентий Павлович! — отозвался водитель. — Особенно от ушибов помогает.

— А почему босиком? — поинтересовался Берия.

— На лето обуви нет, — признался я, — а босиком даже лучше, закаляешься…

— Чтобы тело и душа были молоды, ты не бойся ни жары и ни холода, закаляйся, как сталь! — скрипучим голосом пропел Лаврентий Палыч слова известной в наши времена песни.

— Ладно, дяденька, побежал я дальше, — решил завершить я нашу вынужденную встречу.

— Э-э, нет! — сверкнул Берия своим пенсне. — Я просто так не останавливаюсь. Советские граждане не должны ходить босиком! Садись в машину, поедем сандалии тебе купим. Давай, Рафаэль Семёнович, поворачивай-ка к Большому, а там и на Петровку — прямо к ЦУМу с рабочего подъезда.

ЦУМ я знал хорошо. Там мы частенько ошивались, прогуливая уроки. Товара там всегда было много. Но почти весь он отпускался по ордерам, которые выдавались по месту работы. Получалось, без ордера ничего не купишь. Я попытался объяснить это товарищу Берии, на что он, сняв пенсне и приблизив ко мне круглое лицо, произнёс членораздельно:

— Я сам, если надо, могу выписать любой ордер. Трогай!

Водитель дал газу, и мы вмиг оказались на Петровке, где и располагался главный магазин Мосторга ЦУМ — Центральный универмаг Москвы. К заднему подъезду универмага, куда подъехал наш «паккард», тут же выскочил чем-то встревоженный лысеющий человек и, переводя частое дыхание, произнёс на выдохе:

— Чем обязан, Лаврентий Павлович?

Берия по-отечески взял меня за шею, высунул мою голову из машины и скомандовал:

— Вот этому босяку — сандалии. Какой у тебя размер?

— Примерно тридцать восьмой, — вспомнил я.

— Примерно, — передразнил нарком внутренних дел, — а должно быть всё точно. Иначе у нас самолёты не будут летать и танки не станут стрелять. Ничего не перепутал? Это у нас год нынче тридцать восьмой. В этом я могу тебе ручаться.

— Точно! — решил потрафить я своему благодетелю. — Зуб даю…

— Зубами особо не разбрасывайся, ещё пригодятся, — заметил тут же Берия, — зараз можно все потерять, — и молча посмотрел на своего водителя-телохранителя. — Тогда так, — обратился он к лысому, — тащите тридцать восьмой, но как положено: в коробке и с чеком.

— Будет сделано, — отозвался ответственный работник ЦУМа и почти сразу (по крайней мере, мне так показалось) появился вновь, но уже с коробкой в руках, перевязанной бумажным шпагатом.

— Как заказывали, — откланялся он.

Создавалось впечатление, что коробка с сандалиями тридцать восьмого размера стояла прямо за дверью, из которой вынырнул наш цумовский фокусник. Чек он держал отдельно в слегка подрагивающей руке.

— Сколько там? — поинтересовался Берия.

— Ровно сто советских рублей, — сделав рот буквой V, подобострастно выдавил цумовец.

Лаврентий Павлович расплатился одной купюрой в десять червонцев, тем самым закончив сделку.

«Сто рублей! — подумал я. — Можно купить сто яиц!..»

— О чём задумался, сын своих родителей? — спросил Берия, поднося мне коробку с обувкой. — Родители-то есть?

— Есть…

— Как фамилия?

Я назвал фамилию матери. Про отца было лучше не вспоминать. Это я хорошо понимал.

— Из латышей, что ли?

— Наполовину, — признался я.

— Хорошие бойцы! Главное — преданные революционеры. Если бы не они, эсеры надавали бы нам кренделей в июле восемнадцатого. Советскую власть похоронили бы надолго, если не навсегда. И ещё неизвестно, в каких сандалиях ты ходил бы тогда…

Я посмотрел на коробку, на верхней крышке значилась обувная фабрика «Парижская Коммуна».

— Спасибо, дяденька, за подарок.

— А ты знаешь, как зовут дяденьку? — поинтересовался Берия.

Я сделал вид, что понятия не имею.

Тогда он погрозил мне пальцем и произнёс:

— Всё вы, шельмецы московские, знаете! Но что не подаёшь виду, молодец! Будешь помнить всю жизнь теперь, как Берия тебе на пятку наехал, а потом ещё и сандалиями одарил. Будут малы, разносишь. Велики — тоже хорошо, на вырост, значит.

Берия высадил меня на Лубянской площади — до Мясницкой там рукой подать, а сам поехал к себе на Малую Никитскую в свой двухэтажный особняк, который получил вместе с новой должностью.

Придя домой, я померил обнову — в самый раз. Однако размер тридцать седьмым оказался. Неужто тот цумовец на глаз так точно угадал размер? Я ведь тридцать восьмой назвал. А он, кроме головы моей стриженой, ничего больше не видел. По голове же, как известно, размер ноги не определишь. Знал, что за ошибку можно тогда было не только место потерять, но кое-что и поважней. Чутьё, видно, какое-то было. Сплоховать просто нельзя.

Когда мать узнала, откуда у меня новые сандалии, она побледнела, но ничего не сказала. Летом 41-го года отца выпустили, заменив политическую статью на уголовную. Уголовнику было проще выйти из тюрьмы, а война потребовала квалифицированных кадров. Без них ни одно дело не сделаешь. И он в звании лейтенанта ушёл сражаться с фашистом. А через два с половиной года с отца были сняты все политические обвинения. Сажали его при Ежове, выпустили при Берии. Дослужился он почти до своего довоенного звания, окончил войну в Австрии, в Санкт-Пёльтене, гвардии подполковником. Вернулся в семью только в сорок пятом. Но отношения у них с матерью не заладились.

Однако это уже другая история.

МТС, или Могила тов. Сталина

Пятидесятые. Середина XX века. Помнится всё до мелочей. Двенадцать дверей — двенадцать комнат в большой коммунальной квартире. Соседи: Петровы, Айзены, Морозовы, Шульманы, Дворкины… Всех не упомнишь.

У Петровых дверь из комнаты выходила прямо на большую общую квадратную кухню, где особняком была выгорожена уборная с подиумом для унитаза. Хорошо это было для Петровых или нет, трудно сказать. Наверное, всё-таки хорошо: поджарил яичницу, сварил суп — и сразу к столу. Захотел в уборную — пять шагов, и ты на горшке, если не занято. Не то что тёте Саре, — она жила с двумя взрослыми сыновьями в конце длинного коридора с облезлым от краски полом. Ей приходилось тащиться через всю квартиру. И пока она ходила за подсолнечным маслом в свою комнату, оладьи на её сковороде начинали гореть и кухня наполнялась чадом.

— Что вы делаете, Соня? — говорила ей тётя Рива (жена Айзена-младшего). — Вы совсем подгорели ваши оладьи, и теперь их нельзя есть со вкусом.

— Азохен вей, — отвечала ей тётя Соня (Сарой её называли реже), — не делайте мне нервы, мои дети так любят.

— Тогда вам надо было прийти на пять минут позже, — удивлялась тётя Рива, — и дети стали бы любить это ещё больше.

Чтобы не повторять ошибок тёти Сони, я, семилетний отрок, не дожидаясь прихода с рынка мамы, жарил остатки нарезанной долями булки и бдительно следил, чтобы они не превратились в блюдо под названием «мои дети так любят». С некоторых пор всё пережаренное и подгорелое мы называли именно так. Однако, за отсутствием масла, мои усилия не имели успеха, и хлеб начинал подгорать и дымить. Выручала обычно полнотелая жительница нашей квартиры по фамилии Морозова. Она щедрой рукой отрезала кусок сливочного масла и кидала его на мою сковородку, приговаривая: «Так-то будет лучше». Масло быстро таяло, пузырилось и впитывалось разложенными по сковороде хлебными ломтиками.

Морозова была женой водителя автобуса ПАЗ-651, и жили они со своим отпрыском Вовочкой в небольшой, квадратов шестнадцать, комнате, которая выходила в коридор в центральной его части. Это была наиболее выгодная стратегическая позиция, поскольку находилась посредине между кухней с туалетом и парадной входной дверью — основными достопримечательностями нашей типичной для того времени квартиры.

Когда тётя Соня со своими подгоревшими оладьями встречала Морозову с кипой высушенного на чердаке белья, она всегда повторяла одну и ту же фразу:

— Товарищ Морозова, и где вы так бистро-бистро сохнете своё бельё? Вчера ещё я видела вас в прачечной. А сегодня вы тут как тут, будто ничего не случилось, азохен вей.

Наши две смежные комнаты (две — это уже было привилегией) находились ближе к кухне и соседствовали с одной стороны с комнатой Петровых, а с другой — с комнатой Айзена-старшего, который почему-то частенько враждовал с Айзеном-младшим, то есть со своим сыном. Я очень хорошо запомнил битву на чугунных утюгах между ними, когда Айзен-старший, изловчившись, ударил своего оппонента чугунным утюгом по носу, после чего у них состоялось длительное перемирие, во время которого всё равно происходили какие-то перепалки и разговоры на повышенных тонах, но уже без рукоприкладства. Что они делили, трудно сказать. Во время всех этих баталий жена Айзена-младшего Рива со своим рыжим сыном Гришей пряталась в глубине своей длинной и узкой комнаты, выходящей окном в Конногвардейский переулок, который советская власть почему-то забыла переименовать.

Название переулка уходило в царское дореволюционное прошлое, когда в этом месте располагался Его Величества Конногвардейский полк. А дом наш стоял как раз на стыке этого переулка и улицы Якубовича, которая во времена конной гвардии называлась Новоисаакиевской и действительно выходила к знаменитому Исаакиевскому собору.

Во времена второй, горбачёвско-ельцинской, «революции» многим улицам вернули их старые названия. Известный в своё время Собчак даже инициировал возвращение городу Ленина его первого онемеченного названия — Санкт-Петербург. Но улице Якубовича так и не суждено было вернуть первоначальное имя. По-видимому, юрисдикция губернатора распространялась не на все улицы большого города, названные во времена большевиков именами революционеров-народовольцев.

Я уверен, спроси тогда любого жителя нашего квартала: «Кто такой Якубович?» — вряд ли бы кто внятно ответил. В крайнем случае какой-нибудь латентный антисемит сказал бы походя: «Куда ни повернёшься, одни евреи, вот — и улицы тоже…»

Не правда ли, сегодня почти каждый ребёнок знает, что Пётр Филиппович Якубович был чисто русским человеком, крепко пострадавшим при царе за свои убеждения. В том числе и за такое стихотворение:

О, подлое, чудовищное времяС кровавыми глазами, с алчным ртом! Година ужаса!.. Кто проклял наше племя, Кто осудил его безжалостным судом?..

(1882 год)

В наше время, напиши такое и тебе за это ничего не будет. Хотя написано один к одному с нынешней действительностью. А во времена 50-х, о которых я пишу здесь, за такое сажали или отсылали на стройки социализма.

С улицы Якубовича можно было попасть во двор-колодец. Половина окон нашей коммуналки выходила именно в этот двор. Из этих окон можно было наблюдать за всеми проделками дворовой шпаны. Основными действующими лицами были: Ивановы, Дрягины, Власовы, Сотины, Козины, Мякишевы, Поповы.

Мякишев числился дворовым авторитетом. Его чтили и на других улицах. У него была развязная походка хулигана. Небольшой изъян — рябой правый глаз — придавал лицу некоторый уголовный шарм человека решительного, но беспечного. Эти качества проявились во время недолгого пребывания в ремесленном училище. На практике в обувном цехе его товарищ по учёбе шутки ради насыпал ему за шиворот горсть сапожных гвоздей, после чего, недолго думая, Серёга Мякишев изрядно постучал сапожным молотком, которым он подбивал каблуки вверенных ему ботинок, по голове шутника-приятеля. В результате Мякишева уволили из училища и поставили на учёт в детской комнате милиции. Что только усилило его авторитет и независимость.

Иногда он нисходил до наших дворовых игр, и мы единогласно выбирали его адмиралом многопушечного броненосца, который на всех парах нёсся к месту скорой баталии. Мякишев подыскивал для себя самый просторный дровяной сарай, объявлял его адмиральской каютой, и мы все шли к нему на доклад, рапортуя о готовности к бою. В зависимости от того, насколько был хорош рапортующий, адмирал вынимал из брючных штанов замусоленный кусок сахара и награждал подчинённого или целым куском, или половинкой, или четвертью, отгрызая жёлтыми кариесными зубами положенную долю.

Потом нас брал на абордаж соседний двор. У нас с ним была перманентная вражда. Мы бились на шпагах и рапирах. Их с успехом заменяли доски и соответствующей длины палки. Но когда из своей каюты выходил адмирал, баталия затихала и команда соседнего двора сдавалась на милость воинственного экипажа многопушечного броненосца. Адмирал выстраивал нападавших в одну шеренгу на шкафуте броненосца, прикладывал ладонь ко лбу каждого, оттягивал средний палец и давал звонкий щелбан, приговаривая: «Свободен, отрок, больше не греши!» Помилованная таким образом братва, довольная, убегала в свой двор. В 80-е Мякишев был приговорён к высшей мере наказания за особо тяжкое преступление, за которое в нынешнее время дают от 4 до 8 лет. Совсем немного не дожил до халявы.

В этих баталиях я никогда не встречал ни Гришку Айзена, ни Лёвку Дворкина, ни Ромку Глейзерова, ни Борьку Донского, ни даже Мишку Шульмана, хотя перечисленные и попадали под юрисдикцию нашего двора. Мы были сверстниками, но видели их только в школе и в квартире. Все наши игры в войнушку, в казаков-разбойников, в фантики, в прятки, в классики, в штандер, в жу-жу, с лазанием по подвалам, беганием по крышам сараев и чердакам были им чужды и не вызывали энтузиазма. Зато в школе они, как правило, были отличниками и хорошистами. А Ивановы-Сотины-Козины — удовлетвористами и плохистами.

Правда, Миша Шульман не был отличником. У него попадались в дневнике и тройки. Сидел он на задней парте и любил побалагурить, за что нередко учителя выставляли балагура из класса.

Однажды он подошёл ко мне и спросил:

— Ты знаешь, как перевести на русский язык СССР?

— Так кто ж этого не знает? Союз Советских… и так далее, — ответил я без запинки.

— Ничего ты не знаешь! — со знанием дела произнёс он, и его глаза стали выпуклыми, как у буцефала. — СССР — это Сталин Стырил Сто Рублей! Во!

Честно говоря, я ошалел от такой неожиданности. Это было своего рода кощунством, но оно меня заинтриговало своей, как мне тогда казалось, новизной, смелостью и даже — наглостью. Ничего подобного у меня и в мыслях не было. Я родился при Сталине, чтил его, почти как отца родного. Смерть его меня, шестилетнего отпрыска, огорчила и даже на короткое время потрясла. Помню минуту молчания, когда встал весь транспорт, встали заводы, предприятия и морские порты. И завопили в трубы, сирены, гудки и клаксоны. Люди на миг замерли. Это был мировой вопль! И вдруг — Сталин стырил… Да ещё сто рублей. И сумма-то была не ахти какая. Но — оригинально. Какая-то своего рода шарада. Игра ума. Попробуй придумай такое.

Я вспомнил недавний эпизод в нашей подворотне, где стояли мусорные баки. Мы там играли в настольный теннис: грубо сколоченный из досок стол, вместо сетки тоже доска, самодельные фанерные ракетки и настоящий китайский целлулоидный шарик. Как сейчас вижу: мимо нас идёт мужик в ватнике и сапогах, в руках узел из старого байкового одеяла.

— А ну, пацанва, давай за мной!

Подойдя к бакам, он развязал узел, и мы увидели гипсовые бюсты и бюстики вождя народов — самого Иосифа Виссарионовича Сталина.

— Кто таков, знаете? — спросил мужик строгим учительским голосом и выудил из узла фигурку вождя, стоящего во весь рост на небольшом гипсовом основании, держа его крепко, как готовую к броску противотанковую гранату. И в глазах его, и в лице светилось какое-то сумасшедшее ликование и неукротимый восторг.

— Так кто таков? — повторил он хрипло, грубо потрясая в воздухе вождём всех народов перед нашими восторженными лицами.

— Сталин! — радостно в один голос отозвались мы.

— Правильно — он самый! — И мужик без особых церемоний шарахнул сталинской головой об край высокого круглого бака.

Голова откололась, срикошетила и покатилась, как целлулоидный шарик, под теннисный стол. В руке у мужика осталось обезглавленное тело вождя.

— Га-га-га! — загоготал мужик, — знай наших! — И отправил казнённого им «отца народов» и «надежду всех пролетариев мира» в мусорный бак.

Потом он, вынув из кармана большой сапожный молоток, стал отбивать головы с бюстов, оставшихся в узле. «Палач» методично клал шею очередного гипсового клона на край железного бака и, не задумываясь, ударял молотком по голове.

Когда экзекуция была закончена, он произнёс назидательно:

— Вот так-то, старатели!..

Мы продолжили игру в теннис. И когда в очередной раз шарик закатился под стол, я полез его доставать. Шарик лежал рядом с отбитой головой Сталина. Я даже подумал: «Откуда здесь второй шарик?» Положив в карман своих вельветовых бриджей голову вождя, доиграл партию и отправился с неясными думами домой через чёрный подъезд. Поднявшись на третий этаж, я убедился, что дверь в квартиру заперта. Оставалась надежда, что на кухне, куда и выходила дверь, кто-то есть и меня впустят. Я постучал сначала костяшками пальцев, потом кулачком. Шевелений за дверью не чувствовалось. Тогда я вынул гипсовую сталинскую голову и изо всей своей ребячьей силы постучал ею в деревянное полотно давно не крашенной двери. Тут же послышался приглушённый шорох, и мне открыла тётя Сара.

— Мальчик, — сказала она без предварительных пауз, — у нас здесь чёрный ход, а ходить надо с белого. У вас в школе этому учат ещё? Так и знай, открываю последний раз в жизни.

Тут же послышался звук сливающейся из бачка воды, и из уборной вышел Петров-старший.

— Скажите, товарищ Петров, я права или не права, наконец?

— У вас оладьи горят, — ответил на это Петров, — в туалете аж слышно…

На кухне стоял чад от пригоревшего фирменного блюда «мои дети так любят». Из уборной тоже шло неслабое амбре. Смешиваясь, эти запахи создавали особую, неповторимую атмосферу коммунальной кухни.

— Я вас умоляю, — отозвалась тётя Сара, — я сама знаю, кто горит, а кто нет. Не могу же я своим детям нести сырое тесто!..

Когда Миша Шульман рассказал мне тайну о новой дешифровке СССР, я вспомнил эту историю про гипсовые бюсты и спрятанную мною в книжном шкафу голову Сталина. Сопоставив всё это в своей юной пионерской голове, я подумал, что не зря, видно, тот большой грубый мужик отбивал сталинские головы у мусорного бака. Может быть, действительно товарищ Сталин сделал что-то нехорошее в своей жизни и, возможно, однажды взял грех на душу и стырил сто рублей. Дыма ведь без огня не бывает.

Накануне наша классная руководительница дала всему классу домашнее задание: подготовить ученическую тетрадь, где на первой странице нужно было вклеить портреты наших идейных руководителей, а под ними красивым почерком написать: «ЛЕНИН И СТАЛИН — НАШИ ВОЖДИ». На последующих уроках мы под её диктовку должны были заполнять эту, как всем казалось, священную тетрадь, раскрывая образы вождей. А буквально на следующий день, когда мы вытащили свои заготовки в надежде узнать обещанные нам подробности, Марья Семёновна вдруг стушевалась и предложила на портретах закрыть тему. «Так надо…» — сказала она.

Находясь под впечатлением присказки моего лукавого одноклассника и пока ещё неясных сомнений в непогрешимости Сталина, я решил поделиться шульмановской новостью с кем-нибудь из сверстников. Не делиться же мне этим с нашей классной руководительницей Марьей Семёновной, которая явно не хотела быть такой откровенной, как Миша Шульман. Пусть она и пережила Ленинградскую блокаду, варила в кастрюльке столярный клей, чтобы не умереть с голоду, и заедала его дурандой.

Под руку мне подвернулся Коля Степанов. Он ходил с вечно приоткрытым домиком большим ртом и неизменной чёлкой на стриженой голове. Выкладывать Степанову столь впечатляющие новости было большой стратегической ошибкой. Я мог смело сказать об этом своему однокашнику Боре Донскому или даже соседу по квартире Гришке Айзену, и это ушло бы в могилу. А Коля Степанов, услышав от меня новый перевод аббревиатуры СССР, сразу же подошёл к Марье Семёновне и, глядя лукаво в мою сторону, стал ей что-то шептать на ухо, язвительно улыбаясь. Во время этого доклада лицо Марьи Семёновны постепенно бледнело и наконец приняло блекло-зелёный цвет. Всё-таки у меня теплилась надежда, что Коля не такой дурак, каким казался внешне, и не станет рассказывать нашей классной руководительнице наши маленькие пионерские тайны.

Однако всё оказалось как раз наоборот. Марья Семёновна подозвала меня к себе и строго спросила:

— То, что сказал мне сейчас Степанов, верно?..

А откуда я знал, верно это или нет. Стырил он сто рублей или, может быть, больше. Скорее всего, ничего он не тырил и это всего-навсего навет или того хуже — шутка. И я наивно спросил:

— А что вам сказал Степанов?

— Я даже повторить не могу, — обескровленными губами произнесла Марья Семёновна, — про СССР…

Я потупил голову. На душе стало противно, и в средостении появился холодок.

— Ты ведь пионер, — стала добивать меня Марья Семёновна, — пионеры никогда не врут. Скажи честно, от кого ты слышал это. Не сам же ты придумал такое.

Да, я пионер и не должен лгать. Вон Степанов всё выложил без утайки. Хотя его никто об этом не просил. Настоящий пионер. А Шульман, кстати, не пионер, с него и взятки гладки. Отвечать, так всем миром.

— Если по-пионерски, то Шульман, — отрезал я.

— Я так и знала, — выдохнула Марья Семёновна. — Надо звать завуча.

О нашем завуче надо сказать отдельно. Он был грозой разгильдяев и двоечников. Они его боялись как никого на свете. Строг был неимоверно. Наказывал по-отечески. В крайних случаях бил классным журналом по голове особенно отличившихся. Но это когда сильно доводили. И главное — помогало, и никто при этом не обижался и не жаловался. Потому что — за дело. Ходил он в приличном, но изрядно поношенном костюме цвета морской волны. Пиджак всегда расстёгнут. На крупном бульбоподобном носу большие роговые очки. Густые брови. Полные губы. Взгляд прямой и сверлящий. Волевой, немного выдвинутый вперёд подбородок. И звали его не как-нибудь, а Генрих Петрович. Наверное, с немецкими корнями.

Генриху Петровичу было доложено о наших словесных упражнениях. Причём каким-то образом об этом узнал и весь преподавательский состав. Нас всех троих, то есть меня, Степанова и Шульмана, поставили у большого классного окна в шеренгу, как для расстрела. К нам потекли учителя из соседних классов и смотрели на нас, словно на диковину: с сожалением, с пристрастием, осуждением, некоторые даже с презрением, как на врагов трудового народа.

Одна из учительниц подошла почему-то именно ко мне и спросила:

— У тебя папа партийный?

Честно говоря, я не знал. Знал, что отец избирался депутатом от своего районного округа, что он интересовался жизнью страны, часами простаивая на улице у деревянных газетных досок, где размещались свежие выпуски «Правды» и «Известий». А мне приходилось терпеливо ждать, когда он прочтёт очередной отчёт ЦК КПСС или речь товарища Сталина.

По всем признакам он был партийным человеком, подумал я. И честно ответил, надеясь, что мне спишут мой грех:

— Думаю, что да — партийный.

— Ну, тогда считайте, товарищи, — заключила та строгая учительница, — что его папа уже лишился партийного билета.

— Да-да-да! — закивали остальные преподаватели, столпившиеся около нашей тройки. И дольше всех кивала Марья Семёновна.

Мне стало как-то особенно нехорошо после этих слов. Из-за какой-то моей глупости папа вдруг может лишиться партийного билета! А если его посадят из-за меня?.. В этот момент в класс стремительно вошёл Генрих Петрович.

— Та-ак! Где тут наши оппортунисты?! Ага! Вот они, голубчики! Хороши! Ничего не скажешь — хороши! Особенно Шульман! Шульман в переводе означает — учитель. И чему этот «учитель» учит? Да и эти не лучше, — он махнул в сердцах рукой. — Несут в школу всякую дрянь!

Марья Семёновна стояла на втором плане и тихо покачивала головой. Она своё дело сделала, теперь пусть разбирается начальство.

Генрих Петрович с величайшей, как мне показалось, жалостью посмотрел на нас, а особенно — на сопливого Степанова, и обратился к собравшимся учителям:

— Дураки ведь! — он указал на нас растопыренными пальцами. — Ведь не ведают, что говорят! Так или нет?

Некоторые учителя опять закивали, а Марья Семёновна перестала покачивать головой и сделала удивлённое лицо. Потом завуч подошёл к Шульману и замахнулся на него классным журналом. Шульман присел и закрыл голову руками.

— Выпороть бы тебя, балбеса! И где ты такое берёшь?! А эти?! — он с театральным негодованием посмотрел на нас. — Как попугаи. Что сказали, то и понесли… в народ. Уроки лучше бы так отвечали. Так, товарищи, я думаю, этот эпизод надо забыть. Не хватало ещё дать ему ход дальше. Как мы с вами будем выглядеть? Кого воспитали? Это же будущие строители коммунизма, наша смена и надежда, — с досадой закончил он.

— Да, да, Генрих Петрович, вы совершенно правы, — отозвалась та учительница, которая хотела исключить моего папу из партии.

— Всё! Забыли и разошлись. Считайте, что ничего не было. Надеюсь, всем всё понятно, — закончил наш замечательный завуч свою речь.

Похоже, только Марья Семёновна была не совсем довольна финалом. Но против начальства не попрёшь. А я до сих пор благодарен Генриху Петровичу за его быстрое и мудрое решение. Думаю, если бы не он, была бы у меня совсем другая судьба. Это касается и Шульмана со Степановым. Но Степанов, по-моему, этого не понял. А Шульман очень скоро перевёлся в другую школу. Повлиял этот случай на его перевод или нет — трудно сказать. Но перед самым уходом он отвёл меня в сторонку и заговорщицким голосом спросил: «Ты знаешь, что такое МТС?» Я, конечно, знал — машинно-тракторная станция. Но смолчал, подозревая, что Шульман опять выкинет очередной каламбур. И был прав.

— Это — Могила Товарища Сталина, — поведал он шёпотом.

На сей раз я не стал передавать Степанову эту новую, оригинальную расшифровку известной в те времена аббревиатуры, догадываясь, что одним выговором мы уже не отделаемся. Последствия могли быть драматическими не только для меня, но и для всей нашей семьи.

В тот же день, уже к вечеру, когда отец пришёл с работы, я спросил у него:

— Папа, а ты партийный?

— А с чего это ты задаёшь такие вопросы? — удивился отец.

— Да так просто. Хочется знать.

— Нет, сынок, я беспартийный.

— А как же тогда — ты ведь депутат?

— Да, депутат от блока коммунистов и беспартийных.

«Во как, — подумал я, — значит, могли из депутатов погнать, а то и с работы, если бы не наш завуч. Честь ему и хвала!»

На следующий день я достал из книжного шкафа припрятанную там гипсовую голову товарища Сталина — она лежала за собранием сочинений Максима Горького — и уговорил маму отпустить меня на набережную Невы вместе с соседом по квартире девятиклассником Женькой сажать деревья.

— Какие такие ещё деревья? — удивилась мать.

Я достал из кармана крупное, похожее на каштан семя дерева, которое накануне мне подарил сосед.

— Вот, — говорю, — Женя дал. Наверное, тополь. Или другое дерево. Не знаю точно. Хотим посадить на память.

По бульвару Профсоюзов (ныне опять Конногвардейский) мы с Женькой дошли до Александровского сада, завернули по аллее влево на Сенатскую площадь с памятником Петру I, перешли дорогу и оказались на набережной Невы с широкими гранитными ступенями, спускающимися прямо к воде. Вдоль набережной к Дворцовому мосту тянулся длинный травяной газон. В самом начале этого газона, почти напротив углового здания Адмиралтейства, мы выкопали детским совком две лунки и бросили туда семена неизвестных нам деревьев, а я, незаметно для Женьки, положил туда и голову товарища Сталина. Нельзя же всё кидать в мусорный бачок. Пусть здесь, хотя бы условно, будет, как говорил Мишка Шульман, МТС — могила товарища Сталина.

Сейчас на «могиле товарища Сталина» растут деревья. Трудно сказать, из наших семян произросли они или это результат массового озеленения набережной, поскольку такие же деревья идут строгим рядом почти до самого Дворцового моста. Но я знаю точно, что голова «вождя всех угнетённых народов» захоронена под первым деревом этой убегающей вдаль аллеи.

Молодца, дядя! Вид из окна

Болит зуб. Гляжу в окно. Из окна видна часть двора — малая часть нашего мира середины 90-х. Через открытую форточку слышится щебетание птиц. Весна. Бандитской поступью по диагонали бежит мартовский кот. У недавно поставленных поребриков, ограждающих неухоженные газоны, голуби добывают себе пропитание. Медленно проходят старичок со старушкой, подпирая друг друга плечами. Подъезжает чёрный «лексус». В нём что-то бухает, как полковой барабан. Из машины выходит наманикюренная дамочка, напоминающая засушенного чёрного кузнечика, — маникюр виден за версту. Манерно хлопает дверцей лимузина и, прикуривая от зажигалки, модельной походкой идёт к ближайшему подъезду. При этом рука, оставшаяся без сигареты, делает широченную отмашку, будто драит длинный медный поручень лестничного марша.

У подъезда массивная бетонная скамейка, на ней сидит тинейджер в мешковатых штанах с ширинкой у колен, в кепке-тенниске, сдвинутой козырьком назад, и массивных «космических» наушниках с торчащей вверх антенной. Про себя думаю: «Посмотрит он на дамочку, хотя бы мельком?» Нет! Какое там. Старания астеничной фемины запустить гормональный процесс в телесах представителя противоположного пола здесь оказались совершенно неуместными. Тинейджер всё так же тупо смотрит в какую-то абстрактную точку, будто вглядывается в некий фантом. Понятно сразу, что продление рода человеческого не входит в его задачу.

Проходит местный водопроводчик Ахмед с большим красным разводным ключом. Продление рода у него в крови. Плотоядно пожирает дамочку глазами до тех пор, пока та не скрывается в подъезде жёлтого двухэтажного дома, предварительно выщелкнув далеко на тротуар испачканную губной помадой сигарету. Ахмед прослеживает траекторию табачного «поцелуйчика». Он наверняка пошёл бы вслед за дамочкой, но у него заказ «с интересом» в другом доме.

Его начальник Абдурахман Камалович всегда говорит: «Если у Ахмеда нет интереса, он не придёт». Возможно, что «интерес» они как-то делят между собой. Поэтому к пенсионерам и малоимущим Ахмед не идёт — вызывать его бесполезно. У Ахмеда большая семья и много родственников. У его начальника — тоже. И всех надо кормить. Хорошо ещё, что проживают они компактно в «немецких» домах. Семья Ахмеда занимает квартиру бывшего фрезеровщика с Кировского завода, а Абдурахман Камалович поселился на более просторной площади, где раньше проживал военпред довольно высокого чина.

В округе много азербайджанцев, дагестанцев и других представителей республик свободных, которых в своё время сплотила навеки Великая Русь, пребывающая сейчас в состоянии анабиоза. Евреев, правда, становится меньше. Они постепенно меняют ниши обитания, табели о рангах, продвигаясь по иерархической лестнице всё выше и выше. Ещё в 50-60-е годы ювелиры, снабженцы, портные, скорняки, часовщики, приёмщики утильсырья и даже сапожники почти все были евреи. Сейчас эту нишу занимают другие национальности, среди которых иногда попадаются и русские. А куда делись те? Перешли на очередной этаж ещё выше. Сейчас среди них немало шоуменов. А в основном — банкиров, советников по экономическим и политическим вопросам, бизнесменов, владельцев притонов и масс-медиа. Представляете, бывший завскладом, а теперь банкир? Впрочем, ничего удивительного тут нет.

Даже Яшка Сапиро из бедной еврейской семьи, из коммуналки (14 комнат вдоль длинного коридора с некрашеным полом), слюнявый ленинградский аккордеонист со средним техническим образованием, с засаленными лацканами пиджака, с полувиноватой улыбкой и несовместимой с ней повсеместной настырностью, — даже он умудрился уехать на родину своих предков в Израиль. Там он научился печь кошерные пирожки с капустой, а на вырученные от продажи деньги стал скупать в Санкт-Петербурге квартиры. Первая была куплена на Старом Невском у бедной старушки. Бедный может купить только у бедного. Вторая, трёхкомнатная, — в Сестрорецке. Ну, а там пошло-поехало.

— Зачем тебе столько квартир? — вопрошал я в недоумении.

— А куда мне девать деньги от пирожков? — вопросом на вопрос отвечал он. — И потом это компенсация за моё трудное детство и юность. Когда живёшь, главное, чтобы было на что.

Умные ребята. Всё берут головой. В голову же ничего не берут.

Из-за угла появляется бомж с пунцовой физиономией, обросшей несвежей бородой. За собой он тянет старую полуразвалившуюся детскую коляску с прикреплённой к ней большой картонной коробкой из-под телевизора TOSHIBA. Лицо отрешённое, напоминает бредущего в пустыне бедуина или пророка. Но это только внешнее сходство.

Сигаретка, брошенная беспечной дамочкой, как раз оказывается на его пути. «Пророк» приседает, раскуривает. И огня не надо, не потухла ещё. Поднимает лохматую голову вверх, будто благодарит Всевышнего за подарок. Добредает, наконец, до мусорного контейнера, профессионально орудует в нём металлическим крючком, достаёт кулёк с пищевыми отходами, копается в нём, извлекает недоеденные куриные крылья, пропихивает их через бороду в рот, заедает кислой капустой из другого кулька. Запустив руку в контейнер по самое плечо, смотрит в небо, шевеля губами, будто читает молитву. Нащупав, вытаскивает бутылку из-под вермута, долго высасывает остатки содержимого. Почти ресторанное меню. И платить не надо. Круговорот еды в природе. «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их». И птиц питает, и бомжей — всех, кто не подвержен суете, питает даром. «Вы не гораздо ли лучше их?»

К помойке подбегает стая собак. Голов десять, не меньше. Бомж замирает, изображая неодушевлённый предмет — что-то вроде старого сухого дерева. И кстати, весьма похоже. Как вести себя с конкурентами, он знает лучше любого менеджера. Законы рынка жестоки и бескомпромиссны: почуют соперника — сожрут.

Самое интересное, что среди беспородных сук и шелудивых кобелей выделяется молодой, хорошо сбитый далматинец. Собаки рыщут по раскиданным вокруг мешкам с мусором и отходами, которые почти повсеместно обрамляют территории вокруг мусорных контейнеров. Где беспорядок в головах, там беспорядок и вне голов. Далматинец приближается к застывшему бомжу, нюхает опущенную вниз правую руку, одним касанием лижет его грязную кисть и бежит по газону внутрь жилого квартала. За ним устремляется вся свора. Можно только догадываться, какой масти вырастет в этой «семье» потомство.

Наконец картина становится более динамичной: на арену въезжают рыцари-байкокруты. Их двое. Один на маунтинбайке на толстых колёсах, другой в стойке высокого старта на бээмиксе с низкой рамой, поднятым вверх рулём и опущенным вниз седлом. Когда бээмиксник изредка на него садится, то коленями почти достаёт до подбородка. Байкеры начинают делать круговые виражи, словно цирковые наездники: один поднимает своего «коня» на дыбы и долго едет на заднем колесе, другой же наоборот, встав на специальные осевые подножки, пытается вздыбить свой велосипед с противоположной стороны. На какой-то момент ему это удаётся, и он даже прокручивает раму вокруг своего тела, но запинается при переносе ноги и падает.

Тинейджер в «космических» наушниках эту аварию игнорирует. Недавний эквилибрист лежит под своим бээмиксом, изображая убитого ратника. Напарник подъезжает к нему, наклоняется, подсовывает под нос открытую пачку сигарет. Ратник тут же оживает и, облокачиваясь на тротуар, прикуривает. Так они и курят: один лёжа на асфальте под велосипедом, второй с прилепленным к губе окурком пытается, стоя на педалях, держать равновесие, не двигаясь с места. Вся сцена напоминает инсталляцию в музее современного искусства. Мимо них пробегает пожилой джоггер в красных трусах и с надвинутым на голову капюшоном вылинявшей курточки.

На сцене появляется ещё один персонаж: малый лет десяти с большим молотком-гвоздодёром. Одет в замызганную, неопределённого цвета синтетическую куртку, в мятые штаны, на ногах — резиновые сапоги зелёного цвета. С уважением смотрит на курящих байкеров.

У дома, где истуканом сидит тинейджер, малый находит небольшую глубокую лужу, смело заходит в неё и начинает месить грязь — толчёт воду в ступе. Издалека напоминает винодела, месящего в бочке виноград. Брызги от лужи летят на тинейджера, но это нисколько его не трогает, так же как малого не волнует, что грязь из лужи заливается ему в сапоги. Наконец, решив про себя, что смесь готова, «винодел» выходит из лужи, кладёт свой большой молоток на скамейку и окунает в приготовленную им грязь кисти рук. Любуясь произведённым контрастом, пошевеливает в воздухе чёрными пальцами и припечатывает их к новому бетонному поребрику. Печать напоминает разлапистый лист конопли. Видно, что новоявленному эстамписту рисунок нравится. Он дублирует его ещё несколько раз и затем переносит своё творчество на светло-жёлтую стену недавно выкрашенного дома. Будто индюк прошёлся грязными лапами. В итоге над невысоким серым цоколем здания вырисовывается такой же серый бордюр, как на поребрике. Явно довольный сделанным, малой, забыв про молоток, скрывается в том же подъезде, куда недавно зашла сексапильная дамочка.

Байкеры встают на колёса и начинают запрыгивать боком на поребрик. Тяжело пыхтя, проходит женщина с двумя продуктовыми сумками, поверх которых видны торчащий пучок зелёного лука, палка варёной колбасы и несколько рулонов туалетной бумаги. Навстречу лёгкой семенящей походкой плывёт парочка: девица потряхивает головой, скидывая со лба наползающую чёлку, кавалер попивает пиво из жестяной банки. Опорожнив банку, ставит её на асфальт — аккурат посреди проезжей части. Пикник, так сказать, не на обочине. Следы этого пикника можно видеть сегодня по всему городу: «Я тут был и пиво пил».

Байкер с прилепленной к губе сигареткой подъезжает к банке и подбрасывает её ногой, напарник принимает пас. Начинается велобол. Воротами является парадная ниша того же дома, где сидит тинейджер. Банка летает над его головой с торчащей антенной, как самодельная ракета, сделанная боевиками запрещённой организации «Хамаз». Падая, она грохочет по мостовой, бьётся в двери парадной, но почему-то не взрывается. Наконец, байкер наступает на банку, и она тут же плющится под его ногой. Недолго думая, он тщательно доплющивает её, поднимает и, пыхтя сигаретой, смотрит на содеянное и долго думает. В итоге приспосабливает один конец банки к вилке заднего колеса, а второй — к спицам. Претворение в жизнь новшества занимает не больше трёх минут. Зато какой эффект! Теперь при езде свободный конец банки бьёт по спицам и получается такая трескотня, что создаётся впечатление работающего на полных оборотах мотоцикла без глушителя. Когда байкер, став на педали, разгоняет модернизированный байк до предельной скорости, треск достигает своего апогея.

Бээмиксник, впечатлённый произведённым эффектом, направляется к мусорным контейнерам, легко находит там такую же банку, с остервенением плющит её каблуком об асфальт и так же прилаживает к своему ущербному велосипеду. Теперь они гоняют вдвоём и трещат так, что чертям становится тошно.

На треск выходит малой. Стоя с раскрытым ртом, удивлёнными глазами провожает двух «рационализаторов», гоняющих как заведённые.

Резко и внезапно на сцене появляется фигура революционного матроса, или, как говорили раньше, военмора. Одет военмор в застиранные хлопчатобумажные «тренинги» с сильно вытянутыми коленями и морской бушлат без пуговиц. Волосы на голове взъерошены. На ногах старые китайские кеды без шнуровки. В руке толстенный кусок стальной арматуры. Это — дядя Лёня из 3-й квартиры. Бывший наводчик торпедных аппаратов на линкоре «Чапаев». На левом рукаве бушлата ещё сохранилась круглая нашивка с красным контуром торпеды в середине, что указывало на принадлежность к БЧ-3 — минно-торпедной части. После срочной службы он много лет работал на Кировском заводе токарем-расточником. Единственный, пожалуй, во всей округе бывший «кировец». Фигура харизматичная. Завод ещё стоит. Раньше там строили танки, трактора… Сейчас лишь один цех этого гиганта индустрии выпускает бытовые точилки для ножей. И больше — ничего. Как говорит наш военмор: «А зачем нам танки? Нас и так победили. Осталось только наточить нож и зарезаться». Называют его во дворе реликтом кроманьонского периода. Умудряется жить на одну пенсию. Любимая еда — чай из мяты с накрошенным в него чёрствым хлебом. «Реликт» преграждает путь байкеру и арматурой, как милицейским жезлом, делает характерный знак для остановки. Разогнавшийся байкер еле успевает затормозить.

— Снимай тарахтелку! — приказывает дядя Лёня командирским голосом.

— Ты что, папаша, дерьма переел, что ли? — выпучив глаза, возмущается ошалевший наездник. — Ты, ваще, луришь чо-нить вокруг? Я же еду! Мозги свои дурные напряги: сшибу — инвалидом станешь.

Дядя Лёня, недолго думая, с размаху бьёт своим железным жезлом по спицам заднего колеса. Байк оседает назад, колесо приобретает сложный контур, неизвестный доселе в геометрии.

— Так-то лучшее будет, — заявляет наш военмор спокойным голосом, — а то чего-то говорим нонче много.

При этом дядя Лёня упирает своё орудие в подбородок ретивому наезднику, задирая его голову высоко вверх. Взгляд «ретивого» поневоле устремляется в небеса.

— Скажи спасибо, что не по зубам, — наставляет бывший торпедный наводчик, — зубы-то вставлять дороже, чем спицы. Обстановку сечёшь? Если да, моргай глазами.

Взнузданный байкер моргает, молитвенно глядя на проплывающие весенние облака.

— А теперь вали в свои пенаты, — опуская вниз орудие возмездия, миролюбиво заключает дядя Лёня, — и чтобы я тебя здесь больше не видел с твоей тарантайкой. Вот бери пример с Колюни, — и он указывает своей боевой палицей на тинейджера в наушниках. — С местной шпаной здесь такие оргии устраивал: орали, песни пели. Отучил.

С нарастающим треском приближается второй участник велошоу. Дядя Лёня и ему даёт отмашку — команду на остановку. Напарник по играм, видя неблагоприятную ситуацию, ловко уворачивается от железной палицы и, объехав сцену по крутой кривой, на максимальной скорости уносится в соседний квартал, стрекоча своей тарахтелкой.

— Вот и тишина, — удовлетворённо констатирует бывший военмор дядя Лёня. — А тишина — залог здоровья.

Байкер берёт на плечо покалеченный байк и понуро, шаркающей походкой бредёт в свои пенаты.

Малой, который восторженно наблюдал за сценой, подходит почти вплотную к дяде Лёне и, подёргав за бушлат, глядя на него, как на Голиафа, влюблённо произносит:

— Молодца, дядя!..

— А чего у тебя сопли текут? — вопрошает Голиаф.

Малец от такого внимания к себе расплывается в широченной улыбке.

— А я скажу отчего — чай с мятой не пьёшь! В этом весь узел проблем.

Дядя Лёня роется в боковом кармане бушлата и извлекает оттуда замусоленную конфету.

— Во! Это тебе. Карамель лимонная. Беги домой, неси ведро с горячей водой и тряпку и смывай свои художества, — и своей чудодейственной палицей Голиаф указывает на разрисованный малым бордюр.

Я гляжу в окно. Из окна видна асфальтированная часть двора — малая часть нашего мира. На массивной бетонной скамейке, у дома напротив сидит тинейджер в мешковатых штанах с ширинкой у колен, в кепке-тенниске, сдвинутой козырьком назад, и массивных «космических» наушниках с торчащей из них антенной. Рядом возится малец, лет эдак десяти, он часто макает в ведро тряпку и старательно водит ею по заляпанной грязью стене. Шевеля губами, он повторяет и повторяет про себя какую-то фразу.

Скорее всего: «Молодца, дядя!»

По водам зыбучим

Погружение в Египет

I

В порт Александрия зашли мы после долгих мытарств по зыбучим водам Средиземного моря. У пирса, куда нас ошвартовали, стояла небольшая портовая мечеть, выбеленная известью, с высоко торчащим минаретом, устремлённым остроконечной верхушкой в небо. С минарета через определённые промежутки времени мощным гортанным голосом вещал муэдзин посредством четырёх больших громкоговорителей, на все четыре стороны света источающих небесную хвалу Аллаху и призывающих всех правоверных мусульман свершать очередной намаз. Голос звучал с каким-то торжественным бесстрастием, проникая до самых душевных глубин. Редкие работники порта в одеждах феллахов расстилали небольшие коврики и усердно били челом, умывая сухими ладонями лицо, вознося свои молитвы к небу — вечной обители призрачного рая.

Под оглушительный призыв с верхотуры минарета мы сошли на пирс Александрийского порта. Навстречу нам попался молодой араб в лёгкой белоснежной рубашке, который никак не реагировал на зычный глас муэдзина. Мы жестами показали на мечеть и, молитвенно сложив руки, дали понять, что пора приступать к намазу. Араб дружески улыбнулся и отрицательно помотал головой.

— Ты разве не муслим? — в недоумении спросил один из нашей компании — старпом Валера.

Араб, к нашему удивлению, ответил тоже по-русски:

— Не-а! Не муслим я. Копт. У коптов другой церковь. Мы Христианы. — И он перекрестился, глядя на минарет, показав вытатуированный крестик на скрещении большого и указательного пальцев правой руки.

— Копт, — ещё раз пояснил он, — мы молимся инако.

— Мы тоже христиане, — обрадовался Валера, — в душе. Я, например, из староверов. Слышал?

Араб свёл брови, задумался, промычал:

— Нэ, нэ слыхал. Я работал с вашими спыцами на Асуане. Плотину робили. Тама староверов, кажись, не було. Хохлы были, а староверов — нэ.

— Так ты там и языку обучился?

— А хдэ ж ещё — тама. И сало тама обучился рубать. Хорошие, гарны были людыны, всему обучили. Вот тильки горилку пити нэ обучился. Слезу вышибает и плохо потом, особливо под утро. Нэ по мнэ это.

— Просто нет в вас алкогольного гена, — пояснил Валера, — поскольку в здешних местах не пьют из поколения в поколение. А у нас горькую с молоком матери впитывают, поэтому и пристрастны к ней. Хотя, разреши у вас свободную продажу спиртного, может, и вы скатитесь в пьянство. У староверов уж на что всегда строго было с этим делом. Знаю точно, отец не пил, дед не пил, а у меня — тяга. Откуда? Сам чёрт не разберёт.

— Почему нэ разберэт? — удивился копт. — Он табе перву рюмку и налывал.

— Ха! Это очень даже может быть, — тут же согласился Валера. — С чёртом трудно совладать.

— А ты молыся, — посоветовал копт, — Мыколе молыся и всэм угодникам. Оны помогуть.

— Веселья хочется, а без водки жизнь скучна, друг.

— Веселие, когда Бога узрышь. В Нём и жизть, и веселие. А без Него тёмно и скучно.

— Во араб какую проповедь нам выдал, — всё удивлялся Валера, когда мы уже покинули территорию порта. — Мы-то от веры отошли, опору потеряли. А когда веры нет, то забвения ищешь. А что ищешь, то и находишь. Копт крепче нас на ногах стоит.

Наконец доходим до здешнего рынка. Продавцы все как один зазывают в лавки: «Заходи, товар зашибись, дёшево, только заходи — покупать не надо, посмотри, друг, очень хорошо, кожа, джинсы, костюм, что хочешь? Русский, товар много, только посмотри…»

В толчее рынка как из-под земли вырос благообразный египтянин в длинном полотняном балахоне и на хорошем русском спросил:

— Наверное, русские моряки?

— А вы кто? — поинтересовались мы.

— Я агент турфирмы. Могу организовать поездку в Каир, к пирамидам. В поездку входит посещение Гизы, Египетский музей, парфюмерная фабрика, обед в ресторане. Дёшево.

— Сколько? — сразу же возник вопрос с нашей стороны.

— Нужно набрать семь человек, тогда цена составит всего лишь 70 долларов с каждого.

Мы посовещались и пришли к выводу, что нужно использовать такой шанс. В Египте бывать ещё не приходилось, и неизвестно, повторится ли подобный заход, а посмотреть на одно из семи чудес света не помешает. Кто знает, проживёшь жизнь, а пирамиды останутся вне поля твоего зрения, за далёкой далью в своём молчаливом одиночестве, рождённом Вечностью. Кому не хочется посмотреть на Вечность, тот не понимает краткости и бренности своего существования. И вообще, что такое 70 долларов по сравнению с Ней? Тысячи поколений сменились на земле, а пирамиды как стояли, так и будут стоять, и никакие человеческие бури не заставят выйти их из внушающей уважительный трепет Немоты. И не спрятано ли в пирамиде Око мироздания, как это отображено на однодолларовой американской купюре? Око это может увидеть и нас — несовершенных человеков из далёкой страны Рюс, и мы, может быть, тем самым хоть на минуту приобщимся к Вечности и передадим эту минуту, как эстафету, нашим детям и внукам. Короче — надо ехать.

— Считай, троих уже уговорил, — заметил я, — попробуем собрать полный комплект. Экипаж у нас небольшой — всего десять человек. Боцман с матросами и механиком в карты режутся день и ночь, им не до пирамид, капитан со старшим механиком судно не оставят в любом случае. Остаются только второй помощник да повар.

— Да и повара кэп вряд ли отпустит. Кто ему отбивные приготовит?

— Действительно, шансы наши тают на глазах, — подытожил я.

Турагент обвёл нас внимательными маслянистыми глазами и, остановившись на Валере — нашем старпоме, с благожелательной улыбкой эмира спросил:

— Как называется ваш корабль?

— «Тор». Мы стоим…

— Этого достаточно. К вечеру я подойду к вам. До свидания, господа.

Перед ужином он действительно заявился на наш пароход и представился вышедшему навстречу ему вахтенному помощнику:

— Меня зовут Эльчиминзаде. Мои родители родом из Турции. Но я живу здесь с трёх лет, поэтому очень хорошо знаю Египет. Если бы вы смогли собрать экипаж, то я многое рассказал бы вам об этой удивительной стране. В любом случае это будет полезно.

В столовой команды собрались все, кроме капитана и повара, и Эльчиминзаде поведал нам о великой египетской цивилизации, о завоеваниях арабов, о разграбленных сокровищах пирамид и феноменальных находках Говарда Картера, откопавшего гробницу Тутанхамона, что было одним из главных археологических открытий XX века.

Рассказ сопровождался фотографиями долины Гизы с охраняющим её сторожевым псом — гигантским каменным сфинксом, у которого время избороздило лик глубокими скорбными морщинами.

— А вот фотография Рамсеса II, вернее, его мумии. Ей более четырёх тысяч лет. Если бы вам показали на камень, сказав, что ему столько лет, вы бы не удивились. А здесь человеческая плоть, которая дышала, двигалась, наводила трепет на подданных. Но когда в плоти нет ни духа, ни души, она тоже становится похожа на камень. Кстати, одна из мумий ожила…

Слушатели замерли и напрягли слух.

— Как это ожила? — оплыл на стуле поражённый боцман.

— Произошло это в 30-м году в Каирском музее, куда вас обязательно повезут. Перед самым закрытием музея из саркофага египетского фараона Рамсеса II донёсся тогда леденящий душу скрежет, похожий на крик. Посетителям предстала ужасная картина: мумия «ожила», лопнули стягивающие тело бинты, руки сильно ударили в стеклянную крышку саркофага, разбив её на мелкие куски. Одни падали без сознания, другие спасались бегством, в панике выпрыгивая из окон. Мумия застыла в неестественной позе с перекошенным в немом крике ртом…

— Прямо-таки картина воскрешения Лазаря, — прокомментировал старпом. — И вы хотите, чтобы мы поехали в этот музей ужасов?

— Не волнуйтесь. Потом химики скажут, что всему виной специфический состав бальзамирующего вещества и его реакция на высокую температуру. Больше таких инцидентов не было.

— Химики всё объяснят, — несколько успокоился боцман, — они даже знают, как из плесени разумная жизнь зародилась. Не было бы плесени, не было бы и нас с вами…

— А где вы учились русскому? — поинтересовался я у лектора. — Хорошо излагаете тему.

— В Москве, в университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы. С удовольствием вспоминаю то время.

— Считайте, что вы уговорили нас ехать к пирамидам, но капитан сможет отпустить только шестерых. На случай перешвартовки на судне должны остаться штурман, механик и два матроса.

— А я, например, и даром не поеду в эту Гизу, — потягиваясь плотно сбитым телом, пробурчал боцман. — Не Божье это место. Проклятье фараонов витает над пирамидами. Сам читал. Все, кто соприкасался с этими разными штуками из гробниц, умерли не своей смертью. Это установленный факт. Я лучше на пароходе придавлю минуток шестьсот, и то пользы больше будет.

Эльчиминзаде встрепенулся, стрельнул недобрым взором в боцмана и быстро парировал:

— Это скорее миф, чем факт. Любой феномен порождает любителей на нём заработать. В Египте зарабатывают на пирамидах, в Англии на Стоунхендже, в России на мавзолее и так далее. А больше всего зарабатывают на слухах и домыслах. Но у нас честный бизнес. Мы просто показываем уникальное историческое место, а что оно вызовет в вашей душе, это уже не наше дело. Берём только за бензин, за амортизацию автомобиля и сервис на месте. Если вас наберётся всего шесть человек, то поездка каждому обойдётся в 80 долларов. За эти деньги вы приобщитесь к вечности. Думаю, что за это не жалко отдать и всё своё состояние.

— А у меня на сегодняшний день это и есть всё моё состояние, — отреагировал боцман.

— Ну, тогда вы наш клиент, — улыбнулся турагент.

И действительно, к нашему общему удивлению, боцман вдруг согласился ехать. В результате набралось шесть человек.

Рано утром к борту парохода подрулил старый «Фольксваген-Пассат» с удлинённым пассажирским салоном: сзади, в багажной части стояло дополнительное сиденье для трёх пассажиров. Таким образом, обычный пикап или хетчбэк был переоборудован в микроавтобус на семь человек. У нас на такую переделку ГАИ потребовало бы десятки согласований и, вообще, вряд ли разрешило бы такое новшество.

Из «фольксвагена» вышел поджарый, смуглый водитель с густыми усами щёточкой. На нём болталась длинная полотняная рубаха, достающая почти до колен, из которой торчали тонкие жилистые икры, на ногах красовались синие резиновые вьетнамки.

— Ахмед, — представился он. — Грузимся быстро, времени на раздумья нет.

Создавалось впечатление, что все арабы в Египте владеют русским лучше, чем мы английским или немецким, которые несколько лет кряду усердно учили в наших советских школах. Ахмед предложил почему-то именно мне сесть на переднее сиденье — рядом с водителем.

Из Александрии выбирались долго. Несмотря на ранний час, улицы города были запружены. На всём протяжении маршрута мы не заметили ни одного светофора. На перекрёстках постовые пытались как-то упорядочить потоки, но создавалось впечатление, что они только для приличия грациозно махали руками, указывая, кому куда ехать. Однако все двигались по какому-то стихийному бурному руслу, в котором и нам нашлось место.

Уже на окраине города дороги стали приобретать вид взлётно-посадочных полос, и наш водитель стал ускорять автомобиль до скорости отрыва от земли. Расстояние в 300 километров удалось преодолеть за два с половиной часа. Изредка поглядывая на спидометр, я отметил, что его стрелка ниже отметки 120 не опускалась, хотя и не заходила за 150. Причём к скорости так быстро привыкаешь, что 60 км/час уже кажется черепашьим шагом. На пристроенном сиденье боцман с механиком всю дорогу резались в дурака. Оттуда только и слышалось:

— А мы твою шёстку червонной мамзелью покроем, а королька можно и тузцом огреть — эть! — эть! — вот так мы с твоим вальтецом разберёмся, козырной сёмкой его по сусалам — вот так! А теперь — вот эдак! Э-э-э, да откуда ты чирик вытащил? Отыгралась моя ось-ка. А под занавес получай королевича матёрого забубённого козырного…

Так вот, под этот немудрёный аккомпанемент, мы и доехали до юго-западной части каирского мегаполиса — до самой Гизы. Пирамиды конусами упёрлись в жаркое акварельное небо, размытое блеклой дымкой полуденного марева. Ахмед передал нас молодому арабу — гиду по Гизе, сказав, что на этом самом месте будет ждать нас в шесть часов.

— Обратно путь будет дольше. Суббота — много машин, — пояснил он.

Новый гид, изобразив широкую улыбку на лице, с каждым из нас поздоровался за руку. Рукопожатие его было вялое, а рука липкая, будто вымазанная в сиропе.

— Меня зовут Ахмед, — представился он, сменив выражение лица на маску делового человека.

— Что это, у вас тут все Ахмеды, получается? — заметил боцман.

— У вас какое имя больше в ходу? — тут же спросил гид.

— Говорят, что Иван. Хотя ни у нас в экипаже, ни среди моих знакомых Иванов нет.

— Ну вот, друзья: у вас Иван, а у нас Ахмед. Чему удивляться? Программа такая: сейчас запускаю вас к пирамидам. Территория эта большая, за час её не обойти. Можете воспользоваться верблюдом. Будут подходить гиды, цену спрашивайте заранее. Для посещения открыта только одна гробница — в пирамиде Хеопса. Вход бесплатный. Желаю приятно провести время. Встречаемся на этом месте через час.

Он посмотрел на часы.

— Нет, через полтора часа. Следующий визит в Каирский музей. Потом нам надо успеть на фабрику парфюма и в мастерскую сувениров, там есть добротный, дешёвый папирус. А перед этим обед вот в том ресторане, — и он показал рукой на довольно обширное одноэтажное здание под плоской крышей. — Ну, а дальше передам вас Ахмеду первому. Он повозит немного по Каиру, а потом уже довезёт до Александрии. Быстро. Не успеете опомниться. Вопросы есть?

— Ахмед, где ты научился так хорошо говорить по-русски? — задал я свой стандартный вопрос.

— Э, где-где! Поживи здесь, не тому научишься. Это у вас в Союзе все при работе. Здесь такого нет и не будет. Каждый выкручивается, как может. Я вот выкручиваюсь так. Походите, посмотрите по сторонам, сами увидите, как здесь живут. Русский меня, по крайней мере, кормит.

Мы зашли на территорию Гизы — северного кладбища древнейшей столицы Нижнего Египта Мемфиса. Под ногами — слежавшийся песок Ливийской пустыни. Отец ужаса — Большой безносый сфинкс с раскрытым, как у кобры, каменным капюшоном охранял владения усопших фараонов. Рядом с небольшой пирамидой одной из цариц Хеопса лежали несколько верблюдов. К нам подбежал жизнерадостный арапчонок и с очаровательной улыбкой возгласил:

— Camel, camel! Seat down, please!

— How mach? — сразу спросили мы.

— О! Nothing, — ответил милый паренёк.

От него веяло таким гипнотическим доброжелательством и целомудрием, что мы сразу поверили: паренёк хочет в силу своей жизнерадостности и любви к миру бесплатно прокатить иностранцев на своём верблюде. Среди поверивших оказались я и мой сын, который числился у нас матросом. Боцман с механиком, старпом и повар решили посмотреть на нас со стороны.

— Первый раз такое слышу, — пожимал плечами боцман, — чтобы на верблюдах и насынг. Это что, бесплатно, что ли?

— Сейчас вот и посмотрим, — в задумчивости проговорил старпом.

Арапчонок, узнав, что мы русские, тут же переключился на наш язык:

— Это хороший верблюд. Садись, пожалуйста. Садись — ничего не стоит.

Мы оседлали миролюбивых верблюдов, покрытых вязаными ковриками с мелким орнаментальным рисунком. Впереди седла была прикручена толстая палица, плотно обмотанная полотняным жгутом. Когда верблюд вставал на задние ноги — а именно с них он начинает свой подъём, — я понял, что если бы не эта опора, в которую я тут же вцепился руками, то лететь бы мне кубарем с высоты седла на голову бедного животного. Да, на верблюда, как на коня, не запрыгнешь — высоковато. Да и горб мешает ногу забросить. Говорят, что езда верхом на верблюде — идеальное упражнение для позвоночника. Недаром у кочующих и оседлых феллахов-бедуинов, в жизни которых верблюд играет основную роль, не наблюдается таких болезней, как остеохондроз или геморрой. При каждом шаге верблюда позвоночный столб наездника, словно эластичный стебель, извивается в неком ритмичном ритуальном танце. Это было необыкновенно приятно.

Арапчонок сопровождал нас, ласково-подобострастно заглядывая в глаза:

— Good? Харашо?

С высоты двух человеческих ростов мы наблюдали панораму древнейшего в мире кладбища с надгробными пирамидальными усыпальницами, выше которых до недавнего времени не было на земле ни одной постройки. Вот это память о предках! Не то что наши убогие погосты с покосившимися от времени надгробными плитами. Всем усопшим, конечно, такие пирамиды не поставишь. Иначе человечество только и занималось бы возведением подобных монументов. Ни много ни мало на строительство только одной пирамиды Хеопса ушло около двадцати лет.

— Ты слышишь, Толян? — обращался я с высоты своего положения к боцману. — У нас собственной комнаты в коммуналке, бывает, за всю жизнь не добьёшься, а здесь персональная гробница на всю послежизненную смерть.

— Да, — подтверждал Толян, — впечатляет.

Арапчонок дружественно поглядывал и на боцмана, и на меня, и на моего сына, а особенно — на верблюда. Остальные члены нашей группы дефилировали несколько поодаль, вращая головами и шаря глазами по достопримечательностям.

— Ну что, Ахмед, — обратился я к симпатичному погонщику верблюдов, — у пирамиды Хеопса останавливай свои корабли пустыни.

— Али, — поправил погонщик с обворожительной улыбкой, — меня зовут Али, с вас десять долларов.

Мы с сыном недоумённо переглянулись.

— Ты же сказал nothing — ничего не стоит…

— Я сказал правду: сесть на верблюда ничего не стоит.

— Ну ты хитроман! Сесть — ничего, а слезть — десять долларов. Так?

Али усердно закивал и ещё шире расплылся открытой и немного застенчивой улыбкой, весьма удовлетворённый нашей догадливостью.

— Это не мне десять долларов, — заговорил откровенный отпрыск, чтобы окончательно снять с себя все подозрения в каком бы то ни было лукавстве, — мне не надо, это хозяину… — И он указал на невзрачного араба, сидевшего у пирамиды.

Араб кутался в потёртый длинный халат, из которого на длинной шее торчала голова в грязном тюрбане. Хозяин верблюдов, если он вообще был таковым, даже не удостоил нас взглядом. Мы прекрасно понимали, что слезть с верблюдов без участия нашего милого и хитрого мальчика мы не сможем, так как были полностью в его власти. Ведь он руководил верблюдами при помощи удил-по-стромок, свисающих с добродушных морд смирных и послушных животных, а также с помощью «волшебной» палочки, обмотанной по спирали тонкой пурпурной лентой.

Пирамида Хеопса была перед нами. Верблюды по сигналу остановились, и «верблюдовод», глядя на нас снизу вверх своими честными глазами, излучающими любовь и терпение, ждал платы за приземление.

«Если он не посадит своих верблюдов, — подумал я, — восседать нам на них до морковкиных заговен».

В кармане у меня была лишь стодолларовая купюра. У этого мальчугана сдачи не дождёшься — в этом я был более чем уверен.

— Толян! — закричал я недалеко маячившему от нас боцману. — Влипли! Выручай, если можешь.

Толян, оценив обстановку и показав всем пустые вывернутые карманы своих необъятных белых брюк, побежал за подмогой. Подмога подошла в виде нашего старпома.

— Палыч, у меня только одна десятка, остальные все крупные, — объяснил он ситуацию.

— Отдай этому опричнику, — попросил я, — иначе мы с Димоном войдём в историю как вечные всадники Гизы.

— Десять долларов с каждого, — поправил наш арапчонок.

Старпом протянул ему десятку и веско произнёс:

— Держи, пока дают, а то получишь у меня по шее, бизнесмен хренов!

Взмахнув своей «волшебной» палочкой и потянув за постромки удил, наш «бизнесмен» поочерёдно посадил своих верблюдов, и мы смогли слезть с сёдел. Я подошёл к верблюду спереди и заглянул ему в глаза. В них не было и тени насмешки, а таилась глубокая, таинственная и неспешная мудрость. Сколько в этом животном было человечности и терпения. Он не просил у нас ни долларов, ни рублей за свою работу и смиренно принимал свою участь, не нуждаясь в излишней опеке. И какая ему нужна опека, если он месяцами обходится без воды, а питаться может одними колючками. Днём он аккумулирует тепло, а холодной ночью его использует. Ну, плюнет иногда в сердцах на кого-нибудь, но это же от чистого сердца. Благороднейшее животное.

У входного проёма в пирамиду Хеопса сидел надзиратель в голубой форменной рубашке.

— Как ты думаешь, Валера, — спросил я у старпома, — вход в пирамиду платный?

— Ахмед сказал, что нет. Выход может быть платным. Ты же видишь, что они тут творят.

Пока мы стояли, чтобы убедиться, что на выходе служитель денег не берёт, к нам сбоку подошёл интеллигентного вида египтянин и предложил рассказать всё, что известно на сегодняшний день о пирамиде, в которую мы вознамерились войти. Валера сразу спросил о цене.

— О! Я возьму всего пять долларов.

— С каждого? — предусмотрительно спросил мой сын.

— Нет, нет. Весь мой рассказ будет стоить именно пять долларов. А сколько человек меня будет слушать, не имеет значения.

— Пусть говорит, — решил Валера, — этот вроде внушает доверие. На нём и рубашка форменная. Правда, штаны зелёные малость подкачали, но ничего — посмотрим, что он нам наговорит на эту сумму.

— А со ста у тебя сдача будет? — спросил я, чувствуя, что здесь нужно иметь мелкие купюры.

— Ноу проблем, — улыбнулся добровольный гид и вытащил из кармана довольно толстую пачку замусоленных денег, давая тем самым понять, что говорит правду.

— Верим, — обнадёжил его наш повар Петерис, — валяй, рассказывай нам, кто, зачем и как строил этот погребальный дом.

— Друзья, — начал наш неожиданный гид, — перед нами усыпальница фараона Хеопса — крупнейшая из египетских пирамид, единственное чудо из семи чудес света, сохранившееся до наших дней. Архитектором Великой пирамиды считается визирь и племянник Хеопса. Под его началом работало около 30 тысяч человек. Он также носил титул «управляющий всеми стройками фараона».

— Или начальник стройтреста, — сострил боцман.

— До 1300 года, — невозмутимо продолжил рассказчик, — пирамида являлась самой высокой постройкой на земле…

— А что ты оканчивал? — прервал я рассказ нашего симпатичного араба.

— Факультет журналистики при МГИМО.

— Тогда понятно. Непонятно другое — почему ж тогда не жур-налюкаешь?

— По политическим мотивам. При Анваре Садате пришлось уволиться из газеты «Аль Нил». Теперь прикармливаюсь у пирамид.

— А какая здесь высота? — спросил Петерис, почёсывая затылок.

— А ты на глазок сколько дашь? — задал задачку боцман.

— Метров двести точно будет, — прикинул наш заслуженный кок.

— Глазомер часто обманывает в ту или другую сторону, — внёс коррективы гид, — высота пирамиды почти сто пятьдесят метров. Вход образуют каменные плиты, уложенные в виде арки. Если есть желающие, можете спуститься по наклонному коридору к нижней погребальной камере.

Желающих опять оказалось двое: я и сын, делающий свой первый в жизни рейс.

Боцман, сославшись на проклятие фараонов, остался при своём:

— Лучше туда не спускаться. Подцепишь какую-нибудь их бактерию, она тебя с потрохами и съест потом. Ну их к лешему, этих фараонов. Мне и рассказа хватает за глаза.

Мы спустились с Димой по узкой наклонной шахте длиной не менее ста метров. Под ногами были настелены широкие доски, вместо поручня — тоже доска. Мрак слегка разжижали редкие тусклые лампочки. Приходилось идти на полусогнутых, да ещё пригибать голову. К духу фараона, видимо, иначе не ходят. Воздух — спёрт. Действительно, казалось, что атмосфера осталась здесь со времён возведения пирамиды и древние микробы и бактерии, неизвестные современной медицине, витают в этой прямоугольной и сумрачной погребальной камере. Задерживаться в пустой усыпальнице долго не хотелось.

После этого Ахмед повёз нас на площадь Тахрир в Каирский музей, насчитывающий до 120 тысяч экспонатов из захоронений владык Древнего Египта — наместников бога на земле. Мы бродили по залам среди артефактов. Почти к каждому залу с экспонатами был приставлен служитель в чёрной униформе, похожей на полицейскую.

Наконец дошли до главной реликвии музея — посмертной маски Тутанхамона, усыпанной множеством драгоценных камней. К ней подпускали малыми группами. В главном зале по углам стояли четверо служителей, но какой-то особой египетской породы: статные, корпулентные, с бесстрастными, будто выточенными из чёрного дерева лицами, с холодными всевидящими глазами. Они походили на близнецов, вырубленных из одного ствола. На поясе у каждого, на сдвинутом немного вбок ремне, висел чёрный воронёный пистолет запредельного калибра с отставленной вбок рукояткой, напоминающей толстый торчащий под прямым углом обрубленный сук.

К маске фараона подходили медленно, плавно, как рыбы в аквариуме, чтобы, не приведи Господи, не вызвать каких-либо подозрений со стороны темнокожих стражей, которые, собственно, и казались основной достопримечательностью этого небольшого музейного помещения. Удовлетворив любопытство и переместившись в смежную залу, я остановился посреди в некоторой растерянности — мои коллеги-соплаватели уже успели разбежаться, и я не знал, куда идти дальше. Видимо, уловив мои колебания, ко мне тут же подошёл дородный служитель и с внимательным ласковым выражением лица, показывая пальцем на дверь, за которой хранилась национальная реликвия, поинтересовался:

— Mask good?

— О! Mask is very good!

Служитель удовлетворённо кивнул головой и, подняв вверх указательный палец, с гордостью произнёс:

— Eleven kilograms! Pure gold!

— Eleven kilograms? Fantastic!

— Were are you from? — поинтересовался любопытный служитель. — France?

— Нет, из России. Наш пароход стоит в Александрии. А сюда — на экскурсию.

Было видно по глазам, что служитель ничего не понял. А я, после нескольких встреч на Египетской земле, пребывал в полной уверенности, что здесь все знают русский.

— Руссия, — повторил я.

— Russia? — с некоторым недоверием произнёс он. — Russia is very good, — и повторил жест цезаря, дарующий жизнь гладиатору.

— What town? — задал он контрольный вопрос, чтобы окончательно убедиться в моей искренности.

— Санкт-Петербург, — сразу и без запинки отреагировал я.

Было видно по глазам, что он окончательно поверил:

— Saint-Petersburg — good town! Kairo good?

— Kairo — very good! — с удовольствием отметил я.

Смотритель сглотнул слюну так, будто проглотил кусочек редкого деликатеса. Далее он стал спрашивать, насколько «гут» Гиза, сам Каирский музей, пирамиды, Большой сфинкс. Потом перешёл на личности: начал с короля Фарука. Напомнил, что Гамаль Абдель Насер был Героем Советского Союза. И долго не мог смириться с тем, что Анвар Садат, по моим представлениям, not so good, поскольку все остальные были good, вплоть до Хосни Мубарака. Закончив с египетскими деятелями, он перешёл на наших. Начал почему-то с Горбачёва.

— Gorbachov good?

— Not so good! — возразил я.

Служитель выразил крайнее удивление:

— Gorbachov, Perestroyka — not good?

— Yes, very bad, — подтвердил я.

Служитель сокрушённо покачал головой и не стал продолжать длинный список наших деятелей. Ему было достаточно и Горбачёва. Он отошёл в сторону и время от времени искоса поглядывал на меня. Создавалось впечатление, что, как только я покину этот зал, он тут же позвонит куда надо и меня схватят или на выходе из музея, или даже раньше и наденут кандалы за нелояльность к высшему руководству своей страны.

На выходе из музея стоял наш экипаж в полном экскурсионном составе. Они-то и взяли меня под белы руки и повели к нашему импровизированному автобусу.

— Ахмед торопит, — пояснил старпом на ходу, — отстаём от графика.

II

Фабрика парфюма располагалась в двухэтажном вытянутом доме, где на втором этаже нас уже ждали. Были приготовлены стулья и небольшие столики, похожие на ломберные. На них выставили продукцию фабрики — пробы различных духов, разлитых в пузатые бутылочки матового стекла с длинными конусными притёртыми пробками. Каждая бутылочка имела этикетку с арабской вязью. Ахмед на этот раз был при деле — он переводил то, что неспешно говорил нам представитель местной фабрики. Представитель в длинной до пят домотканой одежде с видом потомственного философа разъяснял историю зарождения и развития «духопроизводства»:

— Первое упоминание о духах относится к четвёртому тысячелетию до нашей эры. В Древнем Египте самыми распространёнными компонентами благовоний были мирра, мастиковое дерево, можжевельник, семена пажитника, фисташки. Обычно их расти-ради в порошок, а затем смешивали с «основой», в качестве которой использовались смолы хвойных деревьев или мёд. В моде были сладкие, тяжёлые запахи.

— А откуда это известно? — с сомнением спросил вдруг Толян, громко зевая. — Какой запах духов был у моей невесты в день свадьбы, не припомню. А здесь аж до нашей эры, да ещё — тысячи лет.

Менеджер «духопроизводства» в сером балахоне сделал внушительную паузу и посмотрел на боцмана с профессорской гримасой, вызванной репликой безнадёжно тупого и нерадивого ученика. Когда Ахмед перевёл на арабский посыл нашего боцмана, докладчик сделал знак рукой, и из-за высокой деревянной полки со склянками выбежал тёмнокожий мальчик. Получив какой-то наказ, он очень скоро вернулся с круглым подносом, на котором стояли две джезвы и запотевшие бутылки с кока-колой и водой.

Всё было расставлено по столикам, и Ахмед предложил:

— Господа, выбирайте сами — кофе, кола, — и, посмотрев на боцмана, добавил: — Не беспокойтесь — всё за счёт фирмы.

— Я водички попью, — решился Толян, — знаю я «за их счёт».

— Вода — это обязательное приложение к кофе, — пояснил наш переводчик, — кофе очень крепкий. Если его не запивать водой, будут проблемы с желудком.

Кофе разлили по маленьким чашечкам, и строгий представитель фирмы продолжил свой рассказ:

— Может быть, это покажется невероятным, но сейчас прилагаются усилия для воссоздания запаха очень древней композиции, которой пользовалась царица Хатшепсут. Она жила 3.5 тысячи лет назад. Уже точно известна одна составляющая — ладан, или запах богов. В те времена его привозили из страны Пунт.

— Дело осталось за малым, — добавил наш кок Петерис, — найти ещё 33 ингредиента.

— Вы не смейтесь — приедете к нам через год-два, мы предложим вам духи царицы Хатшепсут. А пока начнём с духов «Клеопатра». Это лучший подарок для жены. Здесь собраны в неповторимый букет жасмин, роза, лимон, бергамот, бобы тонка, пахучая смола опопонакс, ваниль, ирис…

Ахмед взял указанную нашим лектором склянку, открыл притёртую стеклянную пробку с тонким наконечником, и с него на запястье скатилась капля «Клеопатры». Тыльной стороной ладони Ахмед энергично растёр это место, понюхал и, подняв вверх подбородок, произнёс что-то на арабском. И сразу же поднёс своё запястье под мясистый нос боцмана, который никак не отреагировал, а только сказал:

— Для меня, кроме тройного одеколона, других духов не существует. И вообще, моё обоняние давно атрофировано. Мне что «Клеопатра», что нашатырь — всё одно. Все эти букеты не для моего носа.

Ахмед с сожалением посмотрел на боцмана и подошёл к Диме, тянущему из длинного, тонкого стакана чернильную кока-колу.

— Молодой человек, у тебя девушка есть?

— Жена, — честно признался Дмитрий.

— Тогда это для неё, — и Ахмед повторил манипуляцию с каплей душистого парфюма на руке возможного покупателя.

— Да-а, — протянул наш матрос-рулевой, — вот это запах!

Чтобы подтвердить эффект, Ахмед капнул из флакончика и остальным сидящим невольникам парфюмерного эксперимента. Я уловил дурманящие восточные ароматы с едва уловимым привкусом мускуса, пачулей, ладана и ванили. Цветочных запахов я почему-то не уловил.

— Запомните, друзья, что у женщины, от которой пахнет второсортными духами, нет будущего. А у нас духи только первоклассные. Ещё со времён Древнего Египта качество отмечалось специальным знаком — крестиком в кружочке. Чем больше таких символов, тем выше качество. Заметьте, на наших пробных духах везде по три символа. Это означает — высший сорт.

— Я тебе таких крестиков сейчас хоть десять нарисую, — саркастически улыбаясь, признался боцман.

— Больше трёх не бывает, — парировал Ахмед, не глядя в сторону оппонента. — А теперь — внимание!

И он снял со спиртовки стакан с закипевшей водой, уронил в него каплю всё той же «Клеопатры» и стал, как опахалом, махать ладонью над благовонными испарениями. Мы действительно почувствовали ароматы Древнего Востока.

Даже боцман зашевелил своим толстым носом, лишённым обоняния.

— Чувствую, вроде берёзой запахло, как в русской бане. Это — по мне.

Ахмед заметно оживился:

— Аромат «Клеопатры» пробьёт самую толстую кожу. И я должен открыть маленькую тайну: именно вам фабрика предлагает не духи, а концентрат духов. Из этого флакончика, который стоит у нас всего 25 долларов, делают сто флаконов стандартной «Клеопатры». На сто граммов спирта добавляете десять капель этого концентрата — и вы обладатель лучших духов в мире. И стоят они в магазинах Европы… Как вы думаете — сколько?

— Девяносто девять долларов, — тут же, как в трубу, бухнул Толян.

— Наконец-то наш уважаемый боцман начинает что-то понимать. Именно — девяносто девять.

— Да я это так — наобум, — скромно признался добровольный «оценщик», потупив глаза.

Валера достал свой калькулятор и уже через минуту заключил:

— Четыреста процентов прибыли. Поздравляю. У вас хороший бизнес.

— Не забывайте, друзья, что, пока этот эликсир дойдёт до Европы, расходы на транспорт, рекламу, упаковку и блеск парфюмерных магазинов съедят все доходы. Поэтому нам выгоднее продать наш товар здесь по минимальной цене, а вам выгоднее купить его у нас, а не где-нибудь в Париже.

— Мы не коммерсанты, — заметил наш кок Петерис, — нам голову над этим ломать не надо, живём по схеме: нас толкнули — мы упали, нас подняли — мы пошли. И самое главное — за это ещё и деньги платят. Отработал честно контракт, получку получил и — гуляй, рванина.

Ахмед, неодобрительно посмотрев на нашего повара и оттопырив ладошку в его сторону, будто это был старый забытый экспонат в Каирском музее, назидательно произнёс:

— Не коммерсант — это очень плохо. Надо хотя бы чуть-чуть, но быть коммерсантом.

— Для этого ещё и ум нужен, — подвёл черту боцман, как бы солидаризируясь с поваром.

— Умный коммерсант может быстро разориться, — как формулу вывел Ахмед, — хитрый — никогда.

— Вот то-то я всё время чувствую, — зачесал боцман затылок, — что ты всех нас тут обхитрить хочешь.

— Это неправда! Моя хитрость честная, открытая. Хитрить — ещё не значит врать. А выгода в коммерции должна быть обоюдной. Вот я вам предлагаю духи. Для нас это выгодно? Да! А для вас? Тоже! Вы получаете дорогой товар по низкой цене. Мы получаем свою выгоду без головной боли, продавая на месте.

Ахмед говорил очень убедительно.

— Вам не нравится «Клеопатра»? Берите «Нефертити».

Взяв у представителя фирмы новый пузырёк, наш «честный» продавец проделал те же манипуляции.

— Нюхайте-нюхайте! Давай я капну тебе и тебе тоже…

Боцмана он обошёл стороной.

— Ну, как?! Здесь собраны ароматы дурманящего иланг-иланга, пряной орхидеи, китайского пиона, египетского жасмина.

— Маловато будет! — произнёс обиженный боцман, которого лишили «Нефертити».

— И хочу обратить внимание, — невозмутимо продолжал Ахмед, знающий дело не хуже самого служителя фабрики, — для производства только этого количества экстракта необходимы более десяти тысяч цветков жасмина и более трёхсот роз.

— Про розу ты ничего не говорил, — подловил его боцман.

— А вот сейчас и говорю.

— И что? Тоже 25 долларов? — поинтересовались мы.

— Эти духи стоят дороже, но для вас — двадцать пять. Только из уважения к вашему боцману. Есть ещё экспериментальные букеты за двадцать. Вот, например, этот: здесь присутствуют цитрусовые ноты. Нюхайте, пожалуйста. Здесь и тубероза, и сандаловое дерево, и мускус, и даже запах цибетовой кошки — гамма любви юных наложниц.

— Про наложниц понятно, — отозвался опять боцман, — а вот что за цибетовая кошка? Тибетская, наверно?

— Цибетовая! — твёрдо поправил Ахмед. — Только у неё есть специальные железы, в которых и содержится пахучая жидкость цибет — очень дорогой компонент. Если вашему боцману они покажутся очень пикантными, могу предложить что-нибудь попроще и, соответственно, подешевле. Например, вот эти мускусные духи с оттенками можжевельника и древесины ценных пород.

— Сколько?! — выпалил боцман.

— Всего 10 долларов.

— Беру! — неожиданно расщедрился наш старый просоленный моряк, обросший по уши ракушками. — Запах можжевельника родной с детства. Буду закапывать в нос от насморка. Старпом, одолжи мне 10 долларов до первой выплаты.

— Жена будет довольна вашим выбором, — подтвердил намерение клиента Ахмед.

Поддавшись на уговоры, возбуждённые крепким кофе, от которого тряслись руки и прыгало сердце, мы все взяли по флакону — кто «Нефертити», кто «Клеопатры». Мой сын решился на два флакона, особенно оценив запах экспериментальных духов с цибетом. Все были очень довольны.

Ill

График нашей экскурсии сместился, — наступило обеденное время, и вместо сувенирной мастерской мы поехали в обещанный Ахмедом ресторан. Там он тоже был своим человеком. Нам выделили стол и предложили отведать местных блюд. Для начала выставили большую глубокую чашу с салатом под названием «Порт-Саид». Для разжигания аппетита, как пояснил Ахмед.

— Это чисто мужское блюдо, — развивал тему наш сопровождающий, — в нём сельдерей, яблоки, бананы, листья салата, помидоры…

— Оксюморон, — с видом знатока заключил старпом Валера.

Мы все переглянулись в недоумении, и на наших лицах проступил знак вопроса.

— Это ты кого так обозвал? — с вызовом спросил кок.

— Салат, — пояснил старпом, — сочетание несочетаемого — мужское начало.

— А что, женщинам есть его нельзя? — с неподдельным изумлением спросил боцман.

— Вы же не хотите, чтобы у женщины, например, росла борода, — своего рода притчей вклинился в наши разборы Ахмед, — тогда ей незачем есть и мужской салат.

— Логично, — хором ответили мы и принялись за салат, обильно политый жёлтым майонезом.

После салата всем захотелось мяса.

— А к нему бы ещё и пивка, — мечтательно прошлёпал толстыми губами боцман.

— Алкогольные напитки здесь не подают, — заметил я к неудовольствию любителей пива. — В лучшем случае подадут «чай фараонов».

— Я предлагаю очень древнее блюдо, — обратился к нам Ахмед, — варили его ещё во времена строительства пирамид. Предназначалось оно в основном для рабов. Называется кошары. Бобы, фасоль, чечевицу и злаки варят в одном котле. Потом всё это смешивается с жареным луком. Очень сытно.

— Им-то хорошо было, они на свежем воздухе работали. А нам ещё в машине три часа ехать. Не выдержим. И потом мы что, рабы? Нам мяса давай. Или рыбу в крайнем случае.

— Специально для боцмана можно заказать барабульку по-александрийски, — предложил Ахмед.

— А почему не по-каирски?

— По-каирски тебе предложат в Александрии, — предположил наш кок.

— Что есть барабулька?

— Рыба.

— А мясо?

— Тогда предлагаю на всех мусаку! — с энтузиазмом «отрубил» тему Ахмед. — Это жареные баклажаны, начинённые бараньим фаршем и запечённые под толстой сырной коркой.

— Годится! — с удовлетворением махнул рукой боцман, будто дал отмашку «марш».

Тарелки с мусакой были огромные, еле помещались на столе. Блюдо отличалось пикантной остротой и умеренной жирностью.

Поэтому ярко-красный с кислинкой чай фараонов каркаде оказался очень кстати в конце нашего обеда.

— Делают его, — пояснил Ахмед, — из лепестков гибискуса, или суданской розы. С каждого по десять долларов.

— Эльчимин сказал, что обед входит в стоимость поездки, — возразил было старпом, а боцман активно подтвердил этот тезис.

— Какой Эльчимин?

— Заде!

— Ну это вы у него и спрашивайте, — с явным укором в наш адрес протянул Ахмед.

— Та же история с верблюдами, — толкнул я в бок сына.

Деваться было некуда. Боцман опять взял в долг десять долларов, и мы все расплатились за «шаровый» обед. Но жить всё равно стало веселей.

IV

Ахмед быстро усадил нас в поджидавший недалеко пикап-автобус, и мы понеслись по улицам Каира теперь уже в мастерскую сувениров. Наш гид и там оказался своим человеком. Он стал показывать изделия местных промыслов: различные женские украшения, медные чайники, подносы, ажурные лампы, кофейные мельницы, джезвы и многое другое. Поскольку большого энтузиазма эти вещи у нас не вызвали, Ахмед стал нахваливать изделия из кожи: всевозможные восточные пуфики, очень прочные сумки из верблюда, красивые витые плётки. Одну из плёток он снял с полки и, как дрессировщик в цирке, протянув её по полу и резким движением хлёстко щёлкнул тонким концом.

— Пять долларов, — произнёс он вслед щелчку.

— Это для садомазохистов, — решительно прокомментировал боцман.

— Скорее — для жены, — пошутил кок.

— Ну да, — добавил наш матрос-рулевой, — сначала её духами подушить, а потом плёткой огреть.

Почувствовав, что все эти предметы не вызывают никакого воодушевления, Ахмед подвёл нас к стене с развешенными на ней папирусами, на которых красовались яркие рисунки: там можно было найти и головы Нефертити, и Клеопатры, и изображения египетских богов. Ахмед показал нам бога Ра, бога ночи, Хоруса, священную птицу Ибис.

— Папирусы — это визитные карточки Египта. Стоят они от одного до пяти долларов, в зависимости от размера. Главное, что это настоящие папирусы, а не подделки из листьев пальмы и кожуры банана. Здесь всё нарисовано кистью на настоящем папирусе, сделанном по древней технологии третьего тысячелетия до нашей эры.

— Получается — пять тысяч лет назад, — без всякого калькулятора подсчитал старпом.

— Вот именно! В Каире, кстати, есть музей папируса, но в него мы уже не успеваем. В сравнении с папирусом бумага используется совсем недолго, хотя был период, когда они употреблялись одновременно.

— Не помню чего-то такого времени, — с удивлением протянул боцман.

— Восьмой век, уважаемый. Древним египтянам папирус служил не только для письма: он шёл в пищу, использовался как строительный материал, из него изготовляли одежду, обувь, циновки, плели корзины и многое другое.

— Ну, например, — опять пристал боцман.

— Что «например»?

— Что — «многое другое»?

— Например, лекарства.

— От чего?

— От ослабления потенции, например. Оно так и называется «Свиток папируса».

— Так это получается — на все случаи жизни, — восторженно заключил боцман.

— Именно так! Всего за три доллара.

— Беру! — тут же согласился боцман. Повешу дома рядом с картиной Айвазовского «Девятый вал». Люблю морскую тему. Старпом, одолжишь ещё три доллара?

Валера вынул калькулятор и, не глядя на него, подытожил:

— Итого с тебя двадцать три доллара.

Заразившись примером боцмана и впечатлённые рассказами Ахмеда, мы тоже набрали себе папирусов с изображениями богов, фараонов, сцен из давней египетской жизни и смерти. Ахмед сворачивал их в трубочки и закреплял резинками. Выходили из мастерской сувениров довольные — у каждого в руках был цилиндрический свиток папируса.

Боцман приставил свой свиток чуть ниже живота, похожего на бурдюк с вином, и с сарказмом, достойным старого моряка, произнёс, философски упёршись взглядом в какую-то далёкую точку в центре земли:

— Вполне достойный свиток.

Ахмед второй в целости и сохранности передал нас Ахмеду первому, пожал нам руки. Ладонь на этот раз у него была сухая и крепкая.

— Привет России! — на прощание почти пропел наш вездесущий гид. — Передайте, что без неё и нам тут не жить. Приезжайте ещё!

Смеркалось. Обратный путь в Александрию превратился в большие гонки во тьме египетской, подсвеченной фарами множества машин, едущих на максимально возможных скоростях. Всё напоминало какую-то бешеную беготню тараканов, спасающихся от действия дихлофоса, ралли без правил, громадную центрифугу светящихся молекул, метеоритный дождь — всё, что хотите, но только не мирную поездку после каирского турне. Машины следовали друг за другом на расстоянии вытянутой руки. Скорость на спидометре нашего «пассата» никак не хотела падать ниже отметки 120. Ахмед периодически ударял кулаками по баранке своего автомобиля и причитал в сердцах: «Что они плетутся, как индюки!» — и жал-жал на газ, забыв, что есть на свете такое устройство, которое называется тормоз.

Это было похоже на нескончаемое броуновское движение, в которое мы были вовлечены волею случая. Я опять сидел на переднем сиденье, рядом с Ахмедом, который пытался прорваться сквозь мчащийся поток автомобилей в тёмную даль александрийского горизонта. Он ловко лавировал в потоке автомобилей, пробивая малейшие бреши, возникающие на пути нашего стремительного движения. Лихорадочная гонка на генеральной трассе Каир — Александрия представляла собой некую игру: кто кого обставит на пути в райские кущи, куда попадают только первые десять лидеров.

В Александрийский порт мы въехали в полночь. У борта нашего временного обиталища — небольшого грузового парохода с языческим именем «Тор» — нас встречал капитан.

— Поздненько, поздненько, господа туристы. Завтра утром… — он посмотрел на часы, — какое завтра? Уже сегодня перешвартовка и выгрузка.

— А где погрузка? — поинтересовался старпом.

— Дают порт Кавала на севере Греции.

— Значит, пойдём в балласте, — в некотором раздумье констатировал старпом…

Наш дальнейший переход в балласте по Эгейскому морю едва не закончился трагически: в разыгравшийся не на шутку шторм мы на четыре часа лишились хода. И судно уже выносило на скалистый берег острова Пелагос. Но каким-то чудом нам удалось справиться с ситуацией и в последний момент запустить двигатель, что и отвратило неминуемую катастрофу.

— Это всё ваши пирамиды, — укорял боцман, — не надо было лазить туда, и не влипли бы в этот чёртов шторм. Проклятье фараонов не шутка. Вот на своей шкуре и испытали…

И надо ещё отметить, что все склянки с духами, которые мы скупили на фабрике парфюмов в Каире, благополучно доехали до наших европейских квартир и домов, но запах из них довольно быстро улетучивался, и тех букетов, которыми мы наслаждались, будучи в Египте, не было и в помине. Единственным исключением оказались духи боцмана. Стойкий можжевеловый запах неизменно держался и даже, казалось, усилился со временем. Боцман с успехом применял их у себя в русской бане: три капли на черпак горячей воды и — на каменку. Дух стоял! — неделю не выходил.

— Как поддам черпачок, — делился боцман, — так будто по уши в Египет погружаешься.

Вася из Сенегала

В начале семидесятых годов белоснежный научный лайнер «Профессор Визе» зашёл в столицу Сенегала город Дакар. В течение четырёх месяцев экипаж обеспечивал программу научных изысканий в экваториальной части Атлантики.

Стоянка была рассчитана на четверо суток. Этого было вполне достаточно, чтобы отдохнуть, сверить научные данные, пополнить запасы питьевой воды и продуктов. Увольнялись мы на берег группами по три-четыре человека. Таковы были установки, спущенные из партийных верхов, которые блюли нравственность и честь советского человека, попавшего за границу.

Старшим нашей группы оказался Николай Иванович — опытный моторист, беспартийный, мой сосед по каюте. Его выбрали по возрасту и по исключительному доверию со стороны первого помощника. Когда наша группа из трёх человек вошла в прокалённые солнцем кварталы Дакара, за нами тут же последовал худой босоногий африканец, предлагая купить массивный, ярко блестевший на солнце перстень, который он постоянно протирал о цветастые шорты.

— (Drum, orum, — всё время повторял он, — only two thousand and half. It is not expensive for pure gold[1].

С нашим решительным отказом эта сумма медленно падала и в полдень дошла до полутора тысяч франков. Мы остановились. Вокруг толкался оживлённый и говорливый африканский люд.

— Пить, — медленно ворочая сухим языком, произнёс вдруг Гена Желтяков, — надо бы где-то добыть пивка, да желательно холодного. Жажда замучила.

В глазах африканца мелькнула надежда:

— Don’t understand. How much you offer?[2]

В это самое время сидящий на тротуаре молодой сенегалец по-спортивному вскочил на ноги и подошёл к нам.

— Рад приветствовать советских людей на нашей гостеприимной земле, — почти без акцента произнёс он, скромно улыбаясь.

Мы растерялись.

— Откуда такое произношение? Вы что, жили в Союзе?

— Конечно, — охотно вступил в разговор сенегалец, — я учился в Ленинграде, в институте Лесгафта. Знаете?

— Как же не знать. Сами из славного города на Неве.

— Земляки! — обрадовался «земляк» из Сенегала, похлопав Николая Ивановича по плечу. — Это надо отметить. Раздавим «мерзавца»[3] на троих? А? Шучу, конечно! Кто-то здесь про пивко намекнул. Так это без проблем. Пошли, покажу отличное место. — И он повёл нас в «отличное место» ускоряющимся шагом, постепенно перешедшим в лёгкий бег трусцой.

Мы бежали гуськом по утоптанным земляным улицам в кварталы с убогими домишками, давно не знавшими ремонта и даже элементарного ухода.

— Здесь дешевле, — пояснил провожатый, видя наше недоумение.

Небольшая группа из трёх человек еле поспевала за ним. Особенно доставалось Николаю Ивановичу, человеку в годах и далеко не спортивному.

— На хрен мне ваше пиво, если через пятьдесят метров я получу инфаркт, — причитал он, постепенно снижая темп и явно отставая.

— Не боись, прорвёмся! — обнадёживал его наш ведущий, прибавляя шаг.

Временами форвард сбавлял темп и мы сбивались в кучу. Тогда он на ходу рассказывал нам об этапах своей ленинградской биографии во время учёбы в институте физической культуры имени Лесгафта. Потом «земляк» бросался в сторону во внезапно возникший проулок и тащил нас, как иголка тянет нитку в прокол тугой ткани.

Складывалось впечатление, что он ходил какими-то замысловатыми зигзагами, и мы в конце концов полностью потеряли ориентировку в пространстве и слепо следовали за нашим добровольным вожатым, уже искренне боясь потерять его, так как выйти из этого однообразного лабиринта улиц и плотно стоящих домов под тростниковыми крышами казалось совершенно невозможным.

Худой долговязый сенегалец в цветастых шортах, не выдерживая темпа, тоже стал отставать от нас и где-то за нашими спинами, тяжело дыша в затылок Николаю Ивановичу, истошно орал, держа высоко над головой свой блестящий перстень:

— One thousand! Only one thousand for pure gold![4]

— He слушайте его, — пояснял на ходу «земляк», — здесь все врут. Ни одного правдивого человека на весь Сенегал. Говорить правду я научился только у вас. И за это очень благодарен советским людям. Знаю я этих продавцов золота. Они у вашего же брата-моряка по дешёвке скупают бронзу, которая в Союзе почти ничего не стоит, а потом делают из неё всякие украшения. Надраят свои штуковины до блеска и продают дуракам, выдавая за благородный металл.

Наш добровольный гид владел русским так, что даже Николай Иванович удивлялся отдельным оборотам типа «раздавить мерзавца», «пивка для рывка» или «не боись — прорвёмся», которые тот употреблял всегда к месту. А когда мы узнали, что он был свидетелем приводнения аварийного ТУ-104[5] на воды реки Невы, то прониклись к нему если не абсолютным доверием, то уважением, как к очевидцу имевшей место героической истории. Этим он сильно подкупил нас. И не совсем приятные впечатления от бедных кварталов Дакара, по которым кружили вот уже минут двадцать, стали постепенно отходить на второй план.

Наконец-то мы углубились в грязный тенистый двор, где под сенью пыльной пальмы и окружавшего её высокого плетёного забора притулилась забегаловка. Назвать это место баром или кафе значило не только погрешить против истины, но и оскорбить европейского обывателя, привыкшего к другим стандартам. В тёмной забегаловке толкался не менее тёмный народец. Все повернули головы в нашу сторону, глядя на нас с нескрываемым плотоядным интересом. Так смотрят на ритуальных животных, приготовленных к закланию.

За грязной, липкой стойкой бара, засиженной мухами, стоял здоровенный гориллоподобный бармен в серой от пота майке, подчёркивающей выпирающую буграми мускулатуру. Он стоял к нам боком, протирая похожим на его же майку полотенцем пивной бокал из волнистого стекла. На фоне его ловких движений ещё более бросались в глаза мясистая, в тугих складках шея, небритая щетина и напускное равнодушие. Бармен непрерывно что-то жевал, отчего мышцы его лица вздувались желваками, а уши методично ходили в возвратно-поступательном движении. Бицепс руки, согнутой в локте, был похож на туго накачанный футбольный мяч.

Когда наш вожатый из института Лесгафта о чём-то спросил его, бармен повернул к нам своё лицо, и мы увидели на его левом глазу жуткое бельмо. Казалось, что именно это бельмо и смотрело на нас своей мутной шаровидной прожелтью. При этом правый, здоровый, глаз как будто ничего не видел. Бармен перебросился несколькими фразами с нашим новым знакомым, медленно кивнув головой и опустив тяжёлое веко на правый глаз. Левый, похожий на лунный глобус, всё так же мертвенно гипнотизировал нас так, что я ощутил неприятный холодок. По телу побежали мурашки. Уже потом, когда мы делились впечатлениями, все согласились, что чувствовали нечто похожее.

— Это мой старый знакомый по спортивному клубу, — пояснил наш гид, — он бывший боксёр. Никогда не знал поражений. Посылал всех в нокаут в первом же раунде, что не нравилось публике. И в одном из боёв кто-то метко выстрелил ему пулькой из пневматического пистолета прямо в глаз. Боксёр так рассвирепел, что тут же коротким хуком уложил на ринг соперника, а следом и судью. За что его и дисквалифицировали. Сейчас он нальёт нам пивка.

Гид жестом пригласил нас за ближайший столик, застеленный клеёнкой цвета давно не стиранного камуфляжного хаки.

— Если честно, то пить уже неохота, — пробурчал Гена Желтяков, наш старший электрик.

— И даже наоборот, — добавил Николай Иванович, — отлить не мешало бы.

— А нет ли тут ещё более злачных мест? Как у нас в Ленинграде, — с сарказмом спросил я.

— Как в Ленинграде точно нет. Там меня часто угощали ваши земляки. Это я хорошо помню и хочу отплатить тем же — угостить вас. Сегодня получил зарплату, — и он похлопал себя по заднему карману туго обтягивающих его джинсов, — но, к сожалению, только очень крупными купюрами. У него, — объяснил гид, скосив глаза на гориллоподобного бармена, — даже сдачи нет. Придётся одолжить у вас немного мелочи, а потом, когда разменяю, всё отдам. Идёт?

«Земляк» так завораживающе улыбнулся, что мы тут же согласились, но с единственным условием — в любом другом месте, только не в этом. И опять стали делать круги и петли по незнакомым кварталам Дакара. При заходе на очередной круг наш вожатый рассказал, что после окончания Лесгафта он приехал к себе в Сенегал и работал сначала массажистом в спортивном клубе, а потом тренером. Сейчас он главный тренер сборной команды по футболу.

— Зарплата каждый месяц, — с радостью похлопал он по заднему карману своих штанов.

— Что-то я ничего не слышал про сборную Сенегала, — засомневался заядлый болельщик Гена.

— Ещё услышишь, — развеял сомнения нашего электрика сенегалец, — готовлю команду к мировому чемпионату.

Судя по темпу нашего движения и резким изменениям его вектора, готовил он команду хорошо. И нам опять захотелось пить. Наконец-то мы оказались в более приличном месте. Конечно же, если бы тренер сборной Сенегала привёл нас сюда сразу, то вряд ли бы мы и согласились остаться здесь. Но по сравнению с первой новая забегаловка показалась чище и светлее. На столах был пластик, который, похоже, даже протирали. А на витрине барной стойки красовалось несколько бутылок с бренди, виски и ещё чем-то очень импортным.

Количество мух, правда, было примерно таким же, но бармен выглядел намного благообразнее. Единственно, что его портило, — постоянно бегающий взгляд, то и дело коротко останавливающийся на наших персонах. Но это можно было понять: мы вторглись на территорию исключительно темнокожего царства, на фоне которого выделялись, как случайное белое пятно на кофейной скатерти Сенегала. Наш знакомый, переговорив с благообразным барменом, подошёл к столику, за которым с некоторой брезгливостью и разместилась наша компания.

— Всё в порядке, — возвестил наш сенегалец, потирая руки. — Что будем пить? Пиво, это само собой.

Наш неугомонный провожатый уселся за столик, выдрав из земляного пола соседний стул, глубоко ушедший ножками в утрамбованную почву.

— Во-первых, давайте познакомимся поближе. Меня зовут Бхомбо Вазу. Мои друзья в Ленинграде звали меня Васей. А кликуха была у меня «бомбовоз» — Вася Бомбовоз.

— А почему Бомбовоз? — удивился Николай Иванович.

— Ну, Бхомбовазу, Бхомбоваз, Бомбовоз. Похоже? Но лучше зовите меня просто Васей.

— Русский ты выучил на пять, — похвалил Гена.

И Вася сразу продекламировал:

— Я русский «выучил только за то, что им разговаривал Ленин».

После этих слов он пальцем обвёл на своей курчавой голове большой овал, обозначающий знаменитую ленинскую лысину, и добродушно улыбнулся, обнажив два ряда крепких белых зубов.

— Вася, а сколько стоит здесь пиво? — неожиданно спросил Николай Иванович.

— Об этом можете не беспокоиться. Всё будет оплачено. Я только возьму у вас мелкие деньги, чтобы рассчитаться, а потом разменяю и отдам. Сколько у вас есть? Начнём с дяди Коли. Можно вас так называть?

— У меня только крупная купюра — тысяча франков. Мелочи нет.

— Это ничего. Дело в том, что у меня ещё крупнее, — отозвался на это заявление Вася, — и у них тоже нет сдачи. Но с тысячи они дадут.

Николай Иванович вынул из брючного кармана кошелёк, извлёк из него бумажную купюру и положил на стол.

— Вот, — произнёс он, — других нет.

— Это хорошо! Кто следующий?

Мы недоумённо переглянулись.

— А что, этого не хватит? — наивно спросил я.

— Вы меня не поняли, — стал объяснять Вася мягким голосом. — Я хочу всем, а не только дяде Коле честно отдать свой долг. Можете внести любую, даже символическую сумму.

Это напоминало какую-то игру, правила которой нам не были известны. И у нас закрались подозрения. Но Вася широко улыбнулся и развеял их уже привычным жестом, всё так же похлопав по заднему карману своих штанов.

— Здесь мои гарантии. Вы сами потом в этом убедитесь. Не бойтесь, я получаю большие деньги. А угостить своих «земляков» для меня и удовольствие, и честь. И знаете ещё, почему я это делаю?

Мы, конечно, не знали.

— Потому что так со мной поступали в вашем родном Ленинграде. И я никогда этого не забуду.

К счастью, у нас оказалась и мелочь. И мы выложили на стол монеты достоинством в 25 франков и в 50. Вася сгрёб их со стола.

— Значит, так: всем по пиву. А дяде Коле могу предложить ещё рюмку бренди. Нормалёк? Чувствую, что он не откажется.

Николай Иванович зарделся от заманчивого предложения и, скромно пожав плечами, сказал:

— Рюмку? Можно. Отчего ж?

Через пять минут на столе оказалось мутное пиво в плохо промытых стаканах и низкая стопка с желтоватым напитком, который Вася рекомендовал как «Наполеон».

— Наполеон тоже был маленького роста, как наш дядя Коля, — комментировал Вася, — но при этом очень сильный и энергичный. Выпьете «Наполеон», будете как Наполеон. Гарантирую!

— А почему себе пива не взял? — проявил заботу Николай Иванович.

— Спорт и алкоголь несовместимы, — жизнерадостно продекламировал Вася.

— Тогда за спорт и дружбу! — подняв стопку с «Наполеоном», произнёс Николай Иванович.

Пиво было кислым и тёплым. Николай Иванович сидел размякший и довольный. Вокруг летали мелкие африканские мухи. Они безбоязненно садились на края наших стаканов и даже пытались спуститься по внутренней поверхности к содержимому и попробовать его на вкус.

— Удивительные животные, — стал рассуждать Николай Иванович, — ничего не боятся.

— Ты это про кого? — недоумённо спросил Гена.

— Про мух, конечно, про кого ж ещё? Смелее мухи, пожалуй, никого и не сыщешь. Ты по ней — хлоп кулачищем, а она, зараза, вжик и — рядом села: начхать мне на тебя. Как будто и не убивали её только что — играется она с нами, видите ли… Очень проворное животное. Смелее и шустрее никого на свете не видел. Если бы эти качества были присущи человеку, он бы горы свернул.

— Вот твой любимый Наполеон, наверное, и был таким, — сделал я предположение.

— Но Кутузов же всё-таки прихлопнул его.

— Но не дохлопнул, — продолжил диалог Гена.

— Вот именно, — радостно согласился Николай Иванович, — поэтому не мешало бы повторить и уже окончательно добить этого несчастного «Бонапарта».

Дискуссию прервал Вася:

— Как пиво? — поинтересовался он.

— Сенегальское «Жигулёвское» недельного разлива, — подытожил Гена.

— Чем богаты, — развёл руками Вася Бомбовоз. — У вас в Ленинграде я любил больше всего «Двойное золотое» завода «Красная Бавария». Отменное пиво. Лучшего нигде не пил.

— А я всегда «Мартовское» пью, — стал делиться воспоминаниями Николай Иванович. — Придёшь с рейса и — на старый Невский в пивбар завода «Вена». Столик бутылками уставишь и тянешь себе помаленьку. Лучший отдых для меня.

— «Мартовское» здесь не подадут, — вернул всех на землю Гена, — пора отсюда выбираться. А то глядят здесь на нас, как на диковинных зверей. Смотри — все головы повёрнуты в нашу сторону, будто ждут от тебя песен с плясками. Где тут, кстати, места общего пользования?

— Какие места? — не понял Вася.

— Ну, туалет!

— Туалет? — засмеялся Вася. — Здесь везде туалет. Где стоишь, там и туалет. Особенно, если на улице. У нас всё намного проще. Весь Сенегал — это сплошное место общего пользования. Исключение, быть может, центр Дакара. Там почти европейские кварталы. Там нельзя. Штраф три тысячи франков.

— О-го-го! Дороже золотого перстня.

— Здесь бесплатно. Пойдём вместе, я покажу, как это делается у нас. Не боись, я угощаю.

Вася с Геной вышли из забегаловки, я же поделился своими подозрениями:

— Не нравится мне всё это. Чувствуется какой-то подвох — кажется, сделает ноги «земляк» и будет таков.

— Это ты зря, — возразил Николай Иванович, — хороший же парень, свой в доску. А если и начнёт убегать — мы его за шкирник и в полицию.

— Наивный ты человек, Николай Иванович! Он здесь как рыба в воде, а ты — как жук в дерьме. Если он захочет, то обставит нас в два счёта. Оглянуться не успеешь. Да ещё на посмешище выставит. Помяни мои слова. Дай Бог, конечно, если этот прохвост окажется порядочным человеком. Но мне чего-то в это не верится. Никаких денег у него в заднем кармане нет. Сам приглядись.

— Так он же говорит — крупная купюра. Много ль ей места надо.

В это время появились Вася с Геной.

— Ну вот! А ты говорил, прохвост, — обрадовался Николай Иванович. — Если бы захотел, сейчас и сбежал бы. Когда ж ещё? А он — вот он! Как на ладони. Прекрасной души человек. «Наполеоном» меня попотчевал. Но повтора, я чувствую, не будет.

— Не забудь, за твои же деньги потчевал.

— Ну, это ты брось. Отдаст. Куда он денется.

Я же всё время чувствовал подвох. Мозжечком чувствовал. Пьеса разыгрывалась как по нотам, и мы в ней были актёрами-дилетантами, попавшимися на крючок случайному (случайному ли?) режиссёру. Но я понимал, что уже не в нашей власти изменить сюжет задуманной пьесы. Пленники обстоятельств, мы вольно, а по большей части невольно шли на заклание ради вполне определённой идеи, жившей в голове «свободного художника» — Васи Бомбовоза из Сенегала. И я уже был почти уверен, что он продолжит разыгрывать свою пьесу, под занавес оставив нас в немой сцене, без суфлёра, без текста, на произвол судьбы. И без шансов отыграться.

— Всё, ребята, — сказал подошедший к столику Вася, — если заказывать больше не будем, пойдём менять деньги. Кому я сколько должен? Проверим. Дяде Коле тысячу. Так?

— Так, — с удовлетворением произнёс Николай Иванович.

— Тебе я должен пятьдесят, — Вася вытянул указательный палец в мою сторону. — А тебе — двадцать пять.

Гена подтвердил. Он был в хорошем расположении духа и всё удивлялся, как это может быть так просто, когда поблизости нет туалета. И туалет сам находит тебя на том месте, где приспичило.

— Это гениально, — заключил Гена. — Цивилизация привносит одни ненужные хлопоты. Надо быть ближе к природе. Тогда легче живётся, легче дышится и легче делается всё остальное. Рано или поздно мы к этому придём.

— Представляю, во что превратится тогда город Ленина, — заметил я.

— Но здесь-то всё нормально, — возразил Гена, — всё вмиг иссушивается солнцем. Не забывай, что это Африка.

Вася Бомбовоз как раз и напомнил об этом, изобразив ритуальный танец аборигенов. Во всяком случае, нам так показалось. Танцор на полусогнутых прошёлся между столиками под дружные хлопки присутствующих, сделал несколько оборотов вокруг собственной оси и застыл в позе бога Шивы. Все сразу засвистели и зааплодировали. После чего Вася подошёл к бармену и что-то ему долго внушал. Бегающие глаза бармена забегали ещё быстрее.

Повернувшись к нам, Вася удовлетворённо махнул рукой:

— Пошли! Сеанс окончен.

— Юморной парень, да? — спросил Николай Иванович.

— Очень, — ответил я. — Весь юмор у нас ещё впереди.

— А я верю людям, — признался Николай Иванович, — несмотря на цвет кожи или расовую принадлежность.

— Вот это ты правильно делаешь, — без тени иронии заметил Гена.

Выйдя на палимую солнцем улицу, Вася опять обратился к нам:

— Значит, так: тебе тысячу, тебе двадцать пять, тебе пятьдесят. Правильно?

— Абсолютно, — согласился я.

— Тогда вперёд. Здесь за углом будет магазин, где и разменяю свою купюру. — И опять похлопал себя по заднему карману. Мол, здесь они, мои миллионы, полученные за героический труд тренера сборной Сенегала по футболу.

За углом Вася зашёл в дом, который даже близко не напоминал магазин. Из него вышла многодетная семья и сразу же уставилась на нас голодными глазами. Такого взгляда мы не могли долго выдержать, подались в сторону — отошли примерно на дистанцию пенальти и стали ждать.

— Хрена мы его дождёмся, — высказал я своё отнюдь не новое соображение, — он сейчас через чёрный ход, задними дворами бежит навстречу своей сборной. И нам его уже не догнать.

— Зря ты так, — спокойно и уверенно вновь отреагировал на это Николай Иванович, находящийся ещё под действием наполеоновского вторжения, — я ему верю как себе.

— Ну если ты ему так веришь, то стой тут и жди один.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Гена.

— Я, как старший группы, не могу вас отпустить. Тыщу ему просто так отдал, что ли? Будем ждать!

— Почему просто так? Бренди, пиво — они денег стоят.

— Но не таких же. Я на эти деньги дома месяц бы пьянствовал.

— Так то ж дома, — стал подыгрывать мне Гена, — а здесь африканские наценки плюс местная экзотика. Никуда не денешься.

К моему великому изумлению, из дома, в котором, как мне казалось, навсегда канули все наши надежды, вышел должник и направился прямо к нам.

— Ну, во! Что я вам говорил? — с воодушевлением воскликнул Николай Иванович и вынул свой кошелёк, чтобы положить причитающуюся ему купюру.

— Не меняют, гады, — с досадой произнёс тренер сборной Сенегала Вася. — Десять минут уговаривал — нет, и всё. Придётся идти в другое место.

Мы стали нарезать новые круги по пригородам Дакара и, наконец, вышли на довольно просторную улицу, где на возвышении стояла хижина, обложенная гофрированным железом и с вывеской: KAFE ТАО-ТАО.

— Это то, что нам нужно, — с уверенностью сказал наш «земляк». — Ждите тут, я — мигом. Значит, тебе — тысяча, тебе — пятьдесят и тебе — двадцать пять. Правильно?

На этот раз мы молчали. Лишь Николай Иванович коротко кивнул головой.

— Вот видите, я всё запомнил. И делаю это исключительно из чувства глубокой признательности ко всему вашему советскому народу. Угости друга — приобретёшь двух. Сегодня я угостил троих. Значит, будет у меня много друзей. А главное — останутся приятные воспоминания. По этому случаю предлагаю сфотографироваться. Я вижу, у вас есть фотоаппарат, — и он указал на мой старенький ФЭД.

Бомбовоз тут же создал композицию: встал посередине, обхватив руками своих новых друзей Гену и Николая Ивановича, изобразил на лице широченную улыбку и кивнул головой: мол, снимай. Потом снимал Гена. В конце Вася ещё раз широко и приветливо улыбнулся и вприпрыжку побежал на взгорок менять свою крупную купюру, которая «лежала в заднем кармане». Через минуту он скрылся в чёрной дыре распахнутой двери «Тао-Тао».

Прошло пять, десять минут, — Бомбовоз не появлялся. Из дверного проёма, зияющего абсолютной чернотой, стали появляться чёрные люди. Они выходили молча, по одному и в итоге составили внушительную компанию. Среди них выделялся малорослый пузан в красной расстёгнутой рубахе. Он что-то активно говорил собравшимся, поворачивая своё увесистое пивное пузо то в профиль, то в фас, изредка показывая пальцем в нашу сторону. Но эти жесты были лишними, все и так сосредоточенно глазели на нас.

— Редкое явление в этих краях, — заметил я, — пузатый негр.

— Здесь что-то не то, — насторожился Гена. — Ты, как старший группы, Николай Иванович, должен сказать своё слово и принять решение: будем мы тут стоять и ждать твоего «пиндоса» или тихо ретируемся, пока нам не набили морду. Потому как всё уже оплачено за наш счёт. А быть главным действующим лицом кульминационной сцены этой пьесы мне чего-то не хочется.

— Похоже, здесь вся сборная Сенегала, — заметил я. — Только тренера чего-то не видно.

Николай Иванович сделал умное лицо и с категоричностью Наполеона произнёс:

— Будем ждать!

— По-моему, осталось совсем немного, — сделал предположение Гена, — смотри, как активно машет рукой тот пузан. Уверен, он выпил не менее четырёх кружек пива. Сейчас они все спустятся с горки и отомстят за Васю Бомбовоза. Похоже, он сказал про нас что-то нехорошее.

— Тогда надо звать полицию, — сняв с себя наполеоновский флёр, высказался Николай Иванович. — Но каков Вася! Я ему так верил!

— Блажен, кто верует. Предлагаю больше не ждать, а медленно развернуться в каре и с достоинством удалиться. Полиции тут за десять вёрст не сыщешь. Хорошо ещё, если нас не начнут преследовать. Загонят в угол точно. Мы здесь, как в мышеловке. Куда идти? Куда бежать? Помощи ни от кого не дождёшься. Сюда, видимо, не принято заходить белым людям.

Так мы и сделали. Шум погони за нашими спинами пока не прослушивался. Похоже, мы очень удачно выбрали момент отступления. Ещё минут пять — и знакомство с пузатым негром и его сообщниками из сборной Сенегала оказалось бы неизбежным.

— Если благополучно вернёмся на пароход, — сказал я, — предлагаю компенсировать Николаю Ивановичу потерянную сумму. Скинемся по триста франков, чтобы ему не было так обидно.

Гена тут же согласился. А пострадавший, которому частично возмещалась, казалось бы, навсегда утерянная сумма, скромно промолчал.

Самое неприятное в нашей ситуации было то, что мы не знали, куда идти. Улицы шли, произвольно поворачивая то влево, то вправо, то раздваиваясь, а иногда даже расходясь по трём разным направлениям. В таких случаях мы выбирали ту улицу, на которую указывал Николай Иванович, полагаясь на его предводительский дар. При таком непредсказуемом и хаотичном передвижении по чёрным кварталам Дакара вероятность возвращения в отправную точку, где располагалось кафе «Тао-Тао», не исключалась. Даже в лесу, где свобода передвижения почти ничем не ограничена, ходят кругами, а в незнакомом городе замкнуть круг — обычное дело. И мы его замкнули. Опять на взгорке увидели злополучное кафе с зияющей чёрной дырой открытой двери. Пузана с командой не было и в помине.

— Не зайти ли нам выпить по чашечке чёрного кофе? — предложил я.

— Слишком заманчивое предложение, чтобы на него согласиться, — не без юмора заметил Гена.

Николай Иванович помолчал, подумал и наконец сказал:

— Надо идти на пароход.

— Ну, вот тебе раз, — продолжил Гена в том же тоне, — ещё разгуляться не успели — и уже на пароход.

— Теперь пойдём в обратном направлении, — добавил к сказанному Николай Иванович.

— Мысль, достойная великого полководца. Он хочет подойти к исходной точке с другой стороны и застать неприятеля врасплох.

— Может быть, ещё по пивку? — предложил я, указывая в сторону злополучного кафе. — Пошлём туда Николая Ивановича на разведку. Если всё нормально, то даст нам отмашку рукой. Возможно, Вася сидит там и ждёт нас, чтобы отдать долги и ещё раз угостить пивом с «Наполеоном».

— А если там пузан? — всерьёз принял моё предложение Николай Иванович.

— Ну, у тебя социальные накопления не меньше. Два раунда, надеемся, ты продержишься. А там, смотришь, и мы подоспеем.

Николай Иванович посмотрел на меня с обидой, но тут же подобрел и сказал:

— Теперь буду умнее.

— Умнее Васи Бомбовоза всё равно не будешь.

— По такому случаю предлагаю сходить в туалет, — вдруг заявил Гена. И мы как стояли, повернувшись лицом к кафе «Тао-Тао», так и сходили «в туалет».

На окружающих это не произвело никакого впечатления. Но самое удивительное, что тут же, как из-под земли, вылез продавец сомнительного перстня.

— Five hundred, — вяло промямлил он, — pure gold.

— Откуда он опять взялся, — удивился Николай Иванович, — и чего хочет этот шайтан?

— Пятьсот франков хочет за свой паршивый перстень. Начинал, кажется, с полутора тысяч. Ещё немного, и отдаст его бесплатно.

— У меня идея, — подняв указательный палец, провозгласил Гена, — скажи этому проходимцу, что деньги у нас на пароходе. Он наверняка знает дорогу в порт. Пусть ведёт.

Я так и сказал:

— We have money, but it is on the ship. If you want, go together.

Расчёт оказался верным. Продавец бодро повёл нас в известном ему направлении. Теперь уже мы еле поспевали за ним. Он то и дело оборачивался и, приговаривая, что пятьсот франков — это хорошая цена за настоящее золото, призывно махал рукой, чтобы мы не отставали.

— Прощай, кафе «Чао-Чао», — громко продекламировал Гена, — больше никогда не увижу тебя!

Путь оказался не таким и длинным. Продавец уверенно вывел нас к цивильным кварталам Дакара, откуда мы и начинали своё маленькое и неудачное путешествие. Теперь и сами добрались бы до нашего судна, но соблазнённый предстоящей сделкой продавец перстня тащил нас туда, где у нас якобы лежали деньги.

— You are from Russian ship, — говорил наш ведущий, — I know. I like Russian. Your country is strong. Not so rich, but very strong. More stronger, than America.

— Откуда этот шибздик так хорошо аглицкий знает? — поинтересовался Николай Иванович.

— От верблюда, — коротко ответил Гена.

— В это верю. А я вот от человека не мог научиться. В школе семь лет втемяшивали, а кроме «ду ю ду» ничего не знаю. А этот лопочет как по писаному. Способностей у меня нет, что ли?

— Каков учитель, таков и результат. А с другой стороны, это даже к лучшему. Знал бы ты чужой язык в совершенстве, могли бы и визу не открыть. У нас на это дело смотрят подозрительно. Поэтому я в личной анкете на всякий случай выбрал графу «Читаю и перевожу со словарём».

— Ну так и переведи нам, что он там калякает.

— Говорит, что знает, кто мы. И всем сердцем любит русских людей. И знаешь за что? За то, что мы сильные. Наша страна, мол, не такая богатая, но очень сильная. Сильнее, чем Америка.

— Уверен, — задумчиво проговорил Гена, — если завтра Америка станет сильнее, он будет точно так же любить американцев.

Выйдя к тому месту, где впервые повстречали Васю Бомбовоза, мы оторопели: именно там, в пыли запруженной людьми улицы сидел наш Вася. Сидел как ни в чём не бывало, вытянув левую ногу вперёд, а правую, согнутую в колене, обхватив двумя руками. На его лице блуждала отстранённая улыбка, как будто он накурился гашиша. Николай Иванович подошёл к нему вплотную, упёр руки в бока и уставился на «земляка» долгим немигающим взглядом. Но это не произвело на Васю ни малейшего впечатления. Взор его так же блуждал по невидимым простому смертному весям.

— Вася, это ты?! — хриплым от волнения голосом почти прокричал Николай Иванович. — Верни мне тыщу франков, сволочь! Это я — дядя Коля! Не узнаёшь?

Вася с трудом сфокусировал глаза на стоящем перед ним крикуне и ещё шире улыбнулся.

— Ты видишь? Он издевается надо мной. Я сейчас набью ему морду!

— А может быть, это не Вася, — сделал предположение Гена.

— Ну как же не Вася! И джинсы те же, и рубаха, и мордуленция наглая.

— Свой в доску, — добавил я.

— Да они здесь все на одно лицо, — начал уговаривать Гена.

Николай Иванович стал приглядываться.

— Вася, подлец, ну скажи хоть слово! Или ты хочешь, чтобы я тебе харю начистил за твои проделки?

Тот даже глазом не моргнул.

— Или притворяется, или действительно не он.

Гена отвёл Николая Ивановича в сторону.

— Не он, уверяю тебя. Но похож. Может быть, даже его родственник. Но не Вася. Сам видишь, не реагирует он на тебя. Конечно, если разыгрывает, то комар носа не подточит. Пойдём на пароход. Так спокойней будет. Всё равно здесь ничего не добьёшься. Компенсируем мы тебе потерю. Пусть это на его совести будет.

— Да какая у них, у басурманов, совесть!

— А ты так ему верил, — напомнил я.

Нас прервал продавец перстня:

— Problems? — спросил он.

— Russian people never have problems, — ответил я, — because we have many ideas and we believe in it[6].

— О! It is fine! Go to the ship[7].

И мы цепочкой стали выбираться из сутолоки торговых рядов. Впереди, как и прежде, шёл продавец перстня, за ним Николай Иванович. Мы с Геной замыкали шествие. Мне почему-то захотелось оглянуться, и, сделав резкий поворот головой, я увидел истинное лицо Васи Бомбовоза. Без всякого сомнения, это был бывший студент института им. Лесгафта. Ублюдочно закатив глаза к небу и раззявив в плачущей гримасе рот, он упёр большой палец в свой маленький, прижатый к лицу нос и ладонью изображал летящую бабочку. Так Вася провожал своих «земляков». И я был уверен, что и этому жесту он научился у нас в Ленинграде. Конечно, об этом я никому не сказал тогда.

Наконец-то добравшись до нашего белого парохода и поблагодарив продавца перстня за грамотный эскорт, мы стали подниматься по трапу.

— I wait you hear. Price is fix[8].

— Что он говорит? — переспросил Николай Иванович.

— Говорит, что будет ждать нас здесь до посинения, пока не купим у него перстень по установленной цене.

— Хрен ему. Пусть ждёт теперь до отхода. А мы ему помашем ручкой.

Когда стемнело и по бортам включили внешнюю иллюминацию, мы с Геной вышли на палубу подышать свежим вечерним воздухом и полюбоваться издалека огнями Дакара. Продавец перстня всё так же стоял недалеко от трапа и, запрокинув голову вверх, с открытым ртом смотрел на стоящий перед ним научный лайнер. Заприметив нас, он стал подпрыгивать и махать руками, чтобы привлечь к себе внимание.

Видимо, догадавшись, что мы отказываемся покупать перстень даже по заниженной цене, сенегалец, сложив ладошки рупором, прокричал:

— Only for you! Three hundred[9].

— Представляешь? Начинал, кажется, с двух с половиной тысяч, — с удивлением заметил Гена, — может быть, в конце концов он нам отдаст его бесплатно?

Продавец энергично потёр о цветастые шорты перстень и выставил его на вытянутой вверх руке для обозрения. Под лучами забортных прожекторов перстень горел, как золотой.

— Three hundred — it is very chip![10] — кричал снизу продавец.

— Пойду дам ему сто франков, — решил я вслух, — всё-таки он вывел нас из лабиринтов дакарской глубинки. Не исключена возможность, что мы до сих пор блуждали бы там под водительством Николая Ивановича.

— Может быть, ты и прав, — согласился Гена.

Я спустился по трапу и протянул нашему сенегальцу потрёпанную купюру в сто западноафриканских франков.

Сенегалец отшатнулся от неё:

— It is not good! My thing cost more expensive[11].

— I give you only this money. More I haven’t, — сказал я, — I don’t need your thing[12].

По-видимому, наш сенегалец понял, что он не получит и этих ста франков, хотя я отдавал их бескорыстно.

— O’key! — вдруг согласился он. — Only for you[13].

Быстро забрав у меня деньги, сенегалец вручил мне массивный перстень, на котором была вытиснена не то муха, не то оса, обнимающая своими крыльями нижний обруч изделия. Этого я не ожидал и хотел было вернуть перстень, но туземец вдруг заговорил на непонятном мне наречии и стал отмахиваться руками, мол, всё-всё — сделка состоялась.

В каюте я застал Николая Ивановича. Он готовился к вечерней вахте и переодевался в робу.

— Ну, что, дядя Коля? Не зря ты, видимо, ходил в увольнение и тратил большие деньги на выпивку. Зряшных трат не бывает. Считай, что вернулись к тебе твои денежки…

— Никак Вася объявился?!

Я протянул моему соседу по каюте перстень с мухой:

— Твой! Носи на здоровье.

— Не может быть! — воскликнул Николай Иванович. — Тот перстень?

— Он! За две с половиной тысячи. Устраивает?

Николай Иванович надел на безымянный палец перстень, повертел им в воздухе и спросил:

— А что это за басурманская муха тут выдавлена? Может быть, для русского человека знак нехороший?

— Не хочешь, не носи.

— Ладно, доедем до Ленинграда, отдам его на проверку. Ежели золотом окажется, переплавлю себе на зубы.

— Золото-то вряд ли за такую цену. Он мне за сотню его отдал…

В Ленинграде, куда мы пришли после четырёхмесячного плавания по экваториальным водам Атлантики, Николай Иванович пошёл в ювелирную лавку, и там ему сказали, что его сенегальский сувенир весит 34 грамма и сделан из золота 585-й пробы.

В следующем рейсе Николай Иванович красовался новыми вставными зубами. Они блестели не хуже того перстня, который всучили нам в Сенегале.

Я смотрю на давнюю фотографию: между мною и Николаем Ивановичем стоит улыбающийся негр. Он по-дружески обхватил нас за плечи и честными глазами уставился в объектив моего старенького ФЭДа. Когда меня спрашивают, что это за симпатяга, похожий на американского актёра Эдди Мэрфи, я всегда отвечаю, что это наш «земляк» — Вася Бомбовоз из Сенегала, окончивший институт имени Лесгафта, прекрасной души человек и свой в доску. Можно добавить, что благодаря Васе человек, стоящий рядом с ним, немного похожий на Наполеона и зовущийся Николаем Ивановичем, осенью 1974 года вставил себе золотые зубы.

Запахи Греции

Я встретил его на набережной в Салониках.

Он ловил рыбу с каменного пирса, сидя на гранитном срезе, и лениво помахивал коротким удилищем. Не оборачиваясь, неожиданно произнёс недовольным тоном:

— Чего стоишь за спиной, как остолоп? Проходи! Не видел, как рыбу ловят, что ли?

Я удивился. Не видя человека, и сразу — на русском.

— А откуда… — начал было я.

— Откуда, откуда, — перебил он меня. — Из оттуда! Если отозвался, значит понял. Был бы местный, пошёл бы дальше.

— Из России? — поинтересовался я.

— Из Грузии. В Тбилиси жил.

И он запел на грузинском:

Тбилисо, мзис да вардебис мхарео,

Ушенод сицоцхлец ар минда…

— Грузин?

— По отцу грек, он из понтийских. По матери русский. По шно-белю могу и за грузина сойти. Поди разбери сейчас, кто какой национальности.

— А зачем здесь?

— Затем. Судьба. Горбачёв. Перестройка. Всё сдвинулось. Если б в Грузии была работа, разве я поехал бы сюда за тыщу вёрст киселя хлебать? Годы не те.

— Давно тут?

— С утра. Клёва никакого.

— Я спрашиваю, давно ли в Салониках?

— А ты кто, моряк?

— Как догадался?

— А чего тут догадываться? Район портовый. Был бы, как я, пришлым, вопросы бы не задавал. Между собой мы, которые из бывшего нерушимого республик свободных, общаться не очень-то любим. Так что догадаться — труда особого не надо.

Он встал, свернул удочку и протянул руку:

— Нико.

Роста Нико оказался небольшого. Одет просто: лёгкая голубая рубаха с коротким рукавом, серые штаны, чёрные исхоженные туфли. Руки жилистые. Лицо с иронично-печальными глазами, крупным носом и толстыми, собранными в брам-шкотовый узел губами. Когда говорил — узел этот ослабевал и давал небольшую прореху, которая меняла свою конфигурацию в зависимости от произносимых слов.

— С «Максима», что ли? — «узел» повернулся немного вбок, и Нико помахал большим пальцем в сторону стоящего поодаль парохода.

— С него.

— А почему флаг чужой?

— Тринидад и Тобаго, — пояснил я.

— А причём тут Тринидад?

— Своё всё распродали. Даже флага не осталось. Вот и ходим под чужим. Не ты один мыкаешься.

— А-а-а! Понятно. Чужому дяде капитал сбиваете. Ну, так за это и боролись. Поздравляю от чистого сердца.

— А что остаётся? Тебя тоже не от хорошей жизни занесло сюда.

— Послушай, генацвале, — перешёл на мажорный лад Нико, — не хочешь сегодня вечером пивка местного попить? Тогда, может, и жизнь краше покажется. А? Соглашайся. Пиво здесь хорошее, водой не разбавляют. Угощаю. Сегодня халтуру одну заканчиваю. Офис под ключ сдаю. Деньги — наличными. Так что? Гуляем?

— На халяву, что ли? Как-то неудобно…

— Неудобно штаны через голову надевать, — уточнил Нико. — Сегодня — я, завтра — ты. Соглашайся, генацвале. Не сидеть же тебе весь вечер в своём железном ящике, — он указал в сторону «Максима» и предложил: — В семь часов у Белой башни.

— Думаешь, я знаю, где твоя Белая башня?

— Спросишь. Здесь любой скажет.

— Я кроме «карамэрэ» по-гречески ничего не знаю.

— Этого достаточно. Добавишь «Лефкос Пиргос» — поймут. Короче, как выйдешь из порта, пойдёшь в ту сторону по проспекту

моего имени, что тянется вдоль набережной. А ещё лучше — иди по самой набережной.

— Проспект твоего имени?..

— Да, проспект Никиса. Он, можно сказать, упирается в эту Белую башню. Мимо не пройдёшь. Ходьбы здесь минут двадцать. До встречи.

Мы ударили по рукам.

В запасе у меня был почти целый день, и я решил посвятить его закупкам к завтрашнему дню моего рождения. И чтобы отметить его в кругу своих, нужно было запастись выпивкой и снедью.

Тамошний рынок нашёлся легко. Был он необъятным. Я набрёл на торговый ряд с маслинами и решил взять самых дорогих. Они были очень большие, чёрно-серые, лоснящиеся, с фиолетово-розоватым отливом.

Вкус к маслинам привил мне отец. В пятидесятые годы в Ленинграде на Невском проспекте в Елисеевском, слава которого не стёрлась даже в большевистских буднях, можно было купить заморские деликатесы. Круг этих деликатесов был весьма узок. В него входили маслины низкой сортности, иногда ананасы и почти всегда североафриканские финики в жёстких спрессованных брикетах, которые приходилось разбивать для мелкой расфасовки.

Это были маленькие радости жизни. Хотя поначалу маслины я к радостям не причислял. Но отец иногда покупал их в небольших количествах. Заморский продукт был дорогим. Поэтому брал он обычно граммов сто, не более. И, растягивая удовольствие, смаковал их, будто это были конфеты. Конечно же, всегда давал попробовать и мне. Но я брал только из приличия и почти сразу выплёвывал. Конфеты были вкуснее. Однако постепенно я стал привыкать к вкусу масличных плодов, нашёл в них определённую пикантность, особенно когда медленно покатаешь маслину во рту, придавишь её языком к дёснам, выдавишь солоноватую мякоть, которая должна сама растаять и раствориться. Жевать маслину зубами — кощунство.

То, что я купил на рынке в Салониках, превосходило всё, что я когда-либо видел и пробовал до этого. Маслины были крупные, выпуклые, классической зрелости, на боках сквозь потемневшую кожу просвечивал цвет, напоминающий радужные пятна масла, расплывшегося по тёмной воде Термического залива, подсвеченного закатным солнцем. Свежими их можно взять только на рынках Балканского полуострова. В Фессалийской долине такие маслины собирают исключительно руками и погружают в солевой раствор месяцев на пять. Потом дают полежать на ветерке, и они готовы. Есть их надо сразу. Поскольку свежесть сохраняется лишь несколько дней.

И всё же не маслины были моей целью, а разливная бочечная «Метакса», которую и нашёл в ряду маленьких, прилепленных друг к другу магазинчиков-забегаловок. Классическое греческое бренди предстало предо мной во всём своём многообразии. Бутылки всевозможных форм и размеров громоздились на четырёхъярусных деревянных полках, на них же стояли небольшие, литров на двадцать, пластиковые бочонки, где, помимо самой «Метаксы», значились вина местных марок. Пока я приглядывался к выставленным на обозрение невинным соблазнам, продавец с чёрными кавказскими усами и выдающимся вперёд подбородком долго и оценивающе смотрел мне прямо в лицо.

Когда я попытался с ним заговорить, применив, как всегда, свой несовершенный английский — единственный язык, усвоенный мною ещё со школьной скамьи, он выставил разжатую ладонь вперёд и произнёс:

— Паслушай, пачему не гаваришь по-руски? Нада всегда гаварить по-руски, тагда панятно всо будет. А то — бурды-мурды, чего хочш, одному Богу известно. «Метакса» хочш? Выбирай, дарагой! Много «Метакса»! Вся твая. — И он стал выставлять на стол разномастные бутылки с «Метаксой»: три звезды, четыре, пять.

Но я сразу показал на бочки, зная, что в них содержимое дешевле.

— Какой бочка? Эта? Эта? Бери эта! Здесь хароший, — предложил продавец. — Не веришь? Папробуй!

Открыв краник, он налил в узкий стеклянный стаканчик тёмно-золотистого бренди. Бренди оказалось крепким, немного «смолистым», с не очень насыщенным букетом, но мягким и согревающим. Я почмокал губами, как знаток этого дела, потом щёлкнул пальцами и уже готов был сделать заказ, но продавец, закусив зубами усы, бросился к другому бочонку и повторил манипуляцию с краном.

— Пробуй теперь эта! Тоже хароший!

Однако разницы я не ощутил. В третьем бочонке, на мой вкус, то же, что и в предыдущих: бренди с едва уловимым «смолистым» вкусом.

— Наливай из любой, — заключил я.

— Э-э-э! Генацвале! Лубой нельзя. Ты выбирай. Патом скажешь: вай! не тот «Метакса» мне дал. Гавари, какой?

Я показал на первый.

— Другой дело. Эта хороший. Губа есть не дурра, — и он дружелюбно погрозил мне пальцем. — Сколько брать будешь?

— Литр.

— Зачем литр? Бутылка вот, два литр, — он вынул из закромов пустую пластмассовую бутыль. — Как я тебе литр отмерю? Бери целый. Меньше не бываэт. Мера такой. Спасибо патом скажешь.

Сквозь затуманенное сознание от трёх стаканчиков бренди моя душа взирала на мир благодушно-доверчиво.

— Лей до краёв, — махнул я рукой, — жизнь должна быть полной.

— Пральна гаваришь, полны всегда лучше, чэм худой. Вот у меня жена полны, есть за что подержать. Ха! Мал кто понимаэт.

«Почему? — подумал я. — В эпоху позднего Возрождения понимали. Но как я ему это объясню?»

И только собрался объяснить, как продавец бухнул об стол полную бутыль «Метаксы».

— Патсот драхм, — объявил он.

— Пятьсот драхм? С ума можно сойти! Это ж почти даром. Два литра «Метаксы» за два доллара?

— Нет доллара, — заволновался продавец, округляя глаза, — драхм давай.

— Это я перевожу на «зелёные», — успокоил я его.

— Нэ нада «зэлёные», я всё панимаю. Патсот драхм!

Чтобы он успокоился, я показал деньги, решив взять ещё местного вина.

— Какой вино хочш? Красны? Белы?

— Давай белое…

— Тогда рецина бери. Счас толко в Греции дэлают. Вкусно, дёшево, сердита. Сорок драхм литр.

— С ума сойти! Сорок драхм?

— Сорок драхм. Очэн древний вино. Христос, когда из воды вино сдэлал, какой вино был? Рецина!

— С ума сойти!

— А ты нэ сходы. Пэй вино, будешь маладой, здаровый, краси-вай и весёлай.

Пока он со мной говорил, вино из бочонка переполнило бутыль и стало выливаться наружу, стекая по руке на пол.

— Вах! Хороший примэта. Дом полный чаша будет.

Так оно и оказалось. К столу я прикупил ещё большую душистую дыню, два килограмма киви, столько же винограда. Хотели всучить орехи, и я уже было согласился, но вовремя вспомнил, что на сдачу продавец из алкогольного магазинчика отвесил целый кулёк фисташек. Загрузился выше ватерлинии. После обеда, по законам сиесты, завалился спать, а к вечеру направился к Белой башне, где меня должен был ожидать мой случайный знакомый Нико.

По набережной шёл неторопливо, наблюдая за здешней жизнью, вдыхая запахи моря и местных псистарий, расположенных вдоль пешеходной линии так часто, что желание чего-нибудь съесть и выпить увеличивалось с каждым шагом. Неповторимо мягкий ветерок доносил дыхание Эгейского моря и, смешиваясь с терпкими флюидами приготовляемых блюд, создавал неповторимые запахи Греции: жареного картофеля с баклажанами под соусом бешамель, и свеже-нарезанных огурцов, и чесночных вкраплений в мясную палитру из свиных отбивных, бараньих рёбрышек и сувлаки. В иных местах отчётливо пробивался аромат настоящего греческого кофе «Папагалос Лумидис». Лёгкий морской бриз привносил в этот букет освежающее дыхание и делал воздушный коктейль невыразимо пьянящим.

Опьянённый запахами, я и не заметил, как показалась Белая башня. Гуляя вдоль моря, мимо неё, конечно же, не пройдёшь. Нико стоял посреди набережной как раз напротив башни, которая высилась над кущей окружавших её дерев. Руки он заложил в карманы и, по-морскому расставив ноги в своих неизменных серых брюках, приветливо кивал мне головой.

— Всё в порядке, — объявил он, — заказ закрыл, деньги получил. Гуляем!

— Много гулять не смогу, — сразу предупредил я, — завтра у меня суточная вахта. Надо пораньше лечь спать. Да ещё предстоит сдача судна Морскому Регистру. Так что по кружечке пива, и «гуд бай, Нью-Йорк, гуд бай».

— Почему Нью-Йорк?

— Песня такая.

— Тогда пошли в Ано Поли.

— Куда пошли?

— В верхний город. Старые кварталы. Уютные кофейни и так далее.

По дороге Нико рассказал мне, что Салоники надо произносить по-гречески Фессалоники. И что это столица Македонии. И что оливки и маслины — это одно и то же. И что фрапэ — это взбитый со льдом и молоком кофе. И что каламари тиганито — это нарезанный кольцами кальмар, обжаренный в кукурузном масле, а питакья — пирожки из слоёного теста с сыром «Фета» и шпинатом. И что дзадзыки — это густой йогурт с огурцами и чесноком.

— Ты знаешь, почему я так много говорю о кухне?

— Потому что кухня для грека если не всё, то почти всё. Это его образ жизни.

— Нико! Ты на глазах становишься настоящим греком.

— А то! Я в Греции уже скоро год. И успел убедиться, что здесь у всех на уме только еда. И не просто еда. А греческая. Такой еды во всём мире нигде нет. Ты ел когда-нибудь, к примеру, пандакью, или бризолу, или мусакас? А пил ли ты где-нибудь анисовую водку узо? А-а-а! В том-то и дело, что такие вещи водятся только здесь.

— Нико, ты меня соблазняешь!

— Что при встрече говорили у нас в Союзе? — лукаво сощурив глаза, спросил он.

— Что говорили… Привет, как дела…

— Вот! А здесь первые слова при встрече: «Что вы сегодня ели?» или «Как вы пообедали?»

Незаметно мы прошли через ворота старой городской стены и углубились в узкие улочки Ано Поли.

— Зайдём сюда, — потянул меня Нико, — здесь всегда отменное пиво.

Подойдя к стойке, он заказал два больших бокала светлого пива, и мы, сделав по глотку, молча уставились друг на друга.

— Как? — спросил Нико.

— Это не просто пиво. Это редкий напиток особого разлива.

— Вот именно. А всё почему? А потому, что хозяин, который наливал нам пиво, — и он указал на массивного мужчину в рыжем замшевом фартуке, — знает градус.

— Какой градус?

— Знает градус, при котором надо хранить пиво. Пиво не должно быть тёплым. Правильно?

— Это и младенцу понятно.

— Но оно не должно быть и слишком холодным. А каким оно должно быть? А вот именно таким, каким его делает Дионисиус. Его Дионисиусом зовут, хозяина. Что в переводе означает — друг Диониса, бога вина и веселья. Видно, бог посвятил его в свои тайны, и он знает ту температуру, при которой пиво имеет наилучший вкус. Но попробуй спросить. Ни за что не скажет. Пиво у него самое лучшее в округе.

— Верю и уже уважаю.

— А теперь мы возьмём по рюмочке узо, чтобы у нас прорезался волчий аппетит.

Он сказал что-то по-гречески хозяину, и перед нами появились две разнокалиберные рюмки: побольше для Нико — с мутно-молочной жидкостью, поменьше для меня — с кристально-прозрачной.

— Это узо, — пояснил Нико, — крепкая анисовая водка. Пятьдесят градусов. Поэтому греки часто разбавляют её водой. Дурная привычка, я считаю. Но сам ей уже подвержен. Видишь, какой мутный коктейль получается. А на вкус — микстура от кашля. Тебе я не стал смешивать. Уверен, не поймёшь.

Мы чокнулись и выпили.

— А теперь давай закусим, — и он указал на пододвинутую хозяином тарелку с тонко нарезанными кусочками баранины и зелёными оливками.

Баранина тут же поджаривалась на вертикальном вертеле.

Кинув друг за другом две оливки в широко разинутый рот, Нико поднял вверх указательный палец и менторским тоном учителя произнёс:

— Знаешь ли ты, любезный друг, что выпитая нами водка узо идёт под двенадцатым номером?

— Под двенадцатым?

— Да! Эта история уходит в давние времена. Ещё до прихода турок один греческий монарх, посещая эти места, дегустировал продукцию местных винокуров. Налегал он в основном на анисовую водку. Дойдя до очередной двенадцатой бочки и опробовав её содержимое, он, перед тем как свалиться с катушек, произнёс единственное слово: «Узо!» Что очень близко к русскому «ужо». Хозяин винокурни принял это за наивысшую похвалу, и с тех пор водка, получившая название «узо», стала готовиться по рецепту двенадцатой бочки. Рецепт, конечно, держится в секрете, а сама водка не подлежит экспорту, так как тот монарх, протрезвев, сказал примерно следующее: «Из одной бочки всех не напоишь, подавать только к моему столу». С тех пор она за Грецией и закрепилась.

— Интересная история, — подтвердил я, — и главное — очень похоже на правду.

— А может, и правда, — добавил Нико. — Кто его знает? В народе зря говорить не будут.

Попрощавшись с Дионисиусом, пошли далее по узким улочкам старого города. С городской стены открывалась обширная панорама с выходом на Термический залив. Солнце уже зашло за горизонт, и только город многочисленными огнями буравил густеющую ночную темень. Поднявшись немного вверх, мы подошли к таверне, часть которой пряталась под соломенной крышей, а часть располагалась на улице.

— Привет, Афанасиус, карамэрэ! — поздоровался Нико, обращаясь к старому, заросшему седой щетиной греку.

Грек был сухощав, выдублен солнцем, слегка согбен и очень нетороплив в движениях. Он находился в таком неопределённом возрасте, когда стирается грань времён и двадцать лет назад или двадцать лет вперёд не привносят в облик существенных изменений. Время как бы застывает на них. Его скромная улыбка обнажала крепкие, потемневшие от никотина зубы, рассчитанные минимум лет эдак на сто. Взгляд чёрных, ещё не потухших глаз был слегка ироничен и по-философски проницателен. Этот взгляд говорил о непростом и долгом житейском опыте. Афанасиус устало улыбнулся, поприветствовав нас рукой. Перекинувшись с Нико несколькими скупыми фразами, он удалился в глубины псистарьи. Мы сели на плетёные стулья у свободного столика на улице.

— Афанасиус — старый рыбак, — пояснил Нико. — Таверну содержит лет десять, не меньше. А свежую рыбу к столу поставляет его сын. Продолжение династии и традиций, как любили говорить у нас в Союзе. Потомственный рыбак. Конечно, лучше быть потомственным пэром английского парламента…

— Не думаю, — возразил я. — Ещё неизвестно, кто более счастлив в этой жизни: греческий рыбак или аглицкий пэр.

Пожилая женщина с доброй печалью на лице поднесла нам полный кувшин белого вина, белый хлеб и тарелку с зелёными оливками.

— Это жена Афанасиуса, — пояснил Нико, — Деспоина, что по-гречески, кстати, означает «хозяйка». Деспот, а не женщина. Благодаря её железному характеру хозяин словно законсервировался. Все говорят, что за последние двадцать — двадцать пять лет он совершенно не изменился. В переводе его имя — Бессмертный…

Мы сблизили бокалы и выпили за «бессмертного» хозяина. Кувшин был литра на полтора.

— Здесь меньше не подают, — пояснил Нико, — стартовая норма.

— Что значит «стартовая»?

— Вот сейчас принесут жареные сардинки — тогда узнаешь.

Хозяин подошёл к нашему столу и поставил перед нами две большие круглые тарелки с хорошо прожаренной рыбой. Нико что-то сказал ему, и Афанасиус, положив жилистую руку на его плечо, широко ухмыльнулся. Мы налегли на принесённые сардинки, обильно запивая их рециной до тех пор, пока Деспоина не принесла новый кувшин с вином и новые порции рыбы. Казалось, что всё появлялось как по волшебству.

— Ну, это просто отпад. Ничего подобного я в своей жизни не едал. Честное слово! — поделился я.

— Греция… — коротко пояснил Нико.

Мы чокнулись полными стаканами рецины. Какая душистая, настоянная на невидимых здешних ароматах ночь! Цикады в кустах исполняли звонкую прелюдию, после которой должна была прозвучать космическая фуга. Весь воздух был наполнен этим ожиданием. Всё было так гармонично! Улица взгорбилась старым мостовым булыжником и своим срединным горбом немного не доставала до проявившихся на тёмном небосводе звёзд. И тут я запел:

Ой, мороз, мороз, не морозь меня,

Не морозь меня, моего коня-я-я!

Я пел сильно и, мне казалось, с большим чувством, чётко выводя слова. Песня неслась над старым городом и, пройдя сквозь древнюю стену, вливалась в тьму залива наподобие изверженной из вулкана лавы. Песня оборвалась так же внезапно, как и началась. Все встали и долго мне аплодировали. Я же, в свою очередь, как популярный артист перед благодарной публикой, долго раскланивался. Вместе со мной стал раскланиваться и Нико, указывая на меня растопыренной ладошкой и изображая из себя моего импресарио.

Казалось, я был наполнен Грецией до предела. Неизъяснимая радость охватила меня от этого существования без цели, без смысла, от величия мира, необъятность которого невозможно выразить никакими словами, но в этот миг открывающего свою тайну. И мне захотелось пригласить Нико к себе на пароход и угостить ароматной дыней.

— На ночь дыню есть нельзя, — возразил Нико. — Поскольку она требует осторожного подхода. Она не переносит алкоголя и любит перевариваться в одиночестве.

По дороге на пароход в дорогом ресторане Нико заказал «Бакарди» со льдом, чтобы окончательно потушить дневной зной.

— А сардинам ничего не будет? — на всякий случай спросил я.

— Сардины? Они только спасибо скажут.

— Мудр ты, как…

Я стал думать, с каким философом сравнить Нико, но он не дал мне додумать.

— Мудр я, как собака Эвклида. А может быть, как сам Эвклид. А вот ума так и не нажил. И это, по-моему, даже хорошо.

Мы выпили за Грецию, потом за Россию. «Бакарди» был терпким и холодным, и лёд глухо бренчал в стакане. Молодая женщина за стойкой бара мило нам улыбалась.

На набережной было много гуляющих. Дневная жара уступила место мягкому вечернему теплу, которым я был буквально пропитан с головы до ног. Как всё это для жителя северных широт благостно!

Придя на пароход, мы продолжили «праздник жизни». К нам присоединился капитан Пётр Артемьевич, который перед нашим приходом совершал вечерний моцион, прогуливаясь по палубе и любуясь ночным видом Салоников. Сидели долго под греческую «Метаксу», с удовольствием поедая душистую мягкотелую дыню. Нико к дыне не притронулся, всё время предупреждая нас, что будет очень плохо.

Наконец к утру все улеглись спать. Предстоял напряжённый рабочий день. Я предложил Нико диван, а сам уже было собрался броситься на свою необъятную койку. Но когда Нико снял туфли, чтобы растянуться на предоставленном ему ложе, я понял, что в каюте мне не заснуть. Носки Нико источали умопомрачительное амбре. Я бы согласился спать даже в слоновнике, но только не рядом с носками моего доброго знакомого. Вся каюта была заполнена невыносимым «ароматом», доводя почти до обморока. Мне пришлось лечь на диване в каюте старпома.

Утром, часов в 10, появился представитель Регистра — смуглолицый индус с внимательно-подозрительными глазами. Я встал немного раньше и хотел зайти в свою каюту, чтобы принять душ и почистить зубы, но, открыв дверь, понял, что через порог мне не перешагнуть: на меня обрушились все мыслимые и немыслимые запахи Греции. Пришлось принимать душ в каюте старпома. Сам старпом появился только к завтраку. Они с механиком сидели всю ночь в каком-то ресторанчике и слушали греческие песни.

— Пришлось воспользоваться твоим диваном, — сообщил я ему, — моя каюта вся занята.

— Вся?! — удивился старпом. — И чем же она занята, если не секрет?

— Уникальными благовониями Эллады. Очень хорошо вместо нашатыря с похмелья. Рекомендую.

После завтрака я почувствовал себя так отвратительно, что захотелось вывернуться наизнанку и в таком виде опять принять горячий душ. Мутило, в глазах стояла пелена. Оказалось, капитан чувствовал себя не лучше.

— Это всё дыня, — сетовал он, — недаром Нико предупреждал нас. Сам-то он как?

— Ему хоть бы что. Он защищён древними духами Эллады.

— Как в таком состоянии сдаваться Регистру? Не понимаю. Ничего себе — поели дыньки…

Сдаваясь Регистру, я время от времени отлучался. Чистило меня по полной программе. Токсины, бактерии, микробы, накопленные за всю мою грешную жизнь, извергались из меня, как из брандспойта. Я напоминал фонтанирующий мешок с помоями, на который наступил Вепрь калидонский. Хуже мне ещё не бывало. Но без этого не достигнешь обновления. А я явно обновлялся — через муки, тошноту и бледный вид. Похоже, капитан проделывал то же самое. Выглядел он ужасно.

— Как вы, Пётр Артемьевич? — спрашивал я, перекрещиваясь с ним по пути в гальюн.

— Ох, и не спрашивайте, Сергей Павлович. Лёгкое недомогание всего лишь, а какой эффект!

Вышли мы из гавани Салоников к вечеру. Нико стоял внизу на причале и махал нам рукой. Выглядел он отлично и бодро, поскольку весь день проспал в моей каюте.

— Как только всё придёт в норму, — почти кричал он, перекрывая шум работающих винтов, — вернусь в Тбилиси!

И он-запел:

Тбилисо, мзис да вардебис мхарео,

Уиленод сицоцхлец ар минда,

Сад арис схваган ахали варази,

Сад арис чагара мтатцминда!

Нико запал нам в душу, оставив после себя неповторимый запах. И это тоже был запах Греции.

Лилит & Sportishman

Наш пароход по имени «Тор» под флагом Каймановых островов, которых мы и в глаза не видели и вряд ли увидим, стоял на старом причале порта Мохаммедия. Стоянка ожидалась долгой. В странах Арабского Востока не привыкли суетиться, как в Европе. Здесь более важен сам процесс, чем результат. Под гортанные призывы муэдзина неспешное течение жизни кажется здесь вечным и непрерывным.

Марокко, или королевство Магрибия, страна богатая своей древней историей. В раскопках на территории Марокко найдены останки первобытных людей, которым не менее четырёхсот тысяч лет. Нет ли среди них самих Адама и Евы?

Марокко и Египет находятся на одной широте: Египет — на северо-восточном побережье Африки, Марокко — на северо-западном. И если в библейские времена Египет накрывала тьма густая египетская, то почему такая же тьма не могла накрыть и Марокко. И она таки накрыла. Хотя Моисей и не призывал её. Но всё по порядку.

В 90-е годы мне довелось попасть на «Тор» в качестве судового электромеханика. Проявляя природную любознательность, я старался в каждом порту захода объездить на старом велосипеде, который всегда брал на борт судна, как можно больше окрестных достопримечательностей. Особенно мне нравилась Африка: Александрия, Тунис, Касабланка. От них пахло дурманящим Востоком. Не составляла исключения и Мохаммедия.

В каждом порту нас ожидала инспекторская проверка. Обычно присылали трёх вочменов — дежурных. Они должны были нести вахту по 8 часов, наблюдая за разгрузкой. Работа хлебная. По местным правилам мы обязаны были ставить их на довольствие. Или, как говорил наш кок, — на удовольствие, то есть они кормились вместе с нашим экипажем. Правда, сидели за отдельным столом.

Когда им подавали мясное блюдо, всегда спрашивали:

— Хрю-хрю?

Кок неизменно отвечал:

— Му-у-у!

Что означало: это говядина, ешь-ешь, дорогой мусульманин, корову тебе есть можно. Для большей убедительности он подставлял к вискам два указательных пальца, изображающие коровьи рога.

— Это ж свинина, — поправлял кока матрос первого класса.

— Свинина, — соглашался кок, — не буду же я для них отдельно корову готовить.

Дежурный араб, заподозрив неладное, переспрашивал, тыкая пальцем в отбивную:

— Му-у?

— Му-му! — радостно кивал головою кок.

Вочмен для верности переспрашивал в третий раз и, получив утвердительное «му», принимался за свиную отбивную с макаронами.

Среди дежурных был один, сносно владеющий русским, и, когда в один прекрасный полдень он поглощал очередную порцию «нечистого мяса», матрос первого класса, закончив трапезу, подошёл к нему, икнул и произнёс:

— Хрю-хрю!

Указательный палец его при этом был направлен в тарелку трапезничающего араба. Присутствующие подумали, что араба сейчас стошнит и он с воплями и кулаками бросится на камбуз избивать кока. Но не тут-то было.

Араб медленно поднял голову, посмотрел на матроса и на вполне узнаваемом русском спокойно произнёс:

— Я спрашивал кока, — и он повернулся в сторону камбузного окна, — спросил его три раза, а он мне три раза… — он показал отогнутых три пальца, — три раза! ответил: «Му-му!» И если это не так, то Аллах накажет его, а не меня. Я чист перед Аллахом!

С тех пор кок, смотревший на эту сцену через камбузное окно, стал называть всех наших вочменов Мухрю.

— Опять Мухрю за свининой пришёл, — рассуждал кок при появлении дежурного араба, — опять я навлекаю на себя наказания Аллаха, и всё из-за того, что не хочу оставить бедолагу без обеда. Скажи я ему, что это мясо хрю-хрю, и останется он голодным. Хотя об этом он и так уже знает. Но спросить должен, чтобы я его в очередной раз обманул, а он через мой обман в рай попадёт, а я, соответственно, в ад…

Дежурные регулярно сменяли друг друга, съедая неположенное им хрю-хрю. Дни шли своей чередой, а наша выгрузка всё откладывалась. Эта затянувшаяся передышка давала мне возможность поколесить по Мохаммедии. На борту, как всегда, наготове был старый велосипед, который я нашёл на задворках английского порта Лоустофт. Он выручал меня во время довольно частых заходов в тот или иной порт. Это было непревзойдённое, удивительное транспортное средство, могущее увезти на одной только мускульной силе к чёрту на кулички. И нередко я бывал так близко к этим куличкам, что можно было почувствовать запах серы.

Дежурные мохамеддийцы, видя мою страсть к велопоездкам, прозвали меня Sportishman. Что отчасти соответствовало действительности. За день я в среднем накручивал километров по сорок-пятьдесят. Английский байк давал свободу передвижения по всем направлениям.

Особенно мне нравилась дорога вдоль океанского побережья, начинающаяся улицей Ла Корниш, примыкавшей к пляжу Мирамар. Зелёные пальмы с чешуйчатыми мохнатыми стволами и колеблющимися от ветра ветками-опахалами сопровождали меня почти на всём протяжении этого экзотического пути. Океан, временами показываясь на срезе жёлтой песчаной полосы, шумел и пенился высоким прибоем. Океанские ветра обдавали меня с ног до головы дышащей солоноватой свежестью Атлантики. Я насыщался ею, вбирая всеми порами тела воздушные течения.

Иногда я выезжал на само побережье, бросая свой байк на прибрежный песок, скидывал обременительную одежду и кидался в набегающие на берег пенистые воды, волнующиеся не менее, чем душа моя.

Какой восторг — погрузиться в это первородство, слиться с ним, превратившись в единый живой организм, каждой клеточкой чувствуя взаимопроникновение двух стихий! И каждая наслаждалась по-своему. Одна принимающая, другая безбрежно отдающая.

«За что мне, смертному, родившемуся в серых каменных лабиринтах стылого Ленинграда, такая непозволительная тропическая роскошь? — подумал я. — За что Боженька дал мне столько радости небывалой свободы, к которой так всегда стремилась моя душа?»

Языки прибоя вылизывали пограничную песчаную полосу так тщательно, что она превращалась в плотный наст. Велосипед словно сам катился по укатанной прибоем песчаной полосе, которой не было конца. Я находился в ореоле солнечных, рассыпающихся океанских брызг.

Невыносимо тянуло в воды, порождающие эти солнечные брызги. Байк — на песок, и — с головой в набегающую волну, кролем в открытый океан. Водное лоно мерно покачивало меня, и можно было, перевернувшись на спину, наблюдать бездонное небо, изливающееся необыкновенной синевой с размытыми космами редких облаков, в которых возникали белёсые очертания неизвестных материков, архипелагов и причудливых островов. Это мерное качание на миг приближало меня к этим островам, хотелось дотянуться до них рукой, но в другой миг опускало в бездну, готовую поглотить без остатка. Однако океанское ложе удерживало меня от неминуемого нескончаемого падения.

На юге постепенно собирались в кущи кудряво-кудлатые, будто нарисованные облака, в контурах которых виднелись головы пророков, пасти неземных чудовищ, лепные капители Небесного Иерусалима, колесницы римских центурионов и всё то, что рисовало воображение во взбитой пене всё новых и новых облаков. Вдалеке они медленно сгущались, постепенно превращаясь в темнеющий циклонический сгусток, повисший над южной частью небосклона. Облачные видения уплотнялись и уплотнялись в густую чернеющую массу…

Но вопреки всему я продолжал движение по Ла Корниш навстречу мерно и неотвратимо приближающемуся урагану. Проезжая мимо большой пальмовой рощи с необыкновенно высокими, деревами, я поразился представшей перед мною фантастической картине: пальмы энергично подметали своими разлапистыми ветвями тяжёлое вязкое небо. Ветви мотались так, будто стволы, на которых они висели, раскачивали невидимые великаны. Я даже приостановил байк, удивившись ирреальностью этого видения, пробуждающего если не ужас, то, по крайней мере, дрожь во всём теле.

«Какая здесь всё-таки чуждая для нас природа, — подумалось мне, — остаться под этими бушующими, ожившими в своём древнем естестве пальмами равносильно безумию».

Такое буйство пугало. Русская душа никак не принимала это действо, наполненное забытыми реликтовыми токами, пробуждающими во мне странную тревогу. Разве может вызывать подобное чувство наша русская берёзовая роща даже при самом свирепом ветре? Её волнение совсем другое, пусть и тревожное, но не пугающее.

Перед моим вояжем я вспомнил предупреждение дежурного марокканца, сносно владеющего русским. Он похлопал меня по плечу дружески заглянув в глаза, и не то спросил, не то констатировал:

— А-а-а, Sportishman???!!! Очень хорошо! Имей в виду, получено штормовое предупреждение. Через час ожидается ураган «Лилит». Обещают волны до 30 метров и ветер больше 100 км в час. Хорошо, что ваше судно в гавани. Для такого маленького пароходика «Лилит» слишком мощная, сомнёт и утопит, глазом не моргнёте.

Но, не вняв ему, я всё-таки рванул в эпицентр стихии. «Лилит» уже вовсю разгулялась на побережье, наполнив водою пляжную зону, и подбиралась к городской черте, слизывая автомобили, деревья и ветхие дома. Какая-то неуёмная тёмная сила проявлялась в ней с каждой минутой всё яростнее и яростнее. Воистину — на такую хиджаб не наденешь.

Мне во что бы то ни стало хотелось осязать её во всём размахе и откровении, когда она терзает всё вокруг, наводя ужас в сердцах. Пальмовая роща, качаемая жестоким ураганным ветром, неистовствовала: ветви уже не плясали в безумном танце, а хлестали потемневший небосвод нещадно и без передышки. Стволы дрожали и клонились в такт набегающим ураганным порывам. Было страшно погрузиться в эти мятежные пределы и подвергнуться нечеловеческой трёпке и истязанию. Но вот увидеть океанский накат, закрученный дерзким ураганом, тянуло как магнитом. И я помчался вдоль океанского побережья, сдуваемый неистовым ветром и с трудом преодолевая сопротивление стихии. Свет, идущий от прибрежных фонарей, внезапно погас, и мир погрузился в кромешную тьму.

В ту минуту мне показалось, что наступившая тьма марокканская сродни тьме египетской, когда ни зги Божьей не видно. В ту же минуту зазвучали иерихонские трубы дьявольского органа.

И я услышал безумствующую музыку Лилит. Цепляясь за велосипед, медленно, как сомнамбула, двинулся на её зов навстречу стихии.

— Ты здесь, Лилит?! Ли-ли-и-и-и-и-ит!!!

И тут же меня, словно кувалдой, ударило в грудь и швырнуло в сторону берега, а потом с каким-то безумным злорадством потянуло в океан. И я внезапно почувствовал, что это невидимое чудовище сожрёт меня и вся моя божественная сущность будет поглощена тьмой марокканской.

Океан грохотал, бил в большой глухой набат. Дьявольская музыка неистовства непроглядной ночи возвещала приход Небытия. Имя ему — Лилит.

Конечно, мы могли бы не встретиться с ней, окажись я не здесь, а на своём надёжном пароходе у надёжного причала, в своей обжитой каюте, на своей любимой койке с томиком Мелвилла. Ведь это место днём представлялось мне раем со всей радостью бытия, где царили мир и гармония. И моя душа сливалась с этим покоем и мерным дыханием водной колыбели, навевающей божественный сон. Откуда же взялась эта чёртова закваска охватившей мир тьмы и взбесившейся океанской воды? Не из демонического ли женского первоначала по имени Лилит, едва не погубившего меня?

По воле Божьей спас меня мой английский велосипед. Имея кривой изогнутый руль, он, как якорем, зацепился за лежащий в песке камень, а потом и сам зарылся во влажный песок, как и положено якорю. Волна схлынула со своей жертвы и больше не пыталась достать меня, поскольку я крепко держался за спасительную раму, и набегающие валы стали умерять свою силу, не добившись своего.

В это время включился придорожный свет, выделив контуры окружающего мира. Я лежал, распластавшись на мокром песке, почти вдетый в раму, цепляясь за её металлические трубы. Поначалу мне трудно было разжать ладони, они почти прикипели судорогой к раме. Потом я обрёл какое-то осознание настоящего. Поднялся, вытащил из песка руль и побрёл к освещённой части Ла Корниш через кустистые насаждения, подгоняемый ослабевающим ветром и постепенно стихающим шумом волн, всё ещё гудящих на низких обертонах.

На следующий день ураган стих. «Лилит» ушла так же быстро, как и пришла. Так приходят и уходят некоторые женщины, обладающие демонической силой. Никто так и не догадался о перипетиях моего полночного злоключения. Лишь один из дежурных на проходной, который знал русский, погрозил мне пальцем и сказал нравоучительно, глядя на мою вымокшую одежду:

— Sportishman хорошо отделался.

С утра на востоке взошло солнце и озарило африканский берег, наш причал и наш пароход.

Когда в очередной раз кок подавал нашему арабу свинину, собираясь сказать своё заученное «му-у-му», я его остановил:

— Скажи ему «хрю-хрю».

Кок от удивления поднял брови.

— Скажи — хрю-хрю, — повторил я, — пусть останется голодным. В ад лучше не попадать. Крещёный ведь?

— Крещёный…

— Ну вот. Ему-то всё равно, где ты будешь. А тебе не всё равно. И мне за твою христианскую душу страшно. Сказано же нам — не лги. Не обманывай. Говори — хрю-хрю!

— Хрю-хрю, — согласился повар, подавая очередную порцию свинины.

Араб долго смотрел на кока, потом на меня. И из его глаз потекли крупные и тихие слёзы.

Мы начали разгрузку.

Вкус жизни

Баня № 43

Выражение «пошёл ты в баню» практически потеряло свою актуальность. Особенно в городах. Так как храмы воды, мыла и пара стали исчезать. И когда тебя посылали в баню, идти, оказывалось, было некуда. Я не упоминаю здесь ВИП-бани и ВИП-сауны, которых в том же Питере или Москве сейчас довольно много. Они якобы предлагают очутиться в новом мире, где проблемы, суета большого города — всё растворяется, исчезает, затихает. Не зря в рекламных проспектах пишут:

«Один взгляд на кристальную воду больших бассейнов, на искрящийся снег в чашах фонтанов — и к вам возвращается гармония. Один вдох — и целебный запах берёзовых дров, распаренных веников и луговых трав, смешиваясь с ароматами аппетитно приготовленной еды, расслабляют уставшее тело. Один жест — и специально обученные люди готовы исполнить ваши самые сокровенные желания».

«Элитный банный комплекс «Тазик-клуб» предлагает на ваш выбор четыре крыла, четыре зала. Все роскошно оформлены, полностью оборудованы для правильного отдыха. И совершенно изолированы друг от друга. Над их обустройством работали настоящие мастера своего дела, которым была поставлена задача — сделать это место незабываемым, неповторимым, единственным. И они справились».

Но всё-таки, к счастью, ещё сохранились кое-где и общественные бани. Правда, они, став приметой ушедшего времени, как-то потускнели. Именно в таких местах и собираются старые опытные парильщики, которым жизнь без пара — это смерть. Да и разве помоешься по-настоящему под каким-нибудь душем — растирание грязи по телу, не более того. Лишь пропарившись целительным жаром из банной каменки и исхлестав себя берёзовым, а то и дубовым веником, можно почувствовать, как открываются все поры организма. И только потом можно приступать к омовению. В конце которого, опрокинув на себя тазик с горячей, а следом и холодной водой, приобретаешь все признаки новорождённого: лёгкость, воздушность, безмыслие, расслабленность, безразличие по отношению к каким-либо философским системам и политическим догмам.

Так делалось испокон веков. И даже в Средневековье, когда города Европы тонули в нечистотах, а немытые тела европейцев источали запахи пота, задабриваемые знатью французскими духами, в России вместо этих ухищрений предпочитали баню. Что может быть лучше всяких духов, ежели не запах чистого пропаренного тела? А без русской бани, надо заметить, русский человек лишь наполовину русский.

Вспоминаются бани в Фонарном переулке, доставшиеся в наследие от прежних времён. Вот что писал журнал «Всемирная иллюстрация» в 1871 году в связи с открытием этих бань: «В истекшем мае Петербург был порадован и изумлён неожиданною вестью о том, что появились в нём новые бани на углу Фонарного переулка и Мойки. Повалил народ в Воронинские, изумился, да и было от чего».

Название бани получили по фамилии владельца доходного дома, в котором они были организованы, — Михаила Степановича Воронина. Будучи видным учёным, основоположником отечественной микологии и фитопатологии, он принимал активное участие в проекте. В то время крупнейшим в Петербурге строителем общественных бань являлся архитектор Павел Сюзор. Итогом их совместной работы и явились бани, столь поразившие современников.

Перво-наперво посетителей поражала роскошная отделка — мраморные бассейны, фонтаны, обилие скульптуры, изразцовые печи, бронзовые люстры, зеркала. Много зелёных растений. Бани были рассчитаны на посетителей самого разного достатка: здесь были классы за 3, 5, 8 и 15 копеек. Имелись шикарные шестирублёвые номера из пяти комнат. Такие номера посещали сами великие князья. В те времена за 3 копейки можно было купить килограмм поваренной соли или батон ржаного хлеба, а в 5–6 рублей обходились 3 кг чёрной паюсной икры первого сорта или пара яловых сапог. Так что можно было выбирать: или за раз съесть три кило чёрной икры, или с шиком попариться и помыться.

В бане предлагались как платные услуги, например парильщика или прачечной, так и бесплатные. Например, всем желающим расчёски выдавали за просто так.

Но главной особенностью этих бань были необыкновенные материалы с их замечательными свойствами. Так, из портландского цемента, который от сырости становился только твёрже, были выложены своды, полки в парилках были из липы, которая не обременяла обоняние тяжёлым запахом дерева. А чтобы стены бани не впитывали влагу, использовался особого качества кирпич. Полы в мыльных помещениях были выложены специальным асфальтом, не позволяющим поскользнуться. Вода поступала из собственной артезианской скважины и была чистейшей. Для топки котлов использовали бездымный кардиффский уголь.

Говорили, что эту баню в Фонарном посещал Григорий Распутин. Прямых сведений об этом не сохранилось. Но, зная этого самозваного старца как любителя бани, можно предположить, что Григорий Ефимович пользовался Воронцовскими банями, как ближайшими к месту его проживания в Петербурге. Даже пешком недалече — по Гороховой до Мойки, а там рукой подать до Фонарного.

Ленин в эту баню не ходил. Далековато. И он пользовался Ямскими банями, куда в разное время хаживали и Достоевский, и Мусоргский, и Блок, и Николай Гумилёв. А вот Шаляпин предпочитал Пушкарские бани, впоследствии в народе прозванные Шаляпинскими. Но, честно говоря, если Шаляпина ещё можно представить себе с шайкой и веником, то Ильич уж никак не вписывается в подобный образ. Возможно даже, именно в парилке Ямских бань, когда от несносного жара начинают плавиться мозги, у него и возникла мысль о мировой революции.

В первые годы советской власти баня вошла в обиход под № 43. Имя М. С. Воронина, как представителя царской буржуазии, было забыто. Но когда кто-то говорил: «Пошли на Фонарный» или «на Фонари», все понимали, что имеется в виду баня.

В 50-е годы она ещё сохраняла остатки прежней роскоши. От прошлых времён в ней оставался в эксплуатации один из трёх мраморных бассейнов с чистейшей артезианской водой. В бассейн плавно спускалась широкая радиусная лестница из белого мрамора.

Всё напоминало ещё не до конца увядшие и хорошо сохранившиеся остатки древнего греческого храма.

Второй этаж занимал большой помывочный зал с общей раздевалкой, в которой стояли скамьи, рассчитанные на двоих. В помывочном зале — несколько открытых душевых кабинок. В помещении, выложенном белым кафелем, стоял «грибок» — мелкий круглый бассейн для детей, накрытый железной шляпой гриба-мухомора, по краям которого струями стекала вода.

По всему залу были расставлены массивные тумбы с кранами холодной и горячей воды. Парильное отделение скрывалось за деревянной дверью, в которую время от времени заходили и выходили люди с вениками.

Входной билет в баню, напоминающий билет для проезда в общественном транспорте, стоил 18 копеек. На эти деньги можно было 6 раз проехать на трамвае, выпить 6 стаканов газированной воды с сиропом и 18 без сиропа, купить три пирожка с мясом или 18 коробок спичек. Берёзовый веник стоил 10 копеек. Его владелец старался «растягивать» его на два-три похода в баню. Более бережливые подбирали ещё не совсем истрепавшиеся веники, оставляемые парильщиками в общей куче, собирали из них «новый» из сохранивших листья веток и парились им за милую душу.

В 50-е годы воскресенье было всенародным помывочным днём, поскольку в будни народ работал, было, как говорится, не до бани. Поэтому именно в воскресные дни «на Фонарном» всегда собиралась длинная очередь, тянущаяся иногда от самого буфета до гардероба и раздевалки. Когда идущий в баню люд спрашивал у выходящих, велика ли очередь, отвечали обычно стандартной фразой: «От самого медведя». Чучело большого бурого медведя, охватившего лапами ствол сухой коряги, стояло на втором марше широкой мраморной лестницы.

Очередь от медведя поворачивала в длинный коридор, вдоль которого стояли деревянные скамейки. На них можно было присесть, положив на колени дерматиновую сумку со сменой белья, банными принадлежностями и шуршащим, завёрнутым в газету «Правда» веником. В очереди разговаривали редко. Кто-то разворачивал свежий номер «Известий», вчитывался в передовицы, в вести с полей и в статьи о передовиках производства. Прочитанным почти не делились, «переваривали» молча. Это потом, уже начиная с конца 60-х, можно было без стеснения и опаски разводить «банные» дискуссии о преимуществах и недостатках социализма, о зарплатах и пенсиях и кто кому в мире покажет первым «кузькину мать».

Позднее, в 70-е, приходилось слышать новые темы.

— …А что Брежнев-Брежнев? Он что для меня сделал? И вообще… Сам, как гусь лапчатый, окопался в своём Кремле. К нему на пушечный выстрел не подъедешь.

— Зачем тебе к нему подъезжать?

— А поговорить? За жисть…

— Чего ему с тобой разговаривать? Ты кто? Шейх персидский? Али Папа Римский?

— Я ни тот ни другой, а рангом буду повыше. Я — рабочий человек! На мне вся диктатура пролетариата держится. А он не хочет со мной говорить? И что он вообще сделал для народа?

— А пенсию?..

— Что пенсию?

— Пенсию-то он тебе не отменил.

— Да-а, здесь, конечно, не поспоришь. Кое-что делает наш генсек. И на том спасибо.

Здесь вклинивался ещё один трудящийся:

— Брежнев — ничего ещё мужик. А вот Хруща не люблю. В 62-м дал мне квартиру на окраине города. Четырёхкомнатную! Как многодетному. Поначалу обрадовался. А потом дошло — что мне с ней делать? Как её обставить? Это его не волнует! Бывает, на бутылку денег не хватает, а здесь мебели одной надо — в магазине столько нет. На что я буду эту самую мебель покупать? А в пустой квартире как-то несподручно коммунизьму евойную строить. И на работу стало далеко ездить. Раньше из своей коммуналки шмыг, пять минут и — на работе. А теперь полдня на трамвае кантеляюсь до завода и обратно. Никакой заботы о трудящем человеке!

— Он тебя от атомной войны спас, дурень, — прокомментировал сосед, — а ты — то, другое… За один миг от тебя бы ничего не осталось вместе с твоей квартирой и мебелью.

— Кто? Хрущ? Каким образом он меня спас? Он что — Бог?

— А Карибский кризис?..

— Это он Америку спас, а не меня.

Таких и подобных разговоров в очередях и предбанниках было много. Но не в пятидесятые. Люди тогда не боялись только в баню свободно ходить. А говорить между собой опасались, зная известный комментарий на известном плакате Радакова: «Болтун — находка для шпиона!» А в советской бане мог и шпион мыться. На заднице же у него не написано, кто таков.

Наша очередь медленно доходила до гардероба. Сдав верхнюю одежду, мы шли в просторную раздевалку, уставленную скамьями с высокими, почти в рост взрослого человека спинками, с врезанными в них зеркальцами и оловянными крючками для одежды. Каждая скамейка была рассчитана на четырёх посетителей: два с одной стороны спинки, два с другой.

Банщик в белом форменном халате указывал на свободное место, где можно было расположиться. Ему же на хранение можно было сдать ценные вещи: часы, кошелёк. Но их старались с собой в баню не брать, так же как и лишние деньги. Воровства особенного не наблюдалось, но, как говорится, бережёного Бог бережёт.

Однако обходилось без особых происшествий. Но привычка зорко присматривать за своими вещами у меня сохранилась на всю жизнь. Это уже потом в банях появились индивидуальные шкафчики для одежды.

Обязательным аксессуаром являлись весы. Каждый желал взвеситься до и после помывки. После десятого посещения парилки некоторые энтузиасты сбрасывали до трёх килограммов.

Войдя в помывочную, главной задачей было найти свободный тазик и место на одной из лавок, стоящих как вдоль стен, так и посредине помывочного зала. Задача эта, как правило, была не из лёгких. Нередко приходилось у заканчивающего помывку спрашивать: «Заканчиваете? Я подожду. Шаечку за вами возьму». И когда вы оказывались счастливым обладателем оцинкованной шайки и места на гранитной скамейке, то тогда, и только тогда начиналась ваша долгожданная банная процедура. Место забито, ошпарено кипятком, веник в шайке, шайка на лавке — это неприкосновенно.

Имелись в бане ещё и шайки с надписью «Для ног». Количество их было ограничено. Счастливцы, которым они доставались, могли мыться, сидя на скамейке и опустив ноги в шайку с горячей водой, отмачивая в ней свои мозоли и задубевшие пятки.

Наконец-то можно было зайти в долгожданную парилку, быстро открыв и закрыв за собой дверь. И вы оказывались в святая святых бани — парном помещении, главным атрибутом которого являлась массивная печь. Полок в четыре яруса, как правило, был заполнен людьми, окутанными плотным жаром. Вновь вошедший обычно спрашивал:

— Ну что, мужики?! Поддать?!

— Пару-тройку черпаков можно, не помешает, — следовал ожидаемый ответ с верхнего яруса, где жар был самый крутой.

У печки с большим и высоким квадратным зевом, прикрытым железной дверкой, стоял круглый алюминиевый черпак на длинной деревянной ручке. Приоткрыв зев печи, тут же было необходимо набрать в черпак порцию горячей воды и резким броском закинуть её поглубже на раскалённые камни. После третьего броска с полка, как правило, слышался возглас: «Для верности ещё можно». Печь шипит. Все начинают хлестать и истязать себя вениками, ухая, охая и причитая: «Хорош денёк! Силён парок!»

В первый заход можно посидеть и без веника — просто для разогрева. Берёзовый веник, после отмочки в горячей воде, пойдёт гулять по телесам уже в последующие заходы. Сидели в парной по-разному: и коротко, и долго, и до пульса, отдающего в темечко. После парилки — под холодный душ.

Выйдя в раздевалку и взяв у банщика за скромную плату простыню и бутылочку чешского пива, постепенно остываешь, чувствуя необыкновенную лёгкость во всём теле, почти парение. В те времена я был ещё слишком мал и, конечно же, не мог употреблять пиво. Только крюшон, крем-соду или грушевый лимонад. Тогда они были настолько вкусны, что мне казалось — ничего вкуснее нет на всём белом свете. Скорее всего, так и было.

После передышки опять возвращались в парилку. Отец постепенно приучал меня к ней, давая наставления: не дышать через нос, а пропускать воздух сквозь зубы, не пересиживать на полке, поддавать в печь малыми порциями и прочее. Сам же он делал по пять-шесть заходов и хлестал себя веником нещадно, будто наказывал себя за какую-то провинность. Особенно он любил стегать веником пятки, а после парной возить своими пропаренными пятками по шершавой, как грубый наждак, поверхности банного пола.

Закончив с парилкой, приступали к помывке. Голову мыли в воде, в которой запаривались веники: от берёзы она становилась мягкой и пахучей, легко мылилась. Далее воду меняли и замачивали в ней мочалку из натурального лыка. Новая лыковая мочалка была жестковатой, требовала много мыла, но тёрла дерзко. Употребляли в основном мыло хозяйственное, реже детское.

Народ в бане был вежливым и предупредительным. Соседа по скамейке всегда спрашивали: «Не потереть ли вам спину?» И он, как правило, с готовностью соглашался, поскольку лыковой мочалкой всю спину не охватишь. Руки коротки. И если вы кому-то потёрли спину намыленной мочалкой, значит, и он вам обязательно ответит тем же. Тёрли со знанием дела: и вдоль, и поперёк, и круговыми движениями. Всё было демократично, без каких-то привилегий и делений по чину и статусу. Статус был у всех одинаковый — моющийся. Возможно даже, что именно в бане, и только в бане можно почувствовать себя равным среди равных.

Равный среди равных встаёшь в душе под сильные струи то холодной, то горячей воды. Наконец под напором одной холодной стоишь, крутясь и растирая себя руками, восклицая: «Ух ты! Ой-ой-ой! Ёлки-моталки! Забодай меня комар!» И, уже преображённый, выходишь в привычный мир.

После бани, облачённые в чистое глаженое бельё, мы забирали в гардеробе свою верхнюю одежду. Отец всегда клал в ладонь гардеробщику пять копеек «на чай». Распаренные и удовлетворённые, мы шествовали в буфетный зал, где стояло чучело крупного бурого медведя, оставшееся, по-видимому, от царских времён. За стеклянной витриной буфета всегда маячила бессменная буфетчица в белом накрахмаленном фартуке и белом кружевном кокошнике. В буфете отец заказывал себе пол-литровую кружку жигулёвского и маленькое блюдце со снетками или подсоленными ржаными сухариками. А мне — стакан газировки с двойным сиропом. Мы сидели с отцом за столиком как заново родившиеся. Он со своим пивом. Я со своей газировкой. Газировка, конечно же, была вкуснее. И не только газировка. Время было вкуснее.

В 2006 году бани закрыли. Дом поставили на реставрацию. Через 15 лет я увидел фасад здания в его первозданном виде. Стало быть, дошло дело и до бань. Посчитав, что в советское время народ достаточно отмылся, решили дать возможность мыться и париться буржуинам. Если раньше баня сия была общедоступна (билет от трёх копеек), то сейчас её посещение с «базовым комплектом принадлежностей» выливается в 4000 рублей. А полная программа встанет в два раза дороже.

Подойдя к «Фонарям», увидел новое крыльцо, обновлённые двери, ту же широкую мраморную лестницу, ведущую к просторному вестибюлю, где размещался когда-то буфет и стояло в рост чучело большого бурого медведя. Молодой администратор на удивление знал подробности старого интерьера и судьбу медведя. Медведь, оказывается, вынес всё: и кровавый царский режим, и три революции, и гражданскую войну, и НЭП, и пятилетки, и репрессии 30-х годов, и Отечественную войну, и блокаду, и мирное послевоенное время, и развитой социализм… Ещё в начале 60-х я помню его твёрдую стойку на задних лапах, суковатое бревно, на которое он опирался; стеклянные глаза блестели и смотрели вперёд — в необозримую даль намеченного для нас коммунизма. Девяностые миша не перенёс. Коммунизм отменили, всё разрушили, мыться стали реже. С него начала облезать шерсть, появились моль, тараканы. Пришлось его эвакуировать.

Как напоминание о тех временах, в кадках увидел две небольшие пальмы. Всё остальное видоизменилось. Посреди центрального холла-вестибюля reception — круглая стойка, за которой находилась ещё одна женщина-администратор и её чернокожая помощница. Их внешняя деловитость компенсировалась полным отсутствием посетителей. Место бывшего буфета занимала вытянутая барная стойка, за ней панель из нержавеющей стали с выдвинутыми из неё кранами от пивопровода: бросаешь жетон, и из крана льётся выбранное вами пиво. Для продвинутой публики со стороны Мойки предлагает свои услуги элитный ресторан the IDIOT. Название очень уместное: только идиот пойдёт сюда париться за такие деньги.

Но во мне неизбывно живёт то ушедшее время с билетом за 18 копеек. Когда отец однажды спросил меня по пути из бани № 43:

— Сынок, когда я буду стареньким, потрёшь мне спинку?

А я ему в ответ:

— Папа, ты никогда не будешь стареньким.

Вачик и Флора

Вечерело… Таксист Вачик стоял у своего «ауди» и ковырял в носу. В безлюдье вечерней улицы показался покачивающийся силуэт дамы в длинном белом платье, распускающемся книзу пышными воланами. Дама напоминала плывущую в дрожащем мареве марсельную шхуну времён адмирала Нельсона. Вачик вынул из носа натруженный палец и высоко поднял свои чёрные брови. Дама выверенным курсом шла прямо на него.

— Любезный, — проговорила она томно-завораживающим голосом, — как мне попасть на улицу Томпсона? Я, видите ли, села не на тот автобус, и он завёз меня к чёрту на куличики. И где я вообще нахожусь? Подскажите мне, друг любезный.

«Это мой клиент», — с удовлетворением подумал таксист и тут же разъяснил подошедшей даме:

— Если вы оказались у чёрта на куличиках, то, по всей вероятности, этот чёрт перед вами. И зовут его Вачик.

— Ха-ха, — отозвалась дама и на той же гортанной ноте добавила: — Я ценю юмор. Вы, наверное, армянин! Я это вижу по глазам. Такие глаза бывают только у армян…

— Какие? — не понял Вачик.

— Что «какие»? — переспросила дама.

— Глаза…

— Ах, глаза, — залилась смехом дама, — грустные.

— Да, у меня грустные глаза, — согласился Вачик. — И знаете почему?

— Потому что вы армянин! Меня не проведёшь, — погрозила дама пухлым изогнутым пальцем, одновременно покачивая бёдрами так, что накладные воланы на платье превратились в набегающие на песчаный берег волны. — У меня самой армянские корни. Мой папа был польский еврей французского происхождения. Звали его Жозеф. А фамилия была Польский. Да, да — именно Польский. Возможно, фамилия его и подвела. Во время войны мы жили в Ашхабаде, а он зубачил. Его взяли прямо в кабинете за бормашиной. Он пациенту растачивал зубы под золотую коронку. Кроме коронки у него нашли иранские деньги и перочинный ножик, который назвали холодным оружием. В итоге он стал у них французским шпионом, и они его, естественно, расстреляли.

— За перочинный ножик? — переспросил Вачик.

— Тогда могли расстрелять за любую мелочь. А они его выследили, энкавэдэшники эти. Он хотел улететь в Иран. Там рядом. Самолёт собирал у себя в комнате. Из фанеры. Хвост внутри не помещался, пришлось его высунуть через дверь во двор. Кое-кто, не будем называть фамилий, заметил и сообщил.

Хозяин такси раскрыл от удивления рот:

— A-а, как же он из комнаты взлетать собирался?..

— Этого я не знаю. Это были его дела. В каждой специфике, сами понимаете, есть свои прибамбасы. Но места для нас с мамой он сделал на всякий случай. Хотел забрать нас в Иран…

— И что бы вы в этом Иране делали? — не переставая удивляться, спросил Вачик, и его брови взмыли вверх, как крылья встревоженной ночной птицы.

— В Иране? Там делать было нечего. Главное — пересечь границу, а дальше — пароход в Европу, в Париж. Представляете, я в Париже? Мерси, бонжур. Сан-Суси! Южные склоны Борнштедтских холмов! Виноградники Карла Двенадцатого! Или Людовика Пятнадцатого? Я всё их путаю: Карл у Клары украл кораллы. Но самолёту так и не суждено было взлететь. Его взяли как вещдок. Разобрали по частям и унесли куда-то. Там один мотор от мотоцикла чего стоил!

— От мотоцикла?

— Да, ведь всё собиралось из подручных вещей. Мотоцикл был его любимым детищем. Он сделал две золотые коронки одному бухарскому еврею, и тот за это подарил ему почти новый немецкий мотоцикл «Неман». Как он на нём ездил! Это была песня.

— Кстати, — вдруг вспомнил Вачик, — мы едем или не едем?

— Конечно, едем! Вечереет ужо. А по дороге я вам всё доскажу.

— S’il vous plait, madame, — Вачик грациозно открыл даме дверь своего авто.

— Ах, как я люблю интеллигентных людей! — сразу отреагировала дама. — Сама такая. Не пропущу мимо себя ни одного интеллигента. Увижу даму со скрипкой — и сразу к ней: «Миль пардон, мадам. Силь ву пле…» Я быстро перехожу с армянского на английский и обратно. Не могу не заговорить с настоящим интеллигентным человеком.

От долгого разговора густо накрашенные губы пассажирки превратились в разлохмаченную розу, лепестки которой двигались как колышимые течением водоросли. Продолжая ими беспрестанно шевелить, она продолжала, уже сидя в авто:

— Вы уже заметили, наверное, что я женщина синтетическая, во мне преобладает синтез. А у других, посмотришь, один анализ, и больше ничего. Так вот я и говорю… На чём мы остановились, дорогой Вачик?

— На немецком мотоцикле «Неман».

— Ах, да! Так вот, мой папа разобрал свой любимый «Неман» на части, чтобы приделать их к самолёту. Это была трагедия: он разрывался между мотоциклом и самолётом. Главное, говорил он, это мотор.

— Конечно, без мотора не улетишь, — подтвердил Вачик и завёл двигатель своего далеко не нового «ауди», — но чтоб на мотоциклетном моторе взлететь — в это трудно поверить.

— Для моего папы не было ничего невозможного. Он же был француз с польско-еврейскими корнями. Мы жили как Христос за пазухой. Но ему не хватало свободы. Ради свободы он был готов на всё. Даже улететь на мотоцикле к персам. Но ЧК была начеку. За ним следили. Самолёт слишком приметная вещь. Он занимал почти всю нашу комнату. И нам приходилось спать во дворе, благо ночи там тёплые. Папа сделал нам такие топчаны из досок и жердей. Из топчана, как мачта на корабле, выходила палка, а на палку натягивали марлю — это от насекомых, — и мы спали, как в шатрах. Мой шатёр стоял под тутовым деревом. Говорят, что это полезно. Недаром дожила до столь солидных лет. Моё ложе со стороны напоминало марсельную шхуну времён адмирала Нельсона под белым парусом…

«Вот, — подумал Вачик, — вот откуда у меня эти ассоциации. Дама действительно напоминала марсельную шхуну, плывущую на всех парусах».

— Соседи, конечно, обо всём догадывались. Но заложил нашего папу бухгалтер, который жил сверху, не буду называть фамилию. Кстати, очень интеллигентный человек. Молчун такой, знаете ли, весь в себе. Зубы чистил по четыре раза в день. И никогда не смотрел по сторонам. А самолёт моего папы приметил. Да и трудно было не приметить: хвостовое оперение вылезало из комнаты прямо во двор. На ночь к нему привязывал своего верблюда один туркмен, что жил напротив.

Вачику представилась тихо плывущая в насекомном мареве флотилия белопарусных топчанов-шхун, на одном из которых спала возлюбленная Нельсона. Рядом — силуэт двугорбого верблюда, привязанного к хвостовой части недостроенного фанерного самолёта. А на заднем плане мелькала крадущаяся фигура бухгалтера с доносом и зубной щёткой в одной руке и зубным порошком «Бодрость» в другой. От гражданского нетерпения зубной порошок рассыпался по сухой растрескавшейся почве южного города.

— Жаль, что в Ашхабаде нет моря, — посочувствовал Вачик.

— Ах, как я люблю море, — ещё более оживилась пассажирка, — как я люблю море! Я купалась во всех морях и океанах Советского Союза! И в Баренцевом и в Средиземном…

— В Баренцевом? — удивился Вачик.

— Да, да, и в Баренцевом. Чисто условно, конечно. Ноги помыла. Мой муж был тогда на гастролях в Мурманске. Шёл 58-й год. Не могла же я не побывать на диком берегу Баренцева моря.

— А на Средиземном — тоже гастроли? — поинтересовался Вачик.

— Да! В Астрахани. Теплынь необыкновенная. Хуже, чем в Ашхабаде.

— Теперь я понимаю, куда впадает Волга. Значит, в школе нас неправильно учили.

— Куда… Понятно куда — в Чёрное море, конечно…

— В вашем случае — в Средиземное.

— Ах, знаете, география наука тёмная, куда только не занесёт этих артистов. Они всё время тудема-сюдема. То Охотское море, а то и Аральское. А Средиземное, между прочим, соединяется с Чёрным, — как бы по секрету сообщила дама, многозначительно приподняв брови.

— Удивительные вещи вы рассказываете, мадам. — Вачик вырулил с булыжника на асфальт и прибавил скорость.

— Ещё бы не удивительные! Кто сейчас помнит, что было 50–70 лет назад? Да и кому это надо? Сейчас всем подавай попсу, попкорн и голую попу на экране. Кто сейчас, например, мог бы решиться на такой поступок, на который решился мой папа Жозеф? Никто! А ведь шёл 37-й год. Тогда была пора энтузиастов. Прошлое… Для меня иногда прошлое живее настоящего.

— Вы ведь говорили, что это было во время войны.

— Да! Но начал-то он строить свой аэроплан в 37-м. Хотел улететь от советской власти. Сказать, что он её ненавидел? Нет. К ней он относился индифферентно…

— Это как? — машинально спросил Вачик, останавливаясь у светофора.

— А никак! Ему главное — это работа, семья и деньги. Вы знаете, как он сорил деньгами? Придёт, бывало, с работы, вытащит пачку денег из своего портмоне и к маминым ногам веером как кинет. А мне, пигалице такой, на шею — жемчужное ожерелье. Все — в трансе.

— Сколько же вам лет тогда было?

— Ах, тогда я была баснословно молода! В 37-м мне исполнился всего годик. Но кое-что я всё-таки помню. Помню, например, как везли меня лечиться от дизентерии в Кисловодск. По Каспию плыли на пароходе. Я пребывала в полнейшей обсервации. Думали, не доплыву. Сущий скелет: ни живота, ни диафрагмы — смотреть не на что. Женщина одна, пассажирка, влила в меня тогда какую-то жидкость и сказала, что, если доплыву, жить буду. Вот до сих пор и живу благодаря ей. Или её жидкости. Тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить.

— И слава Богу! — подбодрил Вачик.

— Дорогой мой, всё проходит. Как у Есенина. Я хотела сказать — как дым.

— С яблонь, — добавил Вачик.

Такие разговорчивые клиенты ему ещё не попадались. Похоже, что ей было всё равно, каким маршрутом её везут, сколько нащёлкал счётчик и привезут ли её до пункта назначения. Она вся была сосредоточена на своих воспоминаниях, ушла с головой и ногами в прошлое и не хотела оттуда возвращаться.

«Повожу её подольше, — подумал Вачик, — пускай поговорит в своё удовольствие, а я в своё удовольствие покатаю. Время вечернее, улицы почти пустые».

— Потом мой папа стал погуливать, и к 41-му, когда началась война, загулял окончательно. Чувствовал, наверное, что не взлететь ему ни с семьёй, ни одному. Тогда он подговорил местных курдов, чтобы те через границу перевели. Это был его последний шанс. Курды согласились, получили от Жозефа приличный бакшиш и однажды ночью пришли к его дому со стреноженными лошадьми. Мама наотрез отказалась. «Одно из пяти, — сказала она, — или я поднимаю крик, или ты отсылаешь назад своих курдов». Чувствовала, что за ним следят, и не хотела попасть в ловушку, да ещё с маленькой дочкой. А я всё это слышала и страшно перепугалась. Не спала всю ночь — глазом об глаз не ударила. Где это мы едем? — вдруг опомнилась пассажирка.

— Едем правильно, — невозмутимо ответил Вачик, — город знаю как свои пять. И что ваш папа?

— Что мой папа? Его недавно реабилитировали. Но ему от этого не стало легче. Слава Богу, мама успела подать на развод ещё до его ареста. А так загремели бы мы все под фанфары. Её предупредила знакомая из НКВД. Делопроизводителем у них работала. Сказала, что на Жозефа готовят досье, азохен вей. И мама быстро всё оформила. Тем более что он гулял. Мама моя — армянка и понимала всё не хуже другого еврея. Она была киномехаником в летнем театре на улице Гоголя. Крутила фильмы. И когда мне исполнилось семь лет, я уже наизусть знала все роли из трофейных фильмов. Помните «Девушку моей мечты»? Там играла Марика Рок. Какая душка, какая певунья! Я во всём подражала ей. А Дина Дурбин из фильма «Сто мужчин и одна девушка». Это фейерверк! Мы до этого ничего подобного не видели.

— А «Цирк»? — возразил Вачик.

— Да, цирк был. У нас действительно был сплошной цирк. Раньше верили в Бога, стали верить в партию, единую и непогрешимую.

Кстати, очень ловкая подмена. Людей сажали и расстреливали, а с экрана нам пели колыбельные с английским акцентом.

— А страна всё равно жила, — едко подметил Вачик.

— За счёт этого и жила. Русский народ нужно всё время тормошить. Это мы — армяне — сами тормошимся. У меня муж был, царство ему небесное, всю жизнь его тормошила. Дотормошила до заслуженного артиста. А так бы спился и сгулялся бы. Я ему такие концерты устраивала, чертям тошно. Зато какой был чтец, какой ритор! Я почти на всех его спектаклях присутствовала, а после — за кулисы, за руку и — домой. Красавец был, ни одной юбки не пропустит. И рюмки — тоже. Обычно после третьей начинал читать «Графа Нулина». Пушкина наизусть знал всего. А ещё любил утку тушёную в яблоках. Как он читал!!! Особенно после утки. Андронников по сравнению с ним был пигмеем. И ведь никто не слушал, всем поскорее бы выпить да закусить. Это был голос вопиющего в пустыне. Его «Граф Нулин» проходил под какофонию нескончаемого застолья…

— Нет пророка в отечестве своём, — подтвердил Вачик.

— Вот-вот! Он походил на пророка. Особенно в последние годы. У него была львиная грива седых вьющихся волос, профиль гугенота и хорошо поставленный голос. Когда он спрашивал: «Кто тут последний за утятиной?» — очередь вся оборачивалась, особенно женщины. Женщины были к нему неравнодушны. А по-другому не могло и быть: внешность и манеры аристократа, магнетический взгляд, жесты, голос, аура — всё выдавало незаурядную артистическую натуру. И вот с такой натурой он однажды ступил на пешеходный переход, обозначенный зеброй, и его на полном ходу сбил автомобиль спешащего куда-то нового русского.

— Ох, эти новорусские! — в сердцах стукнул по баранке своего «ауди» Вачик. — Почему нет новых армян, новых грузин, новых евреев, в конце концов? А вот новые русские есть! Откуда они взялись? Это что, новая нация такая? По-моему, у них нет ни родины, ни чести, ни долга, ни совести. У них даже национальности нет.

— Зато всё новое. Новый дом, новая машина, новая жена…

— Новое мышление…

— Это от Горбачёва пошло. Он своим мышлением новым всю страну завалил. Я иногда даже думаю, прости Господи, не было бы этого нового мессии-перестройщика, и муж мой был бы цел и здоров. Как я его любила!..

— Кого? Горбачёва? — машинально вырвалось у Вачика, выворачивающего на безлюдную и плохо освещённую улицу.

— Как же его можно любить — этого зомбированного говоруна? На нём же мета была. А Бог шельму метит. Вот Сталина мы любили. Он страну берёг.

— А людей гнобил, — неожиданно перешёл в оппозицию Вачик.

— Он партию чистил от всяких там радеков и рыковых. Жалко, что Горбачёвы и ельцины позже родились. Это всё одного поля ягода. Деграданты. Им бы только муравейник разворошить.

— Ничего-то вы не знаете, — в сердцах произнёс таксист Вачик, цыкая через зуб в знак досады. Настоящая фамилия Радека была Собельзон. Это был тонкий и ироничный еврей, блистательный публицист и толкователь истории и революции. Вся его беда состояла в том, что он связался с Троцким. И Сталин ему этого не простил даже после его чистосердечного раскаяния. Сталин никому не верил.

— И правильно делал…

— А с какой стати вы защищаете этого тирана? Ваш папа пострадал от его рук.

— Милый друг! Лес рубят — щепки летят, помните? Вот мой бедный папа и оказался щепкой. А Шнобельсон ваш — дубом. Нечего было высовываться выше крыши. Вот обоих и причесали под ноль. Хотя это и трагедия для близких. Жизнь человеческая — вообще трагедия.

После этих слов дама засмеялась неестественным нутряным смехом, будто у неё в желудке выкипал куриный бульон. Потом, сделав губы колечком и демонстративно подтерев их мизинцем с длинным наманикюренным ногтем, она подчёркнуто вежливо произнесла:

— Только всё это между нами. Тет-а-тет, так сказать. Чтобы не было потом: трали-вали-генацвале. Вы понимаете меня? И вообще — что это мы всё о грустном да о грустном? Давайте про любовь…

Вачик заёрзал на месте и пугливо посмотрел на даму.

— Вы не отвлекайтесь. Вечереет. И фонари не всюду горят. А кстати, где это мы едем?

— Скоро уже. Пришлось делать объезд из-за ремонта дороги.

А сам подумал: «Что там на уме у этой экзальтированной дамочки? Надо бы уже и к цели приближаться. Тем более что улица Томпсона в одном квартале езды».

Закатные облака, как на колёсах, плавно катили над восьмисотлетним ганзейским городом. Заметно смеркалось. Вечерело, как говорила вачикова пассажирка. У неё наблюдалось неудержимое стремление избавиться от бурлящего потока слов.

Достав из обширной дамской сумочки косметичку, расшитую мелким бисером, она подвела губы жирной красной помадой. Глядясь в маленькое зеркальце, удовлетворённо продолжила:

— Так вот — о любви. Я всю жизнь кого-то любила. И это спасало меня. Сначала я очень любила папу. Потом, когда его не стало, я переключилась на маму. После войны я полюбила товарища Сталина. Он почти заменял мне отца. Других руководителей я не жаловала своим вниманием. Хрущёва я полюбить никак не могла. Он был похож на початок кукурузы в пиджаке. Черненко был слишком стар. Горбачёв — медуза и притом ещё и резонёр. Настоящая моя любовь пришла в этом городе. Многообещающий актёр Русского драмтеатра. Он был старше меня на десять лет. Я брала у него уроки актёрского мастерства. После каждого урока он провожал меня до дома и целовал ручку. Обращался ко мне исключительно на «вы» и часто добавлял «мадемуазель» или «милостивая государыня». Я его не цицирую, он не Цицерон. Но так было. И это меня подкупало. А стукнуло мне тогда всего 16 лет. Дурочка была. Но влюбилась крепко. Моя любовь к Сталину как-то плавно переросла в любовь к этому яркому актёру.

— Изменили, значит, — подтрунил Вачик.

— Что-то в этом роде. Сначала это был романтический порыв, а потом уже истинная любовь. Прожили с ним пятьдесят с лишним лет. Каждую ночь он учил роли. А я по ходу пьесы подавала реплики. Это было настоящее лицедейство. Он так увлекался ролью, что забывал всё на свете. И я тоже. Это был такой, я вам доложу, симбиоз! У нас от этого симбиоза родились две дочки. Тоже, кстати, актрисы. У нас семья сугубо артистическая. В результате я тоже приобрела артистическое мышление. Вот у вас, Вачик, какое мышление?

— Скорее всего, обыкновенное.

— А у нас артистическое. Вы заметили? Причём у меня принцип: никогда ни на кого не обижаться. И я за это себя очень обожаю. Если бы я себя не обожала, мы бы с вами тут не разговаривали. Согласны?

— Целиком и полностью, — подтвердил Вачик.

— Бывали сцены и вне репертуара. Особенно когда он погружался в роль Хлестакова. Совершенно забывал себя. Меня уже с Марьей Антоновной путал. Тогда я ему давала прикурить. Всякое бывало. Бывало, и тапком по морде надаю сгоряча. А он только: «Фофочка! Ну разве так можно?! Это же негигиенично!» Ну, прямо Фамусов из «Горя без ума». А я вся киплю. Тогда он повернётся на 360 градусов, подойдёт сзади да как обнимет! Аж мурашки по спине. И мне веско так на ушко: «Любовь зла, Фофочка, особенно для козла». Истинный был джентльмен и… гусар, в лучшем смысле этого слова.

— Мужчина, одним словом, — подытожил Вачик.

— Я мужиков не абстрагирую, но здесь готова согласиться. С кем живёшь, с тем и плывёшь, как говорится. Плыли мы с ним долго. Но всему рано или поздно приходит конец. Новый русский, с явно нерусским шнобелем, поставил точку на нашей любви. Задавил его на пешеходном переходе у самого дома. Я уже говорила. Мой артист ещё три года пролежал в полукоматозном состоянии. А этот хмырь с нерусским шнобелем сумел отбрыкаться и ушёл от ответственности в кусты. Сейчас за деньги можно сделать всё.

— Да, это точно, — подтвердил Вачик.

— И кого теперь мне любить?! — с пафосом произнесла дама и плотоядным взором уставилась на водителя.

Вачик съёжился, и у него даже защемило в районе копчика.

— Теперь вся моя любовь перешла полностью на детей и внуков. Хотя те уже взрослые. Но что мне остаётся? Не любить же мне с моей шармической корпулентностью Медведева? Или, не дай Бог, Путина. Они этого не заслужили.

— А на выборах за кого тогда голосовали?

— Там голосуй не голосуй, всё равно выберут своего. Я за Власова голосовала.

— А кто ж таков — Власов?

— Дожили! Про Шнобельсона знаем, а про Власова нет. Забыли своих героев. Юрий Власов! Да он даст фору любому нашему деятелю. А на выборы зря пошёл. Тупой Ельцин, в жилах которого текла не кровь, а ликёро-водочная субстанция, вернул свой пост нахрапом. Замордованный народ опять купился на обещания.

— Правильно! 75 лет кормили коммунизмом, теперь будут кормить демократизмом. Вряд ли одно вкуснее другого. Пипл всё схавает, как выразился один государственный деятель.

— Вы правильно понимаете политику партии и правительства, дорогой Вачик! — произнесла дама с лёгким сарказмом и засмеялась дробным булькающим смехом. — Когда мой дорогой муж пошёл голосовать за Ельцина, я, как всегда, стала бить тапкой по его красивой и благородной роже, пока он не опомнился и не сменил кандидата.

— Вот так бы всем — тапками по роже! Смотришь, и жизнь другая была бы.

— А иначе нельзя! Но, к великому сожалению, тапок на всех не хватит.

— Тапок-то хватит. А вот кто будет ими — по роже?

— Я, я! Становись только в очередь! Кто чего стоит, я чую за полверсты. Однако свечерело ужо! А мы всё ещё едем?

— Уже приехали, улица Томпсона, — успокоил Вачик. — Какой дом?

— Вот он! Первый слева. Улманисовской постройки. Только при Сталине да при Улманисе строили такие дома. В них хоть жить можно по-человечески. Всё остальное — дребедень. Временщики разве могут сделать что-то хорошее? И вообще, кто такой Томпсон? Он что, жил здесь? Или не жил. Но улица хорошая. Тихая. Здесь напротив когда-то был детский садик. Снесли! Зачем?! А зачем детям садики? Богатеньким дядям и тётям нужны престижные квартиры. Это — важнее! Вот и построили на месте садика дом и назвали его… Как бы вы думали?

— Что-нибудь такое… — повертел Вачик в воздухе растопыренными пальцами.

— Вот именно! Террасы Томпсона! Квартиры по 150 квадратных метров каждая, с прогулочной эспланадой. Теперь наш дом постоянно затенён. А моей маме уже 96! На улицу не выходит. Как ей без солнца? Всё солнце от неё забрали новые буржуины. Смотришь и удивляешься — откуда вся эта шелупонь взялась?

— От верблюда, — вставил Вачик.

— И я так думаю. Больше неоткуда. От верблюда и взялись. Это, конечно, лучше, чем от обезьяны. Ну, вот и мой подъезд.

Вачик заглушил двигатель и вышел из машины открыть даме дверь.

— Вы так любезны! — театрально произнесла дама, выставив на тротуар ногу и вывалив из машины кружевные воланы своего пышного платья. — Пока я тут с вами сидела, мой радикулит разболелся не на шутку. Однажды в мой радикулит впился этот самый… энцефалит. Вы не представляете, какая это гадость! Тащили его всем миром: и мылом замыливали, и одеколоном сдабривали, и… короче, еле вытащили. Я от страха про все свои болезни забыла. Обычно радикулит у меня в пасмурные дни болит, а сегодня чудная погода. Какой потрясающий вечер!

Дама не без помощи любезного водителя, по-тореадорски выгнувшего спину, встала на поребрик тротуара и, слегка покачиваясь в лунной ночи, поплыла марсельной шхуной времён адмирала Нельсона к двустворчатым дверям своего подъезда. Вачик зачарованно смотрел ей в след, округлив глаза до состояния двух лунных глобусов, в которых виднелись тени давно потухших кратеров.

— Какая женщина! — выдохнул он в вечерний сумрак.

И тогда женщина обернулась. Она обернулась уже тогда, когда открыла ключом дверь и застыла в дверном проёме, как шхуна, проходящая меж опасных рифов.

Ветер вдруг опустил паруса, и дама, развернувшись вместе со своим радикулитом, произнесла:

— Дорогой Вачик! А деньги?! Вы забыли взять с меня деньги за проезд!

И дама, роясь в глубинах своей необъятной сумки, напоминающей торбу, приблизившись вновь к таксисту, извлекла со дна торбы кошелёк, открыла его и поднесла к самому носу забывчивого водителя:

— Возьмите сколько надо…

— У меня свои есть! — отрезал Вачик. — С вас не возьму.

— Это вы зря, любезный, любой труд должен быть оплачен. Сколько там на вашем счётчике? Я не посмотрела за разговорами.

— И я не посмотрел, — сознался Вачик.

— Нэ, нэ, нэ! Вот вам двадцатка, надеюсь, хватит.

Вачик вытащил из нагрудного кармана рубашки чёрную визитную карточку с золотым тиснением:

— Вот! Здесь все мои реквизиты. Нужна будет машина — хоть на край света. Прилечу мигом. — И, подумав, добавил: — За полцены. Тогда и рассчитаемся. Договорились?

Дама, вытянув губы с разманной помадой, медленно вложила двадцатку в кошелёк. Томно приподняв чёрные брови, она двумя пальцами взяла протянутую визитную карточку и веско произнесла:

— Хорошо! Через десять дней опять еду, опять в Москву. Само собой, понадобится такси.

— Хоть до Рио-де-Жанейро!

— Нэ, нэ, нэ! Так далеко мне не надо. Только до вокзала.

Превратившись в марсельную шхуну, дама вновь поплыла к парадному подъезду.

— Как твоё имя, гехецкуи? Чтоб я знал, когда будешь звонить, — воскликнул Вачик.

Не сбавляя плавного хода, дама в полуобороте бросила:

— Меня зовут просто — Флорентина Жозефовна. Но можете называть меня Флорой. Меня так и муж называл…

— Не может быть! — ошалел Вачик.

— А вы думали, что меня зовут Фауной?! — с иронией, достойной викторианской эпохи, произнесла дама густым голосом, сошедшим почти на баритон.

— Нет, нет! Что вы! Я ни о чём не думаю. Просто Флора — это моё любимое имя, — простосердечно признался Вачик. — Минч нор андипум, Флора!

— Бари гишер, Вачик! Вы чем-то напоминаете мне Фамусова, которого так и не сыграл мой муж.

Дверь за нашей гехецкуи плавно закрылась, а Вачик ещё долго стоял у своего старенького «ауди».

Старый ганзейский город погружался в ночь.

Дневной Ургант

Современный магазин европейского уровня ZZK на Юрмальском шоссе — ВСЁ для велосипедов и велосипедистов. Как ярый велофанат, захожу. Для интереса. Разговорился с продавцом-консультантом. Сообщил мне, что в магазине более полутора миллионов товаров, связанных как с велосипедами, запчастями к ним, так и со всевозможными аксессуарами. Велосипедов действительно много — два обширных этажа. Цены впечатляют. Многочисленные модели двухколёсных «мустангов» ещё более впечатляют. Продавец подводит к последней, самой продвинутой: рама из карбона, колёса 29 дюймов с толстенной шиной, похожей больше на мотоциклетную. Чудовище, а не велосипед. Числится, как fatbike — толстый велосипед. Заметив на моём лице лёгкий налёт скепсиса, предлагает сесть на него и прокатиться по залу. Сажусь. Нажимаю на педаль. Велосипеда под собой не чувствую — едет сам, покачиваясь, как на рессорах, на толстых дутых шинах. Фантастика, а не велосипед. Цена три тысячи евро. Наверняка стоит того. Продавец добавляет: по сухому глубокому песку едет не останавливаясь.

«На таких объёмных шинах, — подумал я, — наверняка и на воде будет держаться. И плыть, как колёсный пароход».

Слышу за спиной знакомый голос:

— Друзья, я готов купить у вас всё! Но пока нужны только перчатки.

Обернулся. Точно — знакомая по «Вечернему Урганту» чёрнощетинистая физиономия. Ба! да это же сам Ваня Ургант. Вокруг него кружится стая молодцеватых продавцов. Оказывается, проезжая по Юрмальскому шоссе на своём карбоново-спортивном Росинанте и увидев на пути самый большой в Европе веломагазин ZZK, шоумен решил завернуть и докупить к своему яркому в обтяжку велокостюму такие же яркие перчатки.

— Чтобы всё гармонировало, — пояснил он молодым подтянутым продавцам. — Не так ли, друзья мои?!

Когда один из продавцов побежал за перчатками, Ваня Ургант в черноте своей небритости, приоткрыв красный рот с пухлыми губами, густым приятным баритоном крикнул вдогонку:

— Не забудьте! Только самые дорогие!

Все находившиеся в магазине это услышали и оценили.

Поскольку здесь мне делать было больше нечего, я направился к выходу и, поравнявшись с «любимцем публики», заметил:

— Иван, вы сегодня в блестящей спортивной форме. Советую именно в таком виде выходить к телезрителям. Это будет фурор.

Ургант за словом в карман не полез:

— Хороший совет! Обязательно учту. — И улыбнулся широкой обаятельной улыбкой.

В это время подошёл продавец с перчатками.

— Замечательно, — отреагировал Ваня Ургант, — что я должен?

— Двадцать евро. Касса там.

— Двадцать евро, двадцать евро, — с сомнением произнёс статусный покупатель. — А дороже есть?

— Есть, — сразу отозвался продавец, мусоля дорогие перчатки в руках.

— Друзья мои! — с пафосом воскликнул главный герой телепередачи «Вечерний Ургант». — Я же просил — самые дорогие!

Я не фанат развлекательных шоу и, можно сказать, почти их не смотрю. Но, переключая телепрограммы, иногда натыкаюсь на «Вечернего Урганта». Он одет всё так же в довольно элегантный «вечерний» пиджак с галстуком или бабочкой, под пиджаком белая рубаха, на крепких ногах очень зауженные обтягивающие брюки. Напоминает отдалённо жука-дровосека. Но в прекрасном ярком велокостюме из термолита я его так и не видел. Или он забыл мой совет, или руководство канала не одобрило новый имидж общего любимца, или сам Ваня легкомысленно отнёсся к моему предложению.

Блин

Лето в этом сезоне выдалось жарким. Местные жители даже не припомнят такого. В Юрмалу отовсюду понаехало разного люда. Тут тебе и Европа со Скандинавией, и Россия с Беларусью, и вся Прибалтика. Приезжают и отдельные представители самой жирной и вольной страны, находящейся за тридевять земель, за семью морями и одним океаном. Люд загорает, оттягивается в пляжных кафе-шатрах, понаставленных в местах наибольшего кучкования отдыхающих. Больше всего таковых в тусовочном центре курорта, растянувшегося на 20 километров вдоль Рижского залива в протяжённой подковообразной бухте. К тусовочному центру относится курортное местечко Майори. Там собирается богемная и околобогемная «знать» и сопутствующая им прослойка, расположившаяся в пятизвёздочных отелях либо в своих виллах, коттеджах, домах и кондоминиумах, купленных на честно наворованные деньги.

Она, эта «знать», выставляет свои тела на обозрение, будь это на пляже, в дорогом ресторане Juras, где обслуга одета в матросские костюмы времён Синопского сражения, или свершая променады по центральной тусовочной улице Jomas. За столиками кафе, вынесенными на улицу, можно заметить знакомые «физиогномии» популярных шоуменов или так называемых «звёзд расейской эстрады»: Генку Хазанова, например, Алку Пугачёву, Лёньку Измайлова, Гарьку Сукачёва, сладкозвучную Варум с её мачо Агутиным. Иногда сквозь свиту почитателей и фанатов промелькнёт со своей неповторимой шевелюрой король эстрадных понтов и покоритель женских сердец Филя Киркоров. Кто вспомнит эти имена через 100, да что там 100 — через 50, даже 30 лет?!

Конечно, больше всего на этом параде тщеславия неизвестных персонажей. Но все они по-своему прилизаны, приглажены, взъерошены, одеты по моде. Молодёжь, естественно, с зелёными, розовыми или синими ирокезами, напоминающими плюмажи на шлемах воинов поздней Римской империи. Не говоря уже о татуировках на открытых частях тел, выставленных для обозрения фланирующей публики. Жители Папуа — Новая Гвинея, увидев эти изощрённые цветные рисунки, наверняка проткнули бы себя копьём, снедаемые лютой завистью.

Среди всей этой разношёрстной публики, связанной незримыми узами незримого братства, мелькнул однажды и Демис Руссос собственной персоной, с утраченной былой харизмой и севшим до неузнаваемости голосом.

Обстановка на этом привычном подиуме безделья и показного буржуйства приводит людей нижнего социального статуса, а вернее — асоциального, тоже в некоторое соответствие «репертуару». Надо заметить, что местные бомжи не грязны и не вонючи. Иногда берут в руки гитару или гармонь и, совершенно не владея инструментами, пытаются выжать из них нечто похожее на музыку с едва уловимыми знакомыми мотивами, при этом ещё и подпевая хриплыми, нетвёрдыми голосами. Таким образом, они тоже приобщаются к этому «празднику жизни» в надежде получить хоть какие-то дивиденды. Но подают им плохо. Фланирующая мимо публика бережёт деньги на рестораны, бассейны, массажи и вечерний флирт с местными недозрелыми и перезрелыми красотками.

Вот проходит бородач с породистым римским профилем, прямая посадка головы, плечи развёрнуты, как у потомственного царского офицера, одет аристократически неброско. Остановившись у очередной мусорной урны, брезгливо заглядывает в неё и достаёт из нагрудного кармана длинный медицинский пинцет. Как страус, увидевший лягушку, выуживает из урны недокуренную тонкую сигариллу. В руке появляется газовая зажигалка, и по центральной пешеходной улице Jomas идёт уже вполне себе респектабельный персонаж с дорогой дымящейся сигариллой во рту. Можно предположить, что это или латентный скупердяй-миллионер, или последнее колено какого-то вырождающегося дворянского рода. Но в любом случае он органично вписывается в эту картину человеческой пустоты и бесцельности.

По мере удаления от Майори в ту или другую сторону песчаного побережья народ постепенно редеет, с лиц спадает значимость и высокомерность, но расслабуха и довольство жизнью остаются, а это и есть основные составляющие полноценного отдыха.

Обычно я отъезжаю подальше от центральных пляжей, там песок, вода, дюны и сосны в полном твоём распоряжении и ты оказываешься в относительном безлюдье. Более людно у торговых палаток, расположенных довольно редко вдоль побережья, где можно заказать и добавить к вышеперечисленным прелестям природы пиво, грушевый сидр, чипсы и другой стандартизированный европейский продукт.

И вот в таком относительно безлюдном месте я расположился, прислонив к скамейке свой велосипед. Со стороны Каугури я приметил приближающегося ко мне краснокожего «вьюношу» годов эдак под тридцать, не более, в длинных спальных трусах в полоску. В одной руке он держал пластмассовый стакан с пивом, в другой — нераспечатанную пачку чипсов.

Шёл «вьюноша» вдоль прибрежной полосы с набегающим на неё прибоем — по воде, аки по суху. Иногда он заходил в воду поглубже, поворачиваясь грудью к довольно сильным набегающим волнам, вздымая вверх руки с пивом и чипсами и потрясая ими навстречу ветру.

Ветер доносил до меня слетающее с его уст одно и то же слово «блин», произносимое с разными интонациями. Всё это напоминало мне известную мантру: «Харе Кришна, Харе Кришна, блин-блин, Кришна, Кришна, блин-блин, Харе Рама…».

«Идущий по воде» дошёл до скамейки, где я расположился, и с удовольствием рухнул на неё.

— Ну, блин! — произнёс он с выражением и открыл пачку чипсов, резко надорвав её зубами.

Сделав большой судорожный глоток пива, и следом отправив в широко открытый рот горсть чипсов, откинулся на спину и протянул вибрирующим тенором:

— Бли-и-и-ин!..

Посмотрев вдаль и измерив расстояние до ближайшей торговой палатки, стоящей далёким белым конусом на пляжной полосе, я отметил про себя — километра два. Значит, этот обгоревший на солнце «вьюноша» в семейных трусах все эти два километра брёл по прибрежной полосе, омываемой морским прибоем, и нёс продукт местной пивоварни, не расплескав ни единой капли. Блин!

— Блин, — подтвердил он, громко икнув. И, шурша пакетом, стал выуживать из него золотистые перья чипсов.

Новоявленный сосед поворачивал голову то влево, то вправо, то закидывал назад, уставившись в бесконечно глубокое синее небо с сияющим ярким полуденным солнцем.

— Бли-и-н! — произносил он в каком-то параноидальном восторге. — Ну — блин!

Почти каждый «блин» он запивал пивом и заедал хрустящими чипсами. И с каждым глотком в глазах его всё больше разгорались искры восхищения и восторга.

— Ну, это же настоящий… — он сделал длинную томительную паузу и наконец закончил: — Блин…

Оказалось, что пришедший издалека человек с пивом обладает ещё каким-то словарным запасом и в принципе мог бы высказать нечто большее. Но он пёк и пёк свои блины, подбрасывая и переворачивая их на раскалённой сковородке, как ловкий повар в китайском ресторане. Мне показалось, что ему хочется высказаться более откровенно, но у него «заело пластинку».

— Молодой человек, — начал я миролюбиво, — откуда будете, если не секрет?

Молодой человек вскинул голову, повернулся и недоумённо уставился на мой велосипед.

— Откуда буду? — повторил он и, надолго задумавшись, будто вспоминая, откуда он, медленно произнёс: — Из Солигорска. Это в Беларуси.

— А как сюда попали? Каким ветром занесло?

— Да, ветер сегодня, блин, потрясающий!.. — и, глотнув пива, продолжил: — Такого ветра я не припомню… В Солигорске вообще такого не бывает. Я же в Солигорске безвылазно. В соляной шахте маркшейдером работаю. Калийную соль добываем. Деньги хорошие платят. Всё на улучшение быта уходит. С братом своим соревнуюсь. Он тоже — на шахте. Квартиры одновременно от комбината получили. Ну и пошло-поехало. Он финскую мебель — и я такую же. Он персидский ковёр полтора на два, а я два на два с половиной: переплюнул, значит. Он хрустальную люстру из Чехии, а я — из венецианского стекла. В итоге она китайской оказалась. Но я об этом ни гу-гу. Никому! Вот тебе только первому и рассказываю.

С досады он сделал большой глоток пива. Разговорился мой маркшейдер не на шутку, забыв про чипсы и про «блин». Вопросы я уже не задавал, солигорчанин сам выкладывал, что было на душе.

— Мы как-то с братом достали ящик армянского коньяка обмыть моё очередное приобретение: японский кухонный комбайн. Одолели ящик в один присест, не отлынивая. У брата аж печень разболелась. Но, я тебе доложу, коньяк отменный, даже закусывать не надо.

— За один присест? — удивился я.

— Ну, присест у нас на три дня растянулся, праздники как раз были. Русский народ любит погулять. Белорусский — тоже. Корни-то одни. Так вот, брат со своей печенью решил подлечиться, взял путёвку в санаторий «Янтарный берег». Здесь недалече, сразу за Кау-гури, — и он показал рукой на восток в сторону одноимённого мыса, где виднелись красное здание спасательной станции и пляжные шатры-палатки с пивом, сидром и чипсами. — Санаторий, надо сказать правду, отличный. Принадлежит Российской Федерации. Ельцин, когда отдавал Латвию, санаторий этот придержал, чтобы хоть как-то оправдаться перед россиянами, хоть что-то оставить себе: мол, Латвию забирайте, а этот клочок я вам не отдам. Можно сказать — последний бастион. Типа, страну не жалко, пользуйтесь, а санаторий не тронь. Крутой мужик был. С ним даже спорить не стали.

— Так у вас же свой санаторий есть, — вставил я, — «Беларусь», и тоже в Юрмале. Батька Лукаш в своё время выторговал себе.

— Туда трудно попасть. Знаю. В него едут в основном дети, пострадавшие от Чернобыля. В «Янтарный» — попроще. Главное — успеть путёвку взять. В летние месяцы там все номера занимают пенсионеры из Израиля, бывшие советские. От жары бегут, не привыкли. А здесь хорошо, комфортно. Может, они и подсказали Ельцину оставить за собой санаторий, чтоб было где от израильской жары спасаться.

— Дороговато там лечиться, — заметил я.

— А чего там дорогого? 60 евро в сутки со всеми процедурами и питанием. У пенсионеров в Израиле пенсии не маленькие. А у нас в шахте зарплаты ещё больше. Мой брат в забое две тыщи получает.

— Рублей?

— Евро! Но работа, сам понимаешь, пыльная. За вредность доплачивают. Калийная соль — это тебе не сахар-рафинад. Так вот, брат подлечился в этом санатории, сероводородной водички попил, в бассейне наплавался, массажей-уяжей всяких на себе испробовал и молодцом в свой Солигорск вернулся. И мне как на духу признался: «Удаки мы, Сеня! — Меня Сеней зовут. — Всю свою сознательную жизнь вкалывали как папы карлы! Деньги на всякое барахло спускали: телевизоры-шмелевизоры, музыкальные центры-шментры, ковры… и прочий ненужный инвентарь. А сейчас ещё и на евроремонт копим. Кому он нужен?! Ничего же в жизни не видели, кроме шахтных туннелей и терриконовых отвалов. Отдыхали где? На своё водохранилище ехали шашлык жарить. И всё. И так по кругу: дом, быт, работа, семья, дети. А жёны только и смотрят, кто что купил покрасивше да подороже. Чтоб потом перещеголять на следующем повороте. Мы и в гости-то ходим друг к другу, чтобы похвастать обновой».

— Так многие живут, — заметил я.

— Многие, но не все! Короче, брат мне и предложил: «У тебя, — говорит, — отпуск скоро, поезжай-ка ты к Рижскому взморью, в «Янтарный берег». Места отменные, отдохнёшь там душой и телом, сосной надышишься, в грязях отмокнешь, другим человеком станешь. А я поговорю с Зильберманом — он у нас председатель месткома, у него связи, путёвку запросто достанет». Долго раздумывал: ехать, не ехать? А тут и Зильберман объявился. «Всё, — говорит, — считай, путёвка у тебя в кармане». Уж очень, видно, брат настоятельно просил, не отказываться же. Но жалеть не пришлось. Номер с видом на море, питание отменное, грязи в изобилии, тишина вокруг. Покой. Но главное — природа!

— Природа — да! — подтвердил я.

— Вы-то уже, наверное, привыкли. А для меня это фантастика! Смотрите, какой день! Ветер! Всё продувает. Даже мозги. Теплота в воздухе, в воде.

— А прибой? Как у Айвазовского! — добавил я. — Сильный. Идёт издалека валами, пена на гребнях…

— Это же чудо! Я такого никогда и нигде не видел. А небо? Так бы смотрел и смотрел в эту синеву…

В нём явно просыпалась душа художника. Вот тебе и «блин, блин». И я тоже стал ощущать торжественность окружающей нас картины, её особую неповторимость. Блин! До этого был погружён в свои заботы с головой, а Сеня из Солигорска разбудил во мне тот же восторг, который переполнял его. Я увидел мир его глазами. Ветер развевал волосы на Сениной голове. Уши, подсвеченные солнцем, стали по-детски прозрачными.

— Как хорошо!!! Блин! — сказал Сеня и, даже не попрощавшись, встал и неожиданно лёгкой для его фигуры шахтёра походкой пошёл по песчаному берегу в сторону санатория.

А по пешеходной улице Jomas продолжали дефилировать толпы новой «знати» и новоявленных буржуинов, всегда причастные к этому «празднику жизни» в надежде получить от неё хоть какие-то дивиденды.

La vita е bella

Зачем люди лезут на Эверест?

Или на Эльбрус. Тем более что там давно уже побывали сумасшедшие первопроходцы.

Ну, на Эльбрус — ещё можно объяснить. Не так высоко. Он всё-таки на три с лишним километра ниже Эвереста.

Но всё равно — зачем?

Честно говоря, на этот вопрос нет ответа.

Это примерно то же самое, если спросить: зачем ты живёшь?

Один лезет на Памир. Другой в яму. Долговую.

Третий — вон из кожи.

Четвёртый вообще никуда не лезет, а сидит на берегу Неаполитанской бухты и грызёт фисташки, попивая малыми глотками местное охлаждённое пиво…

Сидеть надо с пользой!

Наверное, и скалолазание приносит определённую пользу.

Закаляется воля, возрастает самость.

У меня есть старый друг. Мы вместе зимовали на одной небольшой южнополярной станции. Он 18 лет директорствовал в музее Арктики и Антарктики в Ленинграде.

И каждый год ходил и до сих пор ходит на лыжах на Северный полюс — водит группы туристов-экстремалов.

Там в шаговой доступности от полюса, примерно в 100 км, они устраивают на дрейфующих льдах базовый лагерь под названием BARNEO. Затем самолётами забрасывают туда туристов (путёвка стоит в пределах 36–45 тыс. евро), и Витя (моего друга зовут Витя) 4–5 раз за сезон водит на ось Земли всех желающих. В среднем — недельный лыжный переход. Кстати, в ритуал покорения полюса входит не только кругосветное путешествие по малому кругу вокруг земной оси, но и распитие шампанского, окунание в прорубь Ледовитого океана и заключительное вручение свидетельства покорителя Северного полюса.

Роберт Пири всю жизнь свою положил, чтобы добраться до этой заветной точки. Так же, как и Фредерик Кук.

А здесь как бы обычная прогулка. Пять раз в году — на Северный полюс!!!

Зачем???

Работа у него такая.

Кстати, за неё он ещё и деньги получает.

То есть в данном случае подвиг оплачивается.

Но не это главное.

Просто — такой образ жизни.

И без этого он уже не может.

— La vita е bella, — говорит Витя.

Конечно, можно прожить и без этого.

А можно вообще не жить и даже не родиться.

Но тогда не надо никуда лезть, ничего покорять.

И даже пиво с фисташками не надо пить.

И параллельно любоваться закатом над Неаполитанским заливом и Везувием, который может в любую секунду извергнуться и похоронить под собою не только сам Неаполь, но и другие прибрежные города… Правда, сие уже не от нас зависит…

И поскольку Господь явил меня в эту земную юдоль, я бездумно сижу на тёплом, хорошо нагретом за день тёмном бугристом камне, потягиваю из тонкой алюминиевой банки местное пиво Peroni, грызу солёные фисташки из прозрачного шуршащего целлофаном пакета, подмигиваю сидящему напротив меня макароннику, похожему на прожжённого сицилийского мафиози. Сидит макаронник на корточках, полы чёрного пиджака с засаленными лацканами спускаются до самой гальки, подстилающей пляжную зону, в руках у него LIBERAZIONE — многостраничная ежедневная газета Партии коммунистического возрождения. В переводе на русский означает «ОСВОБОЖДЕНИЕ».

«Мафиозник» периодически подкручивает пальцем свои чернявые усы, перелистывая газету. На каждом новом развороте он произносит «molto bene» или «benissimo», часто роняя фразу: «comunismo si, capitalismo поп».

«Наверное, какой-нибудь идейный фанат», — подумал я, делая очередной глоток из банки с Peroni.

Итальяшка широко улыбается мне, разводя усы по щекам, и трясёт победоносно развёрнутыми листами коммунистической газеты.

— Vinceremo! — срывается у него с языка. — Comunismo il nostro futuro!

— Да, конечно, — подтверждаю я, — за коммунизмом будущее. Только где оно, это будущее?

Итальянец делает вид, что понимает, и, по примеру цезарей, выбрасывает вверх большой палец. Потом он задирает вверх полы своего пиджака, щедро подтирается сразу всей газетой, натягивает стянутые к коленям чёрные мятые брюки и, показывая на безобразие, прикрытое большим развёрнутым листом газеты LIBERAZIONE, членораздельно произносит, улыбаясь до самых корешков зубов, пропитанных никотином:

— Non preoccuparti, tutto cio che sar; lavare onda. Golfo di Napoli avra tutto me stesso.

Да, Неаполитанский залив всё смоет. Как большой унитазный бачок. К чему волноваться? Я и не волнуюсь. Волноваться вообще вредно. Особенно на берегу чудесного залива с видом на Везувий.

— La vita е Bella, — говорит «мафиози» на прощание.

И мой визави пошёл вдоль берега залива, слегка подпрыгивая на левой ноге, то ли от радости и наполненности жизнью, то ли прихрамывая.

Он пел густым тенором навстречу набегающему лёгкому вечернему бризу очень узнаваемую итальянскую песню: «Феличита э те-нерси пер мано андаре лонтано…»

«Какой природный человек, — подумал я, — как у него всё просто и естественно. И я больше чем уверен, что он никогда не задумывался над «зачем мы пришли сюда, зачем покоряем горные вершины и полюса земли, зачем вообще задаёмся подобными вопросами и пытаемся на них ответить». Потому для него это бессмысленно и бесполезно».

Я допил своё пиво, хрустнул последней фисташкой, взглянул на прекрасный неаполитанский пейзаж, и мне стало удивительно хорошо и благостно, будто в душу заглянул ангел, показавший нечто такое, что выше всех наших чаяний и надежд, где все беспокойные вопросы уходят за грань бытия. И Неаполитанский залив в итоге смоет все наши беды и несчастья, все наши впечатления и грехи, все горести и радости, печали и наветы. Лишь бы вовремя оказаться на его берегу.

La vita е bella.

Бамбуковые носки

В Израиле мне подарили носки из бамбука. Я хорошо знал, что такое бамбук, ещё с детства, когда ходил с отцом на рыбалку. Тогда слыхом не слыхивали об изделиях из углепластика и пользовались исключительно бамбуковыми удочками. Они считались лучшими. Существовали ещё бамбуковые лыжные палки, трости, школьные указки. Слышал, что где-то в джунглях отдельные племена используют бамбук для строительства хижин, а также для духовых ружей. Позднее мне встречалась мебель из этого материала: кресла, столы, скамейки, стулья. Наконец, в наше продвинутое время появился паркет из бамбука — невероятно прочный, износоустойчивый, с красивой текстурой, удобный в эксплуатации. Но — дорогой.

Носки из бамбука оказались для меня полной неожиданностью. Тем не менее я держал их в руках, ощущая текучесть ткани, её мягкость, какую-то исходящую из носков тёплую прохладу. Да-да, именно так, поскольку одновременно они были и тёплыми, и прохладными, сочетали в себе инь и янь, день и ночь, утреннее солнце и лунный свет. Цвета были совершенно неопределённого, ближе к мышиному, с матовым отливом. Носки свободно сжимались в кулаке. При этом кулак не становился толще и объёмнее.

Я надел их сразу, поскольку старые требовали очередной стирки и даже штопки. Уже дня через два стал замечать, что качество моей жизни улучшается. Во-первых, после долгого хождения я перестал чувствовать тяжесть в ногах и мог пройти расстояние, которое раньше не в состоянии был одолеть за один марш. Ноги стали живее и проворнее, а походка — более расслабленной, вальяжной и даже эротически привлекательной, поскольку на меня вновь стали заглядываться молодые женщины. Но не это главное. Главное — сами носки.

Даже после двухнедельной носки они не пахли, имели свежий вид и всё так же переливались перламутром. Раз в неделю я стряхивал их в приоткрытое окно, но какой-то стирки или чистки они совершенно не требовали. Были всегда мягки, эластичны и невероятно изящны. Смею уверить самого безнадёжного скептика, что всё это чистая правда.

Каждый уважающий себя мужчина знает, что через месяц любые носки становятся похожими на каркас, повторяющий контур его ступни и части лодыжки. Эти слепки, обычно пахнущие выдержанным швейцарским сыром, можно ставить на комод или на верхнюю мраморную консоль камина как своего рода винтаж или художественную инсталляцию. И они будут стоять как ни в чём не бывало, напоминая о бренности времени. Кто-то может возразить по поводу бренности времени, но этот возражающий, я больше чем уверен, стирает свои носки как минимум раз в неделю.

Поразительно было то, что носки ниспровергали законы биологии. Даже через два месяца — а далее этот срок увеличивался — носки выглядели совершенно новыми и плюс ко всем своим достоинствам приобретали тонкий, едва уловимый запах молодых ростков бамбука. Мало того, они становились частью меня самого, моей второй кожей, которая регенерировалась, возобновлялась и помимо всего прочего давала ощущение свежести не только ногам, но и всему телу. Я так сросся с этими чудо-носками, что практически их не замечал: перестал снимать на ночь, мылся в них в душе или бане, загорал, делал зарядку, завтракал, писал письма… И этот рассказ пишу, сидя у компьютера в своих чудо-носках.

Чудодейственные свойства носков стали распространяться и на другие части тела. У меня перестала вздуваться печень после алкогольных излишеств, подтянулся живот, нормализовалось кровяное давление, гуще стали волосы на голове, разгладились морщины, побелели зубы.

Одновременно стало проясняться сознание, улучшилась память. Я даже начал вспоминать отдельные подробности из своей младенческой жизни, которые ни разу не посещали меня ранее.

Мне полтора года. Я только-только научился бегать. Разбегаясь по длинной комнате, в конце которой стоял отцовский письменный стол, неизменно ударялся лбом о торец столешницы, которая и останавливала мой неудержимый бег. Этот забег я проделывал несколько раз, пока не набивал на лбу солидную шишку. Других способов затормозить тогда не знал и очень этим возмущался. Но самое интересное, я разбегался и ударялся лбом о видимые препятствия всю жизнь, игнорируя свой собственный опыт. И осознал это лишь спустя многие годы.

Моя память, перешагнув некий невидимый барьер, погружала меня всё глубже и глубже: я уже вспоминал себя до своего рождения. Так, перед последним рождением я видел себя в чине обер-го-фмейстера. Кто-то спросит, почему именно в этом чине? Всё очень просто: все окружающие обращались ко мне «Ваше высокопревосходительство». И никак иначе.

Потом довольно продолжительное время болтался между Землёй и Небом в совершенно непонятном мне качестве. До сих пор неведомо — по каким законам я попал впоследствии в семью рядового советского инженера. Осознал себя русским. В последние три десятилетия прошлого века посетил множество стран, наблюдал жизнь и быт многих народов, добрался до холодных красот Шестого Континента и даже остался там на год в качестве временного его обитателя.

Своим последним существованием я был доволен, в то время как другие ругали правительство, систему, курс, уклад, нехватку на всех джинсов, резонируя вместе со временем и мировой политической обстановкой, но никак не могли попасть в унисон. Потому что мировая увертюра исполнялась на расстроенных инструментах и без дирижёра. Возможно, дирижёр и был, но никто его не видел.

Меня не понимали адепты революционных преобразований и поэты постмодернизма, вечные иронисты и скептики семитских кровей, они же некоронованные короли новой эстетики как в жизни, так и в искусстве.

Наконец, благодаря носкам я плавно перетёк в новую эпоху, застав два первых её десятилетия и утвердившись в том, что человек не может изменить свою природу, сочетая в себе и homo sapiens, и homo ferns, то есть и разумную, и дикую составляющую. А какая в нём более проявится, зависит от многих факторов, в том числе и от наследственности, в меньшей степени от воспитания, от исторических реалий, окружения, питания, обучения, принятого образа мыслей, от интеллекта, в конце концов, и т. д. и т. п.

Но и в этом новом веке я не жаловался, не бунтовал и не безумствовал, а просто наблюдал за жизнью себе подобных, иногда выставляя перед ними зеркало, чтобы могли они, наконец, на себя посмотреть. Они видят в нём всё: свой нос, глаз, ухо, небритость и бледность кожи… — всё, но только не себя. Я же, как любопытная кошка, пытаюсь просунуть лапу за зеркало, чтобы ощутить то, чего не видно… Но что там, в Зазеркалье?

«А при чём тут бамбуковые носки?» — спросит меня читатель.

«А вот именно бамбуковые носки, — отвечу я не задумываясь, — и послужили поводом всё здесь вышеизложенное написать».

Вкус жизни

Хотите почувствовать вкус жизни? Если вы рядовой горожанин, обременённый хлопотами и вечной суетой, то не понадобится для этого что-то особенное. Первое условие — это остановиться. Забыть на время своё имя и отчество. Если оно у вас есть — отчество. Отстраниться от дел. Отключить телефон. Выключить телевизор. Прекратить бесконечный диалог с самим собой. Забыть о своей немощи или силе, в зависимости от того, что у кого имеется. И произнести шёпотом: «Я есмь».

И задуматься: «Так ли это?» А ущипнув себя, убедиться, что так. Что жизнь есть грань между небытием и небытием и мы бездумно идём по этой грани, как по лезвию ножа. Но сие есть чудо великое. И никто, кроме Всевидящего, не знает, когда мы потеряем равновесие и оступимся, молча упав в бездну. Стоп, стоп, стоп! Мы говорили о вкусе жизни. И где этот вкус?

Где это время и место, чтобы почувствовать его? Пусть это будет конец марта или начало ноября. Последнее даже предпочтительнее, так как созвучно закату жизни, когда все вкусы притупляются и вы становитесь неприхотливым.

Теперь место. Пожалуй, это самое трудное. Но, в конце концов, место мы себе не выбираем. Судьба может забросить нас в такие углы вселенной, о которых и помыслить не под силу смертному. В момент прозрения вы можете оказаться и в сортире, и на аристократическом рауте. Второе, конечно же, менее вероятно. Хотя чем чёрт не шутит.

Не будем долго бродить по лабиринтам нашей цивилизации и окунёмся в самое привычное: в обычный город, в обычную квартиру с теми удобствами, к которым мы так привыкли и которых мы можем лишиться в одночасье, задумай Создатель какой-нибудь очередной катаклизм. Например, наводнение, цунами, извержение вулкана, если мы живём на Сицилии, в районе Неаполя или, не дай Бог, на острове Санта-Фе, что в Галапагосском архипелаге. Не забывайте про землетрясения, дамы и господа. Все материки лежат на тектонических плитах. А они иногда смещаются.

Да что я всё отклоняюсь от темы? Поговорим о соли жизни. От этого никуда не денешься. Соль жизни — это основной её вкус. Хотя вкус жизни может быть самым разным. Если вас занесло в Кахетию с виноградными долинами, там один вкус. А если на южный мыс Патагонии, где дует сильнейший сквозняк в 12 баллов, там другой. Или поднимитесь по серпантинным ступеням на Корковадо, где вы можете встать у ног Искупителя и простереть руки над малой частью мира, как Он простёр свои над всем миром. И я уверен, что в тот момент и в том месте вкус жизни будет неповторим и, главное, ни с чем не сравним. Он будет не горек, не солён и даже не сладок.

А как же всё-таки почувствовать вкус жизни человеку в обычной обстановке? Вернёмся к началу. Начало у нас было обещающее: остановиться, забыть, отстраниться, выключить, ещё раз забыть и произнести заветное:

— Я есмь!

После этого нужно заполнить до краёв джакузи. Кинуть кубик лавандового экстракта с лепестками экзотических растений и самому погрузиться в это голубовато-сиреневое блаженство, сбросив с себя груз пропотевших одежд. Не думать, а лежать. Лежать и не думать. Последнее, конечно, трудновыполнимо. Но попытаться можно. И если это получится, то вы начинаете входить во вкус жизни.

И неважно, что где-то на земле взрывают фугасы и человеческая плоть превращается в кровавые ошмётки. Или в чей-то самолёт попадает ракета, стоящая на вооружении гордой «самостоятельной» страны. А люди в это время парят, яко птицы, простерев в стороны руки, пока не расплющит их о ласковые воды Понта Евксийского. Вас это не касается. Вы лежите в своём джакузи в лепестках роз, измельчённой коре сандалового дерева с корнем сарсапариллы или какого-нибудь молочного чертополоха. Вы плаваете, как чайный гриб, и вам ни до кого нет дела. Я есмь. Asi twam — asi.

Вам хорошо. Вы в неге, почти в невесомости. Открываются засаленные поры, начинают вырабатываться эндорфины. Вам не то что хорошо. А очень хорошо. В это время разбивается ещё один самолёт. Столкновение в воздухе. Много детей. На земле они превращаются в размазанную по берегам озера массу. Детей, конечно, попытаются идентифицировать. Вам же советую с головой погрузиться в пьянящий раствор. Вы и так идентифицированы. Сосчитайте примерно до тридцати и потом побулькайте, медленно выпуская сжатый в лёгких воздух. Кайф. Вы начинаете чувствовать вкус жизни. Главное — не думать.

Пусть разбиваются самолёты, дымят подорванные поезда, правители измываются над народами, определяя им сроки существования и правила поведения в этих сроках. И не забудьте про идентификационный код. Его ещё называют персональным. У вас он уже есть? Тогда можете назвать себя счастливейшим человеком — вы уже отмечены в мировых реестрах.

Но вдруг вам вспомнится что-то из своей парадоксальной юности. И становится не по себе. Об этом даже на исповеди стыдно признаться. «Господи, и почто я был такой беспечный, неразумный и одержимый!» — восклицаете вы, захлёбываясь благоухающим настоем. Но я ведь говорил вам — не думать! Забыть обо всём. Ничего не было. Не было даже протянутой руки безногого нищего, которому пожалели копейку из набитого ассигнациями кошелька. По всему телу разливается нирвана, словно вы находитесь между небом и землёй.

Нет, нет, это не падение из подбитого лайнера. Это такое состояние невесомости, когда не тонешь, но и не всплываешь. Как продукт переработки сытного и обильного ужина. И в то же время нечто бесформенное. Тропическая медуза в сметане. Медузы, кстати, ничего не знают и не помнят. Будьте медузой. И балдейте. И не вините себя за жертвы взорванных на вашем веку многоквартирных домов. Все ситуации под контролем. Вы там не жили. Не рвёт же волосы на своей голове президент, и правительство не подаёт в отставку. Так и вам незачем переживать. Подумаешь, кому-то переломало железобетонным перекрытием позвоночник или размозжило голову. Всё под контролем.

А вы всё плаваете и плаваете в джакузи, не осознавая свою причастность к происходящему на планете. И ни один суд не станет вас обвинять. У вас стопроцентное алиби. Да что там говорить — суду и так всё ясно. Вы были далеко от спланированных кем-то катастроф, принимая ванну забвения.

В этом состоянии отрешённости вы можете услышать пока ещё неясные звуки небесных сфер. С серебряными флейтами, бархатными виолончелями, с умиротворяющими переборами клавесина, с потаёнными обертонами альтов. Внезапно за глухим занавесом тревожно забьют литавры. Надрывным плачем зарыдают скрипки. Следом за ними бурлящим потоком вольются арфы. Фаготы захлебнутся, сходя с ума. Разрывая тесное пространство ванной, ворвутся диссонансами трубы, тромбоны, валторны. И всё это вольётся неостановимым потоком, заполняя собой ванное помещение. Звукам станет тесно, и они, проникнув сквозь стены, наполнят собою всё мировое пространство. Пока, наконец, невидимый дирижёр, манипулируя тарелками и барабанами, не поставит последнюю точку в этой симфонии.

Где ещё можно почувствовать вкус жизни? Во время утоления жажды? Пожалуй. Но у вас нет настоящей жажды. Вы уже достаточно распарились, приняли быстрый контрастный душ и в махровом халате восседаете за узкой стойкой кухонного бара. Вы готовите себе простенький коктейльчик. В никелированном шейкере смешиваете необходимые ингредиенты: кубинский ром и сок манго с выжатым лимоном. Коктейль уже почти готов. Его необходимо вылить в толстый высокий стакан и обязательно добавить несколько кубиков льда. Может быть, классический «дайкири» был бы уместнее в данной ситуации. Но мы не будем пренебрегать и тем, что имеем. Только не забудьте лёд.

Вас больше не тревожит даже эхо ворвавшейся ниоткуда нечеловеческой симфонии.

Взяв стакан, приподнимая его на свет, вы смотрите сквозь него на жизнь, которая проплывает перед вами: видите себя голеньким ребёночком, лепящим на солнечном пляже песочные куличи. И важнее этих куличей ничего нет на свете.

А потом, спустя каких-нибудь тридцать лет, вы, уже умудрённый опытом жизни, строите себе дом. Рядом с домом стоит чёрное авто и ещё что-то, трудно проглядываемое сквозь толстое ребристое стекло стакана с жёлто-медовым коктейлем. Вы пытаетесь вглядеться внимательнее и начинаете понимать, что всё видимое вами — суть песочные куличи. Очень важные и очень красивые песочные куличи. И подлинность первых, построенных вами в голопопом детстве, намного ценнее всего, что воздвигли потом.

А если вы этого ещё не осознаёте, сделайте первый небольшой глоток холодного тягучего напитка, посмакуйте его на языке, поболтайте ещё не растаявший в стакане лёд. Он будет ударяться о стеклянные стенки с глухим костяным стуком, и вы вспомните, что дом пришлось продать из-за долгов и что благополучие этого мира лежит не в плоскости революций, смены формаций или замены одних догм на другие, а совершенно в иных сферах. В каких? Мне ли вам об этом говорить.

Вы уже допиваете напиток, и он должен усилить вкус жизни, а кругом серость и отчаяние, окаменелость сердец и смрад, натужные разговоры ни о чём.

И вы раскусываете на зубах случайно попавшую в коктейль лимонную косточку. Семя, из которого должно произрасти плодоносящее дерево дробится, вызывая горечь. Как это просто — раскусить маленькую косточку. Разрушить первооснову, нарушив ход вещей. И что ещё остаётся? Смеяться и плакать. Плакать и смеяться.

Вы попробовали жизнь на вкус. Чавкали, смаковали её толстыми слюнявыми губами. Не могли понять: то ли сладка она до приторности, то ли горька до тошноты, то ли пресна и даже безвкусна. И ужасались, что в ней было всё. И в этом «всё» был позабыт истинный вкус жизни — животворящие капли материнского молока.

Наброски с натуры

Хоттабыч, Сталин и мистер Икс

Давеча пришлось мне воспользоваться вильнюсским таксомотором. Надо было переместиться с автовокзала в аэропорт. Знал заранее, что это недалеко. Подхожу к таксомоторной стоянке. В первой машине сидит дородный водитель с царственным видом.

— Мне в аэропорт, — говорю. — Подбросите?

— В аэропорт? — переспрашивает водитель. — Хоттабыч подвезёт, это его линия…

И буквально как из-под земли появляется жёлтое такси с цыганистым водителем.

— А вот и он, — кивает головой таксомоторный бонза.

— Хоттабыч? — спрашиваю.

— Он самый. К самолёту?

— Сколько денег приготовить? — интересуюсь сразу.

— Пятнадцать евро.

— Так здесь же рядом.

— Так это пешком рядом, — без запинки отвечает Хоттабыч, — а на такси — о-го-го…

— Десять.

— Двенадцать.

Зная, что и двенадцать перебор, сажусь. Выбора нет. Здесь свои правила.

Хоттабыч срывается с места и везёт меня по лабиринтам утренних улиц Вильнюса.

— Я вас уже однажды вёз, — говорит Хоттабыч, глядя в зеркало заднего вида на своего пассажира, то бишь на меня.

— Первый раз в этом городе, — признаюсь я.

— И всё-таки где-то видел… По телевизору не выступали? Уж больно лицо у вас интеллигентное…

— Не всем интеллигентам предоставляют экран, — замечаю к слову.

— Но вас точно видел… У меня глаз — ватерпас.

Возможно, он меня где-то и видел, недаром — Хоттабыч. Но я его точно нет.

— Куда летим, если не секрет? — полюбопытствовал мой возница.

— В столицу Беларуси.

— В Минск, значит. Уважаю батьку Лукаша, ох как уважаю! У него слово — дело: нет — нет, да — да. Сегодня — да, завтра — нет. Поэтому и выживают они там при полном окружении. Обложили его со всех сторон. Приходится всё время лавировать между Россией и Западом. У меня родня там. Все при работе, при деньгах, сыты, пьяны и носы в табаке. Молодёжь, правда, бунтует, хочет, чтоб ещё лучше было. А куда лучше, сами не знают. Демократии им мало. Вон у нас демократии полно. А поговорить не с кем. Скучно. Хорошо вот вы попались: выговоришься хоть начистоту. А то могут и дело пришить. Заложит свой же брат. Как в лучшие советские времена. С ним, с братом нашим, нужно ухо востро держать. Лукаша похвалишь, можно и в органы загреметь за неполиткорректность. Там тебе такую лекцию прочтут, не захочешь вообще никого хвалить.

— Так батьку ругают везде. За что хвалить-то?

— А вы сами увидите. Минск — город-праздник: улицы широкие, чистота кругом, всё освещено, магазины — полная чаша, народ в довольстве. Западу это, конечно, не нравится. Батька атомную станцию запустил. Электричества некуда девать. Чтоб потрафить Европе, отказались от его энергии дешёвой. Теперь на весь Вильнюс ночью одна лампочка. Вот это и есть демократия в действии.

— А как в целом живётся здесь, в Литве? — интересуюсь для поддержания темы.

— Как и везде — все в узде. Вирусом запугали так, что без разрешения ни вздохнуть, ни… Вот как вы думаете, при Сталине могло бы такое быть?

— А при чём тут Сталин и вирус?

— А потому что у Сталина, у Ленина, Пиночета, Пол Пота, у Лукашенко того же, — у всех у них одни и те же гениталии.

Я немного опешил:

— А гениталии — это как?

— Ну, генитальная линия… Не понимаете, что ли?

— Может, вы имеете в виду гены?

— Ну, гены, гениталии, какая разница? Я просто по-интеллигентски выражаюсь, чтоб вам понятней было. Ген власти у них всех был. В гениталиях. А у нонешних ни гена, ни хрена. Одна болтовня и сумятица в головах: кто в лес, кто по дрова. Сталин разве такое допустил бы? Что не так сделал или сказал — к стенке! Дурь вносишь в головы честных людей — к стенке. Линию партии не поддерживаешь — к стенке. Работать честно не хочешь — к стенке! Как вы думаете, за сколько дней он выправил бы нынешнюю ситуацию?

— Ну, уж и не знаю… Уж больно меры суровы. Хуже, чем у Пол Пота.

— А иначе нельзя! Развели либерализм с вирулизмом, если не сказать хуже, и хотят ещё каких-то результатов. Чуть что, сразу — к стенке. Через три дня в мире порядок восстановится.

— А если и вас?..

— Что «вас»? — переспросил Хоттабыч.

— К стенке, — уточняю я.

— И меня — к стенке! Если надо. Не велика потеря. Таксёров у нас — как котов нерезаных. Ради общего дела и пострадать не жалко. Да всех и не перестреляешь.

— Допустим. Но вирус к стенке не поставишь. С ним как быть?

— Вирус? Да всех вирусологов — к стенке. Вирус сам собою исчезнет… Не было бы этих самых вирусологов, про вирус никто бы и знать не знал.

— Жёстко как-то получается. Помягче нельзя?

— Помягче… Вот у нас вроде помягче, а народ всё равно не доволен. Везде и за всё штрафы. Георгиевскую ленту приколол на пиджак — штраф. По-русски спросил что-нибудь — штраф. Лукаша или Путина похвалил — штраф. Без маски вышел на улицу — штраф. Все мы теперь штрафники. Без мозгов если, тогда штраф не берут… Это единственное исключение. А так они на этих самых штрафах всю свою экономику и построили. И работать не надо, стриги себе штрафы и новые придумывай.

«Почему Хоттабыч не боится ничего, даже если к стенке?» — спросил я сам у себя. И сам себе ответил: «Потому что всех Хотта-бычей не изведёшь».

— Какой национальности будете? — поинтересовался я.

— Много во мне намешано, — признался Хоттабыч. — Мать цыганка, например. Не сказать чтоб красавица была, но, когда я родился, через год ушла с цыганом, красавцем записным. Отец меня в одиночестве донашивал-дохаживал… На других баб смотреть не мог. Сам по паспорту литовец, а кровь-то русская. Вот он меня русским и вырастил, и в духе русском воспитал. Потому что в русском собрано всё. И нужное, и ненужное… Сами знаете. Не турок же, надеюсь?

— Надеюсь, и Хоттабыч не турок, — сострил я.

— Русский я. Сказал же. Семён моё имя. А у Хоттабыча национальности нет. Прозвали так, потому что всегда появляюсь в нужное время и в нужном месте. Как джин из бутылки. Вот и к вам я заявился вовремя. Не зря, наверное.

— Вы со всеми так откровенны? — на всякий случай спросил я. — Большого штрафа за свои «откровения» не боитесь?

— Не, не боюсь, с вами — можно.

— Это по каким же признакам?

— Намордника нет на вас, вот и признак. Оглянитесь вокруг, сейчас лиц уже нет. Одни морды. Да ещё в намордниках. Как собаки. Осталось только поводок прицепить на шею. Или цепь. Кому покороче, кому подлиннее. Скорее, так и будет. А началось всё с этих самых намордников.

— Это вы про маски?

— Конечно! Маска скрывает сущность… Помните, в конце пятидесятых кино «Мистер Икс»?

— Это с Георгом Отсом? Прекрасно помню.

— Вот-вот! Он там ещё арию исполнял, и слова в ней такие: «Всегда быть в маске — судьба моя».

— Пророческая ария, — заметил я, — как раз ко времени.

— Да, но тогда он был один такой — мистер Икс. Улавливаете?..

— Вроде бы улавливаю. Вы хотите сказать, что сегодня мы все стали мистерами иксами?

— Именно так. Сплошные иксы. Без мистеров. А некоторые даже, не приведи Господи, игреки… Людей не стало.

— Похоже, это надолго. Игреки уж больно настырные стали, обнуляют всё, стремятся стереть нас с лица земли.

Хоттабыч получил причитающуюся сумму, пожал мне руку, сказал, глядя в зеркальце заднего вида:

— Хорошего полёта! Здесь всего-то тридцать минут лететь: поднялся да опустился. А мир там совсем другой: у нас лампочку открутил — темнота. А у них хоть сотню открути, а всё светло. Когда света много, ничего не страшно.

Питерский мусор

…Нет ничего более удивительного и безумного, чем сама действительная жизнь…

Гофман, «Песочный человек»

С конца девяностых наблюдая за жизнью своего родного города Санкт-Петербурга, я, к великому сожалению, окунулся в обилие разного рода рекламы, объявлений, вывесок, плакатов. Со временем эти вывески менялись, преобразовывались в соответствии с модой, но по-прежнему оставались словесно-изобразительным мусором. Ничего не придумывая, я представляю читателю то, что мне удалось заметить в суматошных буднях нового Вавилона.

На широком газоне большой плакат-транспарант с портретом Радищева.

ТОЛЬКО ТОГДА СТАНЕШЬ ЧЕЛОВЕКОМ,

КОГДА НАУЧИШЬСЯ ВИДЕТЬ ЧЕЛОВЕКА В ДРУГОМ

А. Н. Радищев

Под плакатом среди мусора из пустых пачек сигарет, обёрток из-под мороженого и пивных бутылок валяется пьяный…

Вывеска на Доме культуры им. Горького у Нарвских ворот:

Школа

ЭРОТИК

MiX

стрип-пластика

Для взрослых

3-й этаж, комн. 8

У вывески стоит пожилая женщина в вязаном платке, долго читает, потом думает, опять читает, наконец плюёт и в сердцах произносит:

— Чтоб вы все там в этой еротике застрипались!

Невский проспект. КАФЕ «САКАРТВЕЛО».

Захожу, спрашиваю: что это такое?

Девушка за стойкой отвечает:

— Это Грузия.

— Так и написали бы — Грузия.

— Заходить не будут.

Плакат на станции метро «Технологический институт»:

СИГАРЕТЫ ПРИМА

Открой пачку

Достань номер

Выиграй авто!

Разыгрывается 30 автомобилей

ВЫБИРАЙ САМ!

МИНЗДРАВ ПРЕДУПРЕЖДАЕТ — КУРЕНИЕ ОПАСНО ДЛЯ ВАШЕГО ЗДОРОВЬЯ

Кто-то ехидно замечает:

— Выбирай сам: ездить в больницу на автомобиле или здоровому ходить пешком.

В поликлинике на Большом проспекте Петроградской стороны рядом с регистратурой плакат:

ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ — ВАШ КАПИТАЛ

Внизу приписка фломастером:

«Пришёл за здоровьем — выкладывай капитал».

На Владимирском проспекте, недалеко от ст. метро «Владимирская» за большой стеклянной витриной приклеенная скотчем бумага с объявлением:

ПСИХОЛОГ Иван Васильевич НЕБО

ДОКТОР комплементарной медицины (НАТУРОПАТ) Аркадий Аркадьевич Солнцепёков.

На углу Рижского проспекта и Дровяной улицы кафе «КЬОХЪ». Спрашиваю: что означает?

Девушка-менеджер отвечает:

— Мост.

— Мост? А почему на вывеске Кьохъ?

— Это по-арабски.

— Ну хорошо, пусть даже по-арабски. А зачем твёрдый знак?

— Какой твёрдый знак?

— На конце.

— Это спросите у него, — и она показывает в сторону грузного мужчины с явно выраженной кавказской внешностью, сидящего в глубине зала и ведущего беседу с таким же, как он, соплеменником.

На витрине магазина надпись:

БЕРЕМЕННЫЙ ГАРДЕРОБ

Оказывается — одежда для беременных женщин.

Очень часто встречаю:

КОФЕ-ХАУЗ

НЯМБУРГЕР

МАКЗАВТРАК

ФОСБОРН-ХОУМ

Если первые три вывески ещё как-то доносят содержание того, что должно быть за ними, то четвёртая приводит в недоумение.

В одном из нижних окон банка вывеска на матовом стекле золотыми буквами:

ГОРОД ДЛЯ ЖИЗНИ, БАНК ДЛЯ ЛЮДЕЙ

Ресторан «ЯПОША»

На рекламном щите во весь рост стоит японская красавица в кимоно и предлагает вареники с картофелем, рядом — русская красавица в кокошнике предлагает суши с лососем.

На улице Курляндской тротуарная реклама-тренога.

КОМПЛЕКС 5Б — 5П:

БАНЯ — Попарился

БАССЕЙН — Покупался

БАР — Принял

БИЛЬЯРД — Поиграл

БОЛ. КАРАОКЕ — Попел

90-е годы. В электричках метрополитена расклеены бумажки-листовки:

ОТМАЗА ОТ АРМИИ

(Тел. — номер такой-то).

Сегодня на тех же местах можно видеть более солидно оформленные объявления:

ЮРИДИЧЕСКИЕ КОНСУЛЬТАЦИИ ДЛЯ ПРИЗЫВНИКОВ

(Телефон тот же).

Прошло двадцать лет! Вновь пройдёмся по улицам Петербурга.

Нарвский проспект. Два пивных бутика.

Один называется «С пеной у рта». Другой — «50 сортов живого пива».

Попробуешь все пятьдесят — пена пойдёт не только изо рта. Милости просим. В любом случае живое пиво должно вас оживить.

Малая Морская. И там пиво. В любой час дня и ночи.

Пивная «Толстый фрайер». Не только для толстых, но и для тонких.

Напротив реклама: дорогой джип, расписанный под пивопровод, который по системе вьющихся труб должен выдать вам заказанное пиво.

Исаакиевский собор. Через площадь напротив — отечественная машина «Газель».

На фургоне с трёх сторон надпись «У ССАНЫЧА».

Здесь вы можете слить всё выпитое в «Толстом фрайере» пиво, расплатившись банковскими картами VISA и MasterCard. За сеанс всего 50 рублей.

Каков сервис!!!

Угол Фонарного и Мойки. К вашим услугам ресторан the IDIOT. Достоевский был бы счастлив. Такой чести может заслужить только классик.

Бывшая фабрика «Красный треугольник».

На фасаде здания на «чистом» русском языке написано крупными выпуклыми буквами: «BASEMENT ЛОФТ».

Заглянул в «Википедию» и узнал, что это, оказывается, аренда лофтов.

Согласитесь, что за этим кроется какая-то тайна…

Частная клиника. На окнах плакаты:

КОЛЛАГЕНАРИЙ ПРЕССОТЕРАПИЯ ФИТОБОЧКА ТОНУСНЫЕ СТОЛЫ ИНФРАКРАСНЫЕ ШТАНЫ

Посидеть бы за таким тонусным столом в инфракрасных штанах, под коллагеновым излучением, а потом бухнуться с головой в фитобочку, и чтобы там тебя прессовали, прессовали до умопомрачения… И вышел бы ты из бочки вполне здоровым и нужным для общества членом. Или просто бэкером, в конце концов. Не всё же быть Иван Иванычем или Петром Сидорычем.

Пора выходить на новые орбиты.

Зарисовки

Аллергия

— У меня выработалась стойкая аллергия на всё человечество!

— А на самого себя это не распространяется?

— Нет, сам я постоянно принимаю антиаллергическое: три раза в день по сто грамм до еды. В особых случаях по двести.

Разговор

— Вчера соседку хоронили. Слава Богу, свои девяносто отжила. Сколько её помню, всё у телевизора сидела. И день, и ночь. Смотрела и слушала всё подряд: от тяжёлого рока до эротических фильмов.

— Ну да, теперича ей легче — она-то своё отсмотрела. Теперича нам за неё надо досматривать.

Объявление

Холостой мужчина (32, 80,182), порядочный, умный, талантливый, заботливый, самостоятельный, непьющий, некурящий, понимающий всё с полуслова, — ищет среду обитания.

В автобусе

Молодой суровый контролёр с явными признаками косоглазия (глаза смотрят на кончик носа) проверяет проездные билеты:

— У вас, гражданка, не то, — говорит он пожилой женщине, — компостер не сходится.

Женщина:

— А ты глаза-то разведи — может, тогда и сойдётся всё.

Совет

Аркадий, тебе надо как-то отвлечься: в санаторий там съездить или в театр сходить. Или напиться, в конце концов, в хлам.

Из разговора двух собутыльников

— Считаю, что пьют все. И закусывают…

— Но бывают отдельные исключения, когда пьют и не закусывают.

— Это от нехватки денег.

— Или — закусывают, но не пьют.

— Что очень подозрительно.

— Ну, а те, кто вообще не пьёт и не закусывает?

— Те, как правило, лежат на кладбище.

Пуфф!

Мальчик лет семи расстреливает из синего пластмассового пистолета очередь за железнодорожными билетами. Прицеливаясь в каждого стоящего, делает: «Пуфф!» Очередь почему-то от этого нисколько не уменьшается.

Крокодил

— У вас очень волевое лицо. Если не секрет, кем вы работаете?

— Какие тут секреты! С тех пор, как женился, я работаю укротителем. Укрощаю самого свирепого, кровожадного и беспощадного хищника, который не поддаётся никакой дрессуре.

— И что это за хищник, позвольте узнать?

— А вы не догадываетесь?

— Вы меня интригуете. У меня даже намёка нет.

— Так я вам его даю — это моя жена!

— Ну, вы, конечно, шутите. Может быть, крокодил?..

— Ха! Крокодил! По сравнению с моей женой крокодил — благородное и тихое животное.

У синагоги

— Ты заметил, все хорошие люди уехали в Израиль?

— Да, Лёвик. Пора и нам съезжать. Ты так не думаешь?

— Нет, я так не думаю. Тогда вокруг ни одного хорошего человека не останется.

Здесь проходит слава мира

Зашёл в привокзальный сортир. Кафельные стены ободраны, напоминают не сложенные до конца пазлы. От хлорки щиплет глаза. В кафельных прогалинах «приличные» слова и рисунки. И вдруг — на стене, почти под самым потолком, куда обычному человеку и достать-то трудно, аршинными буквами выцарапана надпись:

SIC TRANZIT GLORIA MUNDI!

Александр Филиппович Македонский

Т у-бурдах-ты-тубурда

Моле сумит

Август 1968. Севастополь. Графская пристань. Море в бухте волнуется, шумит, толчётся, всхлипывая под причалом.

Мальчик лет шести ложится на дощатый настил, засовывает свой нос в широкую щель между досками и громко, с восторженным придыханием повторяет одну и ту же фразу:

— Моле сумит!!! Моле сумит! Моле сумит…

Девочка на два-три года постарше его, по-видимому сестрёнка, всё теребит мальчика за плечо и тоже громко и звонко вслед повторяет:

— Костик, уйди!!! Костик, уйди! Костик, уйди! Костик, уйди…

— Вот так! — комментирует мой товарищ по крымским шатаниям. — Девки, они всегда умнее. Но в другую сторону. Костик, может, будущий адмирал. Отвращать таких от моря негоже. Они уже с детства чуют своё призвание. Девки же об этом не догадываются: «Костик, уйди!..» Костик уйдёт и станет каким-нибудь сантехником или штукатуром, в итоге окончательно заштукатурив свою мечту.

В это время девчонка отрывает мальчика от дощатого настила и насильно тащит от того места, где море шумит. Мальчик вырывается, плачет. Показывает пальцем назад: «Моле сумит!..»

— Всё, — заключает товарищ, — точно не быть ему адмиралом…

Перепутать нельзя

Как-то в Челябинске встретил я старого питерского знакомого, не виделись с которым лет десять. Одет он был в потёртую лётную кожанку и походил на героя первых пятилеток: глаза блестели, будто рвался в вечный бой. Чувствовалось, что был подшофе. В дрожащих руках нёс два огромных арбуза. Ещё издали мой знакомый, увидев меня, пытался поставить арбузы на тротуар, чтобы крепко меня обнять. Но они разбегались, как ртутные шарики. Пока он, находясь в позиции низкого старта, пытался придать им устойчивое положение, я старался вспомнить его имя. Задачу с арбузами он всё-таки решил, положив их за поребрик тротуара, который не давал им раскатываться. Стиснув меня в своих объятиях, он радостно сообщил:

— Смотри, Серёга, какие красавцы! Дочкам везу. В подарок. Вот этот Алёнушке, — кивнул он головой. — А этот Танюшке — младшенькой. Они у меня — умницы-разумницы!

Арбузы на вид были как два близнеца.

— Не перепутай, — пошутил я.

— Не-е, перепутать никак нельзя. Алёнка у меня тёмненькая, а Танюшка-финтифлюшка беленькая. В кого пошла? Непонятно. Да и росточком она менее.

— А что, в Питере арбузов нет?

— В Питере… а эти из самого Челябинска! Чувствуешь разницу?

— Нет, не чувствую, — в тон ему возразил я, — все арбузы из Астрахани, что здесь, что там.

— Но должен же я хоть что-то привезти дочушкам из Челябинска! — взмолился знакомый.

С трудом подняв непослушные арбузы, он гордо пропел:

— Где же вы теперь, друзья однополчане?

— Боевые спутники мои… — подхватил я.

На том и расстались. Имени его я так и не вспомнил.

Броня крепка

Семь часов утра. В вагоне пригородной электрички сидит старший лейтенант бронетанковых войск и скрупулёзно изучает мятый листок счёта из ресторана. Опухшее лицо лейтенанта напоминает спущенный волейбольный мяч. Водит пальцем по длинному списку выпитых вчера напитков и съеденных блюд. На обороте выписывает шариковой ручкой цены, что-то подсчитывает, сверяет с оригиналом, крутит счёт туда-сюда, будто завинчивает им длинный шуруп. Начинает пересчитывать снова.

Минут через пятнадцать бросает ручку, счёт, плюёт в пространство и говорит:

— Когда же закончится это всемирное надувательство?!

Подперев ладонью подбородок, он со страшной обидой на лице предаётся созерцанию проплывающих за окном пейзажей. Постепенно лицо его приобретает привычную твёрдость, и он, обращаясь к сидящему впереди пассажиру, произносит хорошо поставленным командирским голосом:

— А всё-таки жизнь — чертовски интересная штука! Не правда ли, молодой человек? Вот послужите в бронетанковых войсках, тогда согласитесь со мной. «Броня крепка и танки наши быстры!» И что удивительно — это истинная правда. Главное — выстрелить первым. А я бы здесь кое в кого пострелял!!!

По законам природы

Через парк по диагональной дорожке странной, нетвёрдой походкой идёт человек в распахнутой настежь куртке. Он высоко вздымает колени, будто кто-то сверху резко дёргает за привязанные к ним невидимые нити. Траектория его движения непредсказуема и опасна. Создаваемая при очередном шаге поза настолько неустойчива, что диву даёшься, каким образом он удерживается в вертикальном положении.

Но нельзя долго противиться законам природы. Идущий падает на газон. Лёжа на спине и вяло перебирая ногами, наверняка воображает себя на скорбном пути к дому. Или наоборот — от дома, где нет для него места. Наконец человек приподнимает голову, осматривается вокруг, достаёт из внутреннего кармана распахнутой куртки початую бутылку водки, откручивает пробку и залпом вливает в себя остатки содержимого. После чего голова его безвольно падает на газон, рука с бутылкой откидывается в сторону — и ему уже никуда не надо идти.

Вечером человек куда-то исчез.

Организм требует

— Удивительный наш организм человеческий! Так удивляет, что иногда сам себе удивляюсь. Приду, бывало, из рейса, и так захочется вдруг селёдки с луком — спасу нет. Каждый день покупаю по селёдке, луком репчатым обкладываю, маслом поливаю и уминаю за обе щеки. А до этого даже думать о ней не думал. Стало быть, организм настоятельно требует: хочу селёдки с луком! хочу икры баклажанной с чёрным хлебом! А то и пива с раками. Приходится решать, потрафить организму или нет, удовлетворить его запросы или в чёрном теле подержать малость. Авось успокоится.

— А вот насчёт ста граммов как? — вмешался вдруг один из компании. — У меня организм всё время запрос подаёт. Что ж, я должен с утра до вечера удовлетворять его?

— Вот насчёт ста грамм, здесь надо подумать: организм их требует или бес, который сидит в организме? Если я, к примеру, сто грамм выпил да селёдочкой закусил и более ни-ни, то, скорее всего, это организм. А если ты дальше поехал: бутылку осушил и уже на другую поглядываешь, скорее — это бес требует. А с ним шутки плохи: у него меры нет ни в чём. В отличие от организма.

— А я вот лимоны не то что есть, смотреть на них не мог, — вмешался другой слушатель, — а потом как набросился! Это тоже бес, что ли?

— А бес его знает.

Ту-бурдах-ты-тубурда

Утро. В доке двое стропальщиков занимаются такелажными работами. Один внизу стропит связку выгнутых под разными углами труб. Второй с верхотуры дока подаёт команды на рельсовый кран, где в стеклянном «гнезде» сидит молодая дородная крановщица. Верхний, протягивая руку, как вождь, указующий в светлое будущее, кричит стропальщику:

— Ну, что?! Ты ж стропить даже не умеешь. Глист золотушный! Уру-ру-ру, нарзан тебе в печень и аршин в пятое ребро! Смотри — руки дрожат, ту-бурдах-ты-тубурда, бревно тебе в опочивальню, вахлак замуруев! Застропил?.. Удак линялый! Ну, давай, давай… Посмотрим, как на репу тебе всё это гранёное фуфло свалится. Растереби мою душу три раза туды и в обратную сторону. Наберут алкашей малохольных, возись с ними, с худыми. Пошёл — вира!

Молодая крановщица, широко улыбаясь, дёргает за рычаги и поднимает затянутый на удавку груз. Он благополучно достигает палубы большого парохода, стоящего в доке. Верхний стропальщик смотрит на нижнего и молча крутит пальцем у виска.

— Вот так-то, — кричит снизу стропальщик, — вот тебе и ту-бурдах-ты-тубурда!

Не ездец!

К вагону метро подбегает долговязый парень в очках. Чем-то напоминает студента. Бежит большими скачущими шагами, голова вперёд. Двери вагона начинают закрываться. Голова парня успевает пересечь линию дверных створок, а туловище остаётся на перроне. Бедолага, от натуги краснея лицом и вытаращив глаза, пытается разжать двери руками. Пассажиры буквально окаменели. Пауза слишком затянулась.

Парень окидывает обречённым взглядом тесно сбившихся пассажиров и произносит чётко, как на экзамене:

— Всё, господа, теперь я больше не ездец! Похоже, мне пришёл…

Не успел он закончить фразу, как двери открылись и отпустили бедолагу. Студент зашёл в вагон и стал у дверей, потирая прижатую шею. Потом оглядел пассажиров и дикторским голосом возвестил:

— Да нет, господа, ещё покатаемся! Думал не ездец. А теперь опять ездец…

А что, я и выпить не могу?

Овощной магазин на окраине большого города. В длинной очереди, состоящей в основном из женщин, стоит напряжённая тишина.

Вдруг одна из них, резко обернувшись, обращается к стоящей позади даме:

— А что, я хуже всех? Что, я и выпить уже не могу? Да? Вот взяла сейчас себе виски, кофием запила…

Потом громко икает и начинает тянуть песню:

— Что? Не могу? Ещё как могу!

Простояв с минуту в задумчивости, продолжает своё:

— М-о-о-гу! Да, вот так вот. Антилигетно так выпила, виски взяла шитланского сто грамм, кофе… Нет, про кофе я уже говорила. А что?! У нас равноправие. Так ведь? Подумаешь, мужику не ндравится! А наплевать! Могу ведь я виски выпить? Или нет? С кофе… Инмасипацию эту самую назначили? Вот и получайте.

— Пейте себе на здоровье, — отзывается наконец дама, — только не дышите на меня, пожалуйста.

— Не дышать? — изумляется любительница виски и кофе. — Это арьгинально! Нет, попробовать, конечно, можно. Но не вижу, какой в этом кайф.

Стоящая впереди дама в это время берёт килограмм картошки и полкило помидоров.

Очередь доходит до нашей говорливой героини, и она привычно делает заказ:

— Виски, пжалуйста, сто грамм. И кофе… Двойной. И без сахара. Люблю всё горькое. Чтоб жизнь мёдом не казалась.

Младенец

— Да, Давид Исаакыч — чистый младенец…

— Младенцем он стал, когда состарился. В прошлом он никогда им не был, он сразу родился взрослым.

— Что делает старость! Он сейчас даже хуже, чем младенец.

— Хуже, пожалуй, не бывает. Особенно после перенесённого инсульта. И даже трудно сейчас поверить, что два года назад он приударял за мной.

— Что вы говорите? И за мной тоже…

— Вот вам и младенец!

Всех люблю и уважаю

Меня все бросили. И мама бросила, и жена, и дети. Но я всё равно остаюсь человеком. Вот пошёл — насобирал ягод. Я ж не ворую. Сейчас пойду продам. Куплю пива. Потому что без пива всё криво. А главное — я всех вас люблю, люди! Хотя справедливости в жизни не вижу. Вы видели где-нибудь справедливость? Вот я всё по чесноку делаю. А меня обманывают! А потом и бросают. Почему? — я вас спрашиваю. Я ж ничего плохого не делаю. Собираю ягоды, грибы, ночую в подвале. Всё мне нравится. Всех я люблю. А меня не любят! Почему, спрашивается. Воняю. Так не помойтесь месяц в бане, и от вас вонять начнёт. А меня в баню не пускают. Там нужно деньги платить. За один поход в баню можно пять бутылок пива купить. Кто ж за такие деньги мыться пойдёт? Нет, не понимаете вы меня. Но я вас всё равно всех люблю и уважаю…

Но до поры.

Раз в сто лет

К троллейбусной остановке подходит один знакомый поэт. Плачет навзрыд.

— Что случилось, Владимир Львович? — спрашиваю.

Тот поднимает заплаканное лицо и говорит, запинаясь, как глубоко обиженный ребёнок:

— Можете себе представить?! Иду я по улице, а навстречу едет совершенно незнакомый мне троллейбус!..

— Так-так-так, — начинаю я его успокаивать.

— Но это ещё не всё!..

— Как это не всё? — удивляюсь я.

— Так! — продолжает он. — Едет совершенно незнакомый троллейбус, а в нём сидит… Как вы думаете, кто?

— Президент… — пытаюсь отгадать я.

— А в нём сидит абсолютно незнакомый мне водитель.

— Ну и что? — недоумеваю я.

— Как что?! Вы видели когда-нибудь что-то подобное?

— Я и не такое видел.

— Не-ет! Такого вы ещё не видели, — и поэт, положив свою широкую ладонь на выпуклый, как мостовой булыжник, лоб, изумлённо выдыхает: — Такое бывает раз в сто лет!

Выпьем за уходящих!!!

— Вот смотрю я на вас, на этот стол, за которым мы сидим, и начинаю понимать, для чего мы живём. Мы живём для того, чтобы уходить. Только не подумайте, что я вас гоню. Посмотрите сами, мы всю жизнь куда-то уходим. То в магазин за пивом (кстати, пиво у нас как раз заканчивается), то по делам, то от жены, то к жене, пусть даже и к другой, то покорять вершины, то открывать далёкие страны, то из жизни, то в жизнь. И всегда мы уходим с определённой целью или тогда, когда закачиваются жизненные резервы, будь это еда, питьё, здоровье, любовь, любимая или нелюбимая работа, смысл бытия. Про пиво я уж не говорю, это и так понятно.

Иначе и быть не может. И когда мы уходим в другой мир, то наверняка уходим за чем-то большим и пока нам неведомым — за тем, что мы потеряли, но имели до нашего рождения. И страшно оттого, что неведомо и забыто то, что было до. Так, наверное, и Колумб уходил открывать Вест-Индию. Думал, что Вест-Индию, а открыл Америку. И тот, кто сейчас пойдёт за пивом, пусть представит себя Колумбом, и ему наверняка откроются двери всех магазинов, в которых пиво.

Так ВЫПЬЕМ ЖЕ ЗА УХОДЯЩИХ!!!

Загадки русской души

Отдать якорь

Стояли мы в портовом городе Риге на капитальном ремонте. Все наши заграничные заработки ушли коту под хвост: морякам на пропой, жёнам на шмотки. Это только со стороны кажется, что у моряка вольготная и сытая жизнь. На самом же деле денег хватает что на берегу от получки до получки, что в море от рейса до рейса. В море, правда, деньги не нужны, так как на всём готовом: и накормят, и оденут, и кино покажут бесплатно. А вот если простоишь на ремонте больше положенного времени, где с тощего рублёвого жалованья ещё и тридцать процентов снимут, волком завоешь от скудности жизни.

Ремонт наш заканчивался, а долги только начинались. Жёны-то привыкли к инвалютным прибавкам, которые были самой весомой частью заработка. В море дневное жалованье боцмана, к примеру, составляло один доллар, или 65 наших копеек. На Канарах за доллар можно было купить складной японский зонтик. Такие зонтики в те времена были в большом дефиците и стоили у нас от 30 до 40 рублей — треть месячного рублёвого жалованья рядового состава. К сожалению, таможня давала добро на провоз товаров только для личного потребления. Но моряки народ ушлый, находили способы прятать излишки в потаённых местах. Десять зонтиков удачно спрятал — вот тебе и мебельный гарнитур в квартиру. Пять нейлоновых пальто укрыл от таможенного носа — жене мутоновая шуба. Впрочем, такую шубу или женскую дублёнку в портах Латинской Америки можно было выменять всего лишь за две-три банки селёдки пряного посола. Лучшие порты, где процветала беспошлинная торговля, были Лас-Пальмас на Канарских островах и Гибралтар. Моряки промеж себя называли их Лас-Пальтос и, соответственно, Гибралторг.

После длительного ремонта все заначки: зонтики, газовые платочки, плащи болонья, мохер — были давно уже разнесены по комиссионкам или проданы перекупщикам. Операция «хрусталь» (сдача мешками стеклотары), которая проводилась регулярно раз в две недели, уже не выручала. Так как пивная и водочная стеклотара по укоренившемуся морскому поверью при безденежье сама собой не появляется. Боцман ходил недовольный, угрюмый. Срывался по пустякам. За случайно брошенный в ватервейс окурок давал такую выволочку — чертям тошно.

— Теряется смысл существования, — ворчал он, — денег нет, жена в другом городе, в бане три недели не был. Вроде не в море и в то же время не на берегу.

— Выйдем в рейс, — успокаивал его подшкипер, — смысл сразу появится. На суше его всё равно нет, как ни ищи. Здесь всё какое-то колоброжение. Маята. А в море — простор, свобода, звёзды. И главное — нет этой повседневной бытовухи. Каждый делает своё дело, и в итоге — корабль движется. А в движении жизнь. Вот поэтому в море живём, а здесь прозябаем.

Тут в разговор встрял третий механик:

— Кому-то всё время не хватает рублей, а они, к вашему сведению, под ногами валяются. Только порой лень нагнуться и поднять.

— И где же это они валяются? — усомнился боцман. — Сколько живу, один раз только трояк видел, и то за ниточку привязанный, дети баловались: нагнёшься, а он прыг — и в сторону.

— Как где? Вот в конце рабочего дня приведу на борт крановщика, который судно обслуживает, тогда и посмотрим. С высоты крана ему виднее, где трояки валяются, а где, может, и сотенные.

После работы механик привёл на судно плотного, коренастого мужичка ленинского роста. Отвели его в боцманскую каюту. Боцман заварил грузинский чай, выставил банку сгущёнки.

— Чем богаты, — указал он мозолистой ладонью на скудный стол.

Крановщик представился Гошей и, прихлёбывая пустой чай, сообщил, что может принять металлолом в любом количестве и с оплатой на месте. У него, мол, всё схвачено: и погрузка, и вывоз за территорию завода, и сдача в пункт приёма.

— Расценки у меня такие, — он выложил заранее заготовленный лист, вырванный из ученической тетради. — Расчёт после взвешивания, не отходя от кассы.

Боцман глянул и заключил:

— Где ж я тебе достану металл? У нас всё к месту приварено и прилажено. Лишнего нет. А бронзовый кругляк, который у тебя самый дорогой в списке, Дед в кормовую кладовку перетащил под замок. Так что кругом «голый васер». В крайнем случае могу выделить свайку для клетнёвки концов и шкрябку для отбивания ржавчины. Но на этом не заработаешь. Даже на бутылку пива не хватит.

— Здесь нужно что-то потяжелее, — продолжал крановщик, — больше килограммов — больше денег. Сами понимаете. На предыдущем судне, например, мы отгрузили старый нерабочий компрессор. Тонна с хвостиком! Вот это была кунда!

— Потяжелее у нас будет только главный двигатель, — с издёвкой обронил третий. Без него в море не выйдешь, вручную винт не покрутишь.

— Тогда остаётся якорь, — подыграл ему баковый матрос, — тоже тяжёлый.

Предложение было столь абсурдным, что все засмеялись.

— А что? — глядя в подволок, невозмутимо произнёс боцман, — это нужно хорошенько обдумать. Якоря и цепи у нас сейчас выгружены: в цехе их уже отпескоструили и покрасили. Завтра всё это выложат на пирс, останется только смычки отмаркировать. И будем всё это добро в цепные ящики затаскивать. А якоря в клюзы ставить. Вот здесь, Гоша, станем с тобой в тандеме работать: ты на кране, я на брашпиле.

— Работа привычная, — подтвердил Гоша, — но выгоды с неё никакой. Только зарплата месячная капает, и всё.

— Погодь, погодь со своей зарплатой. Она у тебя, кстати, не маленькая. Знаем, и до трёхсот иной месяц с премиальными доходит. А у меня с ремонтными вычетами 67 рублей 70 копеек. Не разгуляешься.

— Ну вы своё в море наверстаете, — усмехнулся Гоша.

— До моря ещё дожить надо. А вот один якорь мы, наверное, сможем оприходовать. Но только левый. Правый ни в коем случае трогать нельзя.

— А чем они отличаются? — в недоумении поднял брови баковый матрос.

— Ничем не отличаются. Один — две тонны кованого чугуна и другой столько же. Это вам не компрессор списанный, а классический якорь Холла. Без него ни один Регистр в море не выпустит. Наша задача — сделать хороший муляж, а настоящий сдать во Вторчермет.

— А вырученные деньги пропить, — с готовностью подключился баковый матрос.

— Ну, это кто на что горазд. Если удастся изготовить точную копию якоря, то можно будет смело затягивать её в левый клюз. Ле-вый-то якорь наш капитан никогда не отдаёт. Я с ним уже двадцать лет хожу. Исключительно — в любых ситуациях — он становится только на правый. Левый для него как бы не существует. Считает плохой приметой даже упоминать о нём. Моряки вообще народ суеверный, но наш кэп — случай особый. Весь экипаж знает: с трапа на палубу нужно ступать только правой ногой, свистеть — упаси Господи, показывать пальцем на проходящее судно — верх морского бескультурья, носки постирать — к шторму, женщина на борту — несчастья не избежать, уронить швабру за борт — к большой беде…

— В понедельник да ещё тринадцатого числа выход в рейс практически исключён, — добавил третий, — кеп всегда найдёт причину задержаться.

— Вот-вот, поэтому, если наш доблестный «колобаха» выстругает нам деревянный якорь и для большей убедительности мы покрасим его чернью, то будет он стоять в клюзе до самого списания судна в утиль. А судну уже двадцать семь стукнуло. Ходить ему ещё года три, максимум пять. А наш капитан как раз и решил на нём до пенсии дослужить. Так что вариант беспроигрышный. Никто не догадается о подмене. Воспользоваться левым всё равно не придётся.

— Так кто ж тебе трёхметровый якорь выстругает? — изумился крановщик. — Это ж уму непостижимо.

— Это твоему уму непостижимо, а наш судовой плотник Предыбайло Адам Моисеевич ещё и не такое может. Он в своё время в Кижах реставрацией Преображенской церкви занимался. Там всё в шип сделано, ни одного гвоздя. Ему якорь сварганить — плёвое дело. Только не говорите для чего. Дам ему задание, он и спрашивать не будет: надо, значит, надо. Семён, — обратился боцман к баковому матросу, — зови сюда «колобаху».

Когда Семён привёл «колобаху» Предыбайло, боцман сразу предложил чаю.

— Чаю? — переспросил Адам Моисеевич. — Это мы завсегда. Без чая-то что за жисть?

— Моисеич, — начал боцман, — такое дело намечается: надо якорь из дерева собрать. Так сказать, макет. Но только точь-в-точь как наш. Смогёшь?

— А чего ж не смочь? — прихлёбывая чай, отозвался Предыбайло. — Мне только материал соответствующий дай, я тебе не то что якорь, Эйфелеву башню сотворю. Одним топором срублю без единого гвоздочка.

— От! Это мне и надо, Моисеич. Возьмёшь в подшкиперской аварийные брусья — матерьял объёмный, и руби себе на здоровье. Желательно, чтоб к завтрашнему дню готово было.

— Ну, ночи мне хватит, — ответил искушённый в плотницком деле Адам Моисеевич.

— Ночь — лучшее время для такого дела, а я тебе в помощники Семёна дам. Он и стружку соберёт, и с крановщиком договорится, чтоб подцепить, когда нужно, и вертлюг вставит. Размеры будешь снимать? — спросил напоследок боцман, доставая из кармана рулетку.

— У меня все размеры здесь, — постучал по голове Предыбайло, — мне стоит один раз на вещь посмотреть, и я тут же в дереве один к одному выстругаю. Неважно, якорь это или что-то ещё.

К утру, действительно, якорь был готов. А баковый матрос Семён успел его даже кузбасс-лаком закатать.

— Ну, Адам Моисеевич, ты у нас настоящий скульптор с большой русской душой, а не просто плотник, — заключил боцман, — похож, не отличишь. Иди отдыхай. С меня бутылка.

— Водку не пью отродясь, а вот кефир с удовольствием, лучшая для меня затея.

— Тогда на эти деньги я тебе кефир и подарю. Десять пол-литровых бутылок получится.

Якорь выгрузили на причал, днём из цеха подтащили цепи. Гоша на своём кране марки GANZ работал в тот день особенно красиво и чётко. Всё делалось по уговору. Настоящий якорь — в утиль, самодельный — на штатное место в левый клюз. Крановщик получил свои комиссионные, команда «заговорщиков» — нигде не учтённую тринадцатую зарплату, а «колобаха» — обещанные десять бутылок ацидофилина.

Вечером новый якорь как следует обмыли. И стали готовиться к рейсу. А третий механик при этом неотступно ходил за боцманом и назидательно напоминал:

— Говорил же тебе, что деньги на земле валяются. Просто нужно чаще под ноги глядеть и успевать нагибаться. Смотришь, и семья с голоду не опухнет.

— Да, да, — соглашался боцман, — теперь верю. Главное, чтоб зрение в этом плане не притупилось.

Рейс у нас был не очень длинный. Два месяца мы блуждали по Европам, потом зашли в большой английский порт Кардифф в Бристольском заливе, а далее, пройдя довольно широкий пролив Святого Георга, со стороны Кельтского моря зашли в просторное устье реки Барроу. Конечной точкой для нас был небольшой городок Нью-Росс. Устье реки быстро сужалось. Поэтому в Нью-Росс можно было попасть только по большой воде, когда океанский прилив поднимал собою мутные артерии многочисленных рек Ирландии. К таким рекам и относилась Барроу, по которой мы шли средними ходами, красиво вписываясь во все её причудливые изгибы. В районе Ватерфорда нам пришлось взять на борт ирландского лоцмана.

При подходе к порту назначения лоцман предупредил, что в районе Нью-Росса будем разворачиваться на 180 градусов через якорь и становиться к пирсу правым бортом. Значит, в нужном месте нужно будет отдать левый якорь и разворачиваться, используя силу приливного течения.

Капитан, услышав про левый якорь, сдвинул мицу на затылок и почесал лоб.

— А нельзя ли развернуться через правый? У нас рабочий якорь правый. А левый отдаём только в крайних случаях.

Подойдя к старпому, он в сердцах пробурчал:

— Ну как ему объяснишь, что левый якорь отдают только идиоты? Я двадцать лет на этом пароходе и всегда пользовался только правым. Левый — плохая примета. Разве ирландец сможет это понять?

Наконец, поравнявшись с нужным причалом, лоцман отдал команду застопорить машину, переложить руль лево на борт и отдать левый якорь на длину одной смычки.

Поскольку по морской субординации за лоцманом всегда остаётся последнее слово и его командам должны неукоснительно подчиняться, капитан поставил машину на «стоп» и с досадой просипел в микрофон:

— Отдать левый якорь!..

Боцман в это время стоял на баке у брашпиля в ожидании отдать правый якорь и, услышав команду, не поверил своим ушам.

— Что за комиссия, Создатель? В кои веки мы отдавали левый якорь? Это же для нас катастрофа!

Баковый матрос Семён, зная все тонкости якорных пертурбаций, аж присел на корточки и, сжав голову руками, произнёс сквозь зубы:

— Что ж теперь будет, Господи?!

— А что будет, то и будет, — в отчаянии произнёс боцман.

Перейдя к левому якорю, он ослабил ленточный тормоз. Поскольку якорь нужного веса не имел, то долго стоял в клюзе задумавшись, но потом всё-таки стал медленно сползать в воду. Сначала по инерции он погрузился до самого вертлюга, а потом благополучно всплыл и лежал на воде, как купальщик, отдыхающий на спине.

Боцман тут же доложил:

— Мостик, мостик, якорь отдан, но не тонет, собака! Как поняли?

Капитан удовлетворённо поправил мицу на голове.

— Та-а-ак! Я предупреждал! Говорил же — плохая примета! Вот она и сбылась тут же, Иван Петрович! — обратился он сам к себе.

Обстановка стала критической, лоцман пребывал в ступоре. За всю свою многолетнюю службу ничего подобного он не видел.

— Ещё минута, и наш пароход снесёт причал! — закричал капитан.

Подбежав к рулевому, он стремительно переложил руль на другой борт, дал «полный назад» и гаркнул:

— Твою мать! Отдать правый якорь!!!

На этот раз якорь с шумом ушёл в воду, и судно стало разворачиваться, как стрелка на циферблате. Ошвартовались в одно касание.

— Вот так сразу и надо было! — удовлетворённо выдохнул капитан.

Лоцман, придя в себя и одёрнув китель, произнёс на прощанье:

— По идее я должен подать рапорт, но считайте, что я ничего не видел. Разбирайтесь тут сами, почему у вас якоря плавают…

— Почему у тебя якоря плавают? — набросился капитан на боцмана, когда тот поднялся на мостик.

Почесав затылок и подумав пять секунд, боцман честно признался:

— Необъяснимо всё это, Иван Петрович. Русская душа — загадка, и всё, что творится вокруг неё, тоже есть загадка и недоумение.

Главное — ВОВРЕМЯ ОТДАТЬ ЯКОРЬ!

Лапы точить не яблоки мочить

К нам на пароход для прохождения практики прислали двух курсантов из ЛАУ — Ленинградского Арктического училища, находящегося в Стрельне. Сейчас там, в Константиновском дворце, находится загородная резиденция российского президента. Перво-наперво курсантов проверяли на «вшивость». Давали задание с известным флотским приколом: послать неофита на камбуз продувать макароны. Это считалось самым безобидным. Более изощрённый способ посмеяться над будущим мореманом — это послать его на клотик[14]за паром, выпросив у кочегара нужный мешок. Или — принести от механика ведро «шайзы» (в переводе с немецкого — дерьма) для заделки трещин в корпусе. Среди боцманов самым популярным было заставить салагу заточить напильником лапы у резервного якоря. Поэтому, особенно не ломая голову, наш боцман Миша Греков послал практикантов — будущих штурманов — запиливать концы якорных лап. Эти лапы напоминали стреловидный наконечник трезубца Нептуна и словно сами напрашивались, чтобы их заточили.

Для этого боцман, вручив зелёным курсантам старые стёртые напильники, наказал:

— Точить до состояния лезвия бритвы. А то в последнее время якоря стали плохо грунт цеплять.

Подведя салаг к резервному якорю на главной палубе, боцман многозначительно провёл пальцем по лапам:

— Совсем затупились. Это от сырости. Вот вам первое флотское задание: точите, ребята. Чтоб на всю жизнь запомнили — на флоте зряшной работы не бывает. Ты давай на левую лапу, а ты, — и он вдавил заскорузлым пальцем блестящую пуговицу на бушлате молодого курсанта, — на правую. Кто быстрее заточит, тому приз. И запомните: лапы точить — это вам не яблоки мочить.

С этими словами боцман удалился, слегка пританцовывая и насвистывая «Вихри враждебные веют над нами». Наши курсанты, ни сном ни духом не ведая о том, что им предстоит, тут же и приступили к заточке массивных якорных лап. Курсант Коля подсел на левую лапу, а курсант Толя, соответственно, на правую. Славному пароходу исполнилось, слава Богу, 25 лет. И напластования краски на якоре можно было сравнить с годичными кольцами дерева. Напильники только слегка царапали верхний слой.

— Чтобы добраться до железа, тут не напильник нужен, а топор, — предположил Коля.

Услышав про топор, Толя словно по наитию поднял голову. На глаза ему тут же попался пожарный щит, на котором и висел топор с длинным красным топорищем. Обрадовавшись, он схватил его и стал скалывать с якоря сухую чешую старого сурика, черни и кузбасс-лака. За этим занятием их застал проходивший мимо матрос-рулевой. Был он из поволжских немцев. Увидев, как ребята рубят якорь пожарным топором, остановился и, открыв от изумления рот, присел и стал наблюдать за процессом. Толя явно был в ударе, от старания даже язык высунул.

— Это за что ты его так? — спросил опытный матрос.

— Боцман дал задание лапы заточить, — стал пояснять Коля, — а мы инициативу проявили: сначала краску решили топором сбить, а потом уже можно и напильником работать.

— Моя идея! — постучал себя в грудь кулаком Толя.

— Ах, вот оно в чём дело! — сообразил наконец матрос. — Я вам тогда посоветую шлифмашинку взять. Там абразивный камень. В два счёта заточит лапы так, что бриться можно. А напильниками — это до утра пилить. Боцман, бедолага, всё по старинке привык.

Я вам сейчас всё настрою. Хорошо ещё, что он вас за «шайзой» не послал.

Матрос принёс из подшкиперской ручную пневмомашинку. Подсоединили шланг к разъёму сжатого воздуха, и опытный «инструктор» показал, как надо запиливать. Бешено вертящийся круг стачивал железо прямо на глазах, только искры летели. Коля в один присест запилил под острый клин левую лапу, а Толя — правую.

Смахивая рукавом с лица осевшую пыль, он удовлетворённо произнёс:

— Вот что значит техника. Без неё до утра бы пилили.

Особенно был доволен сделанным матрос-наставник.

— Вот это и есть настоящая флотская работа, а то топором по якорю. Некультурно как-то. Только не говорите боцману, даже под пытками, что воспользовались техникой. Он это страшно не любит. Воспитан на старых традициях. Нововведений не терпит, — заключил он.

В это время боцман пребывал в «нирване»: лёжа на диване в кают-компании, внимал эстрадной певице Майе Кристалинской, которая с телевизионного экрана пела ему задушевную песню: «Может, ты на свете лучше всех, только это сразу не поймёшь…» Внезапно курсант Толя нарушил идиллию, доложив о проделанной работе. Боцман поначалу не врубился. Кристалинская продолжала признаваться ему в любви, только это сразу не поймёшь…

— Так, говоришь, лапы заточили? Напильниками? За… — он посмотрел на свои трофейные наручные часы, — час и двадцать минут?

И только тут до него дошло, что разыгрывают именно его. Но кто? Зелёный курсантишка!

— Ну, если это так, тогда завтра на меня наденут погоны генералиссимуса, не сойти мне с этого места. Ладно, пошутковали и будя. Идите в кубрик, отдыхайте. Завтра работы невпроворот.

Боцман потянулся на диване и уже вслед курсантам миролюбиво пробубнил:

— Ушлые ребята. Лапы заточили… А что, собственно, они имели в виду?

На челе боцмана появилась озабоченность, и голос Кристалинской стал заслоняться пока ещё неопределёнными подозрениями.

Подозрения усилились, когда в кают-компанию ввалился третий помощник в форменном кителе с разодранным правым рукавом.

— Боцман! Какого хрена ты тут лежишь?! Ты знаешь, что какой-то мудрозвон заточил лапы на резервном якоре так, что хоть пожалте бриться. Я вот рукавом случайно зацепил, теперь китель — на выброс. Ты хоть знаешь, что у тебя на судне творится?!

Боцман медленно, но верно стал приходить в себя. Вскочив с дивана, босиком кинулся на палубу к якорю. В глаза сразу бросилась заточенная до блеска лапа.

Проведя пальцем по её острию, он, покачав головой, задумчиво произнёс:

— Да-а, лапы точить не яблоки мочить. Точно, быть мне завтра генералиссимусом…

Назавтра намечался выход судна в рейс. Когда до капитана дошли все подробности истории с резервным якорем, он вызвал к себе курсантов.

— То, что вы выполняли приказание боцмана, в этом я не сомневаюсь. За такую «добросовестную» работу можно даже благодарность объявить. Но скажите честно, чем вы лапы затачивали?

— Боцман дал нам только напильники, — честно признались курсанты.

Капитан надолго замолчал. И курсант Коля добавил:

— Мой дед работал слесарем на Путиловском заводе. Так он напильником форму танкам придавал, спиливал броню, как рубанком состругивал. Так что передалось по наследству. Это у нас потомственное.

— Ну, ну… — только и смог сказать капитан.

Несостоявшемуся «генералиссимусу» был объявлен строгий выговор за порчу судового инвентаря. И он долго не мог прийти в себя. За всю многолетнюю службу так его, опытного моряка, ещё никто не разыгрывал. И главное — кто? Курсантишки необтёсанные. Но чувствовалась за всем этим чья-то ещё, более опытная рука.

Но «опытная рука» помалкивала себе в тряпочку.

Да, лапы точить не яблоки мочить.

Орден Гульфика

В декабре 1975 года наше экспедиционное судно «Василий Федосеев» в море Уэдделла[15] встретилось со своим двойником, «Капитаном Марковым», стоящим у кромки довольно низкого ледяного барьера. Мы шли за ним по пятам с дистанцией в несколько сот морских миль, но приблизились только сейчас. Наш брат-двойник интенсивно и деловито вёл выгрузку контейнеров с экспедиционным грузом для будущей сезонной полярной базы «Дружная».

Встав по корме «Маркова», мы тоже приступили к выгрузке. Всех нас разбили на бригады, и мы — члены экспедиции — наконец-то почувствовали свою нужность после полуторамесячного перехода по водам Атлантики.

Я оказался в одной бригаде с нашим станционным доктором Матвеичем. В короткий перерыв мы с Матвеичем присели на выгруженные из трюмов ящики. В этот момент мимо продефилировал судовой боцман. В руках он нёс охапку разных дельных вещей, позаимствованных на стоящем впереди судне. Боцман шёл не спеша, насвистывая известную арию из «Тореадора». Из вороха вещей торчал пучок меховых «чулок» для покрасочных валиков.

— Что это у тебя такое? — поинтересовался Матвеич, указывая пальцем на меховые шкурки.

Боцман остановился, прекратил свист, посмотрел на Матвеича, потом на свою поклажу и снова на Матвеича. Лицо доктора выражало неподдельное детское любопытство.

— А что, вам разве не выдавали? — выкатил пробный шар боцман. — Тогда я вообще не понимаю, как вы и зимовать-то собираетесь. Без этого же — труба дело. Нам и то вот выделили десять штук. В основном для палубной команды, кто на морозе долго работает.

— Матвеич, подобные приколы мы уже проходили, не новички, — напомнил я. — Ты же сам читал о таких проделках у Санина и Смуула. «Новичок в Антарктиде» — это же твоя настольная книга.

Но док не внял моим словам. Всё его внимание было поглощено меховыми валиками.

— Так что это всё-таки такое? — настойчиво повторил он.

Боцман опешил от такой наивности взрослого и солидного человека. Но роли были распределены. И боцману захотелось продолжить начатую пьесу.

— Как что?! — удивился боцман, сделав честные, по-отцовски строгие глаза. — На инструктаже по технике безопасности не были, что ли? В сильные морозы это надевается на самый деликатный орган в обязательном порядке. Как противогаз при химической тревоге. Такие вещи нужно знать. А то потом к жене не с чем будет приехать. С морозом шутки плохи.

Доктор пришёл в неподдельный восторг от услышанного:

— Если бы не увидел, никогда в жизни не поверил. Это же уникальная вещь! Можно сказать, спецодежда. Боцман, будь другом, подари один.

— Чего «один»? — продолжил игру боцман.

— Ну эта амуниция… Как она у вас называется? — Матвеич показал пальцем на меховые чулки для валиков.

— Не у нас, а у вас. Тоже мне, на зимовку собрались! Не знаете, что такое «гульфики». А «унтята» — знаете?

— «Унтята» — знаем. Это на ноги надевают. Носки такие с мехом внутри.

— Ну вот! Правильно. А это на причинное место надевают, — продолжил автор импровизированной пьесы. — Если одно получили, то и другое должны были получить. «Унтята» же на… не наденешь, свалятся. Правильно?

— Правильно. Но «гульфиков» точно не было.

— Значит, или забыли выдать, или затерялись.

— Боцман, — опять затянул своё Матвеич, — не томи душу, подари один. Самый захудалый даже. Мне как сувенир нужен. А то ведь никто не поверит.

— Вам сувенир, а людям работать надо. — И он, сделав длинную интригующую паузу, нехотя продолжил: — Есть у меня, правда, один резервный. Но не могу же я его вот так просто отдать. Вдруг у кого-нибудь порвётся или размер не подойдёт. Заменить-то не на что будет. Здесь всё, как у вас в аптеке.

Услышав про резервный «гульфик», Матвеич аж запрыгал от радости:

— Будь человеком, подари резервный. Честное слово — проси за него что хочешь.

— Да мне ничего не надо. Царства у вас нет, дочку замуж просить не буду — далеко. Если только от простуды чего-нибудь.

— С этим строго… Но двести грамм налью, так и быть.

— Ладно, — примирительно сказал боцман, — я подумаю.

Как опытная торговка на базаре, он свободной рукой взбил «гульфики», словно для придания им товарного вида, и стал медленно и важно удаляться в сторону своего парохода, напевая голосом Трошина:

Если радость на всех одна, На всех и беда одна…

После каждого куплета следовал лирический просвист припева.

Подвоха Матвеич так и не заметил.

Я решил не нарушать драматургию задуманной пьесы, окончательно поняв, что это бесполезно. Матвеич легко попался на старом полярном розыгрыше, всё более и более утверждаясь в правдоподобности боцманских экзерсисов.

Все три дня, пока мы стояли под разгрузкой на далёком шельфовом леднике Фильхнера, доктор по пятам ходил за боцманом, выпрашивая у него резервный «гульфик». Тот же, как истый гурман и непризнанный гений экспромта, смаковал ситуацию, ходил гоголем, делая важное лицо при каждой встрече с Матвеичем.

Уже весь состав экспедиции, включая высокое начальство, следил за развитием пьесы. Многие «зрители» удивлялись наивности доктора. Некоторые же думали, что он ведёт двойную игру, чтобы посмешить народ и в итоге сделать какой-нибудь неожиданный ответный ход, тем самым поставив боцмана в дурацкое положение. Один я знал: никакой двойной игры не было и всё принималось бедным доктором за чистую монету. Вмешаться в режиссуру пьесы я уже не мог — процесс стал необратим. Все ждали развязки.

— Отстань от человека, — увещевал боцмана капитан, — что ты к нему пристал со своими «гульфиками»? Как будто делать тебе больше нечего.

— Да это не я, — оправдывался тот, — это он ко мне пристаёт. А где я их возьму? Нам ещё всю надстройку надо белилами закатывать. И этих, с позволения сказать, «гульфиков» просто не хватит. А он просит и просит. Для нецелевого применения.

Капитан только отмахивался, а невольные зрители посмеивались над ситуацией.

Наконец боцман сделал вид, что сжалился, и, когда Матвеич уже не надеялся получить экзотический сувенир, выдал ему долгожданный «резервный экземпляр».

— От сердца отрываю, — с болью в голосе проговорил он. — Теперь, когда буду борта краской закатывать, всегда буду вас вспоминать. Кстати, надевая, не забудьте мехом внутрь вывернуть.

— Это понятно! Спасибо тебе большое! Теперь будет что дома показать. А коллегам расскажешь — не поверят.

— Так вы к коллегам прямо в «гульфике» и приходите, чтобы долго не рассказывать. Продемонстрировали один раз, и всем всё понятно станет без слов. А благодарить после будете. А вдруг не подойдёт ещё.

Иронию разыгранной пьесы наш Матвеич понял только тогда, когда к нему стали наведываться многочисленные доброхоты и усердно интересоваться «обновой». Подошёл ли размер? Не жмёт ли? Хорошо ли греет?

Матвеич, наконец-то осознав, что стал главным героем пьесы «Гульфики», снисходительно бормотал в свою густую бороду:

— Ну, боцман! Лиходей! Никогда не забуду.

Слыша бормотания доктора, я как-то раз сказал ему:

— «Новичка в Антарктиде» кто тебе давал читать? Сколько раз в тебя втемяшивал. Там же описаны подобные приколы.

— Так то в книге, — оправдывался Матвеич, — там отстранённо, а здесь наяву. Но теперь-то я хорошо прочувствовал этот сюжет. Чужой опыт, он и есть чужой. На себя не примеришь.

— А ты вот примерил. На свою голову.

— Да не на голову, не на голову, — повысил голос Матвеич, — а на… Спроси у боцмана, он тебе скажет на что. Век живи — век учись.

— Вот что я тебе скажу, Матвеич: наивный ты человек. Во время войны «мессер» сбил из станкового пулемёта. Герой. Медаль за это получил. С медалью я ещё могу тебя представить. Но с гульфиком, извини…

— Считай, что это вторая моя медаль. Но уже за зимовку. Заслужил!

— Какая же это медаль? Здесь целый орден, — заключил я.

— Во Франции орден Подвязки, а у меня — орден Гульфика, — согласился Матвеич.

Отчего возникают шторма

Из-за длительного перехода по Индийскому океану на судне возник дефицит пресной воды. Её стали подавать в умывальники в строго установленные часы — в основном за 15 минут до трапез. Перед очередным ужином, улучив момент, я успел быстро вымыть голову под краном, наскоро постирать носки и даже растереться по пояс. На большее воды не хватило.

— Шторм начнётся, — поведал мой сосед тоном непререкаемого знатока, когда я закончил свои «водные процедуры».

— Это почему же?

— Потому что носки постирали.

Я от души рассмеялся:

— Что же тогда получается, если не стирать носки, то и штормов не будет?

— Не будет, — заверил сосед. — Может быть, вы и не попадаете под эту категорию и являетесь исключением из правил, но по себе точно знаю: как только носки постираю, на следующий день обязательно заштормит.

— А если на берегу? — поинтересовался я.

— Та же история. Только вместо шторма выступает жена. Поэтому дома я никогда сам не стираю. И в итоге у нас тишь да гладь. Это уже проверено. А в море — другое дело. Я же не могу сказать, к примеру, старпому или вам: «Постирайте, пожалуйста, мои носки». Это, во-первых, некрасиво, а во-вторых, могут не понять и запустить вдогонку чем-нибудь тяжёлым.

— Да, с этим я согласен. Но если ваша теория верна, попробуйте подвести под неё какую-нибудь научную базу.

— Это выходит из области познания мира научными методами. Я лишь констатирую неоспоримый факт. Уверен, что никакой математический анализ не сможет установить закономерность между возникающим штормом и моими носками. Но она тем не менее существует. Одна из её составляющих — гравитация. Я как раз и занимаюсь гравиметрическими наблюдениями. У меня и прибор для этого есть. И что вы думаете? Я или кто-то из учёных мужей, которые придумали этот мудрёный прибор, знаем, что такое гравитация? Ничуть не бывало! Никто в мире не знает, что это за субстанция и с чем её едят.

— И тем не менее замеряют?

— Да! И ещё как замеряют. Можете мне поверить. Сегодня это пока «алхимия», а завтра может стать фундаментальной наукой. Так и со старыми носками. По моим представлениям, они являются причиной зарождающихся в океане стихий. И, заметьте, чем больше накоплю носков для стирки, тем сильнее разыгрывается настигающий нас шторм. Поэтому стараюсь стирать дробными партиями — по две-три пары, не более. Однажды совершенно беспечно накопил целую груду, и после стирки нас чуть не перевернуло на крутой волне внезапно пришедшего шторма. А те бури, которые устраивает жена после моей вынужденной стирки носков, кажутся сущей ерундой. Хотя временами её выступления бывают почище цунами.

— Но если есть возможность влиять на стихии при помощи таких обыденных вещей, надо пробовать… Я даже не знаю, что предложить. Ну, к примеру, отказаться от носков вовсе. Или…

— Я тоже размышлял об этом. Была даже мысль взять в рейс несколько дюжин, чтобы не стирать их, а выбрасывать в океан, принося жертву Нептуну. Но пожалел денег. Накладно это для рядового научного сотрудника. Отштормоваться получается дешевле. Здесь не всё так просто. Короче, никуда от штормов не денешься, так же как и от стирок.

На следующий после стирки носков день действительно начался шторм. Циклон, в который мы медленно вползали, набирал силу и тормозил движение судна. На фотоотпечатке со спутника можно было видеть лохматую спираль настигшего нас чудовища, где в размытой ветрами периферии чернильным крестиком было обозначено наше местоположение в центральной части Индийского океана.

— Вот видите, — воззвал ко мне мой сосед по каюте, — вы тоже не исключение. Значит, всё-таки есть связь между стиркой и штормом!

— Скорее всего, здесь имеет место не сам акт стирки, совершенно не связанный с морскими стихиями, а внутреннее побуждение, — пытался я хоть как-то придать здравый смысл его «теории». — И это побуждение, возможно, провоцируется атмосферными, магнитными и иными возмущениями окружающего пространства. Они-то и толкают нас совершенно неосознанно стирать, к примеру, заношенные носки.

— Да, это интересное объяснение, — подытожил сосед, — надо его хорошенько обдумать. В этом что-то есть, честное слово.

Прошло много лет. Я давно закончил ходить по морям-океанам. Но до сих пор, стирая носки, думаю, что по непознанным мировым законам на просторах океанов и морей бушуют и ревут сейчас шторма, накрывая с «головой» пароходы, смывая с побережий людей, дома и всё то, до чего дотягивается неумолимая рука стихии.

Дверь

Как-то на стоянке в Ленинграде в день отхода из родной гавани Дед, наш старший механик, забыл дома ключи от своей каюты. Дверь пришлось взламывать. После ремонта замка дверь уже стала не та и во время бортовой качки имела свойство неожиданно открываться. Это было завораживающе: как будто в каюту входило некое невидимое существо и, оставаясь в проёме, долго раздумывало — закрывать за собою дверь или нет.

Каюта Деда состояла из приёмной-кабинета и спальни. В кабинете стоял большой мягкий угловой диван, напротив — обширный книжный стеллаж с полным собранием сочинений В. И. Ленина и вытянутый вдоль дивана стол. Над столом картина Горюшкина-Сорокопудова «Зимний пейзаж».

В каюте собирались члены машинной команды, чтобы обсудить насущные технические вопросы. Случались и посиделки по случаю революционных праздников, а то и дней рождения кого-то из нашей маслопупой братии, как иронично обзывали тех, кто обслуживал машинное отделение с крутящимися дизелями и другими мудрёными механизмами.

Когда во время подобных собраний, под особо крутой крен очередного шторма дверь в каюту внезапно открывалась, сидящие за столом замирали в ожидании того, что будет дальше. Появлялась некая невесомость, заставляющая парить в пространстве дверное полотно. Казалось, дверь сходила с петель и нанизывалась на земную ось, пытаясь сохранять заданное положение. Но какая-то таинственная сила всё-таки нарушала это равновесие и перемещала дверь то в одну, то в другую сторону. Наконец, поймав подходящий момент, эта сила всё-таки брала своё и с размаху возвращала дверь на положенное место.

После этого Дед, снимая нервное напряжение, говорил удовлетворённо:

— Туды её в качель!!!

Он не раз обращался к подшкиперу, ведающему плотницким и малярным хозяйством, с просьбой починить подлый замок, не желающий честно держать дверь на положенном ей месте.

Подшкипер Володя добросовестно разбирал замок, потом собирал, ставил его на место и каждый раз произносил одну и ту же фразу:

— Гарантий не даю. Собачка износилась, и дверную раму при взломе повело. Вот поэтому и имеет место прецедент.

— Инцидент-прецедент, собачка, кошечка! — с иронией повторял Дед. — Ты мне дверь почини, а не зубы заговаривай. Будет держать — я тебе двести грамм налью из своих неприкосновенных запасов.

Но и это не помогало. Не мог подшкипер исправить ситуацию ни за двести грамм, ни за триста, и за тысячу рублей не мог и даже, думаю, за миллион долларов не мог. Просто не мог, и всё. Потому что считал себя человеком неподкупным.

Бывало, дверь, как шалтай-болтай, долго и вольготно балансировала в воздухе. Потом вдруг замирала, изредка покачиваясь, будто пытаясь вылететь из своего гнезда. Но это, как правило, заканчивалось возвращением на положенное ей место. Дед с несвойственным ему напряжением всегда ждал этого момента.

— Как сама открылась, собака, так сама и закройся! — внушал он, обращаясь к двери, как к живому существу.

В итоге она закрывалась. Но, как правило, на короткое время.

Как-то раз, сидя в каюте Деда, мы решали очередную производственную задачу. Качало умеренно. Лишь изредка, как только пароход наскакивал на особо крутую волну, — будто кто коленкой в зад поддаст, — мы всей командой подпрыгивали над диваном, а затем вновь проваливались в его мягкое лоно. При этом тщетно пытаясь проникнуть в суть поставленной перед нами задачи, озвучиваемой Дедом. Говорил он таким монотонным, усыпляющим голосом, что спать хотелось до невозможности. В итоге всех нас окутала невероятная млявость. Лично я пребывал в неком полусомнамбулическом состоянии, будто мне вкатили в ягодицу тройную дозу люминала. Голова становилась чугунной, ничего не соображала.

Неожиданно Дед замолчал — сонное оцепенение как рукой сняло. Мы посмотрели на открывшуюся дверь, которая покачивалась из стороны в сторону, следуя ритму рысканья судового корпуса. Такое было не впервой. Но в данном случае нас что-то насторожило. Дверь балансировала как-то по-особенному, словно на кончике носа циркового жонглёра. Казалось, этому не будет конца.

— Может, я её того? — предложил старший электрик. — Прикрою для порядка…

— Не электрическое это дело, — заметил на это старейший моторист Иваныч.

В этот момент в проёме двери показался помполит, первый помощник капитана по политической части, представитель всевидящей и всезнающей партии большевиков-коммунистов — обязательное приложение к любому советскому экипажу, уходящему за рубеж. Резко остановившись, он повернулся в нашу сторону и по-отечески спросил:

— Техучёба?

— Она, родимая, — сделав сонно-отрешённые глаза, кивнул Дед, показывая всем существом своим, что первый помощник никак не вписывается в мизансцену разыгрываемой здесь пьесы.

— Наверное, заканчиваете? — предположил первый, посмотрев на часы. — Через пять минут чай.

— Вот дверь закроется, тогда и закончим.

— Какая дверь?

— В неизвестность, — серьёзно пояснил Дед.

— Может быть, помочь чем? — предложил первый помощник.

Но чем он мог помочь? Прочитать политинструктаж? Больше он ничего не умел. Поэтому ответа не поступило. Все заворожённо смотрели в проём, как будто это было окно в потусторонний мир. Не выдержав повисшего в воздухе напряжения, первый помощник молча ретировался, уразумев, что курс партии и правительства тут не поможет.

После его ухода дверь, всё увеличивая и увеличивая свою амплитуду, стала угрожающе раскачиваться. Дверное полотно уже подходило к раме, но в последний момент внезапно остановилось и застыло в очередном па.

«Судовое время пятнадцать часов тридцать минут. Команде пить чай», — объявили по трансляции. Не реагируя на команду, дверь продолжала играть в непонятную нам игру, то прикрывая, то приоткрывая зев проёма. И мимо нас, как в немом кино, стали мелькать знакомые лица экипажа. Но, быстро стушёвываясь, шли дальше на положенный по расписанию чай. Крепкий грузинский чай с вареньем и оладьями нас в этот раз не прельщал. Все ждали финала: или дверь закроется, или мы останемся здесь до морковкина заговенья.

Это было остановившееся мгновенье, похожее на вечность. Дед опять что-то забубнил. И под его бубнёж и монотонное качание двери мы снова погрузились в странное состояние между явью и сном.

В проёме двери, как на сцене театра, вдруг неожиданно стало разворачиваться фантасмагорическое действо. Замелькали привычные персонажи, выглядевшие до странности непривычно.

Двигаясь как фигуры на Пражских часах, шедшие с объявленного по расписанию чая члены экипажа на короткое время замирали перед раскрытой дверью, поворачиваясь то одним, то другим боком. Реже вообще не поворачивались. Но все что-то говорили.

Первым снова показался помполит, почему-то одетый в сутану ярко-красного цвета. С видом весьма надменным он шёл гусиным шагом, оттопырив нижнюю губу. На уровне живота на плоской золотой цепи болталась звезда Давида. Персонаж вдруг погрозил нам, сжав пальцы в плотный жирный кулак. При этом лицо его сделалось слащаво-лукавым.

Повернувшись к нам в пол-оборота, он произнёс елейным голосом: «Всё в руцех князя мира сего, всё в его воле! И знайте наперёд, от руц его загребущих мало кто уходит». Разжав кулак, он благословил нас жестом католического священника и невозмутимо пошёл дальше под едва уловимый бой Пражских курантов.

Наш старейший моторист открыл от удивления рот, а электрик хотел было уже зааплодировать столь невероятно преобразившемуся помполиту. Но Дед прервал все поползновения к выражению каких-либо чувств громким окриком: «Окстись!!!»

Электрик машинально перекрестился. Но от этого странное действо не прекратилось.

Поскольку следующий персонаж «Пражских часов» предстал в виде цирюльника с помазком и ведёрком с мыльной пеной, я его едва узнал. То был младнаучспец аэрологического отряда. Он бравировал своей «калининской бородкой», которая торчала, как пук сухой травы. В начале рейса спец взял посмотреть у меня книгу «Звёзды на небе», а потом, не желая её возвращать, отрицал даже её существование и почти убедил меня в этом.

Остановив свой взор на мне, должник произнёс:

— Наше вам с кисточкой! С пальцем девять, с огурцом пятнадцать!

Стало понятно, что никогда теперь не запомнить мне контуры видимых созвездий, которые так хотелось изучить, чтобы свободно ориентироваться в звёздном небе. Кто теперь изучает азбуку Морзе или таблицу логарифмов? Так и я — успел освоить на северном небосклоне только Большую Медведицу, Полярную звезду и Кассиопею, которые расположены на одной линии вращения. А на южном — Южный Крест, одно из самых ярких и красивых созвездий. Вот тебе и «наше вам с кисточкой».

Наконец, в дверном проёме показался капитан в тропическом форменном костюме под цвет песка африканских пустынь. Лицо его и цвет костюма выдавали в нём латентного охотника необозримых саванн. Старый потёртый винчестер 44-го калибра, который он небрежно держал в левой руке, непроизвольно вызывал зависть. Родители дали ему имя первого императора Рима. Это его нисколько не смущало, и он с детства носил на лице некую печать задумчивости и властности Октавиана Августа.

Капитан передёрнул нижнюю скобу винчестера и, обернувшись в нашу сторону, произнёс:

— Оладьи скоро закончатся! А без оладий что? Жизнь пуста и неинтересна.

— Это кто сказал? — очухавшись от сонного оцепенения, спросил второй механик по кличке Оберст. — Пойду принесу хотя бы свою порцию…

— Сидеть!!! — приказал Дед.

После чего мы опять прижухли. Дед продолжал бубнить про какие-то клапана, раскепы, форсунки, жиклёры и плунжерные пары.

Между тем в проёме появилась новая фигура. Хохол из хохлов! Родители его ещё в досталинские времена к своей фамилии Куропятник добавили «ов». И в итоге стали русскими. Хотя от сала так и не отказались. Вот и наш «русский» нёс под мышкой большой шмат сала, который он постоянно брал с собой «для усиления» обеда или ужина. Это было его любимое выражение — «для усиления». Как он сочетал сало с оладьями и вареньем, трудно представить.

Здесь надо особливо отметить, что этот неизменный шмат у Хохла никогда не уменьшался. В экипаже ходил слух, что он был получен от самого фуцмана, который уверил Хохла, что именно в этом шмате сала заложена матрица жизни. Поскольку Хохол находился под воздействием много выпитой горилки, то согласился на предложение почти сразу, рассчитывая пусть и не на бессмертие, но хотя бы на ощутимое продление своей многоценной жизни.

Покосившись на отверстую дверь, где на диване размещались двенадцать полуспящих хранителей электричества, пара и топлива, Хохол ещё крепче прижал сало локтем к правому боку.

Один из хранителей, учуяв запах сала, попросил Хохла:

— Дай хотя бы попробовать…

— Чего его пробовать? Его исть надоть. Сало, оно и есть сало.

— Давай будем исть. Я разве против? — согласился Оберст, протирая заспанные глаза.

— Не салом единым жив человек…

— Не салом! Но ещё и хлебом. А то и словом, — уточнил Оберст. — Правда, хлеба у меня нет, а вот слово я тебе скажу: пошёл ты со своим салом… в страну на букву «ж».

И Хохол пошёл туда, куда его послали, крепко прижимая к себе «неразменный» шмат, который на глазах стал расти и вырос до размеров добротного министерского портфеля.

«Пражские часы» неумолимо продолжали своё действо.

Очередным персонажем оказался третий электромеханик, который на разных праздничных мероприятиях, будь то праздник Нептуна в честь пересечения экватора или Восьмое марта в честь всех женщин мира, выступал в самодеятельном судовом оркестре в качестве саксофониста. При пересечении экватора черти бросили его в «купель для крещения» вместе с саксофоном. Саксофон после этого стал как-то невнятно скрипеть. Его звуки стали напоминать звуки выхлопа автомобиля со снятым глушителем. Но это исполнителя нисколько не смущало, и он продолжал самозабвенно «играть» для подвернувшихся под руку невольных слушателей.

Вот и сейчас до нас донеслось что-то жгуче-испанское, напоминающее Besame Mucho… Саксофон скрипел, как старая не смазанная жиром телега.

Игрок вынул изо рта мундштук саксофона, тем самым избавив нас от «чарующего» скрипа, и запел голосом Андреа Бочелли:

— Беса-ме-е-е, бе-са-ме мучо — целуй меня крепче, целуй меня много.

На этой часто повторяемой фразе он застыл перед нами во всём своём неподражаемом блеске.

Поскольку наш «певец» слов больше не знал, то Дед не растерялся и дополнил звучным голосом:

— Como si fuera esta noche la ultima vez.

Женя, а нашего электромеханика-саксофониста звали Женей, открыл от удивления рот, подтёр рукавом уставного кителя слюнявые губы и, посмотрев на Деда, как на представителя иной цивилизации, произнёс с придыханием:

— Клёво, Дедуля! Спиши слова!

— Ты для начала выброси свою трубу за борт, а потом начнём учить слова, — приказал Дед. — А то из-за твоей, с позволения сказать, музыки и текста не слышно.

Слова Деда привели Женю в сильный конфуз, и он быстро ретировался.

Очередное видение не заставило себя ждать. Мы ещё издалека услышали гулкое буханье полкового барабана. К дверному проёму приближался системный механик Бодрило, ведающий судовыми фекальными цистернами.

Ходил он всегда мрачный, с насупленным, словно собранным в кулак, лицом. Глаза же всегда смотрели пристально и прицельно, как дула спаренного пулемёта из глубокого бетонированного дота. Называли его за глаза «гомённым механиком» или просто — «гомнюком». Ничто не могло заглушить запахов фекальных систем, с которыми он имел дело. В дополнение к этому он страдал «недержанием газов». Поэтому часто носил с собой большой оркестровый барабан, чтобы заглушать свой постоянно функционирующий метеоризм.

Перед самой Дедовой каютой «гомнюк» остановился и стал, высоко вздымая ноги, маршировать, как на воинском плацу, сильно бухая при этом в барабан большой деревянной колотушкой. С каждым ударом до нас стали долетать флюиды одеколона «Шипр». Что было ново… Этот привычный звук и неожиданный запах явились таким диссонансом, что моментально вывели нас из сонного полуоцепенения, и мы действительно увидели нашего системного механика в полной «боевой» выправке, усердно бьющего в барабан и отрабатывающего строевой приём шага на месте.

Дед, не выдержав обрушившихся на нас потоков звуков и запахов, замахнулся левой ногой и дал нашему «гомнюку» увесистый пендаль, от которого барабанщик моментально исчез из поля зрения, унося всё своё с собой.

За ним по стойке «смирно» вдруг предстал выряженный, словно на дембель, французский военмор, очень похожий на научного сотрудника Вечорека из отряда метеорологических ракет. Будучи всегда трезвым, Вечорек убеждал, что его фамилия исконно русская и невероятно древняя, идущая ещё со времён Грозного. В приталенной тёмно-синей голландке, в суконных брюках клёш и неуставных ботинках с утиными носами, в бескозырке с красными помпоном и надписью AVRORA, с надраенной до солнечного блеска бляхе, на которой красовался выпуклый мальтийский крест, он, выкинув правую руку вперёд и вверх, голосом Левитана произнёс:

— Народ и партия едины!

На что Оберст заметил:

— Только разное едим мы!

Вечорек ничего не мог сказать на это, а только замялся, переступая с ноги на ногу…

Словно услышав слова Оберста, тихо, по-китайски, подобрался к проёму двери наш старший кок, подвинув плечом со «сцены» Вечорека. Был он, как всегда, в белой кокосовой робе, по-приятельски улыбался, живо и весело смотрел на наши недоумённые лица.

— Ребятушки, — обратился он к нам, — ходят слухи, что вы на чай опаздываете. По уважительным причинам. Так я вам с пылу с жару сделал несколько заготовок. И чаёк-с принесу, если пожелаете. — И, как цирковой жонглёр, достав из-под фартука стопку оладий, стал метать их в нашу сторону.

В итоге все они легли на стол непосредственно перед каждым членом нашей маслопупой братии.

— Ангела вам всем за трапезой, — произнёс наш замечательный кок хорошим густым голосом.

— А что значит ангела? — удивился Оберст. — Зачем нам ангел, да ещё за трапезой?

— Ангел, — пояснил кок, — для того, чтобы вы случаем не поперхнулись. Мой двоюродный дядька сел без молитвы обедать, поперхнулся щами и тут же ласты склеил. Ангела, видать, не было рядом. Поэтому, когда ангела желают, надо обязательно отвечать: «Незримо предстояша». И всё будет оки-доки.

Только мы хотели повторить «незримо предстояша», как совершенно зримо опять предстал перед нами первый помощник капитана, но уже не в красной сутане, а в повседневном потёртом кителе с широкими шевронами. Он, первый и последний, замыкал круг призраков «Пражских часов». Кто был первым, станет последним.

Дед перекрестился:

— Избави ны от враг наших и очисти ны от всякия скверны…

И тут дверь надолго успокоилась.

Это было столь необычно, что мы затаили дыхание. Первый помощник уставился на Деда.

— Мы не можем ждать милостей от природы, — по-мичурински пропел Дед, — взять их у неё — наша зада-а-ача!

И он с богатырским размахом вернул дверь в проём.

— Туды её в качель!!!

Дверь закрылась и после этого перестала чудить. И мы тут же принялись за оладьи.

Не так ли, как эта своенравная дверь, выглядит иногда сам человек со своим непредсказуемым поведением, со своими шатаниями, не вписывающимися ни в один закон мироздания, с опасным балансированием на грани жизни и смерти? И не так ли порой мы делаемся протрезвлёнными и просветлёнными, когда нас чьей-то сильной и властной рукой вдруг поставят на предназначенное нам Небом место. И наконец-то мы начинаем понимать, что оно наше.

Главное — вписаться в раму.

Искусство быть нищим

Карандашные наброски старой Европы

Если вы скажете, что нищий сегодня — принадлежность улицы, это будет только отчасти верно. Нищий — отражение нашего социума, наше с вами отражение. Почему мы не заглядываем в это отражение, стараемся скорее пройти мимо, отвернуться или в крайнем случае отделаться от него медью завалявшейся монеты. Почему? Да потому что оно — отражение — или уродливое, или жалкое, или с похмельным синдромом.

Европа в ответе на этот вопрос оказалась, как всегда, впереди — теперь на Западе просить подаяние стало сродни театральному действу. И обыватель часто с удовольствием останавливается и смотрит на нового нищего, который отражает в принципе то же самое, что и всегда, но только хорошо припудренное и задрапированное. Впрочем, это относится почти ко всему, что вы встретите в Европе, умеющей маскировать свои язвы и изъяны. Правила здесь такие: каждый нищий — это, прежде всего, и актёр, и режиссёр, и менеджер. Если, конечно, за ним нет другого менеджера. Участок, который нищий выбирает, — это его сцена. Пространство перед ним — зрительный зал. Чем интереснее пьеса и талантливее игра, тем больше «кассовый» сбор.

Впервые такой мини-спектакль я увидел в датском городе Орхус. Посреди пешеходного ряда в торговом центре, где всегда движется и течёт народ, в позе витринного манекена стоял негр: чёрные брюки, белый лёгкий пиджак, белые перчатки, белая рубаха с жабо, чёрная шляпа-канотье, чёрные очки, в правой руке — металлическая кружка, куда из кошельков добропорядочных граждан со звоном падали монеты.

Самое интересное начиналось тогда, когда в кружке набиралась искомая сумма и «манекен» начинал оживать. Именно этого момента все и ожидали, ради этого и кидали в кружку монету за монетой. Первой оживала голова. Как будто какие-то внутренние токи пробуждали её от спячки, и она начинала странно подёргиваться. Потом подёргивания прекращались, появлялся скрипучий чревовещательный звук, и негр, медленно склоняясь к кружке, заглядывал в неё. Затем голова возвращалась в исходное положение, а рука с кружкой описывала в воздухе широкую дугу, и мелочь дождём высыпалась в стоящий у ног «манекена» раскрытый саквояж.

После этого лицедей под тот же скрип занимал исходную позицию, а столпившийся народ вновь торопился наполнить опустевшую кружку, чтобы симпатяга-негр поскорее ожил. Возвращаясь назад по торговому ряду минут через двадцать, я увидел, как недавний «манекен» сворачивал свою деятельность: без скрипа деловито бросал кружку в саквояж, наполовину набитый мелочью, за ней летели перчатки и канотье. Эффектно щёлкнув замками, словно закрыв занавес, актёр с достоинством ретировался. Обычный рабочий день европейского нищего закончился. Со временем я понял, что ничего необычного в этом не было. Рождалось новое искусство — искусство быть нищим.

Довольно оригинальное решение удивить и в то же время разжалобить публику пришло в голову одному англичанину в небольшом прибрежном городке Ловестофт. С виду невзрачный англичанин уселся в довольно тесную клетку, которую несла перед собой на руках громадная горилла. Она расхаживала по городу, а в бамбуковой клетке, скрестив ноги по-турецки и ссутулившись, сидел с жалостливым лицом бедолага и принимал от взрослых и детей вспомоществование в виде монет, печенья, конфет и других подачек. У заключённого в ногах торчала табличка с надписью: «ЕСЛИ СЕГОДНЯ Я НЕ СОБЕРУ ЕЙ НА ЕДУ, ВЕЧЕРОМ ОНА МЕНЯ СЪЕСТ».

Маленький зоопарк, только наоборот. При внимательном рассмотрении оказывалось, что сама горилла, вернее, её голова, торс и руки, держащие клетку, — это хорошо сработанное чучело. Ноги, однако, были живыми и принадлежали человеку, который «сидел» в клетке. То есть в клетке находилась верхняя часть туловища с прикреплёнными к ней тряпочными сложенными по-турецки ногами. Настоящие же ноги он засунул в пустые штанины чучела. В целом это была достоверная имитация живой гориллы, несущей в клетке человека. Понимаешь, что такого не может быть никогда, но факт налицо: большая горилла несёт маленького жалкого человечка. Это было уникальное представление.

В городе Ла-Рошель (сразу приходят в голову мушкетёры, кардинал, дуэли на шпагах) натолкнулся я на миниатюрную девушку-балерину — живую игрушку, словно появившуюся из музыкальной шкатулки. Шкатулку, на которой она танцевала, представлял небольшой сундучок, натёртый сверху тальком. Рваными отрывистыми движениями под механическую музыку колокольцев девушка изображала танцующую куколку с очень грустным лицом: уголки рта опущены вниз, глаза с немигающими веками уставлены в одну точку, ножки её передвигались по поверхности так, будто какой-то механизм внутри сундучка приводил их в движение по программе, заданной искусным мастером.

Сделав несколько изящных пируэтов, она замирала. Тогда её смело можно было принять за восковую фигуру из музея мадам Тюссо. Но стоило кому-нибудь бросить монету перед сундучком, балерина снова «оживала» и продолжала свою партию. Подходили и уходили люди, фотографировали балерину, изредка кидали деньги. Честно говоря, туристы, особенно на Западе, не очень-то любят раскошеливаться на платные представления. И «новые нищие» так и остаются нищими. В отличие от «новых русских», в которых русского не остаётся ничего.

У нас нищие как при царе Горохе. Ни изящества, ни позы, ни достоинства. Не говоря уже о гриме и костюмах.

В Барселоне посреди улицы Cobrado, на бульваре, можно увидеть целую галерею людей-изваяний, напоминающих мраморные статуи в Летнем саду Санкт-Петербурга. Слева и справа на небольших постаментах застыли люди с наштукатуренными лицами-масками, облачённые в тоги, мантии, туники, мундиры. Их социальный статус — человек-статуя. Всё-таки назвать их нищими можно с большой натяжкой. Это была их работа с явными признаками творческого начала. В этом ряду особенно привлекала внимание одна фигура: хвостатый чёрт с длинным трезубцем, в обтягивающем красном трико. Чёрт намечал жертву из толпы идущих и начинал тыкать в её сторону трезубцем, высовывая при этом неимоверно длинный красный язык.

Напротив него находилась ещё более колоритная фигура — не то хохол, не то янычар, разодетый в цветастую одежду: красные шёлковые шаровары, золочёные туфли с высоко загнутыми вверх острыми носами. Голый торс и руки были увешаны бубенчиками в виде подвесок и браслетов, а бритая голова увенчана длинным чубом. Время от времени хохол-янычар принимал позы, по выразительности соперничающие с китайской гравюрой, изображающей подвиги героев времён династии Цин. Причем смена поз совершалась настолько резко, с такой дикой мимикой и внезапным взвякиванием всех бубенцов, что некоторые особо нервные зрители вздрагивали, отскакивая в испуге.

Недалеко от янычара располагался Чарли Чаплин: мятый чёрный костюм, на голове шляпа-котелок, на запястье руки тросточка, на губах слегка виноватая улыбка — застывший персонаж из «Огней большого города». Иногда Чарли оживал, но только для того, чтобы повернуть голову в сторону дающего милостыню и расшаркаться ножкой. Взгляд его немигающих глаз говорил только об одном: «Я тот избранный счастливчик, который может находиться над вами, не сумевшими подняться даже на одну ступеньку подиума».

Через год я вновь появился в Барселоне. К тому времени сошли куда-то со своего пьедестала хохол-янычар, чёрт с трезубцем и другие действующие лица. Однако Чарли стоял там же, где и годом раньше. В тот день, когда я снова увидел его, Чарли здорово повезло — его снимали киношники. Вокруг ассистенты, софиты, отражатели, большая камера на треноге, солидные люди в очках. Не зря ты поднялся, Чарли, на пьедестал, пусть даже на одну ступеньку. В отличие от нас, грешных, пришёл твой звёздный час, наверняка хорошо оплаченный.

Подходя к метро, я обратил внимание на поразившего меня одноногого нищего. Он стоял на широком парапете подземного перехода, опираясь на костыль. На нём был помятый костюм неопределённого цвета. Рядом с костылём лежала такая же мятая кепка, в которой не было ни единой песеты. Народ безучастно спускался в метро, не замечая одноногого. Лицо его было худым, взывающим к милосердию. Он не замечал ни людей, ни мира, был погружён в никому не ведомые тайники своей души. Взгляд, обращённый к небесам, был покоен и светел. Длинные, давно не чёсанные волосы разметались по плечам.

Помотавшись по Барселоне часа три, возвращаясь назад, снова увидел одноногого. Стоял он в той же позе, но на этот раз на лице были написаны отчаяние и потаённая мука. Кепка его была по-прежнему пуста, а народ так же холоден и невнимателен. Будто одноногого и вовсе не было в этом суетном мире. Душа моя внезапно отозвалась на немой крик обездоленной другой души, и я бросил в пустую кепку завалявшуюся в кармане монету. С моих глаз будто спала пелена: я увидел наш мир лицедейства, пытающегося примерить на себя свои бутафорские одежды, глазами нищего, понимающего, что мир этот в лучшем случае отзовётся грошовой подачкой.

А мене-е-е-е, Господи…

В конце неблагословенных девяностых приезжая в Петербург, шёл я по велению души в Александро-Невскую лавру поклониться могилам Ломоносова, Суворова, Глинки, Достоевского, Чайковского и других досточтимых гениев русской культуры. Но в первую очередь — могиле Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычёва).

В Троицком соборе покупал свечи, поминал усопших, молился о здравии живущих, старался разменять крупные купюры на мелкие, чтобы можно было раздать нищим, стоящим на паперти и вдоль дороги в храм. В тот год нищих было как никогда много. И все до единого женского полу. Бабки эти в повязанных на голове платочках и в разношёрстных юбках стояли в ряд на обочине прохода в лавру и все, как одна, с жалким и озабоченным видом заглядывали в глаза проходивших мимо граждан недавней Советской империи. Подавали редко и скупо. В период неразберихи и неустройства раскошелиться на милостыню не у всех хватало духу и, прежде всего, денег. На лицах нищих читались горесть и беспросветность жизни. Я наменял заранее побольше сторублёвок, чтобы хватило, пусть и понемногу, каждому. Было стыдно подавать такую малость. Условно говоря, каждой бабке — по коробку спичек, больше на сто рублей ничего купить было нельзя в те приснопамятные годы. В тот 96-й буханка чёрного хлеба стоила две тыщи рублёв. Но каждая из просительниц принимала любой дар с благодарностью, будто решала сразу все свои финансовые проблемы и выходила на широкую дорогу сытой и привольной жизни. Лица их на время прояснялись, и глаза становились добрее.

Дойдя до последней в этом длинном ряду бабуси, с надеждой тянущей ко мне свою дрожащую руку, я убедился, что все мои наменянные в соборной лавке сторублёвки закончились. Оставалась одна пятитысячная купюра.

— Всё, бабуся, — говорю ей, — закончились деньги, все раздал…

Слёзные маленькие глазки на её сморщенном страдальческом лице смотрели на меня с недоверием, она протянула руку к самому моему носу.

— А мене? — сказала она тихо, почти шёпотом.

Но в этом шёпоте разлилось столько отчаяния и убитой надежды, что у меня зашлось сердце. Я уж было подумал, не отдать ли ей свою последнюю пятитысячную.

— Нету, бабуся… — повторил я с сожалением в голосе.

— А мене-е-е-е!!! — взвыла старушенция заунывно-тягучим и почти трубным голосом, огласившим низко повисшие над головой небеса. — А мене!!!

У меня заложило в ушах от её пронзительного гласа. А от унылой тоски всего этого сырого, а теперь и промозглого города стало неуютно и сиротливо до боли в сердце. Как будто отобрал у этого бедного, нищего человека последнюю надежду… Я так и пошёл дальше с этим неостановимым чувством, пришибленный, придавленный и растерзанный тем, что ничего не подал просящей.

Это давнее чувство не то вины, не то самоосуждения пробивается во мне именно тогда, когда вспоминаю эту нищую в лавре, уже безликую, возможно, уже ушедшую в мир иной и всё так же просящую: «А мене-е-е-е…»

Что мне стоило отдать тогда ей последнюю купюру? Возможно, именно ей она и предназначалась. А я всё раздумывал: как сяду в метро без денег, на что проживу завтрашний день? Хотя в родных пенатах всегда можно поскрести по сусекам, с голоду не помрёшь.

Ведь Господь Бог так же может многим раздать, а тебя оставит ни с чем. Благодати у него много, безмерно, и самая большая мера, может, тебе и принадлежала. Но почему-то не досталась. И я всё буду тянуть к Нему свою натруженную в трудах праведных и неправедных руку и воззывать:

— А мене-е-е-е??? Гоподи!!! Подаждь, Господи!..

Но услышит ли Господь?

А если услышит, подаст ли?..

Солдатик

В Петроград-Ленинград-Петербург я наезжаю нечасто. Обычно осенью и весной. Весной — к открытию ежегодного книжного салона, осенью — в канун моего дня рождения. Питер для меня город свойский. Два колена моих родичей по отцовской линии жили в нём и работали. Дед был рабочим Путиловского, затем Кировского, завода. Мать пережила всю блокаду. Отец укреплял оборонку, занимаясь новыми инженерными разработками.

В канун дня рождения во времена моего детства отец водил меня в знаменитое кафе «Север» на Невском проспекте. В наше незабываемое советское время это был настоящий праздник! Кофе с пирожными на любой вкус. Кофе, правда, был так себе. Но зато и стоил всего 8 копеек кружка, а в конце 60-х уже и 20 коп. И это последнее обстоятельство есть опровержение тому, что цены у нас якобы были стабильными на протяжении многих лет. Однако данное замечание касается только кофе. Но пирожные — извините меня! Всё за те же 22 копейки я выбирал себе или трубочку с кремом, или эклер, или «картошку», или бисквитное. В те годы эти пирожные считались классикой кондитерского искусства. До чего же было шедеврально и невыразимо вкусно! Было чем подсластить нашу не такую уж и сытую жизнь.

Особенно поражал крем. Ничего подобного я больше нигде не едал. Будь это в новой России, Прибалтике, Италии или даже в Австрии. Ушло то время, ушли и те пирожные. Надо отметить, что уже в начале 60-х они стали терять свой первоначальный вкус. И это понятно: сталинские времена сменились на хрущёвские.

Нам ещё повезло — мы хотя бы попробовали. Осталось послевкусие. Потом, уже в 70-80-е, все накинулись на «Полено», новое изобретение нашей кондитерской промышленности, — торт в форме полена, состоящий исключительно из разных сортов взбитого крема, завёрнутого в бисквит, как в свиток. В те времена считалось высшим классом пригласить именно на «Полено» с «Советским шампанским», другого тогда не продавали.

В разные годы Питер разный. Его развитие или упадок легче проследить именно тогда, когда появляешься в нём наездами. Находясь внутри, разницы между вчерашним и сегодняшним почти не заметишь. Она ощущается лишь перепадом в год, два, десятилетие.

Самым запущенным и разрушающимся Питер предстал в 90-е годы. Таким он не был даже в начале 50-х, пережив блокаду и ежедневные бомбёжки. Именно в начале 90-х, когда народ метался в беспамятстве, когда ни у кого не было денег, кроме кучки реформаторов и бандитских структур, когда на лице большинства жителей легендарного города читались смятение и растерянность, как-то раз на Нарвском проспекте я столкнулся с солдатиком в выгоревшей полевой форме.

Он почему-то выбрал именно меня и, подойдя ближе, обратился с просьбой:

— Не могли бы вы купить мне батон?

— Не кормят? — поинтересовался я.

— Не кормят. Ходим голодными.

Я не раз слышал об этом. Но очевидных свидетельств тому не встречал. Армия была в загоне, плохо финансировалась. Перешла отчасти на хозрасчёт. А какой в армии хозрасчёт? Она же ничего не производила. Распродавали всё: имущество, патроны, автоматы. Танки шли на металлолом, современные корабли тонули у причалов, а экипажи, которых нечем было обеспечивать, списывали.

— Пойдём, куплю тебе батон, — предложил я солдатику.

На его лице мелькнула радость и удивление.

— Мне на день хватит, спасибо вам большое!

Я взглянул на его простое открытое русское лицо с голубыми глазами. Чем-то он напоминал Сергея Есенина. Стало как-то неловко и даже стыдно. Я, проходивший в конце 60-х срочную службу на Северном флоте, всегда был накормлен и даже по третьему году отъелся на флотских харчах. А здесь стоит такой же срочник, голодный и брошенный на произвол судьбы. Он ещё до конца не мог поверить, что я встал в очередь за батоном, предназначенным именно для него. Когда солдатик наконец-то получил этот вожделенный батон, глаза его загорелись неподдельной радостью.

— Всухомятку справишься? — спросил я. — Тебе к этому батону ещё бы бутылку молока…

— Было бы хорошо, но и так неплохо. Молоко — это уж слишком, не могу вас больше обременять.

— Попроси, — посоветовал я, — может, кто-нибудь и разорится на бутылку молока.

— Хорошо, — улыбнулся солдат, — но у людей денег сейчас мало, это я знаю, поэтому спасибо и на этом.

Уже вечером, когда беспокойный день отдавал свои права светлеющей северной ночи, мне вспомнился этот солдатик с батоном белого хлеба, и я подумал: «Какая же я сволочь! Что, у меня не было денег на пол-литровую бутылку молока или кефира? Почему я, знавший вкус пирожных и «Полена» с шампанским, купив ему батон, заставил давиться сухим булочным мякишем? Пожалел 300 рублей? Понадеялся на других добрых людей? А сам? Возможно, кто-то и купил ему бутылку кефира, — утешал я себя. — А скорее всего и нет. Сразу не мог понять? Недотумкал? Поскаредничал».

И такая меня душевная тоска скрутила, так невыносимо стало на сердце!

«Что ж ты так, скотина? — ругал себя. — Солдатика бедного только приманил батоном, а по-человечески отнестись не смог. Чтоб был он полноценно сыт и доволен, чтоб тебя, идиота, мог защитить в минуту крайней опасности. Ведь если не ты, то кто подаст ему помощь? Государство в разоре. Вся надежда на человека».

Прости мне, далёкий и добрый солдатик 90-х, мою слабость и малодушие!

В обители Святого Праведного Иоанна Кронштадтского

— Вона сколько свечей взял! Целая охапка. Идёшь замаливать грехи?

— Грехи, матушка, грехи…

— А у кого их нет? Святые и праведные и то замаливали. А все ли грехи знаешь свои?

— Да вот то-то и оно, что не все.

— А ты на бумажке записывай, когда грех вспомнишь, чтоб он не выпрыгнул из памяти. Наберётся очередь, на исповеди всё и выложи перед Богом. А что выложил, зачеркни потом и новые допиши, забытые ненароком.

— А как узнать грех свой? Иногда кажется, что не грех это вовсе.

— Грехи-то, они одинаковые у всех людей. Ты у святых отцов перепиши их и вспоминай пока не вспомнишь: был? — был. А как всё выговоришь пред Господом, облегчишь душу, списочек свой возьми и сожги. А возвратятся грехи — а без этого не бывает, — ты их опять исповедуй, пока полностью не очистишься. Тогда и мытарства смертные легко пройдёшь. Пред судом Божиим остановят тебя черти, свой свиток развернут и скажут: «A-а! Грешок свой запрятал-утаил, наш человечек этот». Что ответишь?

— Там уже не ответишь. Поздно будет.

— Ничего не поздно! За тебя ангелы-сопроводители должны будут побороться, на другую чашу весов добродетели твои выложат. Грех-то он дорого у чертей стоит. Бывает, не откупишься.

— Страшно, матушка!

— А то, страшно. Вон как Господь покарал за грехи: Содом и Гоморру с лица земли стёр. И что сейчас на их месте?

— Мёртвое море, кажись, озеро солевое уникальное.

— Во-во! Грех — он всегда горек. Географию с историей знаешь. А что люди делают из этого горького моря? Курорт сделали! Купаются в этой купели сатанинской, в грех, значит, погружаются. Да им и этого мало. Делают из той греховной водицы эликсиры разные да мази. Чтоб, значит, причащаться этим грехом да помазываться. Страшное ведь дело.

— Страшное, матушка!

— А где сейчас Содом с Гоморрой, знаешь?

— Да весь мир уж, наверное, Содом.

— И так и не так. В Индийском океане бывал?

— Да, и не раз.

— А в Таиланде?

— Нет. Не доводилось. Мы всё больше к восточному берегу Африки прибивались. На Мадагаскар заходили, на Маврикий, в Аден.

— МорАк, значит. Так вот, в Таиланде, где ты, слава Богу, не был, на островах райских, мальдивах разных да пхукетах, тоже ведь содомский грех развели. Мальчиков держали там для богатых содомитов. А Господь взял и наслал на них волну океанскую, смыл с лица земли нечисть эту.

— Так там, наверное, и невинные погибли.

— Жатва, мил друг! Под жатву Господню кто хошь может попасть. И ты, и я, и любой. Там уж Господь разберёт, кто винный, а кто нет. Жизнь — это миг…

— Между прошлым и будущим.

— Вот, вот! А жизнь вечная, она вне времени. А время, мил друг, сокращается. В сутках уже не 24 часа, как раньше, а 17 с половиной. Знаешь?

— Новость!

— То-то — новость. В Иерусалиме часы песочные есть. Ещё с давних времён остались. Так песок в них пересыпается не за сутки, как ещё при Иисусе было, а на 7 часов раньше. Чуешь, к чему это?

— Может, от бесконечного перетекания песка горловина в часах расширилась? Как ещё объяснить?

— Расширилась! Расширилась не горловина, а вселенная. Всё к тому идёт, что времени скоро не будет. Второе Пришествие грядёт. Знамений для этого достаточно: потопы, засухи, болезни новые и прочее. Замечать не хотим.

— А что делать-то?

— Что делать, что делать! Готовиться надо.

— И что?..

— А ничего! Поститься, молиться, исповедоваться чаще, чтоб врасплох лукавый не застал. И главное — не стяжать в этом мире. Вот у тебя много добра прикоплено?

— Какое добро?! Квартира да утварь.

— Ну, это ещё не беда. А вот богатенькие ноне всё недвижимость себе покупают. Один домик, второй, третий где-нибудь под пальмами в солнечных краях. А зачем им эти домики? Ума, видать, нету. Сами там не живут. Ну, приедут раз в году, животы свои лощёные, деликатесами набитые выставят для загара и — опять в свой бизнес с головой, как в прорубь.

— Так их бизнес и других людей кормит.

— А попробуй он без этих людей обойтись. Они же на его утробу и работают. Один тут всё вещал: я двести человек кормлю, у меня компания, я какой-то там логистикой занимаюсь. А логистика-то вся в том, что не он их, а они его кормят, и даже не кормят, а откармливают. А откормят, он со своего жиру с холестерином раньше времени — в мир иной. Если кто раньше не подстрелит на лету. И кому теперь вся деятельность его нужна? Все его дачи-расдачи, виллы-шмиллы кто содержать будет? Сам — в ящик, а двести человек на улицу. Они, конечно, по другим «кормильцам» разбегутся. Кажись, ведь жил человек! А жизни не видел. А на самом деле и не жил вовсе, а грешил сплошь. И не каялся при этом. Вот и вся логистика.

— Да, такие примеры есть.

— И не мало, сударь мой! Детей всегда в таких случаях жалко да жену неразумную, что наживку из мнимого богатства ухватила. Сам-то женат, небось?

— Женат, матушка, и детей двое, и внуки есть, да не вижу их. Невестка-хохлушка на ножах со всеми. Ох уж эти мне хохлы!

— Хохлы тут ни при чём. С женой не венчаны, видать! Так? Отсюда всё и проистекает.

— В загсе же расписаны…

— А надо не в загсах расписываться, а пред Богом предстать, так как жизнь семьи — таинство. Под венцом Божьим и жизнь складывается, и дети понятливые, и внуки присмотрены.

— Не всегда ведь.

— Не всегда! Так многое и от нас зависит. На Бога надейся, а сам не плошай. Вот здесь одна пара была: ссорились-рядились, мирились, опять ссорились. Он пил, потом бил. Уж и до развода дошло. Батюшка повенчаться повелел. Как повенчались, сразу другая жизнь у них пошла. Все плечами пожимали — чудо. Муж не пьёт, жену лелеет, деньги все в дом, дети сыты, обуты и уму-разуму от родителей набираются. А ежели не венчан, то в грехе пребываешь, прелюбодействуешь. Жена только тогда жена, когда из-под венца вышла. Тогда и благодать Божья на ней и на муже. А остальное всё — блуд.

— Это как же?..

— Даже посмотришь на женщину с вожделением — блуд.

— А как не посмотреть? Выставит всё наружу, невольно внимание обратишь.

— Во-во, это бес и приманивает. А ты глаза — долу, перекрестись и молитву сотвори про себя: «Господи, спаси и помилуй!» Потому как своими телесами к блуду понуждают тебя. Бес им на ушко шепнёт, они пупы свои на обозрение и выставят. Думают, что краше от этого. А это ж форменное бесстыдство. А в пуп свой ещё и «пип-синг» воткнут — смотреть больно. Это ж она будущему дитяти жизненный канал перекрывает, если вообще ещё родить сумеет. Прямо туземие какое-то. Я уж про всякие ирокезы, дреды и татуировки не говорю. Ирокез — знаешь, что такое?

— Первый раз слышу.

— Это когда в голове мало, а на голове много и всё дыбом. Причёска вроде такая для устрашения слабонервных. Так самого чёрта напугать можно. Бронтозавр какой краше покажется. И самое страшное, что наплодит он таких же уродцев. И будут на земле не люди, а сплошные ирокезы. Вот где страх. А кого ещё может родить голопузая с «пипсингом» от такого петуха с гребнем? Вот Собчак вроде без ирокеза был… Собчака знаешь?

— Да кто ж его не знает. Петербургу историческое имя вернул…

— Ох, благодетель! От себя, что ль, оторвал? Ну да Бог с ним. А вот жена у него была…

— Почему была?

— Ну он-то в иной мир подался. А про неё люди говаривали вот что: дочку долго родить не могла. Поперёк плод лежал. К нам приходила. А батюшка её в часовню Ксении Петербургской на Смоленское кладбище направил. «Помолись, — сказал, — там да молебен закажи, и всё у тебя выправится. А дочку Ксенией назови». Она так и сделала. Да кто-то потом эту Ксюшу сглазил. Тоже стала пуп свой выставлять, да ещё по телевизору, чтоб все, значит, видели. Это уже главный бес к ней подлез. Сам-то в сглаз веришь?

— Не верю.

— И правильно делаешь. Гадание, сглаз, привороты, ворожба — всё от нечистого. Не Божье это дело. Беги от этого подале. Да и от сектантов разных — тоже. Они ох как прилипчивы и говорливы! Всё хотят на свою сторону завлечь, совратить с пути истинного. Иеговисты всякие, брамисты, индуисты, мормонцы. Кого только не встретишь! И все к себе тянут. Даже на радио и телевидении им время выделяют. А ты их крестным знамением осеняй и говори: «Во имя Отца, и Сына, и Святага духа!»

— Аминь!

— Они этого шибко боятся. Я одну такую приставучую перекрестила как-то, так она с перепугу шарахнулась и наземь повалилась. «Не крести меня! — запричитала. — Этого не снесу». Во как крест Господень их пугает. Они и в правительственные сферы проникают, особливо суентологи. Адептов себе ищут для нового мирового порядка.

— Так что ж с этими суентологами делать? Тоже крестом осенять?

— Суентолог к тебе не подойдёт, они в высших эшелонах промышляют. Там они как рыба в воде. Там настоящие христиане уже давно повывелись, одни словоблуды остались. Но пока мы молимся, у них ничего не получится. Ни у суентологов, ни у евреев. Бог не попустит. Ты евреев любишь ай нет?

— Не задумывался как-то. А за что их, собственно, любить?

— Они народ горемычный. Всё не могут из-под власти Мамоны вырваться. Шибко себя жалеют. И от этого всё под себя гребут. Думают, в этом их спасение. Ну, что ж делать. Христа не приняли. Как поклонялись золотому тельцу, так до сих пор и поклоняются. Души в них нет. Корысти всё больше, а корысть не греет.

— А ведь всё кричат: «Полюбите нас! Полюбите нас!..»

— Истину глаголешь! Настоящий русский человек себя никогда полюбить не может. Он кого хошь или чего хошь полюбит, но только не себя. В этом его суть и отличие. Потому как душа у него большая, распахнутая, всё вмещает, а на себя места не остаётся. Но это не беда. Бог такие души любит. Но и возлагает многое: поскольку всё вмещаешь, а себя в этом не видишь, вот и держи этот мир на своих плечах. Корячься, подгибайся, вой, но терпи. На избранных вся и тяжесть. А пожалей себя, сразу и рухнешь.

— А как же — возлюби ближнего, как самого себя?

— Как самого себя мог бы возлюбить. То есть для ближнего — всё, себе — ничего. Иисус всего себя отдал из-за любви к нам. Отдай, и воздастся тебе сторицей. Но не жди воздаяния, оно само придёт. Когда всё отдашь, всё и получишь.

— Не верю я в это. Что ж отдавать, когда и так всё отняли? Осталась одна работа, да и то не для каждого.

— Работа — спасение в этом мире. «В поте лица хлеб свой добывать будешь». Вот мне плохо, давление, голова болит, а я всё равно работаю и этим спасаюсь. А евреи, бедолаги, если им плохо, не работают. Да и когда хорошо — тоже. Чего ж работать, если и так хорошо. Во всяком случае, на стройках и в шахтах их не увидишь. Они всё больше в учёные тянутся да в артисты. Попадаются среди них и корифеи. Я даже знала одного такого. Товстоногов. В театре у него уборщицей работала.

— А Товстоногов разве еврей?

— Ещё какой! Но очень толковый. У него все артисты в итоге звёздами стали. Работал, как раб на галере, до седьмого пота. Так что и ты, пока сила и дело есть, работай и терпи. Терпение — это великая вещь. Она свободе сродни. Терпи, и вознесёшься. Страдальцу и мученику в терпении семикратно воздастся. А главное твоё дело, помимо прочих, молитва. Остальное приложится.

— Спасибо, матушка, за наставления. Я пойду, пожалуй. Свечи уж в руках тают. А дух от них медовый какой!

— Ну, иди с Богом, мил человек. Здоровья тебе и ангела-хранителя. Здоровье-то есть?

— Слава Богу! У меня по утрам зарядка и холодный душ. Закалился.

— Не ивановец, случаем?

— Читал его «Детку», не прилипла как-то. Сам он, конечно, гигант, но что-то меня в нём настораживает.

— И правильно. Ведь важен не метод, а результат. А результаты сказываются не скоро. Если результат сразу, чаще это от беса. Они скорые фокусы любят показывать. А фокус — это что? Пшик! Обман. Плод созреть должен. А на это время надо. Вот по плодам и узнаем. Ну, помози, Господи!

СТОЛБЦЫ

одни бросают

камни другие

собирают а

кто-то шлифует

какова

мимика души

такова и

мимика лица

все мы

лишние в

этой жизни

кроме меня

бежать впереди

паровоза страшно

а позади

бессмысленно

чем дольше

живёшь

тем короче

биография

если человек

не идёт в храм

храм не придёт

к человеку

от страха могут

возникать болезни

и от него же

могут проходить

как долго

умирают мифы

как быстро

рушатся миры

летит дельтаплан

летит птица

и оба по

своим делам

все мы гости

в этой жизни

и частенько

незваные

рождённый

ползать

летать

не хочет

зачем семь

раз мерить

если потом

надо резать

не с кем

поздороваться

а проститься

тем паче

чем больше

пьёшь тем

меньше

чувство вины

проза политики

сжирает

поэзию

жизни

сегодняшняя

правда завтра

может стать

ложью

чтобы сойти

с ума нужно

для начала его

хотя бы иметь

кого далеко

послали

тот далеко

пойдёт

не уходите

в себя там

вас могут

не найти

утраченные

иллюзии

весьма ценное

приобретение

мы всё больше

и больше знаем

о всё меньшем

и меньшем

для кого-то

и язык

орудие

производства

поиск смысла

жизни нередко

сводится к

своему эго

не бросай

камни в воду

потом трудно

собирать

не ищи упавшую

пуговицу

если потерял

пальто

Бог из ничего

создал всё

а из всего

человека

век Возрождения

постепенно

вылился в век

Вырождения

как трудно

найти

человека

среди людей

если вошёл в

роль не

забудь из

неё выйти

нам кажется

что это надо

то надо но это

только кажется

прошлое это

не нос не

ковыряйте в

нём пальцем

когда с ног

на голову

голове

не легче

бросьте все

срочные дела и

срочно беритесь

за новые

неудача

ещё один

шаг к

успеху

когда уходите

не уносите с

собой ничего

уносите себя

сомневаешься

в Боге то и Бог

усомнится

в тебе

старые грехи

можно замолить

новые нужно

увидеть

не имей

сто друзей

одного

хватит

чтобы написать

что всё суета

надо немножко

подсуетиться

не собирай

деньги в сердце

хватит и

карманов

не каждому

дереву

положен

фрукт

вселенная была

до меня и будет

после а сейчас

она во мне

все мы стоим

в очередь

у врат

вечности

истинно

великие

проходят по

жизни незаметно

прошлое уже

было будущее

возможно будет

настоящее не факт

рождённый

ползать

везде

проползёт

ничто так

не портит цель

как прямое

попадание

много

освободителей

но мало

свободы

при бездушии

наличие

души

недоказуемо

наблюдая за

жизнью понял

что для неё это

не имеет значения

старые дома

памятники

эпох новые

безвременья

Бог говорит

с тобою не

словами а

обстоятельствами

самый большой

соблазн

ожидание

чуда

кто

пресыщен

насытиться

не может

не умеющий

производить

всегда много

потребляет

деньги оседают

у тех кто

не умеет их

тратить

геноцид

способ

существования

имущих

единственный

дар это жизнь

остальное

подачки

всё суета и

пустословие

кроме

молитвы

стал бы

графоманом

но талант

мешает

мирские дела

и мерзкие дела

часто и

разницы нет

скучно когда

глупость

возвышается

до поэзии

есть люди есть

нелюди и все

в человеческом

обличье

человек

предназначен

для вечности

не больше

все великие

дела

делаются

бесплатно

Бог говорит

с каждым но

не каждый

слышит

душа давно

знает то

до чего ум

ещё не дошёл

для крокодила

я корм для

паразита среда

обитания

слова

выветриваются

письмена

остаются

кругом демократы

иллюминаты

дегенераты

идиоты и я

никто не

ведает сроков

но сроки

ведают нас

старость это

когда всё что

было внутри

вышло наружу

впереди у

грядущего

всегда

его тень

трудно

безмерности

в мире

мер

для вечности

деньги ничто

для меня

тоже

правда это

свет мира

ложь это

его тень

капитализм

заказывали

кушайте

пожалуйста

символы

вернули

а Россия

где

в вечности

путнику

легко

заблудиться

мало демо-

кратии плохо

много ещё

хуже

сначала

обустраивай

душу а потом

строй дом

когда есть

чувство вины

перед собой

прости себя

если нет принца

на белом

коне не ищи

на вороном

переживите

конец света

и будете

жить вечно

Примечания

1

Золото, золото. Всего две с половиной тысячи. Это не дорого для чистого золота (англ.).

2

Не понимаю. Сколько вы предлагаете? (англ.)

3

«Мерзавцем» или «мерзавчиком» в те далёкие времена называли всегда популярную бутылку водки ёмкостью 250 граммов.

4

Одна тысяча. Только одна тысяча за чистое золото (англ.).

5

Первый в мире реактивный пассажирский самолёт.

6

У русских людей никогда нет проблем, потому что у нас много идей и мы верим в них (англ.).

7

О! Это замечательно! Пойдём на корабль (англ.).

8

Я жду вас здесь. Цена остаётся прежней (англ.).

9

Только для вас! Триста (англ.).

10

Триста — это очень дёшево (англ.).

11

Это нехорошо! Моя вещь стоит гораздо дороже (англ.).

12

Я даю вам только эти деньги. Больше у меня нет. Мне не нужна ваша вещь (англ.).

13

Хорошо! Только для вас (англ.).

14

Клотик — верхняя часть мачты.

15

15

Море Уэдделла — самое южное на планете море, глубоко вдающееся в Антарктический материк.

Content

Сергей Воробьёв
Преломление. Витражи нашей памяти

Витражи странника Вселенной

Портреты без ретуши

Писатель Валерий Попов

У Ивана Афанасьевича Васильева

Борис Орлов

Михаил Задорнов

Вневист Алексей Филимонов

Геннадий Муриков — критик

Виктор Пеленягрэ и Елена Пиетиляйнен

На экваторе двух эпох

По наказу товарища Сталина Несколько эпизодов из жизни Дормидонтыча

Дормидонтыч входит курс дела

Дормидонтыч у Сталина

Дормидонтыч внушает доверие

Сталин берёт Дормидонтыча на понт

Неожиданное предложение

Дормидонтыч вступает в партию

Как Дормидонтыча спас членский билет

Наказ вождя

Как Лаврентий Палыч мне на пятку наехал Рассказ Гарри Баргайса

МТС, или Могила тов. Сталина

Молодца, дядя! Вид из окна

По водам зыбучим

Погружение в Египет

I

II

Ill

IV

Вася из Сенегала

Запахи Греции

Лилит & Sportishman

Вкус жизни

Баня № 43

Вачик и Флора

Дневной Ургант

Блин

La vita е bella

Бамбуковые носки

Вкус жизни

Наброски с натуры

Хоттабыч, Сталин и мистер Икс

Питерский мусор

Зарисовки

Т у-бурдах-ты-тубурда

Моле сумит

Перепутать нельзя

Броня крепка

По законам природы

Организм требует

Ту-бурдах-ты-тубурда

Не ездец!

А что, я и выпить не могу?

Младенец

Всех люблю и уважаю

Раз в сто лет

Выпьем за уходящих!!!

Загадки русской души

Отдать якорь

Лапы точить не яблоки мочить

Орден Гульфика

Отчего возникают шторма

Дверь

Искусство быть нищим

Карандашные наброски старой Европы

А мене-е-е-е, Господи…

Солдатик

В обители Святого Праведного Иоанна Кронштадтского

СТОЛБЦЫ

Примечания