Олег Рой

Натурщица

Памяти моего сына Женечки посвящается

Пролог

«Вот стыдоба, — пронеслась в голове Симы паническая мысль, затрепетала испуганным воробушком. — Стыдобища… Как я только могла на это согласиться, дура… Что я тут делаю?! Сижу голая перед мужиками. Кошмар, просто кошмар…»

«Не голая, а обнаженная», — тут же возразил в ее же, Симиной, голове голос Ани, администратора арт-пространства, художественной студии «Четвертое место».

— Не голая, а обнаженная, — подняв палец, поправила Анна, когда они беседовали перед самым началом сеанса живописи, на который Сима согласилась прийти. — Есть разница. Это в бане, извините, голые. И на нудистском пляже. А здесь вы — модель. Мне не особенно нравится слово «натурщица», но оно просто издавна прижилось, да и полностью отражает суть. На-тура. То есть натуральная, без одежды. Природная. Помните, как у Пруткова? «Тихо над Альгамброй, дремлет вся натура…» То есть природа дрем-лет.

Нет, Сима не помнила, «как у Пруткова». Она, собственно, даже не знала, кто он такой, этот Прутков. Кажется, в школе такого поэта не проходили. Учительница русского и литературы у них была просто ужасная, всего за несколько лет она ухитрилась напрочь отбить у всего класса любой интерес к чтению.

— «Дремлет замок Памбра, спит Эстремадура», — весело продолжала декламировать Анна.

— Не помню, — вздохнула Сима. — То есть очень смутно.

Анна внимательно взглянула на нее.

— Да и не надо, — неожиданно смягчившимся тоном сказала она. — Вам же не экзамен по литературе тут сдавать. Это Козьма Прутков, он мне просто нравится. «Дайте мне мантилью, дайте мне гитару, дайте Инезилью, кастаньетов пару» — ну и так далее.

Сима вежливо улыбнулась.

— Ну вот, — улыбнулась и Анна. — Развеселились наконец. А то вы что-то совсем оробели. Представьте, что вы просто… в костюме Евы. И все.

— Ну да… И все… — вновь растерянно пробормотала Сима.

— Да вы не волнуйтесь! — заверила Анна. — Все будет в порядке. Преподаватели практически все мужчины, и ассистенты-помощники (сегодня это Константин) тоже, но какая вам разница?! Вы пришли на работу, вот и все.

— А зачем ассистенты? — испугалась Сима.

— Обогреватели подключить, натуру посадить как нужно, печеньки принести, воду в кулере поставить, если кончилась, — отмахнулась Аня. — Обычное в процессе дело.

Они уже шли по коридору.

— А долго меня сегодня будут рисовать? — поинтересовалась Сима на ходу.

— Писать, — поправила Аня. — Это будет сеанс живописи. Обычно, когда собирается группа художников, сеанс длится часа четыре. Не пугайтесь — часы академические. То есть по сорок пять минут. Ну, плюс-минус. И минут пять-десять перерыв. Здесь не особо строго, не по звонкам, все же не учебное заведение. Это делается в основном для моделей, чтобы художники их не уморили. Шучу. За этим тоже, кстати, ассистент следит, а то художников иногда заносит, остановиться не могут, а моделям отдых нужен. Можно и во время позирования разминаться, не застывать столбом — это ведь тяжело, особенно с непривычки. Можно чаю попить, кофе. Там кулер в углу, чашки одноразовые. Сахар, ложечки. Сушки какие-нибудь. Так и скажете, если что — «перерыв на чай», ничего страшного. Главное — удобно сесть, чтобы не затекало ничего. Расслабиться и просто думать о своем.

— Да уж, подумать ой как много над чем нужно, — вздохнула Сима. — А в обычной жизни просто сидеть некогда — то одно, то другое…

— Вот именно, — улыбнулась администратор. — И да, сегодня не новички, а нормальные художники, у некоторых звания. Так что все серьезно.

Сима вдруг остановилась и всплеснула руками:

— Ой! Я растяпа…

— Что такое? — не поняла Аня.

— Я паспорт забыла, — огорченно ответила Сима. — И что теперь делать?

— Да ну, ерунда какая, — усмехнувшись и махнув рукой, сказала Аня. — Он вообще не нужен. Вы же не в штат устраиваетесь, да у нас и штата натурного как такового нет — всякий раз договариваемся с конкретным человеком. Деньги в конвертике получите, так что вообще о паспорте забудьте — вот еще… Ну, с богом. Все получится. Костя вам все объяснит. Да, Костя?

— Аск, — солидно кивнул тот и вдруг заразительно улыбнулся: — Еще не раз захотите нас посетить, у нас классно.

Костя был молодым, густо заросшим бородой, очень приветливым и легким в общении, так что Сима еще больше успокоилась.

Хорошо, что ей изначально разрешили сидеть в трусиках телесного цвета. Хорошо, что она к своим тридцати пяти годам не набрала жирка. Тогда бы вообще не знала, куда деваться от конфуза. Волшебный обмен веществ, гены и природная умеренность в еде позволяли ей долгие годы после девичества оставаться худощавой.

Нет, внешность и фигура Симы не были модельными. Ей очень подходило определение «нормальная». Такая среднестатистическая шатенка с глазами цвета чая и тихой улыбкой.

Сейчас она сидела на самом обыкновенном стуле, на сиденье которого была брошена плоская подушечка, а на спинку — белая драпировка. Сам стул стоял на подиуме, рядом помещался другой стул, куда Сима стыдливо положила свой халатик — до того как в аудиторию войдут работать художники, надо было подготовить саму постановку.

— Так, электрический свет нам для живописи не нужен, тем более сегодня дневной хороший, — приветливо бросил Костя, убирая в угол треногу, на которой был закреплен софит, и пошире распахивая шторы. — Не переживайте, с улицы вас не видно.

Сима опять незаметно перевела дух.

— Садитесь, как вам будет комфортно, — ободряюще продолжал помощник. — Стоя вам без навыка будет сложно, да и надо ли? Ничего, попишут сидящую натуру. Голову чуть вправо. Можно правую ногу чуть вперед? Спасибо. Руку правую просто положите на бедро. Да, на правое. А левую руку…

Он задумался.

— Сможете левую руку положить сзади на сиденье стула? Да, так хорошо. Только сильно опираться не надо, а то рука затечет… Отлично, то, что нужно. Хорошая пластическая поза.

Сима улыбнулась уголком рта. Она — «хорошая пластическая поза». Она — функция. Не живая Серафима Викторовна Смирнова, а что-то вроде гипсовой пирамидки. Голая… то есть обнаженная гипсовая пирамидка в трусиках телесного цвета. В костюме Евы. Ну и пусть. Деньги нужны очень, особенно сейчас, когда напасть за напастью. А здесь ей обещали более чем хорошие деньги… За четыре академических часа. И ничего не делать. За маникюр она получала гораздо меньше. Да вообще деньги обещали такие, что можно было подумать, что… но о таком лучше как раз не думать.

Сима честно пыталась представить, что она не голая, а именно что в костюме Евы. «Спит Эстремадура. А я тут как дура», — сочинились строчки, и она чуть не фыркнула, но сдержалась. А то войдут и подумают, что она вправду дурочка — сидит в одиночестве и хихикает.

И вот они вошли, художники, писать ее, Симу, и сердце сделало кувырок, дыхание чуть сбилось, а к щекам прилил жар. Они, конечно, не все разом зашли, а втекали неспешными ручейками — одна фигура, вторая, третья… Сима наблюдала искоса, боковым зрением, сидя прямо, словно аршин проглотила. Она должна здороваться? Или они? Или… Как это вообще тут принято?

— Ну, что, приветствую вас, коллеги, — негромко сказал вошедшим Костя, — модель на месте, и я не буду вам тут отсвечивать и мешать. Но если что, зовите, я рядышком, вы знаете где.

И ушел. «Представляете?!» — трепыхнулось в голове последнее паническое, и Симу внезапно отпустило.

Все. Ее ведь никто не ест, можно расслабиться. Тем более что, судя по окружающим, ничего особенного не происходит. Значит, надо настроиться на обычный рабочий лад. Она — пластическая фигура, и все тут.

Самое время подумать, «как же она дошла до жизни такой»…

Часть I

Как Сима дошла до жизни такой

Глава 1

«Ну что, стрекоза, отлеталась?»

А жизнь на периферии не сахар.

Кто рожден в большом городе, тому абсолютно неведомы проблемы маленьких городков, тем паче сельских поселений, а уж деревень-то…

Такая неаппетитная подробность, как отхожие места, к примеру. (Если кто за столом в данный момент, то прошу прощения за то, что на какое-то время придется отложить вилку.)

Так вот, двадцать первый век, на минуточку. Ну ладно, конец двадцатого. Но все равно! Кто-нибудь может вообразить, что в двухэтажном деревянном доме на несколько семей туалетом может быть самая обыкновенная, извините, дыра в деревянном стульчаке? Зачем нам об этом думать, скажете вы. Да затем, что «цивилизация начинается с канализации». А мы же люди цивилизованные, правда?

Ну хорошо, оставим этот вопрос. Но и все прочие темы периферии далеки от романтики. «Груба жизнь», как сказал некогда Чехов. Например, если жить в деревне, где практически нет никакой работы, а кушать-то надо и семью кормить. И, соответственно, как-то до этой работы добираться. Жизнь на отшибе цивилизации, в принципе, чаще всего безрадостна, а не зная истинных ее реалий, можно даже не поверить, что в наше время такое бывает.

Сима родилась в деревеньке Каменка, в Рамешковском районе Тверской области. Деревенька была в десяти километрах от районного центра. Мать Симы, Екатерина Сергеевна, работала бухгалтером в лесхозе и каждый день преодолевала это расстояние — летом на велосипеде, а зимой на автобусе. Остановка же автобуса была не вот чтобы «за углом», а в соседней с Каменкой деревне Прислон — до нее было три километра. Если переполненный автобус проезжал мимо (а такое бывало нередко), то эти десять кэмэ приходилось топать пешком. Летом и при хорошей погоде еще было терпимо, а вот представьте, каково это в ливень — когда грязь разъезжается под ногами, а сырой ветер пронизывает до костей. Или когда по нынешним погодам твои ноги месят сырую ледяную кашу. Не верится и не хочется даже представлять, правда? Но человек ко всему привыкает…

Сима отчетливо помнила, как стояла на дорожке у дома и ждала маму. Это было так волнующе — ждать маму! Сима напряженно всматривалась далеко за горизонт, боясь пропустить главный момент. Она была «впередсмотрящей» и стояла на носу корабля. Когда она была совсем маленькая, ей нравилось думать, что она стоит именно на носу корабля и от того, что она увидит, зависела вся команда. А какая команда? Она сама, Сима, да медведь Топтыжка. Этого медведя подарил ей папа (он тогда был трезвый и добрый), и Сима всегда спала не иначе как с медведем в обнимку. И с собой его брала — встречать маму. Мамин облитый солнцем силуэт на велосипеде появлялся в конце улицы, и сердце радостно вздрагивало. Она не знала, как правильно должен кричать впередсмотрящий, и всегда кричала:

— Земля!

Девочка в каком-то фильме видела, что взбудораженный матрос, вцепившись в канат, смотрел на горизонт, размахивал своей шапкой и кричал: «Земля!», — и лицо у него было очень радостное.

— Почему «земля»-то? — смеясь, спросила как-то мама, услышав дочкин ликующий вопль.

Та объяснила как могла:

— Мам, просто очень ты долгожданная! А я как будто на кораблике и вперед смотрю, а тут вдруг ты.

Мама на минуточку задумалась.

— Ну… Если на кораблике, тогда они вроде как кричат: «Прямо по курсу», что ли.

— Я тоже буду кричать: «Прямо по курсу!» — подпрыгнула и захлопала в ладошки девочка.

Как любому ребенку, ей хотелось радоваться жизни, но в их деревне радостей и развлечений было маловато. Жил на их краю мужичок, его все звали Шутник, потому что он, слегка подшофе, любил на улице приставать к односельчанам с вопросом: «Эй, ты чего мои штаны-то надел?! Да я шучу-у!»

Ну или вот сосед, дядя Коля Котызин, — один раз, напившись гораздо сильнее, чем Шутник, он, сбегая со ступенек своего крыльца, не рассчитал силы. Пробежав до заборчика, он ткнулся в него головой, упал да так и заснул. Сима потом играла «в Котызина» — сбегала с крыльца, нарочито шатаясь, пробегала несколько шагов до заборчика, с криком «Бу-ум!» стукалась в него растопыренными руками, падала и делала вид, что спит, свернувшись калачиком. Мать хватала ее в охапку: «Горе ты мое!» — и уносила в дом, а Сима очень веселилась.

Весь мир был для нее игрой, и одно время ей очень нравилась морская тематика. Вероятно, запомнился какой-то из фильмов, которые Сима очень любила смотреть по их старому телевизору. Таращилась глазенками в «движущиеся картинки» с самого младенчества и хорошо под них засыпала. Книжек в их доме почти не было, а уж фильмы — это были потрясающие миры, в которые Сима ныряла с головой.

Как-то раз после сильного дождя у них посреди двора образовалась большая лужа. Для пятилетней Симы она, понятное дело, была морем. Сима надела мамины резиновые сапоги (своих у нее еще не было) и, осторожно подволакивая ноги, стала входить в эту лужу все дальше и дальше, пока не оказалась на самой ее середине. И вода в луже тоже дошла выше, чем до середины маминых сапог. Сердце девочки зашлось от восторга. Она стояла в самом центре моря! И чувствовала себя настоящей Владычицей Морской.

— Я — царица морей, — тихонечко сказала Сима сама себе.

И ей очень это понравилось. Царица морей! Не только этого, а вообще всех! И она стала представлять себе, что начался шторм и поднялись большие-пребольшие волны. Пожалела, что не догадалась сделать ни одного бумажного кораблика, и сама стала раскачиваться, как кораблик. И от нее в самом деле стали расходиться волны. В воображении Симы это были огромные изумрудные валы, обрушивающиеся на беззащитное суденышко. Но получилось так, что Сима не учла ни вязкости дна, ни того, что сапоги были очень не по размеру — и она сама стала беззащитным суденышком. После очередной раскачки ее маленькое тельце повело в сторону, а сапоги застряли в жидкой каше на дне лужи. И бедная девочка, конечно, плюхнулась, подняв на этот раз настоящую волну, а потом разразившись ревом. Так было обидно! Царица морей, а упала, как будто самая обыкновенная пятилетняя девочка, в самую грязищу…

Все дети, заигравшись, могут упасть, экое дело. Но родители на это реагируют по-разному. Кто знает, что было бы, если бы это увидела мама, но та в это время кормила кур на заднем дворе, и падение царицы морей узрел отец. Так Сима узнала новое слово.

— Ах ты, шалава малолетняя! — сердито закричал Виктор Иванович, выбегая из дома.

Брезгливо схватив дочь за бока, он выдернул ее из лужи (один сапог так и остался торчать в ее центре памятником неудавшемуся царствованию) и держал на вытянутых руках.

— Катька, — воззвал он в сторону курятника. — Забирай шалаву эту! Всю рубаху мне изгадила!

Отец кричал и другие слова, которые Сима уже успела узнать от него, как знала и то, что слова эти нехорошие и ругательные. Он говорил их в те дни, когда от него, как и сейчас, пахло водкой, и Сима давно поняла, что водка — это плохо. Потому что папа кричит на маму и иногда даже дерется с ней. Ну, как дерется. Он, конечно, гораздо сильнее мамы, раз большое полено может расколоть одним ударом колуна, поэтому мама просто его отталкивала, но ей иногда здорово доставалось. Это всегда было очень страшно, и сейчас Сима, пересилив себя, перестала плакать и сжалась в комочек в ожидании развязки.

Развязка наступила очень быстро. Прибежала мама, выхватила Симу из отцовских рук:

— Горе мое! — и отцу: — Да уйди ты, Витька, черт пьяный! Спать иди!

Как ни странно, отец безропотно пошел. Как потом выяснилось, не спать, а «догоняться» — то есть пить дальше.

Было лето, поэтому искупать перепачканного ребенка не составило особого труда. Симины одежки Екатерина Сергеевна сразу бросила в стоящий во дворе таз, а дочку быстро ополоснула водой из бочки, черпая ее висевшим там же ковшом. Вытерла, переодела в сухое и забрала с собой. Посадила на траву на старый, но чистый вязаный коврик, закутала в ватник и продолжала кормить кур. А дальше… Сима запомнила суету и тряску и то, как страх от криков пьяного отца перешел в покой, когда она, уже переодетая, сидела на вязаном тряпочном коврике, а ватник был для нее как одеялко. В тепле и приятной полудреме она вдруг увидела совсем другую картину — вот она сидит на ковре-самолете, рядом трезвый отец в белой рубашке. Мама наливает всем чай, и рядом стоит большое расписное блюдо с ароматными пирогами. Ветер развевает мамины волосы, и мама такая красивая-красивая, а отец добрый-добрый. Ямочка на щеке. Он когда улыбается, у него на щеке появляется ямочка. Жалко, что он так редко улыбается… И еще птицы поют. То есть птицы кудахтали, как куры, — в воображении Симы.

— Мам, а что такое «шалава»? — вспомнила вдруг Сима.

— Слово нехорошее, — буркнула мать. — Не повторяй всякое.

— Это папа сказал, — не сдавалась пытливая дочь.

— Папа скажет так уж скажет, — хмыкнула Екатерина Сергеевна. — Не повторяй, говорю, плохие слова, бранные. Слушайся мать!

И Сима послушалась и стала «досматривать свой фильм» с ковром-самолетом, ведь это было гораздо лучше, чем нехорошие слова. Вскоре она угрелась под ватником, а потом провалилась в сон, и сон был тоже красочный и радостный. Но когда она проснулась дома под настоящим одеялом, реальность оказалась лишенной красок и наполненной все той же руганью и страхом — отец появился, громыхая чем-то на весь дом и падая, как дядя Коля Котызин. Мама поспешно унесла маленькую Симу соседке бабе Вале. Баба Валя всегда пускала к себе маму, жалела ее, а отца шугала.

Отец бабу Валю побаивался, у нее младший брат в Твери милиционером работал, и только этим милиционером отца на какое-то время можно было припугнуть и утихомирить. Потому что несколько раз он приезжал к сестре в деревню и даже заходил к ним с мамой — большой-пребольшой, как двустворчатый шкаф. Говорил он, как в бочку гудел, — басовито и раскатисто — про какую-то «тюрягу» и, что удивительно, совсем не пил. Баба Валя говорила про брата: «Больная печень». А когда Сима оказывалась у нее в гостях, что бывало частенько, то ее тоже сажали перед включенным телевизором.

Сима и в самом деле очень любила смотреть фильмы. Как ни странно, они нравились ей гораздо больше, чем мультики.

— Почему, доча? — поинтересовалась как-то Екатерина Сергеевна.

— Ну, мам, мультики же невсамделишные, — объяснила дочка. — А тут все взаправду.

Она искренне считала, что так, как в фильмах, — это и есть взаправду. Даже более взаправду, чем в жизни. Поэтому иногда, когда отец напивался, он представлялся ей каким-то лесным волосатым чудовищем. Он и на маму в ее «собственных фильмах» кричал этим словом «шалава», а Сима запомнила, что оно нехорошее. Но она никогда не верила, что ее добрая мама может быть какой-то там «шалавой». Ей представлялось, что это что-то вроде ожившего лохматого шалаша из веток с листьями, такая своеобразная избушка на курьих ножках, в которой сидит злобная крючконосая карга. Карга, подхватив свой шалаш двумя руками, как подол платья, бегала и пиналась лохматыми, как у отца, ногами, обутыми в тяжелые армейские ботинки, добытые им где-то в городе на барахолке. Кто-то, может быть, и посмеялся бы над такой картиной, но Симе было совсем не до смеха — ей было страшно, потому что папа действительно в пьяном угаре сильно пинался. Сколько раз он попадал ботинками маме по коленям, и мама беззвучно плакала, а потом долго и сильно хромала после очередной отцовской бучи.

Симе было очень жалко маму, но что она могла поделать? Ведь никакой добрый молодец никогда не приходил к ним на выручку. И воображаемые «фильмы» постепенно из светлых и радостных становились все более мрачными, а сны сменялись кошмарами, от которых девочка посреди ночи с криком и плачем просыпалась.

— Дядька злой пришел, — сквозь слезы объясняла она перепуганной спросонья маме.

— Какой дядька?

— Дядька папа…

— Не говори так, доча, — вздыхала мать.

— Ладно, не буду, — соглашалась дочь.

Но Сима все чаще про себя так его и называла — «дядька папа». Она даже маме боялась в этом признаться, потому что об этом мог случайно узнать отец, которого Сима со временем стала бояться как огня. И только любимый медвежонок Топтыжка напоминал ей о том, что когда-то, давным-давно, отец был добрым и хорошим.

Но всему приходит конец — и терпению Екатерины Сергеевны он тоже пришел. В один прекрасный — но вряд ли это определение здесь уместно — день, когда отца послали на машине в командировку с ночевкой, она спешно собрала свои и дочкины нехитрые пожитки и ушла из дома. Сима очень ярко запомнила, как они с мамой быстро шагали по дороге к остановке — в одной руке у нее был Топтыжка, а в другой портфель. Симе было тогда восемь и училась она во втором классе. К этому времени Сима уже многое понимала. Что спасение ниоткуда точно не придет, а спасение утопающих — это дело рук самих утопающих. И что маму она должна беречь и не огорчать — и так огорчений хватает. Поэтому она делала все, что было в ее пока еще детских силах, — помогала по дому и училась без троек. И еще постоянно что-то чирикала в блокнотике — то маленьких птичек, то цветы.

— Ишь, ловкие какие, — заметила как-то мама, заглянув ей через плечо, что там дочка рисует. — А что такие маленькие-то?

Сима пожала плечами:

— Ну… так. Нравится все маленькое рисовать. Аккуратненькое.

— Ну, рисуй-рисуй, — погладила ее мама по голове. — Уроки-то успеваешь делать?

— Конечно. — Сима заторопилась и с гордостью развернула дневник: — Смотри, по русскому четыре, по математике четыре, а по рисованию целая пятерка.

— За птичек, что ль, твоих? — пошутила мать. — Рисовунья ты моя…

Они пока что переселились к маминой маме, то есть бабушке Симы в село Кушалино. Это было от работы еще дальше, но бросить ее и думать было нечего. В маленьких поселках каждое место на счету, и все держатся за свои рабочие места, как утопающие. Поэтому Сима с мамой года полтора жили у бабушки, и добираться до работы стало еще маетнее.

Но зато уже никто не устраивал пьяных драк, потому что вскоре после переезда мама Симы подала на развод.

— На алименты еще подай, — жестко и строго сказала бабушка. — Не прокормиться так.

— Ну так неужели, — ответила Екатерина Сергеевна.

А через полтора года им чудом дали комнату в бараке в Рамешках — деревянном доме на три семьи. Из удобств — печка, вода во дворе в колонке, а туалет — все та же дырка, хоть и в доме. Но спалось уже спокойно — без кошмаров…

Отец один раз, в самом начале, приехал «за семьей», чисто одетый, трезвый. Но мать устроила ему неожиданно бурный «от ворот поворот» — похоже, они оба такого отпора не ожидали. За Катю все встали горой, а он почувствовал себя не в своей тарелке — пришлым, ненужным, лишним. Быстро стушевался и «свалил в туман», как выразилась мама. Пытался там, дома, распускать про «бывшую» всякие слухи, но односельчане прекрасно знали про их быт все. Поэтому не верили, но помалкивали, и только мужики по пьяной лавочке из мужской солидарности поддакивали и бодрились: «Да мы ей…» Но до дела никогда не доходило. А потом Виктор Иваныч подался шоферить куда-то совсем далеко, да так след его и затерялся. Алименты, правда, приходили — и то ладно.

Как они жили? Выживали. Лихие девяностые — для всей страны время нелегкое, а уж для небольших городков, поселков и деревень — тем более. Мать приходила с работы поздно, валилась с ног, и хозяйство очень быстро перешло в руки маленькой Симы. Спасали маленький огород да оптимизм мамы, всегда повторявшей: «Если уж в войну люди выжили, то и мы справимся».

Так Сима потихоньку постигала взрослую сельскую жизнь, без иллюзий. Но у нее было «ее кино». Да и мама, зная о дочкином пристрастии, всегда отпускала ее в местный клуб на всякие фильмы. Привозили разные, в том числе и иностранные. А уж когда они вместе выбирались иногда в Тверь, посещения кинотеатра были обязательными и торжественными — ну как еще могла Екатерина Сергеевна порадовать дочку?

Как-то раз, когда Сима училась уже в пятом классе, мама приехала с работы позднее обычного, но очень оживленная и радостная, с большущим букетом ромашек. А ромашки были не такие, какие у них в полях растут, а другие — большие, как довольные собой солнышки.

— Мам, это чего? — спросила Сима.

— Ничего, — ответила мама и почему-то смущенно засмеялась.

— Хахаль, что ли? — подтрунила соседка.

— А хоть бы и хахаль, — задорно вскинула голову Екатерина Сергеевна. — Тебе что?

— Да ладно тебе, — добродушно мотнула головой та. — Дело молодое, тебе еще гулять да гулять.

— Не до гуляний, — хмыкнула Екатерина Сергеевна и поспешно унесла к себе свои ромашки и не слышала, что тихонько сказала ей в спину соседка — впрочем, беззлобно и со вздохом:

— Ну, да, какие уж гулеванья, с прицепом-то…

К пятому классу Сима уже, конечно, знала, и что такое хахаль, и что такое прицеп. Прицеп — это она, Сима. А хахаль — новый мамин муж, наверное.

Воображение давно, до «хахаля», рисовало ей мужчину для мамы — в клетчатой рубахе, джинсах, шляпе и с сигарой в зубах. Ковбоя, наверное. Сима обожала фильмы, где были ковбои. Правда, там индейцы были добрее и красивее, но Сима придумала «хорошего» ковбоя, в сапогах со шпорами.

— Мэм, — церемонно сказал маме ковбой и приподнял свою шляпу.

— Да ладно, — смущенно сказала мама и хихикнула в ладошку.

А тот, как заправский фокусник, достал откуда-то из-за спины большущий букет ярких ромашек и протянул их Екатерине Сергеевне.

— Это чтобы вы не грустили, мэм, — пояснил ковбой. — Это не простые ромашки, а маленькие солнышки.

Это было очень романтично. Тут откуда-то появилась и лошадь ковбоя, серая в яблоках. Она была спокойной и очень умной, потому что появилась в нужный момент. Ковбой подхватил маму, прижимающую к себе ромашки, и посадил на лошадь (мама тихонько сказала: «Ой»), а затем вскочил в седло сам. И они ускакали в направлении заката.

Симе было немного грустно, ведь она осталась на дороге одна. Но она знала, что мама достойна того, чтобы ее увезли в сторону заката на серой в яблоках лошади и с букетом. В конце фильмов счастливые герои частенько удалялись в сторону заката, и на этом заканчивался фильм. Но Сима знала, что это заканчивались их горести и начиналась новая беспечальная жизнь. Вот бы так и было всегда!

Когда Сима стала старше, она поняла, что в одноклассниках понимания бы не нашла, расскажи она им про «свое кино». А так хотелось хоть с кем-нибудь поделиться. Но подружки предпочитали не уходить в мечты, а жить реальностью — обсуждали друг с другом насущные дела, наряды, мальчишек, танцы в полуразвалившемся сельском клубе под хрипящий древний магнитофон и при свете единственной лампочки. Маме иногда, правда, рассказывала. Не все, конечно. Но про ковбоя рассказала.

— Фантазерка ты моя, — вздыхая, говорила мама. — Как ты жить-то будешь, а? Надо с небес на землю спускаться.

— Мам, но там все красивее, — оправдывалась Сима. — А если верить в красивое, оно сбудется.

— И по Волге приплывет к нам корабль с алыми парусами, — улыбаясь, отмахивалась Екатерина Сергеевна.

Поэтому и мама как соратница мечтаний отпадала. Но ведь «ковбой» из фантазий переместился в реальность вполне осязаемым и настоящим, да еще и с таким же букетом из солнышек! И это случилось примерно через месяц после знаменательного букета из «Симиного кино». «Может, я волшебница?» — подумала Сима, но маме ничего про это не сказала, конечно.

Мама привела его в гости к ним в барак воскресным утром, а в пятницу, приехав домой с работы раньше обычного, она у дочери и вовсе отпросилась.

— Я ночевать, доченька, сегодня не приду, — смущенно, но решительно сказала она Симе. — И на завтра, на субботу, меня тоже отпусти. Так надо. Смотри, веди себя хорошо. Я утром воскресенья приеду…

Насчет «веди себя хорошо» это было лишнее, рассудила Сима. Ей же не три года. Да уж и не десять, все-таки пятый класс. В этом возрасте Сима умела и готовить (самое простое, конечно, — яичницу, кашу, картошку), и стирать, и гладить мелочовку — нижнее бельишко, полотенчики.

— Ну, надо так надо, — покладисто сказала Сима и великодушно добавила: — Если хочешь, можешь на несколько дней даже уехать, хоть на неделю. Я не пропаду, продукты-то все есть.

Екатерина Сергеевна коротко и смущенно хохотнула, покачала головой, махнула рукой, и глаза ее подозрительно блеснули. Сима испугалась, что мама сейчас заплачет, и быстро спросила:

— Мам, а он не будет тебя обижать?

Вместо ответа Екатерина Сергеевна судорожно притянула к себе дочь:

— Большая какая, все ведь понимаешь… Да не будет. Не будет, да я и не дамся! Все, бегу на автобус, последний он. Обед в холодильнике. Я приеду скоро!

Мама выбежала за дверь.

И Сима решила, что она ни за что никому не откроет, даже соседке — а то начнет еще расспрашивать и глупо и противно шутить. Девочка попила чаю, посмотрела по телевизору фильм про Тома Сойера (хорошо, что было лето и можно было не готовить уроки) и, конечно, принялась мечтать перед сном, уже удобно расположившись на их с мамой кровати. Что раздастся мелодичный звонок (которого у них не было), и на пороге возникнет фигура в белом костюме и с пышным букетом ярко-красных роз. Это ковбой переоделся для торжественности, ведь он теперь мамин жених…

Конечно, он был никакой не ковбой, а главный бухгалтер с маминой работы в лесхозе. Она знала это по обрывкам разговоров взрослых и видела его несколько раз — когда мама брала ее с собой на работу. Смешной такой, добрый, мягкий, улыбчивый и тихий. Говорили, что женат он еще ни разу не был — наверное, ждал Симину маму. Это казалось девочке очень логичным. По странному стечению обстоятельств его звали тоже Виктором, как и Симиного отца, только он не пил и не дрался и, значит, был хорошим.

В пятницу девочке снились радужные сны, где она шла гулять с мамой и ее женихом, а в субботу она проснулась и почувствовала себя совершенно взрослым самостоятельным человеком. Приготовила яичницу с хлебом, помидорами и колбасой, поела, прибралась в комнате, посмотрела по телевизору комедию. В кухне соседи, конечно, всю субботу судачили, пытались Симу расспрашивать: «А мама надолго ли поехала? А куда? А с кем?» — но девочка молчала как партизан и старалась лишний раз в кухне не показываться.

В воскресенье проснулась очень рано — ведь обещала приехать мама. А вдруг она не одна приедет, а с женихом?!

Сима была настроена очень решительно. Она собиралась испечь блинчики (мама показывала ей, как это делается, и девочка запомнила), а заодно строго-настрого сказать жениху, что маму обижать она не позволит. Он, конечно, хоть и кажется добрым, но мало ли. Может, сказать ему, что она стукнет его сковородкой, если что?.. Нет, это как-то по-детски. Ну, может, предупредить его, что, если он будет пить и драться, они с ним тоже разведутся, как и с отцом, которого Сима стала потихоньку забывать?.. Нет, это неудобно, он ведь еще даже не приехал…

А как же ей, Симе, теперь называть его? Родного отца она называла «дядька папа» — потому что он и вел себя как совершенно чужой да еще и противный дядька. Этот тоже чужой. А скоро будет свой, то есть мамин. Может, его папой надо называть? Это как-то странно будет. Ну, может, потому что она еще не привыкла?..

Сима так волновалась, что не могла больше думать ни о чем другом. Она перебирала в голове разные варианты развития событий, а между делом пекла блинчики. Это ее успокаивало. Тем более что блинчики получались вкусными — Сима уже сама съела несколько штук. Мама научила ее некоторым хитростям, чтобы блинчики получались ажурными, тоненькими и не рвались, когда переворачиваешь, — надо просто влить в тесто немного крутого кипятка. Ну, и периодически смазывать сковородку кусочком сала. А сковородка у них была то что надо — легенькая, удобная, и, выпекая блинчик за блинчиком, Сима успокоилась совершенно и даже подумала, что выдумала все. Ну, какой еще жених!

И тут-то они и пришли. Мама появилась первая, с растерянной и смущенной улыбкой, а в руках у нее был огромный букет красных роз. За ней, смущенный не меньше, шел мамин сослуживец… в белом костюме. Не в таком роскошном, конечно, как представила Сима в «своем кино», а просто в светлых летних брюках и белоснежной рубашке с коротким рукавом — но все-таки!

«Вот я же маме и говорила, что если верить в красивое, оно сбудется. И сбылось. И, значит, я все же волшебница», — подумала довольная Сима.

Она подбежала к маме и обняла ее, а потом весело поздоровалась с ее спутником:

— Здрасьте! Я Сима.

Пусть они и виделись мельком на маминой работе, но это же было совсем, совсем другое!

— Виктор Семенович, — осторожно пожимая Симины тонкие пальчики, представился тот и протянул ей круглую коробку с шоколадным тортом.

— Спасибо, — улыбнулась девочка. — Это мой любимый торт! А я блинчиков напекла.

— Хозяюшка она у меня, — одобрительно сказала Екатерина Сергеевна. — Не просто так хвалю, сам видишь…

— Да, с такой дочкой не пропадешь, — подмигнул Виктор Семенович. — Поможешь мне?

И он занес в комнату два больших пакета, в которых чего только не было. Из-за приоткрытых дверей шуршали соседи, но из приличия не показывались.

— Мы прямо как цари какие-то, — заметила Сима про их пиршественный стол.

Больше всего ее обрадовало то, что на столе не было водки. Правда, Виктор Семенович принес бутылку импортного ликера, но Сима успокоила себя, что ликер — это почти что вино, а вино (она знала это из кино) пьют не для того, чтобы напиться, а в торжественных случаях. А этот случай был самый что ни на есть торжественный. Сима сразу отметила, как необыкновенно сияют мамины глаза и как смущен Виктор Семенович. И когда он открыл вино, она поняла, что это не просто гости, а сегодня решается что-то очень важное.

— Дочка, — подняв бокал, сказала Екатерина Сергеевна и вдруг замолчала, потупившись. И тут откашлялся Виктор Семенович.

— Дочка, — повторил он. — Мы с мамой заявление вчера подали. Твоя мама замуж за меня идет.

— А я знала, — сказала Сима и, решившись, добавила: — Никогда не обижайте маму!

Жених с невестой переглянулись.

— Доча, теперь все будет хорошо, — кивнула ей мама.

И это был потрясающий день. Они даже сходили в кино все вместе, как семья, и Сима была счастлива. Но потом, когда вечером Виктор Семенович распрощался с ними и уехал домой, разговор с мамой заставил девочку задуматься. Она поняла, что за романтической составляющей происходящего есть еще и жесткая реальность — на какое-то время Екатерине Сергеевне стало слегка не до дочери.

— Дочка, пока каникулы, тебе придется у бабушки в Кушалине пожить, — извиняющимся тоном сказала мама. — Пойми, у нас все только начинается…

Сима понимала.

Конечно, ей было грустно. Ковбой все-таки посадил маму на серую в яблоках лошадь и увез в закат, а Сима осталась на дороге одна. Но, чтобы ей не было так одиноко, она представила, что к ней самой подходит какой-то худенький парень. Глаза с прищуром, темные веснушки, молчаливый — стоит, смотрит на нее, слегка улыбается, хорошо так… А она первой с ним не заговаривает, робеет. Ну, это так и положено ведь, что девушка первая не должна с парнем заговаривать. И вот Сима молчит, смотрит, а внутри так тепло и щекотно делается, и коленки немного ватные почему-то.

Этот период жизни для Симы был кочевым. У Виктора Семеновича в Рамешках был свой дом, и главбух, конечно, забрал маму с дочкой к себе. Новое хозяйство, новые обязанности — впрочем, к хозяйству они обе привыкли. Наступивший двадцать первый век приободрил людей: казалось, теперь все станет совсем по-другому, лучше и легче. За показным шиком семья не гналась, Виктор Семенович был противником того, чтобы пускать пыль в глаза, но теперь в доме появились новинки: современная стиральная машина, которая долго казалась и Симе, и матери почти волшебством; импортный холодильник вместо их древнего урчащего «Саратова». Отчим одевал «своих девочек» не хуже других. Екатерина Сергеевна, отдохнув от борьбы за выживание, от постоянной нужды и нехватки, расцвела.

Глядя на маму, радовалась и Сима. Лишнего она не просила, за модой не гналась — тихая, спокойная, домашняя девочка. Правда, из-за частых переездов туда-сюда оценки ее немного съехали — она была твердая хорошистка с пятерками, а тут нет-нет да и троечки замелькали. Но Виктор Семенович оказался хорошим отчимом — заметив, что успеваемость приемной дочки поползла вниз, он стал подтягивать ее по точным наукам и никогда за тройки не ругал. А вот мама, наоборот, просто выходила из себя.

— Да что же это такое?! — всплескивала она руками. — Ты ж не поглупела у меня. Так что ты придуриваешься-то, а?! Тебе образование нужно! Иначе работу не найдешь.

Так говорили абсолютно все родители своим детям, но не все дети прислушивались. Сима была исключением. Несмотря на свои частые уходы в мечтания, она прекрасно понимала, что надо и учиться, и потом, повзрослев, искать работу.

— Пойми, — говорила мама. — Взрослая жизнь не за горами, и я хочу, чтобы ты не подломилась под ее трудностями, а спокойно шла по жизни своими ногами. Замуж бы вышла, внуков нарожала. Понимаешь, я говорю про нормальную человеческую жизнь…

Как-то раз она вот так и вправду стояла, замечтавшись, на дороге, то есть на их улице, которая вела к школе, и к ней внезапно подошел ее одноклассник Серега.

— Че грустишь-то, прицеп? — засмеялся он — ее так иногда поддразнивали, нахватавшись от взрослых, но не зло и не обидно даже, она привыкла. — Пошли в кино, батя денег дал, я угощаю.

Симе, которая тогда была уже в девятом, всегда нравился Серега, хотя он и не был похож на того парня, который смутно представлялся ей в мечтах. Отец его не пил, и их семья была куда зажиточнее их с мамой маленькой семьи. Серега был веселый и шумный, и у него были каштановые волосы — почти одного цвета с Симиными. Еще у Сереги были веснушки. Ей ужасно нравились его веснушки, хотя он сам их терпеть не мог.

— Как рябой, — сердился он.

— Ничего не рябой, а очень красиво, — защищала его Сима.

— Мужику красота не нужна, — авторитетно заявил Серега, горделиво вздернув голову. — Мужик дело делает.

И она поразилась его взрослой мудрости. А в кино он вдруг прикрыл ее озябшие плечи своей курткой и еще положил ей руку на плечо. Сима обмерла и боялась пошелохнуться. Они сидели, «как большие», и Сима была очень горда, что все было так чинно, как у взрослых. Часто в селах и деревнях молодежь бывает гораздо целомудреннее городской — даже сейчас, а в те годы тем более, хоть и докатился уже до них, как ворчали старики, «этот заграничный разврат».

А когда Серега после кино проводил Симу домой и на следующий день тоже, то все вокруг знали, что они «гуляют». При парнях он важно говорил про Симу «Моя» и никому больше не разрешал дразнить ее «прицепом». Симе это понравилось — у нее появился «благородный защитник», это было так романтично.

И они гуляли — под звездами. Высший шик — он неизменно накрывал ее плечи своей курткой. Выбрали себе звезду — красивую, яркую, в созвездии интересной формы.

— Наша с тобой будет, — небрежно, точно уже купил ее, сказал Серега. — Это созвездие Орион. Когда я был маленький, мечтал туда полететь, представляешь?

— Ага, — почтительно кивнула Сима, проникшись. — А сейчас о чем ты мечтаешь?

— Я не мечтаю, а дело делаю, — степенно повторял он то, что уже говорил ей.

И она знала, что он не врет. Он помогал своему отцу, а отец у него занимался стройматериалами и стройкой. Какие-то командировки, какие-то тайные взрослые дела — Сима не вникала. Мать была директором одного из продуктовых магазинов — должность нервная, ответственная и, конечно, хлебная — Сима тоже не вникала. Да и зачем ей было в это вникать. Она готовила себя к мысли, что ей самой нужно было становиться взрослой и серьезной и тоже «делать дела» — по своим силам, но с полной и честной отдачей.

Поэтому, едва сдав школьные экзамены, Сима с помощью мамы и отчима, подкинувших ей копеечку, окончила курсы парикмахеров в Твери. Она не стала поступать ни в институт, ни в техникум, ни в училище. Уровень жизни важнее диплома — такой урок она вынесла из всего того, что видела вокруг с самого детства. Маме было тяжело — надо помогать маме, чем возможно. Сначала просто учиться хорошо, потом просто не мешать ей с ее новой личной жизнью…

И тут к Симиному плечу кто-то участливо притронулся — она даже не поняла, в реальности она или в воспоминаниях. Ой, — поняла она, — она же позирует! Го… то есть обнаженная! И вспыхнула, увидев совсем рядом с собой лицо седой женщины в очках.

— Что вы так вздрагиваете, — улыбнулась та. — Передохните! Обязательно надо отдыхать.

Наверное, это была художница. На остальных Сима просто боялась смотреть.

— Что, уже сорок пять минут прошло? — тихо спохватилась начинающая натурщица.

— Уже час прошел, — так же тихо ответила художница. — Костя обычно предупреждает о переменке, а тут что-то завозился. Вы уж извините нас. А его я сейчас найду и выскажу!

— Ой, да что вы, не надо, — смущенно пробормотала Сима.

— Минуточек десять отдохните, чайку попейте, — ободряюще кивнула ей художница и отошла.

Сима поспешно схватила свой халатик, соскользнула с подиума и скрылась за ширмой, где стоял стул с ее одеждой. На него Сима и присела. Чаю попить? Ох, нет. Это надо к кулеру идти в халате. Ну уж дудки — там толпа художников, и они ее только что видели голо… то есть обнаженной. Чай она и дома попить может.

Час! Ну надо же. Совсем незаметно пролетел. Вот оно как, значит, бывает. Она никак не думала, что может просидеть неподвижно целый час. Потому что почти никогда и не сидела без дела. Может быть, если бы поза ее была менее естественной, она и заметила бы свою неподвижность. Но раз уж ей разрешили принять комфортное положение, то почему бы его не принять и не отдохнуть — прямо во время работы? Оказывается, практически вся ее жизнь и просвистела перед глазами.

Сима вздохнула. Нет. Далеко не вся. Самая беспечальная ее часть. Ну, если не считать неприятных воспоминаний о «дядьке папе». Кстати, как он, интересно? Точнее… точнее, совершенно неинтересно. Даже и хорошо, что он бесследно исчез из их с мамой жизни. Ну, вот что бы она ему могла сейчас сказать? Ничего хорошего. А раз так, то зачем? Ушедшее надо отпускать и обратно в свою жизнь не тянуть. Она даже лицо отцовское забыла. И прекрасно. Ну его.

Вот ведь как — воспоминания так захватили ее, что не собирались отпускать даже на переменке. Сима вынула из кармана часики, взглянула. Прошло девять минут из десяти, которые ей разрешили отсутствовать. Нечего рассиживаться. Ведь отпустят-то ее через три часа в любом случае. Так что нужно снова на подиум. И халат снимать опять…

Она взошла на свою «Голгофу». Ну, ладно, ничего, бывало и гораздо хуже. Деньги очень-очень нужны. Особенно сейчас…

Сима, уже будучи подростком, прекрасно понимала, что деньги достаются нелегко — значит, и став взрослой, надо постараться сделать так, чтобы и заработать и чтобы было красиво. Что тут мечтать о звездах, на которые они с Серегой смотрели вместе и которых с неба не ухватишь. Институт, например. Какой еще институт, это «для богатых»… Оттого и парикмахерская профессия. Ведь именно от Симиных рук будет зависеть и внешность, и настроение ее посетителей.

Сима рассудила, что овладение этим мастерством — дело абсолютно беспроигрышное. Люди всегда будут хотеть стричься, укладывать волосы, делать сложные прически. Молодые девушки, пожилые женщины, бородатые мужчины, лысеющие пенсионеры, мамы с обросшими до лохматости детишками. На свадьбу, день рождения, на юбилей или на Новый год — все хотят выглядеть красиво. Да, Сима сделала верную ставку.

С помощью отчима-главбуха, который провел грамотные переговоры с владельцем магазина, она сняла небольшой угол в их поселковом магазине и постепенно обросла клиентурой. Рука у нее была легкой, характер спокойным и покладистым. Тем более во время работы клиентки болтали с ней о том о сем — им в радость было почесать языки. Обсуждали какой-нибудь фильм или сериал, поведение соседки или родственницы, подружек. Обсуждали и осуждали в основном сами клиентки, Сима помалкивала и поддакивала.

Она за день слышала столько историй, что экранные коллизии меркли. Впрочем, узнав, что та или иная клиентка без ума от каких-нибудь киношных перипетий, Сима радовалась, что ее пристрастия разделяют. Про «свое кино» молчала, конечно.

Сима была нарасхват. Один раз к ней, поджав недоверчиво губы, заявилась мать Сергея. Сима оробела, но мужественно сделала ей и модельную стрижку, и укладку.

— Ничего, — оценив в зеркале работу девушки, милостиво кивнула та, и у Симы отлегло.

— Ну что, стрекоза, отлеталась? Пошли заявление подавать, — сказал Серега так спокойно и буднично, словно это давно уже было между ними делом решенным.

А что, Сима ненапряжная, молчаливая, улыбчивая, готовит вкусно. Вон и мать ее пристроена за главбухом, все чин-чинарем…

— Ну… пошли, — улыбнулась Сима.

Улыбка была смущенной и тихой. Надо же — она выходит замуж. А ей едва-едва восемнадцать. Если бы были подружки, она всех обежала бы, похвасталась. Но Симе всегда было скучновато с девчонками из ее окружения. Вечные обсуждения чьих-то отношений, чаще — осуждения и насмешки за спиной. Сима не хотела так. А как-то раз, еще в девятом классе, услышала и про себя: «Дуреха эта, вечно в облаках витает»…

Хорошо, в облаках так в облаках. Злобу или обиду не затаила, молча и тихо отдалилась. Одной легче, чем в вечном копании в чужом грязном белье или заглядывании в чужие кастрюли.

Сима здорово бы удивилась, если б ей сказали, что в ней с детства прорастает внутренний интеллигент. Ведь истинная интеллигентность зависит не от образования. «Ну, надо же…» Но ей не сказали — некому было.

Но Симу сейчас, конечно, больше всего занимала предстоящая ей свадьба.

— Мамочка! — громким шепотом закричала Сима, улучив момент, когда их никто не мог подслушать. — Мне Сережа предложение сделал!

И осеклась. Предложения-то как раз как такового и не было. Чуть-чуть кольнуло — это ведь не так романтично. А где же этот трепет, когда избранник становится на одно колено и немного дрогнувшей рукой протягивает открытую коробочку? Там нутро красного бархата, и в эту маленькую подушечку утоплен перстенек — пропуск в счастливую взрослую жизнь. И где все это?

Ну, ничего, у нас ведь есть воображение, всегда было! И Сима сразу представила: Серега, элегантный, как французский киноактер из старых фильмов, вечно играющий супергероев, — с распахнутым воротом белой рубашки, обладатель самого уверенного взгляда на свете — появляется на пороге. Конечно же, с коробочкой.

— Ну что, стрекоза, — начинает он…

Нет, не так.

— Единственная!

Нет, тоже не то, Серега так никогда не скажет.

— Уж прости, мне не до мечтаний, — говорит Серега. — Но кое-что я уже сделал. Помнишь ту звезду? Я тут подзаработал и купил ее тебе. Я не шучу. Оказалось, это возможно. Сейчас это даже в моде — там, за бугром, конечно, — покупать астероиды, звезды, я читал… Ну и вот, это мой свадебный подарок. Ты пойдешь за меня замуж?

И звезда нестерпимо ярко подмигнула Симе из пресловутой коробочки. Пусть не та, с неба, пусть это бриллиант. Да даже фианит…

Эту историю, конечно, маме не расскажешь, но она была вполне в духе Сереги. Ну, как Сима про него думала, каким видела его. Он и вправду как тот киноактер — уверенный в себе, немного небрежный и неизменно мужественный. Правда, конечно, практичный. Вряд ли он стал бы тратить деньги на покупку звезды, даже если бы она оказалась по карману. Сима вздохнула. Серега ведь даже фианита ей не подарил. Она знала почему — непрактично.

— Давай на побрякушки поначалу не тратить, ладно? — деловито сказал он невесте. — Нет, обручалки будут, конечно. Золотые, как полагается. Я сам заработаю. Ну, а так — будем копить на дом. Мы же будем семьей. Не с родителями же тесниться, да?

— Конечно, — улыбнулась Сима.

У нее даже сердце замерло — какой взрослый у нее жених, а одного с ней возраста. Им можно по праву гордиться. Она ему так и сказала:

— Ты такой взрослый. Как это у тебя получается?!

— Ну так, — усмехнулся он. — Я ведь мужик.

И она восхищенно притихла.

Конечно, он рассуждал правильно, и не просто рассуждал. Он взахлеб рассказывал ей, какой проект своего нового дома он придумал с отцом — двухэтажный, с туалетами на обоих этажах и спальнями. И конечно, большой детской.

Он говорил об этом так, словно уже был отцом большой семьи. И это Симе тоже очень нравилось.

— Доченька, — всплеснула руками мама. — Не рано ли?

— Мам, но ведь это Серега, с которым мы уже с девятого класса встречаемся, — объяснила Сима. — Ты же его знаешь. И родителей его. Зачем нам ждать? Как будто что-то изменится от этого. Поступать я все равно никуда не собиралась, у меня уже есть нормальная профессия, и…

Она пожала плечами, не зная, что еще сказать.

— Было у вас что? — с запоздалой строгостью спросила Екатерина Сергеевна.

Сима расплылась в улыбке.

— Нет! — гордо сказала она.

Она действительно гордилась, что они с Серегой такие правильные, что вот до свадьбы — ни-ни.

Сима не знала, что уже в девятом классе, прознав, что парочка активно «провожается», отец Сереги показал сыну внушительный кулак:

— Не дай бог она в подоле от тебя принесет. Либо по-серьезному, либо никак. Девка она вроде ничего. То, что серенькая, не беда. А мне чтоб никаких историй, понял?!

Сергей был понятливым…

Молодые сами захотели скромную свадьбу. Нечего тратиться и пускать деньги на ветер. Родители с обеих сторон даже подивились — надо же. Гостей — минимум, только родные жениха и невесты, немного друзей и начальство с работы отца жениха. Готовили сами. Приличная, немного скучная свадьба.

А потом началась приличная и… немного скучная жизнь.

Зато спокойная.

Несколько лет все было идеально. Неспешная, добротная стройка, домашнее хозяйство. По курортам, правда, не разъезжали.

— Деньги только трынкать, — ворчал Сергей. — Чего мы там не видели. То же самое, что и здесь. А море — вода и вода, соленая только. Лучше во дворе бассейн сделать. А еще лучше — закрытый, в своем доме. И бильярдную.

От прогресса, стремительно входившего в обиход не избалованных прежде россиян, Сергей старался не отставать. Он страшно гордился тем, что идет в ногу со временем. Вся бытовая техника у них была современная, мощная, машина, разумеется, иномарка. Едва ли не раньше остальных своих друзей Сергей обзавелся мобильным телефоном, купил такой же жене и ворчал в ответ на ее недоуменное «Да зачем он мне?». Постепенно, конечно, Сима привыкла и даже оценила удобство «карманного средства связи», но острой необходимости в нем по-прежнему не видела. Правда, компьютером, тоже последней модели, с выделенным интернетом, пользовалась с удовольствием.

— Что с внуками-то не торопитесь? — невзначай поинтересовался отец Сереги на пятый год их совместной жизни.

— Для себя пожить хочется, — пожимал плечами тот. — Да наше от нас не уйдет…

Еще через год Екатерина Сергеевна, не выдержав, приступила к «допросу»:

— Он не хочет, да? Скажи правду-то, я же мать, я пойму…

— Да мам, — отмахивалась Сима. — Все у нас нормально.

— Да где ж нормально, — начинала сердиться та. — Нормально — это когда через девять месяцев лялька!

— Ну, мам. Будет лялька. Наверное…

Но «лялька» почему-то не появлялась. Хотя Сергей, как и собирался, через два года после свадьбы построил двухэтажный дом. С бассейном. С бильярдной. Диковина. Друзья приходили играть. И пить, конечно. Но все прилично, культурно, «как в кино». Если кто-то перебирал, таких Серега попросту выставлял: «У меня приличный дом! И нечего тут». Его слушались, он был в авторитете не только среди сверстников, но и для поколения постарше. На него смотрели с уважением и завистью.

— Для себя-то нажились, наверное, — поджимала губы свекровь. — Тебе бы провериться.

Сима подумала и в самом деле пошла к врачу. Тщательная проверка здоровья будущей матери — а супруги всерьез озаботились этим вопросом — показала только то, что ее здоровье в норме. А время шло…

— Принимайте витамины, — разводила руками врач. — Так бывает.

— От витаминов ребенок не появится, — начинал сердиться свекор.

— Бесплодная, — вынесла вердикт свекровь.

— Что за чушь — «бесплодная», — рассердилась и Екатерина Сергеевна. — Сына бы своего проверили лучше…

Любой разлад в семье — пусть и со стороны родителей — уже звоночек тревожный. Сами молодые тоже начали проявлять беспокойство.

Сима, привыкшая брать вину на себя, поехала на консультацию в Тверь. В сверкающей чистотой и белыми стенами частной клинике ее обследовали с головы до ног, но ровным счетом ничего не нашли. «Практически здорова», — резюмировала немолодая, опытная терапевт, подытожив заключения специалистов разного профиля, а гинеколог подтвердила и вздохнула — вот бы ей такое здоровье.

— Чует, что в ней самой причина, вот и засуетилась, — резюмировала свекровь.

Эта ее позиция до глубины души задевала Симину мать. А Сима чувствовала только свою вину. Хотя тверские специалисты тоже ничего криминального по части Симиной детородности не обнаружили, и Екатерина Сергеевна все чаще намекала дочери, что та, как жена, имеет право требовать у мужа, чтобы он тоже прошел врачебную проверку.

— Нет, и точка, — рубил свекор. — У нас в роду пустоцветов отродясь не водилось! И ничего тут проверять!

До открытых конфликтов не доходило пока, но шепотки по людям уже поползли. Однажды Серега ошарашил Симу хмурой сплетней:

— У матери на работе языки бабские длинные. Перемывают тебе кости — мол, до меня гульнула где-то, а потом аборт сделала, вот и не можешь забеременеть.

Сима лишилась дара речи. Потом наконец нашлась:

— Ты сам-то в это веришь?!

— Я-то нет, — все так же хмуро сказал Сергей. — Но, как говорится, дыма без огня не бывает.

Сима всплеснула руками:

— Какого дыма? Какого огня?! Я все время у тебя на глазах!

Она не могла поверить своим ушам. Что такого с ним произошло, что он пусть даже и не верит, но повторяет эти чудовищные измышления?

— Да это надо сумасшедшей быть, чтобы такое придумать, — все не могла успокоиться Сима. — Кто это вообще начал?

— А что ты так засуетилась? — прищурился Серега.

— А ты бы не засуетился, если бы про тебя начали такую ерунду сочинять?

— Я бы — нет, — отрубил тот. — А про меня и не сочиняют.

Он развернулся и вышел из их нового дома, оставив Симу в полном недоумении — возмущенную, растерянную, напуганную.

Ночное возвращение Сереги напугало ее еще больше. Словно она снова оказалась в кошмарах своего детства с «дядькой папой» — от Сергея разило водкой и какими-то чужими резкими духами, душными, липкими.

— Ну что, шалава, догулялась? — бросил он ей с порога.

Это слово, страшное слово из ее было забытых снов! Оказывается, ужас догнал ее через столько лет…

— Сережа, что ты говоришь? — бросилась к нему Сима, но он оттолкнул ее. Оттолкнул так, что она упала.

Упала, правда, на мягкий диван, но ощущение у нее было, что она разбилась вдребезги. Это разбилось вдребезги ее представление о нормальной семейной жизни. Сима сжалась, ожидая удара, — как это было с ее мамой. Почему у нее должно быть иначе? Второй брак ее матери — какое-то счастливое исключение…

Удара не последовало. Сергей, оттолкнув жену, скрылся в их общей спальне и затих. Через некоторое время Сима услышала храп. Сама она так и не смогла заснуть — лежала на диване, трогала обивку, вспоминала, как сама выбирала ткань, как гордилась, что смогла сэкономить при выборе модели. Эти воспоминания защищали ее от более болезненных — как они сидели с Сережей на бревнышке на берегу реки, смотрели на звезды.

Была ли она влюблена в него? Скорее всего, она влюбилась в свои представления о нем. Даже не о нем, а о том, каким должен быть настоящий мужчина, за которого девушка может выйти замуж и прожить беспечальную жизнь, варя ему борщи, стирая рубашки и рожая детей. И Сережа как нельзя лучше подходил под эти представления. Да, Симе не хватало романтики, но из нее супа не сваришь. Романтики было хоть отбавляй в фильмах, которые она смотрела, в ее тайных наивных мечтаниях, а Сергей был серьезным, надежным, прагматичным — каким еще должен быть глава семьи?

Семья. Для того чтобы семья могла быть настоящей, нужен был ребенок. Конечно, Сима мечтала о ребенке. Как будет носить его, как он будет брыкаться у нее в животе, как можно будет угадывать, чем он пытается изнутри привлечь мамино внимание — локотком или пяткой. Как он родится. Он — или она. Сима не знала, как это бывает, только читала иногда статьи в журналах. Читать она в принципе не очень любила, хоть и училась старательно, и все, что надо было по школьной программе, конечно, проштудировала, поражаясь, сколь разными идеалами жили люди, начиная с древности. С трудом осилила «Анну Каренину», но умилилась записочкам, которые писали друг другу Левин и Кити. Надо же, угадывать содержание по одной букве, вот это любовь! Настоящая…

А у нее что, не настоящая? Она бы хотела, чтобы у нее в жизни было что-нибудь подобное, но — нет. В жизни были обязанности, которые она старательно и честно исполняла, а теперь вот эта страшная, невозможная сцена, после которой Симе только и оставалось делать, что лежать, сжавшись, на диване и думать о том, в чем же она провинилась и что ей теперь делать дальше. «Все смешалось в доме Облонских»…

Под утро она все же заснула, опустошенная, точно выпотрошенная, пытаясь выгнать из себя осознание того, что семья их начала неотвратимо распадаться.

Первое, что она увидела утром, был хмурый Сергей, сидящий рядом с ее диваном в кресле. Сима сжалась в ожидании новых упреков и жестоких слов, но Сергей проронил только:

— Прости, стрекоза. Я вчера круто взял, это да. Не помню почти ничего. Только как был зол.

Сима молчала.

— Но ты и меня пойми, — повысил он голос. — Достали все! Мать, отец, начальник его тоже — отец от него зависит, не поспоришь. Реально весь мозг продолбили, почему потомством не обзаводимся! Я, что ли, им рожать буду?! Куры эти еще с работы материной. Кудахчут, хрень несут какую-то…

«Однако ж, ты эту хрень слушаешь и повторяешь. И откуда эти запахи водки и чужих духов? И почему шалавой ты называешь меня, а не ту курицу, чьими духами ты вчера вонял на всю комнату?!»

Так надо было бы сказать Симе. Но она не сказала. Только испытала небывалое облегчение — он попросил прощения! Он понял, что был не прав. А раз понял, то разве ему придет в голову повторить это еще раз?! Зачем?

И, чтобы не обострять, Сима тихо сказала:

— Сереж, если хочешь, я еще раз съезжу к врачу, в Тверь. К другой, не к той, к которой до того ходила. Хотя, в целом, три раза уже была и все анализы сдавала, тоже три раза. Они сами не знают, почему так, но говорят, что такое бывает. Все в норме, а беременность не наступает. Говорят, стресс или другие причины… Медицинских ведь патологий нет!

— Стресс, — покрутил головой Сергей. — Вот почему мужики не беременеют — из стрессов не вылезают… Ладно, хорош дуться. Пошли делать бэбика.

И он притянул ее к себе.

Сима перевела дух — семья не развалилась, все наладится. Но внутри ее с того дня поселилось отчуждение. Все чаще она смотрела на мужа новыми глазами. И эти глаза подмечали все то, на что раньше они закрывались. На его грубоватость. Ограниченность. Прижимистость — не сказать жадность. Экономия в семье — это нормально, но Сергей явно перегибал палку. Зарабатывал он прекрасно — вот ведь и дом построили, и удобства в нем все сделали. Не хуже, чем у людей, как говорится, а во многом и гораздо лучше.

В доме был компьютер, и Сима потихоньку изучила, как им пользоваться. Оказывается, интернет — это такое окно в мир! Причем социальные сети совершенно Симу не привлекали. В основном она рассматривала фото природы других стран. Стран, в которых она не побывала и, наверное, уже и не побывает… Но некоторые идеи по интерьерам — простые, но очень стильные — Сима там подсмотрела. Быт Сима всегда держала на высоте.

Питание — лучше не бывает. Сергей даже наел животик уже за три года супружества. А что ж не наесть, если жена обожает готовить и делает это отменно. Да не скучно, а с выдумкой — вечно какие-то мудреные салатики и пирожки помимо прочих сытных обедов. Выпечка — такая и сякая — любая.

— Мужики на работе завидуют, — периодически довольно замечал Сергей, которому жена каждый день снаряжала вкусно пахнущие судочки.

Сима была довольна тоже. Но все чаще муж рассказывал ей о детях коллег — о тех, что пошли в детсад, в школу или только что родились. Последние два года от этих рассказов Сима внутренне сжималась, и Сергей, чувствуя это, осекался и переводил разговор на другую тему. Но все чаще после «шалавной ссоры» (Сима так это про себя и называла) муж, вскользь упоминая о чужих детях, мрачнел и уходил в себя. Один раз даже преодолел свою страсть к экономии и практичности — это ведь нужно было им обоим! — и отправил жену в санаторий для лечения бесплодия. Бесплодия не обнаружили и там. Но и после санатория Сима не беременела…

— Пусть Сергей сходит к врачу, — не переставала подзуживать Екатерина Сергеевна. — Пока не поздно. Не молодеете, чай!

Это был бег по замкнутому кругу.

— Мам, ну оставь ты-то меня в покое, — безнадежно отмахивалась Сима. — Видимо, просто нельзя, чтобы все было хорошо. Или далеко не у всех так. И муж любящий и непьющий, да чтобы с деньгами, и домом, и со здоровьем все в порядке… Обязательно какая-нибудь ерунда будет мешать. Или не ерунда.

— В конце концов, некоторые живут и без детей, — грустно говорила мама. — Это если любят друг друга. Доченька, у вас все хорошо?

И Сима замолкала. Она не знала, что на это ответить.

Ведь поначалу все хорошо у всех. Мечты, совместные планы, розовые очки, да просто обычные бытовые надежды. Сима прекрасно понимала мужа. Он, как и все, мечтал о стандартном налаженном быте, о семье. Чтобы «как у всех и на уровне». Когда мужчина не может обеспечить этот уровень материально, у него копится недовольство собой. Увы, частенько это недовольство может вылиться на того, кто ближе всего, — на вторую половину. Но в их случае материальная и бытовая сторона была на высоте. Значит, кто слабое звено в их ситуации? Сима. Кто виноват? Сима. На кого все шишки упадут в случае чего? На Симу…

Сима безропотно сносила попреки и придирки со стороны мужниной родни. Но на другой день после того, как произошло это событие (было ли оно «событием» для мужа, Сима не знала), она совершенно безотчетно в конце дня отложила часть своей прибыли от работы в парикмахерской в конверт и спрятала его в своей старой сумочке. «Это начало конца?» — спросила себя Сима и не нашла ответа.

Ответом была сама жизнь. Текли дни, один безрадостнее другого, и потихоньку тек скудный ручеек пополнений в «стыдный конверт», как она его про себя называла. Она никому не говорила о нем, даже маме. На что она откладывала? Сима не знала. Но точно не на новую сумочку… На черный день. А дни пошли один чернее другого.

Та странная пьяная мужнина выходка была, увы, первой ласточкой. Потом полетели другие.

С одной стороны, это было закономерно — Сима так и не беременела, и ситуация никоим образом не разрешалась. Сергей все чаще приходил домой позже, и от него пахло алкоголем и незнакомыми запахами. Он отмалчивался, а Сима ничего не спрашивала.

Потом стало еще хуже — пошли претензии и упреки. Пьяные дебоши мужа, когда он не просто повышал голос, а по-настоящему пугал ее своим свирепым перекошенным видом. Она боялась, что он ударит ее. И не знала, что муж просто боялся своего отца. А тот, как и тогда, в девятом классе, припугнул, что ему не нужны проблемы с «приносом в подоле», сейчас предупредил отпрыска: «Хоть только синяк попробуй на ней оставить. Хоть раз услышу, что руку на нее поднял. Мне судов не надо, заруби на носу!»

Сима перестала узнавать в муже того уверенного в себе спокойного Сергея, которым он был в первые несколько лет после свадьбы. Теперь он уже не просто задерживался с работы, а порой и вовсе не возвращался. Демонстративно перешел спать в другую комнату. Симе казалось, что она попала даже не в кошмар, а в непрекращающийся бред. Ночные скандалы, которые наутро иногда разрешались ленивыми и почти издевательскими извинениями.

— Ох, смотри, загуляет он от тебя, — щурила глаза свекровь.

— Он уже давно гуляет, — отводила глаза Сима.

— А ты видела? Свечку держала? — нападала та.

— Для этого даже не надо держать свечку, — безнадежно отворачивалась Сима. — Ведь это не к вам он приходит после работы пьяным и пахнущим чужими духами!

— Допрыгалась, — злорадно констатировала свекровь. — Мужа удержать не можешь, детей ему не рожаешь — и какая ты после этого жена?!

Увы, сплетни тоже удержать было невозможно. Ведь через Симины руки, точнее, ножницы в этих руках за день проходило немало женщин, и среди них попадались и односельчане. Они и просветили молодую парикмахершу в том, что ее муженек таскается с некой Светланой, работающей в винном отделе продовольственного магазина. Сима ее даже вспомнила — она ведь иногда тоже заходила в этот магазин — довольно вульгарного вида блондинку, громкую и хамоватую.

— А ты ей волосенки-то обесцвеченные выщипли, — советовала работающая в том же магазине пожилая уборщица, которая пришла к Симе подстричься, а скорее всего, подпитаться сплетнями. — Уж до чего девка наглая, так к твоему и липнет! Титьки вывалит и ржет, как кобыла, губищи красные навыкате, смотреть пакостно, тьфу!

Вот, значит, какие ее Сергею нравятся… Доступные. Слышать такое в разгар работы было не просто неприятно — невыносимо. Что же он не на ней женился, а на Симе? Светлана ему вряд ли стала бы котлетки и плюшечки каждый день готовить. Зато наверняка в постели умеет штуки откалывать.

Воображение быстро нарисовало Симе картину — как она сама, в обтягивающем латексе алого цвета, в прыжке с разворотом выбивает сопернице зубы высоким и острым каблуком, и те вместе с фонтаном крови веером разлетаются вокруг них.

Вот как в таком состоянии наводить красоту?! Спохватившись, что чуть не отхватила клиентке ухо, Сима собрала остатки воли в кулак и, через силу улыбаясь, достригла уборщицу. А потом позвонила клиентке, которая должна была приехать через полтора часа на окрашивание, и, извиняясь, сослалась на очень плохое самочувствие.

Конечно, она теряла в деньгах, но какая уж тут сегодня работа?!

По всем законам жизненной логики у этой истории должен быть финал. И он, разумеется, настал — в лучших, а точнее, в худших традициях.

— Светка беременна, — выпалил Сергей неизвестно с чего победным тоном. — От меня! Так что у меня-то, как видишь, все в порядке.

— Вижу, — сухо сказала Сима, удержавшись от ехидного: «Вас поздравить?»

Больше ни слова не говоря, она взяла свою старую сумку с заветным конвертом и вышла из дома.

Глава 2

«В Москву! В Москву…»

— Мама, я развожусь с ним, — горько сказала Сима маме и, не выдержав, разрыдалась, уткнувшись в родное плечо.

— Девочка моя, — гладила ее мать. — Да давно пора было. Видела я, что тебе с ним несладко. А что я сделать-то могла? Бессловесная ты у меня…

— Мам, а что слова, — всхлипывала Сима. — Все одно к одному. Не любит он меня! Да и я его, наверное. Я вообще не знаю, что такое любовь!

— Любовь-то — она всякая, — растерялась мать. — Лишь бы лад был.

— Мам, ну это опять только слова!

И она рассказала матери все, о чем молчала раньше.

— Восемь лет прожили, и вон оно как, — растерялась мать. — У вас лада, получается, и не было… Если он в самом начале есть, то он никуда и не девается потом.

— Но поначалу-то все было хорошо! — плакала Сима.

— Так это по молодости, — вздыхала Екатерина Сергеевна. — А потом взрослеют, притираются друг к другу. А если вот такая грызня начинается да столько лет продолжается без просвету, то прекращать все надо. Даже если он и рук не распускает, как твой отец. Сколько уж ты мучаешься, а? Кому это надо? Я в свое время с отцом твоим так уж намучилась, что мне за радость просто покой. Может, покой — любовь-то и есть.

— Мам, да какой тут покой! — воскликнула Сима, у которой слезы лились, не переставая. — У меня на работе руки дрожать стали. Если я еще стричь начну вкривь и вкось, я и заработка последнего лишусь! Поедом они меня все едят из-за этого ребенка… Откуда я знаю, почему не рожаю, и никто не знает, ни один врач! А какая же это семья — без детей!..

— Ну, ты уж тоже, — тон Екатерины Сергеевны стал строже. — Не повторяй за другими ерунду. Вот у нас с Виктором Семеновичем нет детей не потому, что там что-то со здоровьем у нас или в семье что-то плохо. Душа в душу живем и без детей. Ты у нас есть, доченька! И Виктор Семеныч за тебя, как за свою. Вот это, я считаю, и есть нормальная семья, потому что мы заодно с ним. Уходи ты от своего Сергея к чертовой матери!

— Мам, так я ж к тебе приду, — фыркнула и одновременно всхлипнула Сима. — То есть получается, что ты чертова мать… а я вообще черт… чертовка!

Она подавилась смехом, и мать и дочь захохотали в обнимку.

Так их и застал Виктор Семенович.

— Вы что это, девушки, с ума сошли? — осведомился он, глядя на них с порога.

Те расхохотались еще пуще:

— Мы не девушки, мы чертовки!

— Поня-я-ятно, — махнул он рукой. — Веселитесь, я не мешаю. Пошел ужинать в гордом одиночестве.

Но ужинать в гордом одиночестве ему, конечно, не дали — помимо котлет «на десерт» главбух скушал известие о предстоящем Симином разводе.

— Давно пора, — припечатал он. — Промежду прочим, вот вам слушок о том, что у свекра-то твоего рыльце в пушку. Это я про его финансовые махинации в особо крупных. О продаже леса на сторону, еще кой-чего… Не прищучили покуда, да и своя рука в администрации есть, но по краю ходит.

— Откуда такие сведения? — прищурилась Екатерина Сергеевна.

— От верблюда, — построжел Виктор Семенович. — Меньше будешь знать, дольше не состаришься. Подавай, дочка, на развод. Сама. Основание есть — измена! И пусть только попробуют что-то вякнуть!..

…Бракоразводный процесс дело всегда неприятное. А Симин развод усугублялся тряской на людях грязного белья. Без суда, хоть и не было детей, все равно не обошлось. Свекровь зашла так далеко, что на слушании вылила на невестку не один ушат словесной грязи, и люди в зале стали шепотом обсуждать услышанное — и мнимые «загулы» невестки, и ее ранний аборт, повлекший за собой бесплодие. Сима была так потрясена этой наглостью, что чуть не заплакала, но им повезло с судьей — та на корню пресекала всяческие попытки очернить истицу.

— В материалах дела фактов об этом нет, — строго сказала судья. — Свидетели есть у вас, которые могут так или иначе подтвердить ваши слова?

— Нет, но… — растерялась свекровь.

— В противном случае суд может привлечь вас за клевету, статья сто двадцать восьмая УК РФ, — предупредила судья, и свекровь немного попритихла.

На развод — вследствие измены мужа — подавала именно Сима, чем глубоко возмутила всю мужнину родню. По их мнению, невестка должна была по гроб жизни быть благодарной мужу за то, что он «вытащил ее из нищеты», а вместо этого, будучи виновной во всех смертных грехах, посмела… А вот Сергей-то про беременность своей придуманной подруги, оказывается, пошутил! Нет никакой подруги и нет никакой беременности, а Сергея очернили. Ведь, в самом деле, никто свечку-то не держал!

Дележка совместно нажитого имущества была и того хуже. Оказалось, что почти все — и дом, и машину, и даже мелочь вроде стиралки или телевизора — родители Сергея оформляли на себя. И по закону Симе принадлежало так мало, что на эту часть даже смешно было претендовать. Сима все ждала, что встанет отчим и победно выложит факты о делишках ее свекра, чтобы, так сказать, нанести ответный удар и реабилитировать падчерицу, но не дождалась. Она было расстроилась, но вовремя поняла, что ее развод никакого отношения к делишкам свекра, который вот-вот станет бывшим, не имеет. Поэтому приходилось помалкивать, покуда родственницы со стороны мужа разливались соловьем.

А свекровь не постеснялась даже перечислить затраты на санаторное лечение невестки.

— Все для нее, все для нее, — стенала она. — А она…

Сима решила ничего не требовать и на вопрос судьи, имеются ли имущественные претензии, сказала, что претензий нет. Она и так уже чувствовала себя достаточно выпачканной, впору в баню идти. Или хотя бы в душ…

— Вот это и есть самый черный день в моей жизни, — выходя из суда, сказала обессиленная Сима маме и Виктору Семеновичу. — Ничего мне не надо, только забыть бы это поскорее.

— А вот фиг ему — «самый черный день», не дождется, — имея в виду Сергея, сверкнул глазами Виктор Семенович. — Праздновать будем. Хороший день сегодня у тебя, дочка. Прощание со старой жизнью.

— Праздновать развод — это уж как-то чересчур, — с сомнением сказала Сима.

— Самое то, — убежденно возразил отчим и без колебаний повез их в ресторан — не так давно они с матерью позволили себе машину, и он очень гордился, потому что хоть она была и старенькой, но на хорошем ходу. — Пить много не будем, нечего пример с бывшего брать. Но тебе просто-таки нужно одну-две рюмашки махануть. И закусить как следует. Истаяла вся, как свечка. И все молчком, молчком…

— Гордая она у меня, — тихо заметила ему Екатерина Сергеевна. — Тихая, но гордая.

Сима грустно усмехнулась. Она была очень благодарна за моральную поддержку в такой тяжелый для себя период. Там, за столом, и состоялся их небольшой семейный совет.

— Мне двадцать семь лет, — с горечью сказала Сима. — Считайте, ничего не достигла, просто на месте топталась. Ну, стричь научилась, и вроде как неплохо. Ну, готовлю хорошо. Идеальная жена, но это было никому не нужно. И я хочу начать жизнь совсем с чистого листа. Уехать в Москву. Потому что это… Как на другую планету. Но и на другой планете стричься хотят.

Родители переглянулись.

— Я на первое время накопила, — продолжала Сима. — Начала давно, сама не зная, на что. Когда почувствовала, что земля из-под ног уходит… Копила долго. Может, для Москвы это и капля в море, конечно. Но, думаю, на первое время — на аренду жилья, пока работу ищу, мне хватит даже там. А потом посмотрим. Другие же не пропадают, и я не пропаду.

Родители снова переглянулись.

— Круто взяла, — крякнул Виктор Семенович и решительно налил себе рюмку. — Это надо отметить. Но, знаешь ли, кто не рискует, тот и не выигрывает. Я считаю, ты молодец. Умная, симпатичная, скромная, воспитанная, молодая, без дури в голове — не должна ты пропасть. И мы в любом случае подсобим, чем сможем.

— Ох, дочка, — покрутила головой Екатерина Сергеевна и тоже, поморщившись, выпила рюмку. — За тебя, за твое решение… Переживаю я, но ты меня не слушай. Делай, как задумала. Сбережения у нас есть, мы на первое время тебе подбросим. Чтобы не за МКАДом жить, а где поприличнее.

— Я отдам. Я там обязательно закреплюсь, — твердо сказала Сима. — А потом сама буду вам помогать.

Конечно, она боялась. Но решила, что если она не сделает того, что задумала, то будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Она смотрела фильмы — и старые советские, и современные — о таких же, как она сама, «переселенцах» и видела кадры собственного «кино». Вот она стоит с двумя чемоданами — старым, потертым, советских еще времен и новеньким, на колесиках. Наверное, они символизируют ее старую и новую жизни. И вот стоит она, не зная, куда идти, а ее обтекает нескончаемый поток людей… И валенки в отдельном пакете, которые она пытается стыдливо спрятать за спину.

Нет, конечно, на самом деле все было не так. Валенок никаких не было. Правда, отчим собственноручно купил ей новенький чемодан на колесиках на следующий же день после похода в ресторан — все, как в ее видениях. Но перед тем как куда-либо ехать, Сима тщательно проштудировала в интернете объявления о сдаче квартир внаем. Отчим пускал ее за свой компьютер — ведь ей, разумеется, не отдали тот, что был в мужнином доме. Биться за него она не стала, хоть компьютеров у них и было два и еще ноутбук. Солить они их, что ли, будут? Но уж с чистого листа так с чистого, с нуля так с нуля…

Цены на отдельные квартиры были — не подступиться. Сима умерила амбиции и стала присматриваться к объявлениям о комнатах, причем расположенных подальше от центра.

— Главное, смотри, чтобы метро было недалеко, — советовал бывавший в Москве Виктор Семенович. — На метро в Москве куда хочешь можно доехать. Быстро и удобно, только что народу очень много.

Мысль, что можно не тратить слишком много времени на дорогу, Симе понравилась. Она еще не забыла, как ее мама когда-то добиралась до работы — на велосипеде или пешком. Где будет ее собственная работа, Сима пока тоже не представляла, да и не могла представить — судя по карте, Москва была такой огромной…

Объявлений о сдаче комнат было немало, в некоторых и цена казалась довольно привлекательной, но каждый раз не складывалось — то по указанному телефону никто не отвечал, то говорили, что комната уже сдана, то выяснялось, что остальные комнаты снимают целые бригады гастарбайтеров из Средней Азии. Дошло до того, что Сима уже стала относиться к изучению объявлений как к работе — проверяла их по нескольку раз в день, отслеживая появление новых.

Наконец, субботним утром она обнаружила новое объявление о сдаче комнаты в районе Выхино-Жулебино, на улице Ферганской. Все выглядело очень притягательно — цена сносная, комната изолированная, без посредников, договор с собственником, в соседях — две молодые женщины. И аж две станции метро практически в шаговой доступности — «Выхино» и «Рязанский проспект». До метро всего от восьми до пятнадцати минут пешком — это вам не до деревни Прислон на автобусную остановку!

Сима немедленно позвонила, покуда жилье не перехватили, волнуясь, выслушала, что ее звонок не первый, слезно умолила подождать ее до завтра и обещала заплатить за три месяца сразу помимо обеспечения на случай форс-мажора. Единовременно выложить такую сумму было для Симы огромной финансовой брешью, но отступать было некуда. Жечь мосты так жечь. Первое время можно жить и впроголодь.

— Мам, я насчет комнаты договорилась! — одновременно со страхом и жаром выпалила Сима. — Я это им ляпнула и сама опешила. Надо ведь завтра ехать уже. Мам, что делать?!

— Надо так надо, — спокойно сказал Виктор Семенович. — И поедешь. А что у тебя глаза как у побитой собачонки? «Мам-мам».

— Растерялась она, сказано же, — повторила Екатерина Сергеевна. — Что непонятного.

— Ну, она растерялась, а мы найдем, зря мы тебя, что ли, в ресторане в день развода пропивали, — крякнул отчим. — Шучу. А Москва, она ждать не любит. Поедешь не завтра, а уже сегодня. С машиной я договорюсь, наша не потянет. Докинут до Твери, а там на вечерней электричке в столицу. Переночуешь у родственницы моей, я сейчас ей позвоню. На «Савеловской» они живут. Правда, от метро там топать прилично…

— Да, точно, у тебя же там дочь двоюродного брата, — вспомнила Екатерина Сергеевна.

Они виделись редко, супруги не хотели обременять московскую родню. А поскольку те были за это, похоже, благодарны, отношения у них были хорошими…

— Погоди, пожалуйста, Виктор Семеныч, не звони, — попросила Сима. Как-то так сложилось давно, что Сима стала называть отчима по имени-отчеству, но на ты. Это было и уважительно, и по-родственному.

— Годю, — согласился тот. — А чего?

— Да щас, соображу…

А Сима еще раз залезла в интернет. Да уж! «Савеловская»! «Ее» «Выхино» совсем в другой стороне… Может, рискнуть прямо по адресу? А почему нет-то? Поздновато, конечно, но попробовать стоит.

— Виктор Семеныч, я просто представила, — рассудительно сказала Сима. — Вещей будет много. Сначала по одному адресу, а наутро на другой почти конец Москвы. Воскресенье, толкучка небось. Измотаюсь только. Да еще родню напрягу, зачем? Если ехать и впрямь сегодня, лучше уж сразу до места.

— Смекаешь, — одобрительно прикинул отчим. — Мать, мы-то с тобой не дотумкали! А Серафима — раз, и в дамки! Тогда насчет машины буду звонить. Такси дорого, а со своими уж как-то подешевле договорюсь. А ты снова звони этой своей квартирной хозяйке. Если вариант хороший, не ровен час уведут!

Сердце Симы стукнуло испуганно, и она снова схватилась за телефон.

Хозяйка квартиры была не особо против позднего приезда, похоже, ей тоже хотелось побыстрее решить вопрос. Так что покуда все неплохо складывалось. Да и насчет машины отчим договорился без проблем — Симу обещали довезти до тверского вокзала к предпоследней электричке.

— Что ли, и впрямь едешь? — вдруг оробела Екатерина Сергеевна.

И обе, не сговариваясь, кинулись друг к другу. В голос, конечно, не плакали, но…

— Ну вас, бабы, расстройство одно с вами, — махнул рукой отчим, уходя на кухню с телефоном.

Но, судя по запаху валерьянки, который потом учуяли обе женщины, проняло и его. Все же он был хорошим человеком, и падчерица была ему не совсем чужой.

Два чемодана, старый и новый, понятное дело, были у Симы уже собраны. В них были упакованы самые лучшие платья и кофточки, теплые вещи и любимые рабочие инструменты.

— Еда-то! — подхватилась Екатерина Сергеевна.

Конечно, и всякие банки-склянки тоже были собраны загодя, но ведь дорога длинная, тоже перекусить захочется.

Глядя на эту непривычную суету вокруг своей персоны, Сима совсем затосковала. А чтобы не было так жутко и не сосало под ложечкой, Сима фантазировала, что летит на Марс, напрочь забыв о том, что если уж чего и опасаться, то того, что едет она на вечерней электричке и везет с собой крупную сумму денег. Нет, ее мысли занимали картины о том, что неумолимая сила выталкивает ее с Земли, а лет ей не двадцать семь, а пять, не больше.

Сима представления не имела, как ощущают себя люди в такой ситуации — решив круто, одним разом изменить свою жизнь, — но сама она чувствовала себя именно так. Ребенком, навсегда покидающим надежный голубой шарик по имени Земля. Впереди холодный, равнодушный космос и около трех часов монотонной тряски в электричке. Столица ведь была не просто городом, а действительно другой планетой — для Симы. До того ведь она особо никуда не выезжала — куда тут выедешь с прежним образом ее жизни! Тверь да санаторий в Тверской области, смешно сказать.

Но Сима знала, что не отступит ни за что.

Отчим с матерью решили с Симой до Твери не ездить. И это было правильно — лишние слезы перед дальней дорогой только выматывают. Да и перед людьми как-то совестно. Поэтому водитель помог Симе дотащить весь ее скарб до электрички и откланялся, сказав только сочувственно и несколько в сторону:

— И как она все это попрет?..

— Как-нибудь, — пробормотала Сима ему в спину.

Нагруженная, как Савраска, домашними припасами помимо личных вещей, она вышла на Ленинградском вокзале, стараясь не очень глазеть по сторонам и отчаянно конфузясь своей потрепанной сумки и не менее бывалого чемодана. Одного из двух. Второй-то был новехонький! Как будто всем людям только и дела было до Симиных вещей.

И Симина голова сразу пошла кругом от обилия народа вокруг, несмотря на более чем поздний час. Ну, так же не бывает, чтобы столько людей, и сразу, и везде, и с такой скоростью нельзя же, она не успеет ничего сообразить…

Конечно, она понимала, что от нее за версту несет махровой провинциалкой, но кем она еще была?!

В страхе отнекалась от носильщика на платформе, о чем потом немного пожалела. Старый чемодан невыносимо оттягивал руку, раздутая сумка через плечо била по ногам, рюкзак тянул назад. Только б не упасть. Она остановилась неподалеку от края платформы и фонаря, стараясь никому не мешать, и вытащила бумажку, на которой было подробно написан путь ее следования. Надо было в телефон переписать, чтоб не так позорно было.

Не глазеть по сторонам не получалось, хотя и темно уже. Но огней-то сколько, это ж немыслимо! И здание вокзала — это же дворец какой-то, силуэтом громоздящийся на фоне густо-синего неба…

Уж сколько лет прошло, а Сима до сих пор не могла без дрожи вспоминать свой первый приезд в Москву. Как она со своими баулами доковыляла до метро, как разбиралась, куда там идти, как отстояла очередь в кассу за карточкой, как искала, на какой поезд сесть… Хорошо хоть Виктор Семенович ее подробно проинструктировал, что надо делать, — без этого она, наверное, ни за что бы не справилась. Спросить не у кого — все бегут, все собой заняты, никому ни до кого нет дела. И этот эскалатор еще — это ж ужас какой-то! Лестница сама едет — не упасть бы, с вещами-то…

Немного перевести дух удалось только в вагоне, когда Сима поняла, что села в нужный поезд — как учил отчим, до станции «Лубянка», а там пересадка на «Кузнецкий мост» и оттуда уже до «Выхино». Стесняясь, она вытащила свой мобильник, глядя на навороченные модели в руках людей вокруг. Интересно, они тут все москвичи или есть и такие, как она? Кто-то читал, кто-то уткнулся в телефон, и никому ни до кого не было никакого дела. Сима немного успокоилась. Раз тут все так, то и она вроде как не очень уж белая ворона. Тем более без отдельного пакета с валенками. Она чуть не фыркнула, но вовремя сдержалась, чтобы за сумасшедшую не приняли.

Прав был Виктор Семенович — пользоваться метро оказалось очень удобно. И вестибюли станций такие красивые, все в мраморе, с колоннами, мозаиками, точно залы во дворце. И все разные. Будь Сима менее усталой и без вещей — наверное, выходила бы на каждой осмотреться. Ну ничего, у нее еще будет время полюбоваться.

В целом, что греха таить, то, самое первое, путешествие по столице далось с большим трудом. И на пересадке растерялась, и потом, когда уже выбралась из метро, перепутала выходы и вдоволь поплутала… Но не унывала, все время повторяла про себя: «Я в Москве… В Москве!»

Наконец все же добралась до нужного дома, показавшегося огромным — столько этажей, столько подъездов! Долго дергала запертую входную дверь, пока к крыльцу не подошла молодая семья с ребенком, и Сима вошла вместе с ними и в подъезд, и лифт. До этого она ездила на лифте всего несколько раз в жизни — а теперь, если все сложится с квартирой, будет делать это каждый день.

Хозяйка оказалась самой обыкновенной. А кого она, интересно, ждала? Зеленокожую и красноглазую инопланетянку?.. Ладно, хватит уже даже мыслить, как деревенщина. Она в Москве…

Тут же от квартирной хозяйки она узнала, что обе комнаты в квартире раньше снимали две девушки, работающие в какой-то фирме, но одна недавно вышла замуж, вот буквально несколько дней как, и пришлось срочно подыскивать новую жиличку. Сима вполне устраивала хозяйку по всем параметрам — без детей, скромная, тихая. Да еще и парикмахер!

Ввиду позднего времени быстро распрощались. Сима рассталась с большой частью своей наличности и получила несколько нужных адресов. В том числе узнала, где она может купить «продвинутый» мобильный с возможностью выхода в интернет. Компьютера-то у нее не было, а о его покупке можно было пока даже не мечтать. О параметрах таких телефонов, килобитах и мегабайтах и всяких «джи», равно как и о стоимости мобильного интернета в месяц Сима начала задумываться еще дома и приходила в немалый ужас от немалых цен… Ну, а что делать. Если хочешь жить «на уровне», приготовься к тратам в первое время. И вовсе не бесцельно бродить по просторам Сети собиралась Сима — ей нужна была только информация. А как иначе? К прохожим на улице приставать с расспросами? Или зависать по интернет-кафе, про которые она тоже разузнала заблаговременно? Нет, нужно учиться быть автономной и независимой. И она научится! Сейчас первоочередная задача — найти работу, чтобы оплачивать свой новый уровень жизни.

И вот как раз с поиском работы поначалу не заладилось. Наутро после приезда Сима, конечно, отзвонилась маме, что отлично добралась и уже осваивается. Незачем маме знать, что это было явным преувеличением.

Уже с утра Сима пошла по двум выхинским адресам салонов красоты, про которые узнала вечером у квартирной хозяйки. Она рассудила, что пока нет интернета, придется взять за основу нехитрое правило: «волка ноги кормят». И личный разговор с работодателем — это всегда личный разговор.

Но с этим пока было туго. До салонов-то она добралась, но с ней даже не стали особо разговаривать. Не требуется, и все тут — отказались две заведующие, только окинув ее взглядом. Конечно, бывает — штат укомплектован.

«Что ты смотришь, как солдат на вошь?» — не раз слышала она от свекра в чей-нибудь адрес, хорошо, не в свой. Именно так на нее здесь и смотрели. Обидно… «Неужели так все безнадежно? И что же теперь — все пропало?.. Ну уж нет. Может, я не так смотрю, не так смотрюсь? Одета, конечно, ужасно, это я уже понимаю»… Но зачем же ее рассматривать, в самом деле, как насекомое?..

И Сима представила себя хозяйкой модного парикмахерского салона, куда можно попасть только по записи. Они разве так смотрят? Как Сима, заискивающе. Как проситель. Нетушки. Они даже никогда не скажут такого слова: «Нетушки».

Сима выпрямилась и физически почувствовала, как вместе с новой осанкой в нее вливается уверенность в себе. Поэтому в третью по счету парикмахерскую она вошла уже совершенно не так. Попутно отметив, что к дверному стеклу изнутри пришпилен беленький прямоугольничек бумаги с надписью: «В вечерние часы требуется уборщица».

Да и взгляд заведующей, обращенный на нее, Симу, был куда приветливее предыдущих, когда та вошла к ней в кабинет. Но этот взгляд заметно увял, когда соискательница объявила, что оканчивала она только курсы парикмахера-универсала в Твери, да и то давным-давно.

— Я имею немалый стаж, — собрав волю в кулак и стараясь, чтобы не дрогнул голос, сказала Сима. — Девять лет работы без нареканий.

— Вы знаете, — задумчиво сказала заведующая, постукивая по столу кончиком ручки. — Опыт это, конечно, хорошо, это громадный плюс. Тем более «без нареканий». Да и у нас постоянно кто-то да требуется. Но!

Заведующая значительно подняла палец и нахмурилась. Сима внутренне сжалась, изо всех сил стараясь не показать своего смятения.

— У нас совершенно другой уровень, вы понимаете? — наклонившись к ней, почти интимно сказала начальница. — Здесь Москва. А деревня — это деревня.

«Поселок», — хотела возразить Сима, но поняла, что ей сейчас лучше помалкивать.

— И ведь я совершенно не хочу вас задеть, вы же понимаете, — все так же негромко продолжала заведующая. — Здесь совершенно иные тенденции моды, совершенно другой подход к стрижкам, окрашиванию и прочим услугам. Не знаю, смогу ли я вам даже третий разряд поставить… Вы когда приехали?

Она так неожиданно сменила тему, что Сима даже растерялась, но быстро взяла себя в руки.

— Вчера, — спокойно ответила она.

— Однако, — почему-то удовлетворенно кивнула хозяйка кабинета. — Вам, несомненно, нужно пройти столичные курсы. По многим параметрам.

— Это в планах, — с приклеенной улыбкой отозвалась Сима, чувствуя, как по спине стекают предательские струйки холодного пота, а перед глазами почему-то замигала неоновая табличка: «EXIT». То есть сейчас ее просто сметут веничком в совок и выкинут за порог. — Пока же… — продолжала заведующая, и Сима мысленно закончила ее фразу: «Вы нам не подходите, всего хорошего». Но услышала она совершенно другое:

— Пока же я могу вам предложить только работу в так называемые социальные дни, у нас как раз уволился сотрудник. Она была хорошим мастером и социалку совмещала с основной работой, но… поймите правильно, пока мастером я вас взять не могу. Если вы согласны, тогда…

Сима подумала, что ослышалась. Ее берут?! А социальные дни — это, наверное, специальные дни для пенсионеров? Да какая разница — ЕЕ БЕРУТ!

— Ну, ведь надо с чего-то начинать, — стараясь, чтобы ответ ее прозвучал достойно и не отдавал дешевым задором, сдержанно сказала Сима. — Подскажите, пожалуйста, смогу ли я сочетать работу в социальные дни с уборкой в поздние часы? Видела на двери объявление, что уборщица требуется.

— Ну, как «уборщица», — пожала плечами начальница. — Сказать по правде, зарплата не очень, но там и делать особо нечего. Закинуть полотенчики в стиралку на быстрый цикл, полчаса, а пока стирается, сделать влажную уборку без особого фанатизма. Утром все равно другая уборщица приходит. Раскладывает высохшие полотенчики и делает основную уборку. Просто все семейные, никто поздно работать не соглашается, — бледно улыбнулась начальница. — Ведь мы закрываемся в двадцать два ноль-ноль, значит, именно в это время начинается поздняя смена. Работы на час-полтора, но каждый день. Один выходной в неделю, и он плавающий.

Улыбка Симы была куда ярче:

— Я просто одинокая да и живу совсем рядом.

— Хорошая у вас хватка, — сказала заведующая. — Что ж, будем оформляться сразу на две должности?

Сима сдержанно кивнула. Паспорт был при ней. Она, правда, не поняла, чего было больше в тоне заведующей — сарказма или желания ободрить. Впрочем, это было совершенно неважно. Желая найти работу, Сима нашла две. Заведующая тоже могла больше не ломать голову, где ей найти работников на эти две, прямо скажем, не особо завидные вакансии. Расстались, довольные друг другом.

Так начался новый период жизни Симы в совершенно неизведанной области под названием «Москва»…

И начался он довольно бурно. Сима расцвела, подобно бутону, пересаженному в более плодородную почву. И плоды не заставили себя ждать тоже.

Конечно, по московским меркам у нее был не очень хороший доход. Но насколько же он был больше тех копеек, что она получала там, дома! Тем более у нее была не одна, а две зарплаты. Плюс она стригла на дому и соседку, и квартирную хозяйку — конечно, дешевле, чем в салоне. А потом сработало сарафанное радио — прознав, что Сима делает замечательные стрижки и укладки дешевле, чем в парикмахерской, к ней ручейком потянулись выхинские клиентки, даже объявления не понадобилось. То есть финансовое положение Симы укреплялось день ото дня, и она даже стала откладывать, чтобы вернуть долг родителям. Строго говоря, это был даже не долг — они ведь не требовали назад ту сумму, которую дали ей с собой на «первое время». Но она же обещала им помогать, как только встанет на ноги. А она и встала. И чувствовала удовольствие от того, что вскоре и вправду сможет помогать маме и отчиму, «как большая».

Были, конечно, и неприятные моменты. Как-то, совершенно случайно, она услышала пренебрежительный разговор сотрудниц про собственную персону: «Можно выбить человека из деревни, но деревню из человека выбить невозможно». Дальше речь шла о ее «безвкусных тряпках», которые Сима считала вполне достойными…

Не зацикливаясь на обиде, Сима пересмотрела свой гардероб и без сожаления распрощалась со всеми своими «лучшими нарядами» из сельхозмага. А одевшись поприличнее, Сима почувствовала себя человеком. Нет, больше — Сима почувствовала себя женщиной!

И это немедленно сказалось. В один из социальных дней некий Валентин привел подстричься свою бабушку, увидел симпатичную женщину-парикмахера и неожиданно пришел встретить ее после рабочей смены того же дня. Его не остановило даже то, что у нее была поздняя подработка.

— Да мне торопиться особо и некуда, — с извиняющейся улыбкой сказал он.

— А как же бабушка? — улыбнулась и Сима.

Ей понравился Валентин да и бабушка его тоже. Она не походила на их сельских громогласных бабулек, готовых перемыть кости всем и каждому. У нее были мягкие редкие волосы, слабенький голос, она улыбалась и называла всех «деточками».

— Она у младшей сестры живет, та за бабулей приглядывает, — объяснил Валентин. — А я помогаю. Продукты приношу, провожаю куда-нибудь, в поликлинику или вот как сегодня — красоту наводить.

Это Симе тоже очень понравилось. Значит, хороший добрый человек, раз заботится о бабушке.

— А это вам! — Валентин внезапно жестом иллюзиониста достал из-за пазухи букетик каких-то скромных, но симпатичных цветов.

— Ну, проходите тогда, будете пить чай, пока я работаю, — рассмеялась она, распахивая перед ним двери парикмахерской.

И довольно быстро у них начался роман. Собственно говоря, почему бы и нет? Им было вместе легко. Они любили гулять, ходить по музеям, выставкам и театрам. Сима обнаружила, что искусство необходимо ей буквально как воздух, и ужасалась пробелам в своем образовании. Да какие пробелы — сплошное белое пятно! И Сима с удовольствием наверстывала. Тем более теперь у нее появился партнер по «походам за прекрасным» и собеседник. С ним можно было не просто посмотреть что-то, но и обсудить. Правда, оценки Валентина сводились к простому «нравится — не нравится», но Симе пока что и этого было достаточно.

Кроме того, Валентин, оказывается, был массажистом, и довольно неплохим. Именно с массажа роман у них и завязался. Как часто это бывает! А что тут удивляться — прикосновения, а тем более такие, частенько сближают. Романы с массажистами давно уже стали притчей во языцех…

И Сима с Валентином сблизились настолько, что проводили вместе порой по два-три дня — то у нее в комнате (хозяйка и соседки совершенно не возражали, лишь бы было тихо), то в небольшой квартирке Валентина в Жулебино. Их отношения можно было бы назвать и «гостевым браком» — Сима прочла в одной статье, что такое бывает. А что, некоторым так действительно удобнее — не успеваешь надоесть друг другу, и у каждого свое личное пространство. Так шли дни, месяцы, которые начали складываться в годы.

Им было вместе спокойно и хорошо — он приносил продукты, она готовила, вместе засыпали, вместе смотрели новости или фильмы по телевизору — чем не семья. И все чаще Сима задумывалась о том, почему же Валя не делает ей предложения. Чем она ему, интересно, была нехороша? Ведь они были таким образом вместе уже порядочно — около двух лет.

Один раз у нее случилась задержка. На целых пять дней. Безумная надежда ожила внутри Симы и, как настоящий ребенок, забарабанила изнутри кулачками: «Это правда, это правда!» «Господи, пусть будет ребеночек, ну, пожалуйста», — молилась она. Пошла к врачу и смотрела на него, ожидая чуда.

Но чуда не произошло, это была просто задержка.

— А отчего это могло произойти?

Врач пожала плечами:

— Вы могли простыть. Перенервничать… Да мало ли.

«Значит, простыла, — обреченно думала она, шагая по промерзшему тротуару. — Или перенервничала…»

Сима, конечно, никогда бы сама не завела этот разговор. «Помогла» случайность. На столе в квартире Валентина она в один из дней увидела свежераспечатанную пачку фотографий. Цифровое фото развивалось вовсю, но некоторые все еще любили такую «архаику», как печать фото на бумаге. Оказывается, Валентин просто потерял бдительность и забыл ее убрать с глаз подальше, а сам пошел в душ. Классика жанра…

А на фотографиях были он сам, какая-то полненькая молодая женщина и ребенок — девочка, на вид лет около трех. Именно столько, сколько встречались Сима с Валентином. Тут было не «отмазаться» — мол, сестра. Да, у Валентина была сестра, но с сестрами не целуются ТАК, как это было запечатлено на фото.

Сима, мертвея, перебирала снимки. Счастливая семья с ребенком. В парке. Дома. Обстановка незнакомая. Ее квартира? Видимо да. Снимки свежие. На конверте вчерашняя дата. Вчера они с Симой не встречались. Да они полнедели встречались, полнедели — нет. Вот тебе и гостевой брак.

Все выяснилось довольно банально и просто, Валентин даже отпираться не стал, когда вышел из душа, весь еще в капельках, и увидел, как смотрит на него Сима. Молча. Глаза на пол-лица. Побледневшая. Пришлось понуро объясниться.

Женат он официально не был, но давно и прочно был в довольно серьезных отношениях. Увы, так часто бывает, что именно женщины считают подобные отношения серьезными, а на деле… Валентин сдался, когда в его первоначальной паре появился ребенок. Для молодых отцов, особенно эгоистичных, дети настолько сильный стресс, что семьи рушатся в самом начале. Семьи, как таковой, у Валентина с этой пухленькой женщиной не было, но были внутренние обязательства. Ребенка он бросить не мог. Зато как следует отдохнул от него. С Симой.

Она встала и молча пошла к двери. Потом вернулась, так же молча выложила из сумочки ключи, положила их на стопку фотографий и снова повернула к выходу.

— Постой, — было бросился за ней Валентин. — Зачем ты все так обрываешь, так же нельзя…

— А так, как ты, можно? — она обернулась, секунду посмотрела на него, застывшего побитой собачонкой посреди комнаты, и продолжила свой путь.

Вот и все.

Не сказать, чтобы у него и Симы была особенно сильная любовь. Так, привязанность. Но привязанность тоже с годами может перерасти в нечто более глубокое. Но не в этом случае.

Ребенок перевесил отношения с необременительной и бездетной Симой. Она не стала выяснять у Валентина, что бы он делал, если бы Сима забеременела тоже. Если бы да кабы во рту росли грибы. Не забеременела же…

Два года. Внутри у Симы словно все смерзлось. Это не было острой болью, но, несомненно, подкосило ее настолько, что она не смогла этого выдержать.

«Я какая-то порченая, — крепло в ней убеждение. — Что-то во мне явно не так. Сергей… Валентин… все от меня уходят».

Что «не так» вовсе не с ней, а с этими мужчинами, Сима даже не думала. Вот она, привычка брать всю вину на себя. Молодая женщина почувствовала, что должна сделать что-то достаточно серьезное, чтобы привести себя, свою душу и нервы в порядок. А что?! Не из окна же выпрыгнуть.

Даже посоветоваться ей было не с кем. Подружек не завелось у нее и на новом месте, а маму Сима беспокоить лишний раз не хотела. Тем более у той начались серьезные неполадки со здоровьем. Мама частенько жаловалась на боли в суставах, но потом отшучивалась — мол, «побегаю еще». Долг маме с отчимом Сима уже вернула и нет-нет да подкидывала им денежку, не забывая делать и себе «запас на черный день». Она уже могла себе позволить выполнять обещанное — «закрепиться» и помогать.

А кто поможет ей, Симе? Не деньгами. Частичкой души. Пока что ожидания ее лопались как мыльные пузыри. Было очень горько и почему-то совестно. Порядочные люди всегда почему-то испытывают не злость, а неловкость, если кто-то совершает по отношению к ним подлость. Им стыдно — но не за себя, а за другого человека.

И, не в силах справиться с душевным непокоем, Сима, как и когда-то, несколько лет назад, решила сжечь мосты. Сняться с насиженного и с таким трудом обжитого места и… нет, не вернуться домой. Сима давно оперилась и вылетела из родительского гнезда, но она переросла уже и свой поселок, в котором ей делать было совершенно нечего. Москва большая. И возможностей для спокойного человека с головой в ней, конечно, гораздо больше.

— А я с головой? — спросила себя Сима. — Посмотрим…

Сима хотела обновить буквально все, чтобы ничего не напоминало ей о фиаско на личном фронте. И для начала она решила именно «что-то сделать с головой». Записалась в один из самых дорогих и крутых салонов в центре, села в кресло и попросила:

— Сделайте, пожалуйста, мне стрижку покороче. И совсем другую. Чтобы это была не я. То есть я, но… другая. Лучше.

— Переформатирование? — понимающе спросила мастер.

— Полное, — серьезно кивнула Сима, уже знакомая с некоторыми компьютерными терминами и тем, что они означают.

Да, она и сама была парикмахером, но сейчас, сидя в кресле дорогущего салона, она вдруг совершенно точно поняла, что не собирается возвращаться в профессию. Как отрезало.

«Как? — спросите вы. — Но ведь это все, что она умела!»

Так да не так. Сима помимо профессиональных навыков научилась не бояться круто поворачивать сюжет собственной жизни. Ну, строго говоря, не так уж круто. Она не стала учиться, к примеру, поварскому искусству, оставив его исключительно для домашнего пользования, и решила остаться в той же индустрии красоты. Разве что по другому профилю. Совершенно неожиданно, увидев умопомрачительно красивый маникюр на стригущих ее руках в модном салоне, спросила, где можно серьезно и профессионально, до тонкостей, выучиться маникюрному делу. И мастер довольно охотно поделилась с ней двумя адресами ближе к центру.

Сима решила обучиться в обеих студиях и изучила условия. Да, дорого. И материалы, и само овладение мастерством. Но оно того стоило. И экзамен предстоял серьезный. У нее вообще всегда был очень обстоятельный и серьезный подход к любому делу.

Когда она пришла писать заявление об увольнении, заведующая не скрывала огорчения. Она сознавала, что недоплачивает своей безукоризненной работнице, но никак не ожидала, что та покинет ее. Сима вдруг оказалась незаменимой! И в самом деле, поди поищи замену…

— Симочка. Подумайте. А что, если я подниму вам проценты от работы… — чуть ли не заискивающе произнесла заведующая, прекрасно видя, что в Симе, кроме потрясающей ее стрижки, и не из их парикмахерской, появилось что-то еще. Возможно, внутренний стержень, который стал крепче.

Сима подивилась, как, оказывается, бывает в жизни — они практически поменялись ролями, и теперь в роли просительницы была не она…

— Простите, пожалуйста, — мягко, но твердо сказала Сима. — Очень серьезные семейные обстоятельства.

Заведующая отступила. Что ей еще оставалось делать… А Сима поняла про себя еще один нюанс — она действительно может настоять на своем, когда ей это нужно. Порой это умение важнее, чем хорошая зарплата, — осознание своей собственной внутренней силы.

Вот и Валентин. Он звонил ей несколько раз, но она не брала трубку. Каждый звонок его был для нее болезненным, и она занесла его номер в черный список. Больше он не мог ей позвонить и потихонечку выветривался из ее памяти.

Уже во время обучения оказалось, что у Симы верный глаз и хороший вкус. Пригодились ее кропотливость, аккуратность, усидчивость и внимание к мелким деталям. Она ведь с юного возраста любила вырисовывать в блокнотиках какие-нибудь узоры, орнаменты или бабочек и птиц. Никогда не знаешь, что может пригодиться тебе в жизни…

Не отвлекаясь ни на что, она училась, практикуясь на соседках и квартирной хозяйке — первый раз бесплатно.

— Золотые у тебя руки, — ахали они. — А теперь, благодаря тебе, и у нас.

Экзамены она сдала великолепно.

Следующим этапом у «обновленной Симы» был переезд в другой район, о чем она заблаговременно предупредила хозяйку. Та, конечно, тоже была огорчена — дисциплинированные, скромные и аккуратные жильцы тоже попадаются не так уж часто. Но Сима уже все для себя решила. Да, привыкла, да, насиженное место, да, потеря клиентуры и да, жизнь практически с нуля.

Глава 3

Лиловая дама

В этот раз Сима подходила к выбору жилья более обстоятельно, а не с бухты-барахты, лишь бы куда-нибудь. И остановилась на Измайлово. Когда-то она рассматривала в интернете фото «далей Москвы», то есть «не центра». Куда, интересно, раньше смотрели ее глаза?! Вот же! Красотища немыслимая — Измайловский кремль, Измайловский парк, галерея «Измайлово», которую, как Сима узнала позже, москвичи почему-то предпочитали именовать «Вернисажем»…

Просматривая объявления, она наткнулась на свежее: «Срочно! Сдам комнату 19 метров! От собственника, в трехкомнатной квартире! Удобства все! Строго одной женщине без вредных привычек! Взрослой! На СМС не отвечаю! Звоните! Звоните долго, могу не услышать! Коммунальные платежи входят в стоимость, кроме счетчиков!»

Обилие восклицательных знаков и почти приказной тон объявления подивили Симу. «Интересно, кто это так написал, — подумала она. — Военный, что ли? Глухой…»

Присмотревшись к цене, Сима ахнула. Сколько?! Не может быть, это почти даром, да еще коммуналка включена…

Она немедленно позвонила.

И ей немедленно ответили, вопреки предупреждению о глухоте.

— В услугах риелторов не нуждаюсь, — неприветливо раздалось из трубки.

Сима не сразу определила, что это за тембр — высокий мужской или низкий женский.

— Я… э… не риелтор, я по объявлению, — не очень уверенно объяснила она.

— Что вы мямлите! — еще менее приветливо рявкнула трубка — несомненно, голос женский! Но Сима почему-то улыбнулась, вместо того чтобы испугаться или расстроиться:

— Подумала, что ошибка, очень низкая цена…

— Так вам нужна комната или нет?!

— Нужна, конечно, нужна! — радостно закричала Сима. — Когда можно посмотреть?!

В трубке ворчливо продиктовали адрес и рекомендовали поторапливаться. И Сима поторопилась.

Дверь ей открыла удивительная дама — сухонькая, в темно-лиловом длинном халате, с волнистым каре белоснежной седины и цепким внимательным взором. Необыкновенной строгой красоты и прямой осанки, несмотря на ее более чем преклонный возраст. Возможно, ей было около семидесяти или чуть больше.

— Куришь? — без предисловий спросила она.

— Ох… нет, — помотала головой несколько обомлевшая и бесповоротно проникнувшаяся ее обликом Сима.

— Тогда не буду тебя травить, потом покурю, — решила та и пригласила: — Проходи в кухню.

Сима смущенно улыбнулась и повиновалась. Почему-то лиловая дама нравилась ей все больше.

— Ты откуда приехала? — с ног до головы окинула ее взглядом хозяйка квартиры.

— Я жила в Выхино, а сейчас… — заторопилась Сима.

— Я не о том спрашиваю, — прервала дама. — Ты в Москву ОТКУДА?

— Из деревни Каменка, — призналась Сима и, как загипнотизированная, полезла в свою сумочку за паспортом. Словно правду из нее выудили, направив ей в глаза мощный прожектор.

Прожектором были глаза лиловой дамы. Та пошуршала листочками паспорта, удовлетворенно кивнула: «Разведена», отдала документ обратно и протянула руку для пожатия:

— Ну, и будем знакомы тогда. Полина Андреевна.

Пожатие было крепким.

— А я Сима, — робея, как новобранец перед генералом, пролепетала та, вскользь отметив профессиональным оком, что рука чистая, но необихоженная. И пообещала себе, что сегодня же предложит Полине Андреевне сделать ей маникюр. Бесплатно, конечно…

— Дети есть?

Сима отрицательно помотала головой.

— У меня из-за раннего аборта тоже нет, — заметила спокойно Полина Андреевна. — А сейчас уж тоже без шансов.

Сима неожиданно для себя издала смешок и осеклась, потому что это с ее стороны было верхом неприличия. Но громов и молний не последовало.

— А ты хочешь детей?

Полина Андреевна расстреливала ее вопросами, как следователь, но Симе почему-то не было неприятно или страшно. Было как-то… азартно. Ей нравилось отвечать лиловой даме со всей откровенностью, как под сывороткой правды.

— Хочу… — после паузы прошептала Сима, чувствуя, что краснеет.

— Ну, будут еще, — прикрыв глаза и помолчав секунду, спокойно сказала Полина Андреевна. — Не бойся, я не экстрасенс. Просто по моим прогнозам все сбывается.

Сима сглотнула. Она, конечно, не произнесла вслух, что давно поставила на себе крест, а ни в какую магию не верит. Хотя назвала про себя Полину Андреевну лиловой дамой — это прозвище ей очень шло.

— Ну, чудненько, — снова кивнула Полина Андреевна, разглядывая ее, будто так и нужно. — Теперь, почему такая дешевая комната. Я хоть и крепкий орешек, однако ж раскалываюсь потихоньку. Поэтому иногда помощь нужна. В уборке особенно. Не очень-то я уже могу раскорячиться полы помыть. И готовить терпеть не могу. Ем я немного, но привыкла к хорошим продуктам. Не набегаешься. Я уж год отсюда никуда не выхожу. Да и не очень тоже побегаешь в восемьдесят-то с лишним лет.

— Вам восемьдесят?! — вполне искренне поразилась Сима.

— Восемьдесят пять, — без тени кокетства уточнила дама. — Была у меня жиличка, Антоновна, я ее Антоновкой звала… а теперь вот я одна осталась, уже две недели как. И только сегодня дала объявление, а ты уж и прилетела. Если берешь на себя помощь по хозяйству, уживемся.

— Беру! А предшественница моя где? — полюбопытствовала Сима и рискнула пошутить: — Не ужились?

— Померла она, — коротко ответила Полина Андреевна, но, увидев моментально округлившиеся Симины глаза, утешила: — Не переживай так, не здесь это было. Она в свои шестьдесят похлипче меня оказалась — поехала к себе в деревню сына-алкаша навестить, и там ее инфаркт прихватил. Там и похоронили десять дней назад. А алкаш этот жив. Он и позвонил. Деньги какие-то требовал. Я его, как понимаешь, послала куда подальше. Ладно, идем комнату смотреть.

На самом деле Сима была бы готова перебраться сюда, даже если б ей сдали какой-нибудь чулан. Но комната — как и вся квартира — ей действительно понравилась. Дом старый, потолки высоченные, окна большие — комната вся залита светом. И мебель. Старая, не такая, как сейчас делают, а «с душой». Шкаф пузатый, этажерка резная, кровать с высоким изголовьем. Даже большое старинное зеркало имелось. И картины на стенах — настоящие, маслом. Два пейзажа и натюрморт с сиренью в стеклянной вазе.

— О чем задумалась-то? — поинтересовалась хозяйка. — Решай уже, остаешься или…

— Остаюсь! — борясь с желанием встать по стойке «смирно», отрапортовала Сима. — Давайте подписывать договор.

— А на кой он нам черт? — искренне удивилась «крепкий орешек». — Вон там, в прихожей, ключница деревянная, там комплект ключей. Перевози вещички. Да, если ключи посеешь, сама делать будешь.

— Постараюсь не потерять! — пообещала Сима, поспешно вытащила из сумочки деньги за первый месяц, положила их на стол и убежала за вещами.

На этот раз у нее снова было два чемодана, только свой старый она отдала квартирной хозяйке для дачи, а себе купила еще один новый, более вместительный. И содержимое их было куда солиднее. Впрочем, половину чемодана занимали профессиональные принадлежности.

Так Сима познакомилась с Полиной Андреевной, вдовой полковника юстиции в отставке, бывшего следователя в отделе тяжких преступлений, много лет прослужившего на Петровке. И прикипела к ней «с первого взгляда». Кажется, это было взаимно. Да и маникюр, сделанный в первый же вечер, лиловой даме очень понравился.

— Давненько я ногтями не занималась, — задумчиво рассматривая свою старческую, но красивую руку с тонкими пальцами, пробормотала та. — Да, нам, престарелым девочкам, тоже нужно быть красивыми — хотя бы для себя…

Потом Сима даже упросила Полину Андреевну разрешить ей «приводить работу на дом» — ее ведь пригласили работать маникюршей в одном из салонов красоты, где она проходила обучение. Это удивительно, но зарплата там оказалась выше, чем обе ставки в Выхино. А впоследствии некоторые ее клиентки по маникюру «перетекли» к ней на дом. Правда, поначалу лиловая дама слегка ворчала по поводу «каких-то непонятных теток», периодически посещающих ее жилище. Потом довольно быстро перестала. Сима ей нравилась, и Полина Андреевна прекрасно понимала, что у ее новой жилички работа — «как потопаешь, так и полопаешь», и разрешила «топать». Только не очень громко.

— И мужик если заведется, тоже приводи иногда, — великодушно разрешила она. — Мужики ведь они как. Где кормят, там они и заводятся. А готовишь ты замечательно, надо признать.

У самой хозяйки квартиры было совершенно не так, она никого не «заводила», наоборот, гнала. Всю жизнь она любила только одного мужчину — мужа, с которым прожила всю жизнь. Она вышла за него замуж в неполных двадцать, он был старше ее на одиннадцать лет и ушел во сне через два дня после того, как они справили золотую свадьбу. Ему был восемьдесят один год, ей — под семьдесят…

Ухажеры за ней таскались до глубокой старости, но ни один не мог составить конкуренции ее Мишеньке. Даже кандидатуры не рассматривались.

Полина Андреевна, выходя курить на балкон, часто брала с собой его фото в рамке и ставила рядом на круглый стеклянный столик. Смотрела на него, прищурясь, молчала и курила одну за одной. Ни слезинки. Она была женщина-кремень. А он чем-то походил на Штирлица, даже фамилия у него была созвучная — Исаков. «Настоящий полковник». Да, такого можно любить всю жизнь.

Он же, по ее признанию, сдувал с нее пылинки.

— И в конце концов оставил одну, — тихо заключила Полина Андреевна. — Давай пока больше не будем об этом. Ну, может быть, когда-нибудь расскажу поподробнее.

А сама Сима после катастрофических отношений с Валентином решила на какое-то время в принципе «завязать» — так она и объявила Полине Андреевне, с которой они отлично поладили.

— По одному жуку и трусу не суди, — заметила та.

— По двум, — невесело усмехнулась Сима, снимая чайник с плиты. — Муж-то… Первый мужчина, называется. Он еще жучее был!

— И что? — возразила лиловая дама. — Мой первый тоже был сволочь еще та — я от него-то аборт и сделала. От однокурсничка по меду, сына высокопоставленных родителей. Вот детей и нет… Возьми пряники, там, в верхнем шкафчике. Нет, не там, слева!

— Получается, ваш первый тоже был жук и трус, — покачала головой Сима.

— Допустим. Но, увы, родить может только женский организм. Ты свой не портила, значит, надежда есть всегда. А я свой испортила, именно я, — сжимала губы лиловая дама. — Винила себя каждый день. А Мишенька говорил, что виновата не я, а моя молодость и отсутствие опыта… Он знал, в чем причина. Рассказала я ему — и он все понял. Таких мужчин больше нет да и не будет.

— Как же так, почему так все в жизни? — горько восклицала Сима, разливая чай по старинным чашкам. Никаких кружек в этом доме не было — вся посуда еще советских времен.

— Риторический вопрос, — отзывалась Полина Андреевна. — Это просто жизнь. А она — штука несправедливая. И коротка слишком, и устроена неудачно. Ты только-только разобралась в себе, избавилась от ненужного, научилась не тратить силы и нервы попусту, отделять важное от неважного, кажется — самое время наконец-то начать жить. А некогда — надо восьмидесятилетний юбилей праздновать.

— Вы шутница, — улыбнулась Сима.

— Это я у Миши научилась, — усмехнулась лиловая вдова. — Он ко всему с юмором относился — и к хорошему, и к плохому. К плохому — вдвойне.

— Хорошо, когда у мужчины есть чему поучиться, — вздохнула Сима. — А меня Валентин только уколы ставить научил.

После этих слов Полину Андреевну так скривило, что Сима даже испугалась:

— Что, чай невкусный?

— С чаем все в порядке, — назидательно произнесла хозяйка квартиры. — А вот «ставить уколы» больше никогда не говори. Это неправильно. Ты больше не в деревне, ты в Москве — следи за своей речью. Ставят банки, градусник, капельницу и клизму. А уколы и прививки делают. Так, и только так. Поняла?

— Поняла, — смущенно кивнула Сима. — Больше не буду так говорить… И еще меня Валя научил вывихи голеностопа вправлять. Рассказывал, где какая косточка — большеберцовая, малоберцовая и таранная, а я запомнила, интересно было… Знаете, даже на практике довелось проверить. У нас там упал один пожилой человек в салоне, на ступеньке оступился. Шуму было… Я рискнула посмотреть — а там вывих, и косточка выпирает, и отек сразу начался… Вот я дура с куражом. Взяла и дернула. Ведь могла хуже сделать! А там что-то щелкнуло… В общем, когда «Скорая» приехала, врач сказал, что вправила грамотно, но чтобы больше никогда! И повезли того человека долечивать. А я решила, что и вправду больше никогда не возьмусь за такое, слишком опасно. Я же не врач.

— Они тоже когда-то делают все первый раз, — заметила Полина. — «Записки юного врача» Булгакова читала?

Сима пристыженно покачала головой.

— Эх ты, тьма египетская, — проворчала хозяйка. Тяжело поднялась из-за стола, сходила в свою комнату, принесла книгу и сунула ей: — Читай, стыдоба моя!

— Да я как-то… Не очень люблю читать книги, — решилась признаться Сима.

— Учись, — хмыкнула лиловая вдова. — Это полезно. Даже необходимо. Еще ни один человек в мире ничего не потерял оттого, что прочитал книгу. Бывало, что приобретал не то, что надо… Но это уже другой вопрос. А по поводу мужчин не зарекайся, молодая еще.

— Да где ж молодая, — махала рукой Сима, прижимая к себе книжку. — Уже за тридцать перевалило.

— Девчонка, — улыбалась Полина Андреевна.

— Да еще и не нравится мне никто. — Сима говорила чистую правду — после Валентина ее никто не цеплял.

— Все у тебя еще будет, — говорила Полина Андреевна. — Ты только гляди в оба, не прозевай свое. Жизнь — она, знаешь ли, как поезд. Едешь, едешь, ждешь свою станцию… А потом бац! Конечная. И выясняется, что все свои станции ты так и проехала.

Сима неопределенно пожимала плечом, но книгу Булгакова прочитала от корки до корки. Ахала, переживала очень, даже всплакнула однажды — но о том, что прочла, нисколько не пожалела.

Она работала, отношений по-прежнему не заводила, хотя за миловидной женщиной несколько раз пытались приударять. И приходящий в салон электрик явно клеился, и в метро пытались знакомиться, и в ближайшей пекарне, куда она ходила за ватрушками, не давал проходу какой-то прыткий старичок. После этого Сима стала ходить в другую пекарню.

Через неделю после того, как Сима поселилась в Измайлово, ее навестила мама.

— Доча, я ненадолго. С Виктором Семеновичем по делу приехали, — робко улыбнулась она, переступая порог, тяжко опуская на пол набитые снедью сумки и неуверенно оглядываясь. — Вот так в хоромы ты забралась!..

— Мамуля! Да зачем же ты надрывалась-то так, мамочка! — всплеснула руками обрадованная ее появлением Сима.

— Хоромы эти мне дочь ваша помогает в таком состоянии держать. Хорошую дочку воспитали, — появилась на пороге комнаты Полина Андреевна — невысокая, но величественная, в лиловом халате. Другом уже халате, конечно, но неизменно лиловом. Все ее домашние одеяния были в этой гамме…

Выяснилось, что родители приехали ни по какому не «делу», а проведать дочь. Виктор Семенович помог жене донести сумки до квартиры и скромно ретировался к своей родственнице на Савеловскую, чтобы не пугать и не стеснять никого. Под прямым спокойным взглядом лиловой вдовы и под точными ее вопросами было невозможно утаить правду.

— Я ж не кусаюсь, — усмехнулась Полина. — Завтра с мужем заезжайте.

— Да мы на три денька тут, — совсем оробела Екатерина Сергеевна.

— Вот и ладненько, — спокойно ответила квартирная хозяйка. — Тут есть где погулять и что посмотреть. А я за три дня вашего гостевания не помру.

Мать и дочь переглянулись и заулыбались. «Видишь, какая она хорошая», — говорили глаза Симы. «Вижу. Спокойна я за тебя», — ответили мамины глаза.

— Проблемы с ногами? — как бы невзначай спросила Полина Андреевна.

— Ой, а что, так видно? — испугалась Екатерина Сергеевна.

— Мне — видно, — сказала как припечатала лиловая вдова. — И нагрузка на суставы большая, смотрю.

— Да, надо, надо вес сбрасывать, — спрятала глаза Симина мама.

Она никогда не была обжорой, но, к сожалению, как и многие вышедшие на пенсию женщины, обзавелась «спасательным кругом» в виде боков и животика. Свежие плюшечки на ночь, шоколадные конфеты во время телевизора… И вот сейчас этот круг ее не спасал, а скорее топил.

Три дня прошли ярко. Днем мама с отчимом гуляли по столице, а по вечерам все вчетвером ужинали, пили чай, беседовали и пару раз даже сыграли в «дурака».

— Хорошая у тебя семья, — сказала Полина Андреевна.

С тех пор так и повелось — все свободные вечера Сима коротала вдвоем с лиловой дамой. В «дурака» они больше не играли, но разговаривали много. Сима начала привыкать к тому, что с любой своей заботой или сомнением может прийти к квартирной хозяйке — и та выслушает, поймет и даст толковый совет.

— Перестань морочиться из-за того, что кто-то там может о тебе подумать, — говорила она, когда Сима рассказывала о каких-то сложностях в отношениях на работе. — Живи по своим законам, как сама считаешь правильным. Если ты не оправдала чьих-то ожиданий, то это их проблема, а не твоя. Разберись, что в твоих убеждениях действительно твое, а что тебе навязали, выброси чужое — и будет тебе счастье.

Нередко целые часы напролет они просиживали вместе перед компьютером — смотрели фильмы и спектакли, посещали виртуальные музеи и выставки, даже совершали целые путешествия по другим городам и странам.

— Великая сила — интернет, если им пользоваться с умом, — говаривала Полина Андреевна.

— А кто вас научил им пользоваться? — как-то полюбопытствовала Сима.

— Начали еще вместе с Мишей, — отвечала та со вздохом. — В девяностые. Ему по работе приходилось, и я тоже захотела учиться — за компанию. А потом втянулась, сама многое освоила — я въедливая. И форумы, и чаты, потом соцсети… Ссылки интересные и даже мемы знакомым иногда шлю. Чушь собачья, конечно, эти мемы, но иногда смешно.

— Потрясающая вы, — признавалась Сима. — А я вот до сих пор не особо и разбираюсь в соцсетях. Наверное, толком и не разберусь никогда.

— Значит, не особо тебе и нужно. А всегда говорила: если ты считаешь, что чего-то у тебя никогда не будет, значит, тебе это просто не очень-то надо. Мне тоже сначала было не нужно, но аккаунты у меня в нескольких есть, — чуть-чуть гордясь, сказала лиловая дама. — Сама завела, когда меня на Таро потянуло.

— Куда?! — ахнула Сима.

— Карты Таро. Слышала о таких?

— Конечно.

— Ну вот. Я даже курсы окончила, — подтвердила Полина. — Было жутко интересно. Делаю теперь расклады — сначала были тренировочные, для себя, потом для подруг, потом сарафанное радио заработало. Между прочим, неплохо получается. Ко мне и теперь обращаются за консультацией — так, удаленно.

— Невероятно, — прошептала Сима. — То есть, получается, вы профессиональный таролог?

— Профессиональный я как раз психолог, — усмехнулась Полина. — Второе высшее получила… да-а-авно уже, лет, поди, двадцать минуло. Хотя знаешь, девочка, — вздохнула она, — чем дольше живу, тем больше понимаю, что каждый, кто прожил несколько десятков лет и у кого есть голова на плечах, — тот психолог. Нет, конечно, до настоящего профессионала мне далеко — я ведь почти не практикую. У меня бы совести не хватило назваться профессионалом, хотя руку на пульсе пытаюсь держать. Статьи всякие постоянно читаю. Так, для развития мозгов.

— Я понимаю, что по жизни здорово отстала, — огорченно призналась Сима. — Пытаюсь наверстать. В музеи вот хожу иногда, в театры…

— И как? Только честно?

— Знаете… — решила признаться Сима. — По-всякому бывает. В Третьяковку ходила — очень понравилось. Не заметила, как день пролетел, а я еще, наверное, и половины не осмотрела. А вот на выставке современной скульптуры — там почти ничего, как моя соседка по прежней квартире говорила, «не зашло». Может, я не понимаю ничего или у меня вкуса нет, но, мне кажется, это и некрасиво даже… И с театрами тоже так. Однажды даже ушла после первого действия. Ну что это за дело, когда всех мужчин играют женщины, а женщин — мужчины? Бред, по-моему…

— А говоришь, отсталая… — усмехнулась хозяйка. — Нормально все с тобой, только читай больше. Чита-ай.

— Да засыпаю я, когда читаю… Я безнадежна!

— Давай-ка вот запомни, — строго сказала Полина. — Хватит на себя отрицаловку навешивать. «Я безнадежна», «я дура», «я отсталая» — убирай эти фразы из своего лексикона. Из мыслей тоже — особенно из них. Сочини себе какие-нибудь обнадеживающие аффирмации. Напиши на бумажках, расклей у себя по комнате.

— А что такое аффирмации?

— Да просто утверждения! Только положительные. Например: «Я успешна», «У меня все получается», и так далее. Лучше от себя, конечно, и в настоящем времени. А то получится, как в анекдоте. «Я хочу, чтобы у меня все было!» «У тебя все было, мужик!»

Сима засмеялась. Потом задумалась.

— А ведь я хороший парикмахер, — задумчиво пробормотала она. — У нас в Рамешках я лучшая была… И когда на работу в Выхино еще устраивалась, сначала тушевалась, а потом что-то такое включилось во мне… И меня аж на две ставки сразу взяли!

— Ну, вот видишь.

Сима привязалась к лиловой даме, как к родственнице. К двоюродной тетушке, например. На один из дней рождения она, зная, что Полине стало тяжело передвигаться на своих двоих, купила ей прогулочное кресло «дом-улица».

— Ох, ты ж… — потрясенно произнесла лиловая дама, когда кресло доставили. — С ума ты сошла, а? Оно же черт знает сколько стоит!

— Не дороже денег, да и по скидке, — отмахнулась Сима — тогда у нее с деньгами было более чем хорошо, и она могла позволить себе такую покупку.

Она была очень рада, что Полина, по всему было видно, пришла в сдержанный восторг от подарка. Пыталась, правда, поначалу ехидничать:

— В инвалиды меня записала?

— А вот и нет, — парировала Сима, смеясь. — Это прогулочное кресло для пожилых людей, а вовсе не инвалидное!

— Балуешь ты меня, — ворчливо отозвалась Полина Андреевна, обнимая свою любимую жиличку, которая уже тоже давно стала для нее родственницей — что-то вроде двоюродной племянницы.

И весь вечер развлекалась, исследуя обновку:

— Смотри-ка, электропривод… Жужжит, надо же! И колеса пневматические… Космический агрегат, луноход, а не кресло!

И разъезжала по комнатам довольная, как малыш на новой машинке. Только порожек перед балконом преодолевала на своих двоих — но это уже было меньшее из зол…

Глава 4

ЯВЛЕНИЕ «ПРИНЦА ДАТСКОГО» И ПРОЧИЕ ВИДЕНИЯ

В их салоне красоты, названном попросту «Адам и Ева», обслуживались и мужчины, и женщины. Там было два зала — с одной стороны женский, с другой — мужской, посередине ресепшен, вход и холл для ожидания. Салон находился на «бойком месте», пользовался большой популярностью, и посетителей почти всегда было много.

Однажды Сима, проходя через зал ожидания, обратила внимание на одного клиента, просматривающего журнал, — он показался ей похожим на датского актера, который ей давно очень нравился. У нее с детства так и осталась эта потребность — находить себе идеал с экрана. Идеалы эти с течением жизни менялись, и теперь выбор Симы пал на датчанина.

Ну, до чего же этот ее зацепил! Непривычным, но притягательным разрезом глаз, затаенной улыбочкой, россыпью мелких темных веснушек и веером морщинок-лучиков в уголках глаз (значит добрый, улыбается часто) и тем, что его герои были утонченными и немного таинственными. В интернете она прочла, что он некогда получил титул «самого сексуального мужчины Дании», и поняла, что в выборе не ошиблась. Правда, он частенько играл и злодеев, но Сима видела, какой сквозь его персонажей проглядывает человек. Точно не злодей, жизнь ведь не кино. Сейчас она мечтала именно о таком мужчине.

И определенный самообман, не лишенный логики, здесь тоже, конечно, присутствовал. Уж очень облик этого актера был нездешним, и, по мнению Симы, шансы встретить такого в реальности равнялись нулю. А на другого она бы не согласилась. «И хорошо, — рассуждала она. — Меньше вероятности снова нарваться на того, кто запудрит мозги и снова предаст и обманет».

И вот тебе здравствуйте — мужчина, как две капли воды походящий на ее экранный эталон, как раз и встретился в обыкновенном зале ожидания «Адама и Евы».

Когда Сима проходила мимо него, он на нее тоже взглянул и почему-то задержал взгляд. И тут же в ушах раздался усмешливый голос Полины Андреевны: «Не зарекайся. Все у тебя еще будет».

Сима смутилась, вспыхнула и прошла мимо дальше по своим делам, но с тех пор он не выходил у нее из головы. Целых две недели.

— Влюбилась, — сразу констатировала всевидящая Полина Андреевна. — Взгляд у тебя какой-то туманный и обращенный «унутрь». Он кто?

— Да никто, — сразу покраснела Сима. — И почему сразу «влюбилась»?

— Нипочему, — в тон ей ответила Полина Андреевна и подмигнула.

— Да мне тридцать пять скоро, какая там любовь! — рассмеялась Сима.

— А что, по-твоему, любовь — это как магазин? — спокойно возразила Полина Андреевна. — До определенного часа работает, а потом все — закрывается? Не так это устроено, милая моя. Еще классик сказал: «Любви все возрасты покорны». Хотя ты, темнота, небось даже «Евгения Онегина» не читала?

— Пушкина читала, — обиделась Сима. — В школе проходили. Даже письмо Татьяны учили наизусть, до сих пор помню.

— Ну, слава богу, значит, не совсем безнадежна, — усмехнулась Полина Андреевна.

С тех пор Сима видела этого мужчину, которого про себя прозвала «Принц датский» (глупо, конечно, но никто ж не узнает, а значит, и стыдиться нечего), еще несколько раз — он приходил в салон стричься. И каждый раз сердце подпрыгивало, как вспугнутый зайчонок. «Я же могла стричь его, зачем только ушла из парикмахеров!» — мелькнуло в голове досадливое, но Сима отогнала эти мысли. Отрезала так отрезала.

Несколько раз она, словно девчонка, подглядывала за ним, сидящим в кресле мастера, но буквально на несколько секунд, потому что ей, откровенно говоря, было неловко за это свое инфантильное поведение. И конечно же, она придумывала про их знакомство «свое кино».

Вот он встает из кресла со свежей стрижкой и, благоухая, подходит к Симе:

— Если вы не против, я подожду вас после смены. Мне торопиться некуда.

Тьфу. Вот уж нет! Так к ней подклеивался Валентин. Разве ее «датчанин» такой? Он ее спасет от бандитов. Да, непременно. Он их раскидает в разные стороны, а сам останется невредимым, только пиджак одернет. И совсем даже не смешно. Можно подумать, в наше время бандитов нет. Не так, как в девяностые, но бывают. Ну ладно, не бандиты, а пьяные хамы! Да, так будет лучше…

Так проходили Симины дни. Уже стабильные — неплохая зарплата, уютное жилье, девчачьи мечты. Но и эта страница книги ее жизни в одночасье, увы, перевернулась.

С недавних пор поблизости от «Адама и Евы» открылось еще несколько салонов красоты разных профилей. В некоторых услуги были столь же качественны, но стоили дешевле, и клиентки стали утекать туда. И тогда владелице пришла идея срочно переоборудоваться в барбершоп, о чем обескураженная и огорченная Сима поспешила поделиться с Полиной Андреевной.

— Огромный салон на два зала, ну вы подумайте! — недоумевала она. — И теперь там будут заниматься исключительно бородами всевозможных видов и стилей.

— Да уж, — усмехнулась та. — «Согревает в холода борода»… К сожалению, сейчас борода стала единственным проявлением гендера. Раньше мужики действительно были мужиками. В конце концов, даже если они были далеки от военной службы, то сами в себе формировали характер. Да и вели себя как подобает сильному полу. Но это было давненько… А теперь пожалуйста — барбершопы на каждом шагу выпекают особей, мужественных только на вид.

— Вот именно, — сумрачно поддакнула Сима. — Теперь достаточно заиметь аккуратно подстриженную бороду и на этом успокоиться.

Она умолчала, что у Валентина как раз была ухоженная борода, придающая ему вид, внушающий доверие. Вот и доверилась. Это, конечно, не показатель, но все же…

— О! — хмыкнула Полина Андреевна. — Вспомнила. Я по телевизору видела женщину с бородой, давно. Правда, он оказался не женщиной… В том-то и дело, что это непонятное нечто. Но с бородой. Все, молчу-молчу, я толерантная.

И она похлопала себя по губам. Невесело посмеялись.

Но Симе было совсем не до смеха — большинство специалистов из женского зала «Адама и Евы» оказалось не у дел, и Сима в их числе. Теперь их заведение называлось «Адамово яблоко». В женском зале теперь продавалось нижнее кружевное белье…

Казалось бы, можно было бы вспомнить навыки парикмахера и даже перепрофилироваться в барбера — но душа Симы к этому не лежала. Тем более что у ее избранника, «датчанина», бороды не было. Куда больше ее привлекал ногтевой дизайн — она рисовала миниатюры на ногтях. Клиенткам они очень нравились, и жалко было бросать с таким трудом налаженное дело. А в тридцать пять начинать с нуля так не хочется… И пока что Сима осталась с горсткой клиенток, приходящих на дом. Разумеется, и еще несколько представительниц прекрасного пола, не желая терять отличного мастера в связи с закрытием салона, решили приходить к ней домой. Но все равно проблему заработка это никоим образом не решало. Не всем же нравилось ездить куда-то из центра. К некоторым Сима приезжала и сама, но не каждая клиентка хотела, пусть и на время, превращать свое жилище в ногтевую студию.

А еще через несколько дней позвонил Виктор Семенович.

— С мамой что-то? — испугалась Сима.

— Жива-здорова, все хорошо, — поспешил успокоить отчим. — Но насчет «здорова» я, конечно, преувеличил. Она ведь сама не скажет…

Она и не сказала. Неделю назад Сима звонила ей, и мама вывалила на нее свежие новости:

— Свекра-то твоего бывшего посадили.

— Да ты что! — изумилась Сима.

— Да, прав был Виктор Семенович, — подтвердила Екатерина Сергеевна. — Махинации вскрылись будь здоров, и не один он погорел… Да и тьфу на них. Потому что, представь-ка, Светка-то оказалась беременна вовсе не от Сережки! Девке двенадцать лет, чернявая, горбоносая. И все прям за неделю — Серега ДНК-экспертизу сделал, денег не пожалел, и вероятность его отцовства ноль целых, ноль десятых! И через несколько дней этого сажают… Во как!

— Да уж, — покрутила головой Сима. — Как говорится, «не стой, сядь на стул»…

— Это, конечно, из разряда «языки почесать», — сказала мама. — Но не могла я тебе не рассказать!

Да, дурацкие новости вывалила, а главного не сказала…

— Ей нужна операция, доча, и не одна, — понизив голос, продолжал Виктор Семенович. — Вот, бумажка в руке, читаю: «эндопротезирование коленного и тазобедренного суставов». Говорил с врачом. «Ввиду общей изношенности и из-за давних травм». И худеть, говорит, ей надо, чтобы нагрузка на ноги меньше была. Ну, это мы уж начали, вдвоем на диету сели.

— Бедная мама! — воскликнула Сима. — Это ведь отец лупил ее почем зря, да все по коленкам пинался… А насчет веса ее еще же когда Полина Андреевна предупредила!.. Ох, ну ладно. Насчет денег не беспокойтесь, я все узнаю в течение дней двух.

Деньги будут!

По квоте операции надо было слишком долго ждать, а состояние здоровья не позволяло. И Симе пришлось опустошить абсолютно все свои денежные запасы — это же мама!

Информативно очень помогла Полина Андреевна — кое-какие связи у нее оставались, и сами материалы, и хирурги были на уровне. Операции прошли хорошо…

Но все это оказалось для Симы совершенно неожиданным моральным и финансовым ударом. Найти работу в другом салоне быстро не получалось — или слишком долго добираться, или слишком маленький заработок, или коллектив не по душе.

Черная полоса затягивалась, Сима занервничала, стала плохо спать. А в какой-то момент ей даже стало казаться, что за ней следят, — несколько раз в разных местах ей попался на глаза один и тот же человек. У Симы была хорошая память на лица…

— Паранойя из-за расшалившихся нервов? — предположила Полина Андреевна, задумавшись, и сама себе ответила: — Нет, видимо, что-то другое. Но не криминал. Чувствую… Не переживай, все хорошо будет.

Этим же вечером лиловая дама позвала ее к себе в комнату:

— Давай-ка, деточка, посмотрим, что там у тебя с работой, — и, заметив недоуменный взгляд Симы, усмехнулась: — Не бойся, колдовать не стану, вызов духов откладывается, хрустального шара не будет. Расклад на тебя сделаю, только и всего, — и приказала: — О работе думай.

Колод Таро у Полины Андреевны было несколько, и работала она каждый раз с разной. Причем, выбор иногда и сама не могла объяснить: мол, карты сами клиента чувствуют, мое дело — откликаться.

— Не люблю большие расклады, — деловито приговаривала лиловая дама, тасуя колоду. Сима затаила дыхание, боялась даже пошевелиться. — Краткость — сестра таланта, и это не только в литературе работает. Так… посмотрим. А-га.

Вытянув из колоды четыре карты, Полина Андреевна разложила их в ряд и ненадолго задумалась. Потом улыбнулась:

— Ну, в общем, как я и предполагала, — и перевела взгляд на замершую в ожидании Симу. — В общем, смотри. Первая позиция: «мои сильные стороны». Твои то есть. Маг. Ты, деточка, настоящий профессионал. Ты изобретательна, к делу подходишь творчески, с душой, с выдумкой. Любишь то, что делаешь, и клиентов своих любишь. Умеешь видеть главное, можешь возвращать человеку его красоту. Ты, если говорить высоким штилем, изменяешь реальность: такую, какой ей положено быть.

Засмеялась, глядя на покрасневшую от смущения Симу:

— Что ты, как кролик перед удавом? Тебя хвалят, между прочим! И не замирай, а на ус мотай. Так. Едем дальше. Твои слабые стороны. Пятерка Мечей. Ну, тоже ничего удивительного. Выгрызать зубами, драться за свое, выигрывать схватки не умеешь. Держать удар не можешь, в интригах не мастер, борьба за власть — не для тебя. Верно? Во-о-от. Так что если попадешь в коллектив, где каждый каждому — волк, съедят быстро, ну, или сама уйдешь. Либо тебе одиночкой работать, на себя, либо учиться драться за свое. Учти на будущее. Но, кстати, и инерцию преодолевать тебе тяжело — а это даже одиночке бывает вредно. Подумай об этом на досуге, хорошо? Так. Дальше.

Она задумалась ненадолго.

— Стиль работы — Туз Жезлов. Хм-м. Ты видишь идею, можешь внести что-то новое, зажечь, увлечь. Но… там, где нужна планомерная, монотонная, последовательная работа, тебе становится скучно. Поэтому твоя стезя — какие-то небольшие, короткие по продолжительности проекты, но потом тебе придется искать хороших исполнителей, тех, кто будет доводить до ума твою идею. Это если решишь свое дело открыть. Или ты собираешься всю жизнь кустарем-одиночкой в окраинных парикмахерских работать, а?

— Не знаю, — прошептала ошарашенная Сима.

— Не знает она… Мотай на ус, говорю! Ну, и последнее: что улучшить в работе, над чем поработать, прости за повтор. Пятерка Жезлов. Да, так и есть. Учись отстаивать свои интересы, держать удар в схватках, смотреть в глаза, не отступая, когда тебя пытаются сожрать. Конкуренция, девочка, бывает разная, в том числе и здоровая, без нее не проживешь. Тебе бы уверенности в себе побольше, я давно об этом говорю. Потому что судьба нас на прочность проверяет ох не однажды. И проверять будет. Учти на будущее, — Полина Андреевна вздохнула. Перевела взгляд на Симу, смешала карты. — Ну как, что-то для себя взяла?

— Да! — выдохнула та от всей души. — Спасибо вам!

Лиловая дама усмехнулась уголком рта:

— Не за что.

Видя, как бьется Сима, Полина Андреевна сжалилась, вошла в положение и позволила Симе не платить за жилье до лучших времен:

— Я не бедствую, а вот тебе досталось. Переживу. Не такое переживала… Да я ж теперь еще и с креслом, как с машиной. Ты мне машины даришь, а я что ж…

— Я вылезу из этой ямы очень скоро, — клятвенно пообещала Сима.

— Верю.

И вот однажды к Симе пришла на ногти незнакомая клиентка по рекомендации подруги. Молодая женщина по имени Аня была администратором в художественной студии. Разговорились. Аня, узнав, что Сима ищет работу, предложила ей подработать натурщицей с неожиданно неплохим гонораром.

— Это у вас так платят?! — изумилась Сима.

— Иногда, — засмеялась Аня. — Ну как, придете?

— Конечно, приду…

«Так вот и получилось, что я дошла до жизни такой», — подумала Сима, представляя, что дает кому-то интервью.

Все же обнаженное позирование — это порядочное испытание для нервов. Но привыкнуть можно ко всему…

* * *

— Ну, что же вы сидите, отдыхать не проситесь, — негромко обратилась к Симе все та же немолодая седая художница в очках. — Этак мы вас замучаем совсем. Мы народ такой…

— Да я как-то… — засмущалась Сима, вставая. — Задумалась.

В самом деле, вот и второй час прошел. Она немного расслабилась, постепенно привыкая к своему сидению «ню», и уже рискнула спокойно, не слишком стесняясь, посмотреть по сторонам. Может быть, действительно накинуть халат да чаю попить?..

И тут жаркая волна окатила ее изнутри так, что Сима чуть не задохнулась, а в следующую секунду чуть не спрыгнула с подиума и не бросилась вон в чем мать родила — такой она испытала мгновенный конфуз. Но вместо этого она соскользнула за свою ширмочку, где моментально закуталась в халат и еще обхватила себя руками.

В зале! Был! ОН! Среди художников! Он рисовал! То есть писал. Работал, сидя в дальнем ряду, отчего она его и не сразу заметила.

Это был тот самый мужчина, которого она мельком видела в салоне красоты в зале ожидания. «Принц датский»! Тот, что напомнил ей актера, который ей всегда нравился. И они тогда еще обменялись взглядами! И он, живой, понравился ей куда больше вымышленного… А она тут перед ним… Какой кошмар!!!

Сима чуть не убежала, но усилием воли заставила себя остаться на месте — она же не деревенская девчонка, чтобы так себя вести. Еле заставила себя сесть на место. Теперь уж стало не до воспоминаний… Она исподволь рассматривала своего избранника. Ну надо же… Он художник, кто бы мог подумать!

Сима, думая о «Принце датском», конечно, фантазировала, кем бы тот мог оказаться. Предположения ее были от обычных до фантастических — врач, программист, олигарх, артист, ресторатор… Но художник?! Впрочем, художник не человек, что ли? Тоже нужно стричься… Интересно, он женат или нет? А дети есть? А родители кто? Фу, какая чушь в голову лезет. А какой у него характер, интересно?

А вот это была поистине загадка. Начиная с того, как он странно вел себя. Другие спокойно работают, иногда перекидываясь друг с другом какими-то фразами. Этот же — молчал, ни с кем не общался. То сосредоточенно работал над холстом, то застывал с кистью и, кажется, вовсе не смотрел на натуру. Наверное, «Принц датский» ее не узнал. А почему, собственно, он должен был ее узнать? Она телезвезда, что ли? И что, он должен был подойти и сказать:

— Ой, здравствуйте! Это вы, оказывается?! А я теперь в другое место хожу стричься — пришлось, знаете ли, бороды-то нет, а там барбершоп, такие дела… Жалко, что вы закрылись.

Глупость какая.

«Принц датский» вообще, кажется, на нее не посмотрел ни разу. Бровь тонкую поднимет, тронет кистью холст, поморщится, покачает головой и смотрит словно вглубь себя.

Симе от этого было даже легче, но вызывало много вопросов. Если он на нее не смотрит, то как же, интересно, он ее нарисует, то есть напишет? Вот взглянуть бы…

Кажется, он нервничал и, возможно, плохо себя чувствовал — оттягивал воротник тонкого серого джемпера, словно ему было трудно дышать, и иногда подходил к слегка приоткрытому щелкой окну глотнуть свежего воздуха. Интересно, что с ним такое? Он болен? Сима и сама занервничала, запереживала.

Ей вдруг стало неудобно сидеть. Затекали то спина, то левая рука, которой она опиралась на сиденье, то ноги — сразу обе. Да, все-таки сидеть неподвижно тяжело. Нет, можно, конечно, но это действительно тяжко. А стоять, наверное, и вовсе невозможно.

Нет, он определенно ее не узнал. Как медленно и вязко тянется время. Надо было положить рядом часики, а то совсем не за что зацепиться. В голове у Симы стало пусто и звонко, словно не она только что буквально всю свою жизнь вспоминала во всех подробностях, как кино про себя саму смотрела.

Он так и не узнал Симу и ушел самым первым, не взглянув на нее. Она огорчилась. Ну, а чего она ждала.

Вот странно — все либо забрали с собой свои работы, либо поставили на стеллаж, а он свой холст так на мольберте и оставил. Кисти и палитру, правда, забрал… Впрочем, все удачно — она сейчас как раз и посмотрит, как он рисует, то есть пишет, и как написал именно ее, Симу…

…Писал он великолепно. Даже неправдоподобно. Сима, вживаясь в Москву и изучая ее по мере сил, бросалась, точно голодная, из музея в музей, рассматривала картины старых мастеров и уже понимала, что такой реалистичностью в выписывании деталей сейчас не каждый художник может похвастаться. Современная манера живописи была совершенно иной.

Несколько лет назад на одной из выставок на Крымском валу она увидела то, что притянуло ее как магнитом. Надо же! Семьдесят пятый год, восемьдесят третий… Это так вот тогда могли рисовать?! А что ж сейчас так не могут?! Настолько ее поразили эти работы, что она даже обратилась к одному из посетителей, по виду человеку интеллигентному, с седой бородкой и в очках:

— Скажите, пожалуйста, а как называется это направление живописи?

И была неприятно удивлена, увидев пренебрежение, промелькнувшее в его взгляде:

— Живопись? Все это вздор и профанация, к искусству не имеющая никакого отношения. Фотореализм это. Жалкая попытка копирования яви. «Искюсство»!

Ноздри его презрительно раздулись, он смерил Симу взглядом:

— Честь имею.

И важно удалился, а она осталась на месте, чувствуя себя оплеванной. Она так и не поняла, что плохого в такой тщательной детализации. Вероятно, этот седобородый художник просто чем-нибудь расстроен…

…Вот так же потрясенно Сима стояла сейчас перед холстом «датчанина». Нет, это не фотореализм даже, это нечто невероятное, уж куда круче тех картин на Крымском валу.

Тень от ножки стула совершенно живая. И сама ножка. Лак на ней блестит. А здесь немного вытерт, а тут вот царапинки. Складки ее халатика. Это именно ее халатик, а не просто синяя тряпка. Вот, рукав свесился, и ниточка торчит. Надо же, даже ниточку написал. Да как! Сима чуть ли не носом уперлась в холст, пытаясь убедиться, что ниточка не приклеена, а именно написана.

Только… халатик в действительности-то не висел на стульчике. В нем сидела за ширмочкой сама Сима, когда были перерывы. То есть художник ВООБРАЗИЛ, как будет висеть на покинутом стуле синий халатик.

Надо сказать, от картины веяло необыкновенным одиночеством. Если разбередить душу, то Сима именно так себя и чувствовала глубоко-глубоко внутри — так, что даже не позволяла себе погружаться настолько. При виде этой картины от сочувствия к владелице халатика наворачивались слезы. Как-то сразу понятно было, что хозяйка его не в душ пошла и не в порыве страсти скинула, а заболела или… или даже умерла. Или Сима с ума сошла и перенесла собственные ощущения на картину? Так, надо срочно отвлечься.

Вот белая драпировка. Она именно белая — хотя вон сколько красок на полотне намешано разных. А она — белая получилась. Кажется, «Принц датский» действительно незаурядный художник…

…Да только самой Симы на холсте не было. Даже немного тревожно стало. Что он этим хотел сказать? Что она для него пустое место?.. Обидно… Нет-нет, вряд ли он хотел ее обидеть или унизить, тут, скорее всего, дело в другом. А в чем?! Человек-загадка… Но как же потрясающе написан весь антураж мастерской!

А ее самой — нет. Сима вдруг отчетливо поняла, как бы она хотела для него — БЫТЬ…

В глубокой задумчивости Сима оделась и пошла искать Анну. Костя так и не появился. Или он и вправду раздолбай, или совсем и не должен был ее обратно провожать. В самом деле, она ведь не заблудится, не маленькая. Она же помнила, как и куда идти. Но в коридоре Костя ей как раз и попался.

— Ну как, все норм? — весело осведомился он.

— Да вроде ничего, — улыбнулась она и решила полюбопытствовать: — А у вас сколько натурщики получают?

Костя задумался:

— Это по-разному… Как художники между собой договорятся, сколько их человек в группе будет, и так далее. Ну, и постановки разные же. Обнаженка, конечно, самая выгодная по цене, и к нам многие просятся позировать.

— Хотя бы примерно, — просительно произнесла Сима.

И тут Костя назвал ей сумму, раз в десять меньшую, чем обещала Анна.

— Что-то не так? — осведомился Костя, видя, как изменилось ее лицо.

— Нет-нет… — пробормотала она и потерянно пошла в сторону ресепшена.

Аня была там. Увидев Симу, она помахала ей уже издали, а потом, когда та подошла, протянула конверт. Сима заглянула — да, там была оговоренная сумма, очень солидная. За три часа на ногтях она получала куда меньше… Совсем сбитая с толку, Сима рискнула уточнить:

— Аня, я чего-то не понимаю? Костя мне только что сказал, что натурщики у вас получают не просто меньше, а в разы…

На это простое уточнение администратор отреагировала весьма странно — смутилась.

— Симочка Викторовна, — понизив голос, сказала Аня и почему-то оглянулась. — Один из художников хотел бы пригласить вас позировать индивидуально. Ну, то есть персонально для него.

Сима к такому была не готова. Хотя, если вдуматься, почему бы нет… Ведь писали же художники и не в студиях с большим количеством участников сеанса, а в своих личных мастерских. Интересно, кому это она так приглянулась?

— Да вы не переживайте, — заторопилась Анна, видя ее смятение. — Оплата действительно будет хорошая. Индивидуально даже выгоднее — за позирование на дому сумма будет еще больше и свободы больше.

Сима колебалась. К художнику домой? Не в мастерскую даже? Собственно, в самом деле, почему бы и нет, лишь бы он не оказался каким-нибудь маньяком или извращенцем. Да и деньги очень нужны, особенно сейчас, когда столько всего на нее обвалилось…

— А что за художник? — наконец, полюбопытствовала новоиспеченная натурщица.

— То есть вы согласны? — просияла Аня. — Это Алекс. Ну, то есть его так все называют, и он сам так представляется. Может, вы его не заметили, он ушел чуть раньше остальных. Худощавый такой, глаза с прищуром, веснушки мелкие, темные. В сером джемпере. На актера этого еще похож, скандинавского, как его, на «М» как-то… Злодеев еще всегда играет.

Это был третий шок Симы за сегодня. В сером джемпере был только один художник — тот самый. Худощавый, глаза с прищуром, веснушки… Он, точно он, «Принц датский»!

Это уже походило на «то самое Симино кино».

И фантазия ее разгулялась в полную силу. Его предложение не иначе как связано с интимом! Как еще иначе его расценить?! Не из-за небесной же ее красоты и желания увековечить ее на полотне в веках. Сима себя красивой никогда не считала. Не уродина — это да, и не располнела к тому же, фигуру блюла. Но для желания писать с нее портреты нужна причина посерьезнее. Почему бы не эта?! Но…

Романтичная Сима вовсе не вожделела таинственного Алекса. Пусть он даже секс-символ всего датского народа.

Нет, то есть она его, конечно, вожделела, но тайно и по-детски трепетно, как бы странно это ни прозвучало. Она была именно романтически влюблена. Это у мужчин секс всегда на первом месте. А как же трепет, а как же обмен быстрыми взглядами, первые робкие прикосновения? Секс это одно, отношения — совсем, совсем другое. Изголодавшаяся по чувствам Сима хотела именно отношений. Нормальных…

Но если ОН и вправду вдруг просто захотел ее — бывает ведь и такое! — то это было бы именно то самое очень-очень тайное девчачье желание. Чтобы твой принц из сказки вдруг взял тебя за руку и повел куда-то. И уже неважно куда. Ему лучше знать, он мужчина. А Сима была готова идти за своим мужчиной, не спрашивая куда.

Она была противоречива, то есть была влюблена в него по самую маковку.

…Аня, кажется, что-то спрашивала у нее, и не в первый раз.

— Так мне можно дать ему ваш телефон?

Сима снова вспыхнула:

— Да-да, конечно… Спасибо! И… приглашайте, если что.

Вернувшись домой, она напекла Полине Андреевне нежнейших сырников.

— Ух, какие, — похвалила та, съев один. — Что случилось? Ты сегодня просто лучишься.

— Денежек подзаработала, — улыбаясь до ушей, сказала Сима.

— Ну да, ну да, — хмыкнула проницательная лиловая дама.

А через два дня «Принц датский» позвонил.

Увидев на экране незнакомый номер, Сима сразу подумала, что это именно он, тот самый художник. Да, она не ошиблась, и он неуверенно представился:

— Это Алекс вас беспокоит. Живописец…

— Здравствуйте, — пролепетала Сима в трубку.

У нее почему-то ослабели ноги, как ни смешно это прозвучит, и она тихонько присела на край своего дивана — была дома. Она впервые услышала его голос — в студии они не разговаривали. Такой приятный баритон. Мягкий.

— Здравствуйте, Сима, — продолжал звучать этот мягкий баритон в трубке. — Аня вам, наверное, передала?.. Вот, и я, собственно, тоже… вам решил позвонить, узнать.

— Да-да. Алекс, я… да!

— То есть вы согласны мне позировать?

— М-м… Да. То есть у вас дома? Аня мне сказала… Да.

Странный у них получился разговор. Оба нервничали, и непонятно, кто больше. Самое главное, непонятно, почему нервничал художник. Ведь это, кажется, просто рабочий момент — пригласить натурщицу позировать?

Наконец, он выдавил предложение:

— Как насчет завтра?

— Да-да, я свободна, — подхватила Сима.

— В первой половине дня сможете? Сейчас свет хороший, а для живописи это очень важно. Естественное освещение…

— Да, конечно! Я могу…

— Тогда записывайте адрес.

— Диктуйте…

После разговора Сима застыла на диване, прижав к себе телефон и чувствуя себя помешанной. Ну, невозможно испытывать такую неуверенность в себе перед простой встречей с мужчиной…

Хотя как раз и можно. Все-таки Сима не просто не завязывала отношений все эти годы после предательства Валентина, она даже не особенно и общалась с мужчинами. А где, с другой стороны, ей было с ними общаться? На маникюре?! У нее было несколько постоянных клиентов-мужчин — два бизнесмена и молодой парень нетрадиционной сексуальной ориентации…

«Ой, мамочки-мамочки, я как будто на свидание иду». Сима встрепенулась. Что же надеть?!

Не выдержав, она осторожно поскреблась к Полине Андреевне.

— Сейчас, докурю, — раздался ее низкий голос с балкона, и наконец лиловая дама вновь предстала перед Симой — умопомрачительная, как и в первый раз, когда она ее увидела.

— У тебя что-то с категориями прекрасного, — заметила ей совсем недавно Полина Андреевна, когда они рассматривали в интернете выставку в питерской «Эрарте». — Как-то все у тебя драматично, возвышенно, величественно и мрачно. Да и по жизни ты на все реагируешь именно так. Тебе бы в искусствоведы.

— Да какой из меня… — отмахнулась Сима. — Но это да, эмоции у меня частенько через край. И фантазия.

— Восторги эти твои… Будь проще. И щитовидку проверь, — посоветовала полковничья вдова.

Проверила. Показатели были в норме.

— Ну, — развела руками Полина Андреевна. — Тогда живи с этим.

— Так уж тридцать пятый год я с этим живу, — вздохнула Сима.

— Так что у тебя? — осведомилась Полина Андреевна. — Вид такой, словно на свиданку собралась.

— Боюсь, что да, — призналась Сима. — Помните, вы шутили, что я влюбилась, и еще спрашивали, в кого?

— Ну-ну?

— Так вот, кажется, именно влюбилась. Только тогда я не знала, кто он, собственно. Художник он, — выпалила Сима. — Я позировала в студии, и он там тоже рисова… писал. Меня. А теперь позвал к себе домой — снова позировать.

— Ну, не думаю, что только для этого, — кивнула Полина Андреевна. — И что, не знаешь, что надеть?

Сима вздохнула:

— Чувствую себя как девчонка. То ка-ак накроет. То ничего.

— Секрет хочешь? — Полина Андреевна смотрела на нее с доброй усмешкой.

Сима кивнула. От Полины Андреевны она рада была впитывать любую информацию, тем более «секретную».

— Возраст ни черта не значит, — сказала та. — Помнишь, сколько мне было, когда ты у меня поселилась? Восемьдесят пять. А сейчас сколько? Столько не живут.

— Ох… да, мы же справляли ваше девяностолетие, — пораженно сказала Сима.

— Какой же ты мне шикарный букет подарила… — мечтательно протянула Полина. — Не везде ведь еще и найдешь то, что я люблю.

— Для меня было удовольствием искать нужный оттенок, — улыбнулась Сима. — Надо же ведь. Время идет, идет себе, а я не замечаю даже…

— Вампирю я, — серьезно сказала Полина Андреевна. — Не кровь твою пью по ночам, конечно. А научно доказано, что рядом с молодыми такие вот старухи, как я, набираются сил и жизненной энергии. Так что, получается, ты мне и продлеваешь жизнь, потому что рядом находишься.

— Живите как можно дольше, — вырвалось у Симы.

— Благодарствую, — усмехнулась та. — Так вот, секрет-то. Мне через несколько месяцев девяносто один, аж произносить страшно. А чувствую я себя как вот и ты. Как девчонка. То ка-ак накроет, так и полетела бы. А то вспоминаю, что ножки-то не те, да и ползаю в твоем креслице. А внутри-то, думаешь, мне столько лет, сколько по паспорту?! Дудки! А снится мне мой Мишенька всегда, как мы с ним молодые были. Он, несмотря на то что старше на одиннадцать лет, всегда для меня будет моим мальчиком. Вот и снится… Так что возраст — это ерунда все.

— Вы, как я вижу, были очень счастливой парой, — заметила Сима.

— Не то слово! Знаешь, что я тебе скажу? Вот говорят, что в паре один любит, а другой только позволяет себя любить. И тот, кто позволяет, всегда в выигрыше. Так вот, девочка моя, это неправда. Счастье — это когда любят оба. Тот, кто не любил никогда, не может быть счастлив. Он ущербный. У него жизнь убога и неполна. Как слепой или дальтоник — лишен возможности насладиться всеми красками мира.

Вздохнула, явно вспомнив о чем-то, помолчала и продолжила:

— Теперь про одежду, отвлеклись мы. Иди-ка вон к большому шкафу, пошарь на верхней полке слева, где шарфы да платки. Там палантин есть, сиренево-розовый такой… Да, этот. Неси сюда.

Сима развернула тончайшую расписную шелковую ткань с переливами цвета — от розового до сиреневого с золотым.

— Винтаж, пятидесятые-шестидесятые, — сказала Полина Андреевна. — Мишенька мне привез из Китая, одевал, как куколку. Бери себе.

— А вы как же? — обомлела Сима.

— С ума-то не сходи, я ж не хожу никуда, — отмахнулась лиловая дама. — Мы еще с тобой в моем тряпье покопаемся, напомни. Раньше надо было бы… Так вот. Одеться нужно следующим образом. Ты ж не знаешь, в чем он тебя собрался писать. У тебя, я помню, есть какие-то платья-футляры. Самый женственный вариант, фигуру подчеркивают. Надень любое. Белье непременно красивое — надеюсь, у тебя есть. И палантин возьми с собой. Если затеет писать обнаженку, завернешься в него, как нимфа. У него будет помрачение ума.

Полина Андреевна подмигнула.

— Спасибо огромное…

У Симы отлегло от сердца — хоть одну проблему решили, и она почувствовала себя гораздо увереннее.

Ну и наконец она, волнуясь не меньше, чем пригласивший ее Алекс, приехала в указанное место. Им оказался лофт в тихом центре, на Пресне — бывшее фабричное здание, а ныне элитный дом с закрытой территорией и охраной на входе, учинившей Симе строгий допрос, куда и зачем она идет.

«Принц датский» встретил ее у лифта — в серой рубашке, темнее по тону джемпера, в котором он был в «Четвертом месте», и в свободных черных брюках. «Невероятный», — подумала Сима и тут же внутренне одернула себя. Надо послушаться Полину Андреевну и учиться усмирять свои ничем не оправданные восторги. Ну, чем он невероятный?! Серой рубашкой и черными брюками?! «Глазами», — шепнуло что-то внутри ее, возражая ее неумелому цинизму.

— Здравствуйте, — сказал он. — Проходите, пожалуйста. Тут и обиталище мое, и мастерская…

В этот раз он показался Симе спокойным и доброжелательным, ни следа той нервности, которую он обнаружил в студии. И она тоже успокоилась.

Войдя в просторное — ей оно показалось просто огромным — светлое помещение, Сима огляделась по сторонам, не скрывая своего восторга.

— Вы знаете, я ни разу еще не видела такого, — простодушно призналась она. — Ну, разве что в фильмах про богемную жизнь… Можно, я осмотрюсь?

— Конечно-конечно, — заторопился он. — А давайте кофе выпьем. Вы не против кофе?

— Спасибо, было бы здорово, — улыбнулась она, оглядываясь по сторонам с большим удовольствием.

Там было так потрясающе. Строгая и невероятно стильная кухонная зона в сложных серых тонах. Обивка дивана с вкраплением лилового (она заметила, что он уважает эти цвета и разные их оттенки), мебель из серого же, тщательно отшлифованного дерева. Все вокруг было очень статусно и дорого, несмотря на то что это все-таки была больше мастерская, чем квартира, в которой просто живут.

Драпировки, которые придавали помещению элегантный и немного таинственный вид. Большая, но странно уютная область самой художественной мастерской, где стояли бесчисленные холсты, а в воздухе витали уже знакомые Симе запахи масляных красок. Лестница на второй уровень квартиры. Судя по всему, места там тоже было много, но от взглядов его отгораживала перегородка какой-то сложной архитектуры.

— Вы знаете, это бывшее здание фабрики, когда-то переделанное под элитное жилье, — начал рассказывать Алекс. — И этот вот лофт, то есть по-простому чердак, как нельзя лучше подошел под мастерскую. Много пространства, много света, понимаете?

— Понимаю, — покивала Сима.

— Вы какой любите кофе? — уточнил Алекс. — С молоком, может быть? Или с пенкой? У меня тут кофе-машина, так что можно приготовить совсем на любой вкус.

«Да мне попроще что-нибудь», — хотела сказать Сима, но вовремя прикусила язык, чтобы не показаться совсем уж деревенщиной. Она пробовала в кафе разные виды кофе, и один ей очень понравился.

— Ну, если на любой вкус, — улыбнулась Сима. — А с корицей можно?

— Конечно, — немного удивленно ответил Алекс. — Надо же, я сам очень люблю кофе именно с корицей. Сегодня прохладно, а это сочетание так отлично согревает…

И он принялся уютно колдовать на кухне.

Пили кофе на диванчике, рядом с которым стоял небольшой овальный столик. «Как в музее, — подумала Сима. — Нет, даже лучше».

Но вслух ничего не сказала, боясь что-нибудь «ляпнуть». Все же обстановка немного подавляла ее — отчетливо чувствовался дух совершенно иного уровня жизни, который впитался буквально в каждый предмет интерьера, в каждую складку ткани да даже в самый воздух. И Сима ощутила, что она недотягивает до этого уровня. Интересно, а как-то вообще можно до него дотянуться? Или права ее коллега на самой первой ее работе в Москве, в парикмахерской Выхино? Которая сказала, что можно вывезти человека из деревни, но нельзя вывести деревню из человека…

Пили кофе практически молча. Сима заметила — нет, даже кожей почувствовала, что Алекс почему-то вновь занервничал. Тем более и пауза затянулась — их чашки уже опустели, и повисла неловкая тишина.

— Может быть, попробуем… — он кашлянул, — приступить к работе?

— Ох, да, — встрепенулась Сима. — Извините…

— Да за что же, — покачал головой художник.

— Наверное, я долго кофе пью… А где у вас тут можно… — она поискала глазами ширму, — переодеться?

— Переодеться? — переспросил Алекс. — А во что вы хотите?

— Ну… — растерялась Сима. — Снять это… Ну, все это. То, что на мне…

Она покраснела.

Видя это, художник тоже смутился:

— А, вы имеете в виду… Нет, я… Вы знаете, сегодня… Я бы хотел попросить вас сегодня позировать мне не… То есть одетой. В том, в чем пришли. И этот палантин ваш чудесный. Он по цвету так хорошо сочетается с цветом вашего платья — такой сложный и богатый оттенок…

Сима заметно выдохнула и даже негромко рассмеялась от облегчения:

— Ну конечно! Вы только скажите мне, куда сесть.

— Да вот на диван и садитесь! — И он кивнул ей в сторону диванчика, на котором они только что попивали кофе. — И сидите, как вам удобно, не думайте ни о чем.

Но Сима не могла не думать. Напротив, мысли закружились в ней роем. Да, сначала она обрадовалась, что не придется раздеваться. Но он вновь поставил ее в тупик. Спросить ли его, почему он в студии написал не ее саму, а стул с халатом? И не произойдет ли сейчас то же самое? Нет, наверное, это будет бестактно. Скорее всего, все это для него что-то да значит. Да и со здоровьем у него, кажется, неполадки. А какие? Он так странно нервничал тогда. На первый взгляд без причины. Но Сима прекрасно понимала, что без причины не бывает ничего, так же, как и дыма без огня.

Ладно, это все равно, наверно, выяснится. Или нет? Пока она раздумывала, Алекс установил напротив дивана, поодаль, мольберт, поставил на него свежий холст. Не очень большой. Подошел, глядя куда-то в пространство, отстраненно, и поправил на Симе палантин, точно на манекене. Забавное ощущение. Она чувствовала легкие прикосновения его пальцев, и от них по ее телу разбегался веер щекотных мурашек, а где-то внизу живота сделалось тепло.

«Прикасайся ко мне еще», — подумала она, но, конечно же, вслух этого не сказала.

Как тогда, в студии «Четвертое место», она незаметно наблюдала за ним. А он вел себя так же странно, как и тогда, — смотрел словно не на натуру, а куда-то в пространство, видя там то, чего не видела она. Потому что это невозможно увидеть глазами…

Он прикусывал кончик деревянной ручки кисти и периодически касался ею холста. И если сначала движения его были осмысленными и какое-то время, судя по всему, он увлеченно работал, но потом все чаще стал потерянно застывать, словно и впрямь переставал понимать, где находится.

Но это бы ладно. Сима видела, что художнику по непонятной ей причине с каждой минутой становится все хуже. Началась какая-то странность с его дыханием. Он не просто тяжело дышал, а с трудом втягивал воздух сквозь зубы, точно тот стал вдруг густым или горячим и причинял ему физическую боль. Алекс морщился, сглатывал, потирал шею, оттягивал ворот рубашки. Иногда присаживался отдохнуть, точно ему отказывали ноги.

«Вам нехорошо? — вертелось на языке у Симы. — Может быть, окно открыть? Водички дать?»

Но она не успела. Внезапно у Алекса, видимо, случилось что-то вроде приступа — он с трудом сделал несколько шагов до кресла и буквально рухнул в него.

«Дура, конечно, ему нехорошо, что тут было спрашивать, все же понятно!» — обругала себя Сима, поспешно бросаясь к окну.

Повернула ручку, рванула створку пошире и вернулась к Алексу — побледневшему, с крупными каплями пота на лбу. Господи, какой бледный, что же делать?!

Она быстро расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки, приложила ладонь ко лбу. Лоб холодный, покрыт испариной.

Она метнулась в кухонную зону, оторвала кусок от стоявшего на столе рулона нетканого полотенца, смочила холодной водой, бегом вернулась обратно и приложила влажную ткань к его лбу, обтерла виски, шею, расстегнула еще одну пуговицу.

Мельком заметила надетый на шею художника нательный крест — большой, изумительной красоты, старинный, богатый. Но ей некогда было рассматривать его в подробностях — она пыталась привести Алекса в чувство — похлопывала по щекам и снова обтирала его лицо мокрой тканью.

«Может, «Скорую» вызвать?!»

— Алекс! — близкая к панике, позвала она. — Вы слышите меня?

Буквально через несколько секунд он несколько раз глубоко вздохнул, щеки его порозовели, и он открыл глаза.

— Может, «Скорую»? — робко и облегченно спросила она.

— Лучше… кофе, — пошутил он. — Не бойтесь, я… не припадочный. Пройдет. А кофе бы действительно хорошо.

— Сейчас, — кинулась Сима. — Я сварю. С корицей, да?

Хотя она и видела кофемашину впервые — видела, конечно, но не пользовалась, она прекрасно запомнила, что именно делал с ней Алекс. И откуда он брал капсулы, корицу и сахар — тоже. Вскоре аромат кофе перекрыл царившие доселе в мастерской запахи масляных красок.

— Сейчас… в норму только приду, и продолжим, — сказал Алекс. — М-м, кофе-то какой. На ноги любого поставит, не то что меня.

Он пытался шутить, и Сима снова смутилась.

— Может, вы голодный? — спохватилась она. — Я подумала… ну, может, это глупо — что у вас голодный обморок.

«Вы такой худой», — чуть не брякнула она, но прикусила язык — кажется, говорить о таком было бы бестактно. Но Сима поймала себя на непреодолимом желании приготовить ему что-нибудь вкусное. А это значит… Да то и значит — она влюбилась в него по уши.

— Голодный?.. Ну… даже не знаю, вроде завтракал, — неуверенно произнес он. — Кофе у вас лучше, чем у меня получился.

— Это он у кофемашины получился, — тихонько рассмеялась Сима.

Она втайне рассматривала художника, и он и впрямь казался ей принцем, каким-то узником благородных кровей — красивый, бледный, загадочный. Он заперт в этом лофте, как в башне, и его морят голодом. И задача ее, Симы, — спасти его.

Они одновременно отставили свои чашки, посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Все, мне легче, — объявил Алекс. — Спасли вы меня компрессами да кофеем. Давайте работать.

— Давайте, — обрадовалась Сима, и больше всего тому, что он сказал, что она спасла его.

Она снова села на диванчик, он вновь поправил на ней палантин, и опять она обмерла от прикосновения его пальцев, удивляясь силе того ощущения, которое накрыло ее. «Да что же это, — думала она, удивляясь и сердясь на себя. — Ведь я взрослая тетка, что за ребячество?! Но ведь это… так хорошо».

Алекс снова встал к мольберту и некоторое время сосредоточенно замешивал краски на палитре, ударяя кистью по холсту.

По примерным подсчетам Симы, времени прошло вполовину меньше того, что она отсидела в студии. Ну, может быть, часа полтора — если считать их странный перерыв. Но Алекс вдруг отложил кисти и отошел на несколько шагов от мольберта, не глядя на холст.

— Нет. Сегодня ничего не получается, — объявил он решительно.

Сима была огорчена.

— Из-за меня? — тихо спросила она.

— Да при чем же здесь вы-то, — удивленно заметил он. — Вы безупречная натура — сидите, не шелохнувшись… Нет, дело совсем не в вас. И кстати, вы правы, я проголодался.

Сима растерянно встала с диванчика.

— Хочу извиниться и… предлагаю вам прийти еще — если вы, конечно, согласны, — сказал живописец. — И пойдемте куда-нибудь перекусим. Сейчас, только вымою кисти. У меня давно вошло в привычку мыть их немедленно. Простите, я скоро.

И он скрылся где-то за драпировками.

Конечно, Сима снова не могла сдержать любопытства и подошла к мольберту. У нее буквально захватило дух. На холсте был потрясающе выписан ее палантин — его шелково-текучие складки, переливы цвета — все словно сошло с полотна эпохи Возрождения. Но самой Симы на работе снова не было. Фигура ее обозначена была весьма условно, как призрак.

— Как все это странно, — прошептала она, задумавшись.

На улице Алекс был куда более оживлен — исчезла его скованность и потерянность, он больше не бледнел.

— Тут буквально через улицу прекрасный ресторанчик «Сфера», я там частенько перекусываю, — сказал он. — Даже не надо ехать никуда, идти минут пять. Ну, семь. Прогуляемся?

— Да, — улыбнулась она.

— Суп том ям и пасту карбонара, — заказал он — видимо, уже не в первый раз. — А вам?

«Ой», — трепыхнулось у нее в голове. Не так уж часто она разгуливала по ресторанам — привыкла готовить сама да и считала это расточительством.

— Да давайте то же самое, что и вы, — сказала она.

— Том ям острый, — предупредил Алекс. — Любите острое?

Она не любила острое, но мужественно кивнула.

Пока они ждали свой обед, Сима рискнула задать вопрос, который она хотела задать Ане, но не успела:

— А почему студия, где я позировала, называется так странно — «Четвертое место»? Словно какие-то бега, куда она пришла под этим номером…

Он пожал плечами и улыбнулся:

— Это своеобразная, не лишенная иронии или просто попытки выделиться отсылка к устоявшемуся выражению «Третье место».

«Ничего не поняла», — подумала Сима, но ей было очень неудобно в этом признаться. Хотя Полина Андреевна и говорила ей, что «не знать и спросить — это стыд одной минуты, а не знать и не спросить — стыд всей жизни».

Но Алекс пришел ей на помощь, избавив ее от необходимости испытывать «стыд всей жизни». Он прекрасно понял и сам, что его натурщице могут быть невдомек такие вещи.

— Считается, что «первое место» это дом, «второе место» — работа, а «третье» — некое креативное пространство, которое позволит творческой молодежи себя реализовать. Показать остальному миру свое видение этого мира. Доказать… — Он пощупал воздух руками, точно хотел вынуть из него определение. — Доказать, что личность является не простым потребителем, а создателем… некоего уникального продукта.

«Как сложно», — подумала Сима.

— А фотография может считаться уникальным продуктом? — робко спросила Сима.

— Ну, конечно, — кивнул Алекс. — Но не всякая фотография. Снимок, сделанный смартфоном — то есть просто констатация: «Дерево», «Дом», «Человек», — не подойдет. А вот если зритель посмотрит на фото дерева, дома или человека и, независимо от сфотографированного объекта, испытает сильную эмоцию — отчаяние, например… Или, наоборот, гнев… Или расхохочется… Ну, тогда да, эффект достигнут. И продукт этот уникален.

— Кажется, поняла, — неуверенно кивнула Сима.

Им наконец принесли еду. Сима, проглотив несколько ложек супа, внезапно поперхнулась. Глаза ее наполнились слезами, и она вскочила с места, растерянно раскрывая рот, как рыбка, выброшенная из воды… воды!

— Воды! — почему-то осипшим голосом пискнула она. — Можно?!

Оценивший ситуацию официант молниеносно метнулся к холодильнику и принес Симе стакан.

— Это молоко, оно лучше, — уверил он. — Пейте!

Сима, во рту которой все горело, поспешно схватила стакан и осушила его махом.

— Можно на всякий случай еще молока? — попросил Алекс официанта. — И воды.

Только теперь Сима осознала, как же она погорячилась с признанием, что любит острое.

— Как… глупо… — прошептала она. — Глупо, да?

— Да бросьте вы, ничего не глупо, — возразил Алекс. — Это все от неожиданности. Вы ж не знали, что суп настолько острым будет.

— У меня чуть сердце не выскочило, правда! — жалобно сказала Сима и вдруг прыснула. — Ужас какой-то!

Она так засмеялась, что у нее на глазах снова выступили слезы.

— Съешьте скорее рис, — озабоченно сказал «Принц датский». — Он перебьет остроту… Может быть, еще воды? Или молока?

— Я справлюсь, — помотала головой Сима, дыша так, словно держала на языке горячую картофелину.

Рис действительно погасил пожар у нее во рту. «Вот это да», — подумала она, а вслух сказала:

— Я совсем не ожидала от супа с креветками такого подвоха… Но рис все уравновесил, спасибо! А можно вы дорасскажете мне про эти… места?

— Да, конечно. В этих концептуальных артпространствах, так называемых «третьих местах», — продолжал Алекс, — можно обучиться чему-то, обменяться навыками или проводить различные творческие эксперименты… ну, хоть, например, спектакль поставить, почему нет. Ну, и так далее.

— Это так интересно! — вырвалось у Симы.

— Ну… молодежи — да, — пожал плечами Алекс. — Но только такой, которая как прослойка так и названа социологами-урбанистами — «креативный класс». Представителям творческих профессий. Им же нужна какая-то площадка, чтобы играть на ней музыку или спектакли, рисовать, лепить. Отдыхать тем или иным образом от рутины…

— Чтобы со скуки не умереть? — уточнила Сима.

— Вроде того, — рассмеялся Алекс. — Вот, а студия «Четвертое место» — это площадка, где не только молодежь может как-то реализовываться, а и человек любого возраста, статуса или социального слоя. Для общения, какого-то творческого взаимодействия. За деньги, разумеется. Поэтому публика там разношерстная.

— То есть если человек просто рисует… или нет, если он хочет научиться рисовать и у него к этому, например, способности, а образования нет, то он может там научиться? — уточнила Сима.

— В целом, да, — кивнул Алекс. — Только профессионального диплома у него не будет. На государственном уровне, я имею в виду. Диплом об окончании курсов, просто напечатанный принтером на лощеной бумаге с золотым образом, — сколько угодно…

Алекс усмехнулся, и Сима поняла, что означала эта усмешка и отношение Алекса к этим скороспелым дипломам. Да-а… А она было подумала, что хорошо бы ей было взять несколько уроков рисования — ей очень нравилась миниатюра.

— Потому что не в дипломах дело, — продолжал Алекс, — хотя некоторые рвутся получить именно их. У нас действительно хорошие преподаватели. Главное — уметь получить у них знания, перенять и применить, а это уже совсем другое…

Это Сима уже поняла отлично. Она давно знала, что талант — это девяносто процентов пота. Она не переставала рисовать свои миниатюры, хоть и стеснялась кому-то показывать их.

Сима поймала себя на мысли, что ей давно не было так интересно ни с одним мужчиной, он совершенно очаровал ее.

Расставаясь, Алекс вручил Симе конверт, который она взяла в полном недоумении — ведь он снова ее не написал:

— Через несколько дней я бы очень хотел повторить сеанс. Надеюсь, что буду в лучшей форме. Вы придете?

— Приду, — улыбнулась Сима.

Он проводил ее до метро. В вагоне она заглянула в конверт и обнаружила сумму, превышающую ту, что она получила от него в студии.

— Я не понимаю, за что он мне платит, — пожаловалась она Полине Андреевне.

— А какая тебе разница, — резонно возразила та. — Раз платит.

— Но я так не могу…

— А ты смоги, — посоветовала Полина Андреевна. — Действительно, морочься поменьше, живи моментом.

И Сима обещала попробовать, тем более что благодаря неожиданному гонорару смогла расплатиться с Полиной Андреевной за комнату, хотя та денег и не требовала. Сима от природы была порядочной и пунктуальной и не собиралась сидеть ни у кого на шее.

И вся жизнь Симы теперь была подчинена ожиданию звонка от Алекса. Что бы она ни делала — возилась ли на кухне или с уборкой, просматривала ли объявления о работе, разбирала ли наряды Полины Андреевны вместе с ней, — она ждала звонка.

Но Алекс не звонил больше недели. Для Симы эти дни тянулись адски медленно, она не находила себе места. «Ведь он может больше и не позвонить», — внезапно поняла она. Ну, кто она ему? «Плюнь», — советовала Полина Андреевна. Сима плюнуть не могла…

Чтобы успокоить себя, она вновь принялась за свои рисунки и сама удивилась, насколько они стали другими. Характер и краски их изменились — мрачные тона, острые углы…

А поскольку Сима снова активно принялась за поиски работы, звонила и ездила на собеседования, что-то наконец наклюнулось. Салон, куда ее пригласили на собеседование в очередной раз, находился далеко, на «Юго-Западной». Условия там предлагались не ах, но все же это было лучше, чем ничего, и Сима согласилась.

Но вечером накануне того дня, когда ей нужно было приехать и подписать договор, Алекс вновь позвонил.

— Сима, здравствуйте, — раздался в трубке его не слишком уверенный мягкий баритон. — Извините, что так припозднился, нужно было съездить кое-куда… Вы завтра сможете приехать ко мне?

— Да, конечно, — вырвалось у нее прежде, чем она подумала.

— Нельзя ставить во главу угла чужие интересы, — покачала головой Полина Андреевна. — Твой Алекс примчится ли выручать тебя, наплевав на свою работу и дела? Ближе тебя самой у тебя никого не будет, запомни.

— Но ведь вы так не думаете?! — сгоряча вырвалось у Симы. — Вы же до сих пор любите мужа!

— А потому что мы с ним оба так делали, — жестко отрубила она. — Он ради спасения моей жизни рисковал карьерой и жизнью, а я ради него не стала тем, кем хотела, — врачом. Даже медсестрой. Я посвятила жизнь ему. А он — мне. Вот это и есть любовь — когда это взаимно. А стелиться под ноги никому нельзя, запомни.

И Сима вновь прикусила язык, крыть было нечем. Но Алекс ее словно околдовал…

Вместо подписания договора она выбрала не работу, а мужчину и приехала к нему в лофт.

Она каждый раз запоминала, в чем он был одет. Серый джемпер, серая, со стальным отливом рубашка в прошлый раз. Сейчас — джемпер на несколько тонов темнее, чем тот, первый, и на нем блекло-лиловые зигзаги. Как же ей нравилось это сочетание!

— Все оттенки фиолетового, сиреневого, лилового мне так нравятся, — призналась она как-то Полине Андреевне.

— Считается, что лиловый цвет — вдовий, — заметила та и в утешение добавила: — Ну, ладно-ладно, он еще считается цветом верности.

— Получается, что мы обе любим этот цвет, — обрадовалась Сима.

— Хотя ты, слава богу, не вдова, — сказала Полина Андреевна. — Ну, и в противовес моему цинизму этот цвет еще олицетворяет таинственность и воображение.

— Ой, это про меня!

— Прибавь к перечислениям творческий поиск и открытость к переменам. Про тебя, про тебя, девочка… Так что вперед!

И Сима, разумеется, приехала в лофт. В том же самом платье, в сиреневом палантине. И… все повторилось. Час-два, и вновь на новом холсте вместо Симы — часть интерьера мастерской, словно написанная Леонардо да Винчи, и ее сиреневый палантин.

«Почему?!»

Сима буквально сходила с ума, но пытаться выяснить у самого Алекса, что все это значит, ей было неудобно.

А в придуманном ею мире Алекс был заколдован злой колдуньей, высасывающей из него жизненные силы и похищающей образы, которые он хочет, но не может перенести на холст. А еще она вспомнила виденный ею мельком крупный нательный крест в распахнутом вороте его рубашки. И сразу придумалось и увиделось «кино» — будто Алекса-младенца нашли подкинутым к воротам мужского монастыря, где он был воспитан монахами, а в подростковом возрасте за ним приехал его отец, князь в неизвестно каком поколении, а ныне олигарх.

«Я понимаю, что это все мои фантазии, — грустно думала Сима, — а крест, скорее всего, куплен в дорогой антикварной лавке…»

Так прошло несколько их встреч. Они пили у него кофе, он пытался ее писать, сдавался, и они шли гулять, когда позволяла погода, или обедать в полюбившийся Симе тоже ресторанчик «Сфера». Только том ям она больше не рисковала заказывать, хотя запомнивший ошалевшую посетительницу официант, если обслуживал их столик именно он, непременно предлагал его ей — в шутку. Они смеялись…

Понемногу они делились друг с другом какими-то своими переживаниями — Алекс рассказывал ей о Москве, где гуляется лучше всего, какие тайны хранит тот или иной дом.

Среди прочего, они ездили в особняк Рябушинского, создание архитектора Шехтеля. И Сима, впитывающая все знания жадно, как губка, запомнила, что стиль этот называется модерном. И навсегда полюбила эти причудливые и плавные, как настоящие травы и водоросли, извивы кованых решеток в окнах и арочном проеме внутри особняка. Стекающие волной перила парадной лестницы, колонну с саламандрами… Алекс, как заправский гид, целую лекцию ей прочел о концепции создания особняка. Потом он возил ее и в другие удивительные места, и Сима поражалась, как много он знает и умеет, этот удивительный живописец, который вместо ее лица и фигуры неизменно оставлял на холсте либо туманный абрис, либо просто кусок нетронутого холста.

Потом Алекс забрал из ремонта свою машину — огромную, как лайнер, надежную, как танк, — и стал вывозить Симу гулять на природу, в парки Москвы — в Лосиный остров, Битцевский, на Воробьевы горы. Сима пришла в восторг от Екатерининского, а деревянные лестницы Филевского парка умилили ее — «как дома»!

Начинался июнь, и пышная его красота служила прекрасными декорациями для их общения.

Все виденное ею на их прогулках Сима пересматривала в себе самой, закрывая перед сном глаза. И видела сквозь сомкнутые веки не только удивительной архитектуры строения, но и самого Алекса — худобу его впалых щек, тонкие, иногда нервно вздрагивающие пальцы, взгляд, устремленный в никуда…

Алекс расспрашивал Симу о ее детстве. Она, стесняясь и смягчая реальность, понемногу рассказывала о себе, Алекс внимательно слушал. Сима заметила, что он в основном говорил о том, что их окружает, о себе же не рассказывал почти ничего. Разве что тоже немного о детстве, об истории семьи — что он коренной москвич, родился и вырос здесь, как и его родители и бабушки-дедушки. Сима узнала о его вкусах и предпочтениях — но ни о личной жизни, ни о жене-детях, ни про его образование спрашивать она не посмела.

Чаще всего он говорил об отстраненных вещах — живопись, история, культура. Симе, конечно, очень интересно было его слушать. Но это его непонятное отстранение — не только от нее, Симы, а словно бы от самой жизни — точно запечатывало ей рот, когда она собиралась набраться смелости и спросить что-нибудь напрямик.

Алекс открыл для нее новый мир, в который она всегда хотела попасть, но толком не знала, как это сделать. Она вспомнила, как истово и жадно она бросалась в культурный водоворот столицы, как впитывала новые впечатления, посещая выставки и галереи.

С каждым разом Сима все больше «тонула» в Алексе.

— Полина Андреевна, — мучительно призналась она квартирной хозяйке. — Он очень сложный человек, и я чувствую, как с ним непросто — как с человеком, не как с художником. Хотя с художником ведь тоже… Я ведь вам говорила, ЧТО он пишет вместо меня? Он странный. То бывает очень эмоциональным — его кидает из крайности в крайность, и он чрезмерно реагирует на что-то, увлекается. Ну, как и я, а вы меня за это ругаете… То вдруг он совсем замыкается в себе и замолкает. То полон энергии, вдохновения, радостного возбуждения, как ребенок перед Новым годом, а то вдруг становится вялым, унылым и равнодушным. И эти его затруднения с дыханием. Как будто его подтачивает изнутри какая-то неведомая болезнь. Невероятный он какой-то, как из кино, книги или легенды…

— А он у тебя, скажи на милость, может, и впрямь… того? — предположила Полина Андреевна. — Не дуйся, очень даже много писателей, художников и актеров на сторонний взгляд не в себе, а есть и не только на сторонний взгляд. Как Ван Гог себе ухо отхватил, а?

— Нет, — решительно возразила Сима. — Я просто считаю его метания особенностью творческого человека.

— Ты его поставила на пьедестал, — неодобрительно резюмировала Полина Андреевна. — Это не дело. Ничего не говорю, в творческого человека очень даже можно влюбиться, только идеализировать-то его зачем? Ты его даже толком не знаешь. Потихоньку узнавай, не торопись. Со временем будет ясно, случайный он человек в твоей жизни или нет. Только не влюбляйся ты так восторженно!

«Как будто я могу это контролировать», — про себя возражала Сима, а вслух рассказывала, куда они ходили и что она еще от него узнала.

— Ну, можно сказать, он вытачивает тебя из кости, как Пигмалион, — заметила Симе Полина Андреевна, и Сима, к своему стыду, не знавшая, кто это, призналась ей в своем невежестве.

Лиловая дама с укором повела рукой в сторону бесчисленных книжных стеллажей:

— Тебе кто мешает читать, скажи мне? Ну ладно, просто покажу тебе спектакль пятьдесят седьмого года, у меня в записи есть. Фильм-спектакль, разумеется, — уточнила Полина Андреевна и заметила: — А мы с Мишенькой на него и вживую ходили…

«Значит, я тоже буду вместе с Алексом ходить всюду, куда позовет», — решила Сима.

То, что она действительно сильно влюбилась, совершенно не беспокоило ее. Скорее, удивляло и радовало. У Полины Андреевны была большая любовь на всю ее большую жизнь, а что видела Сима? Серегу да полумужа Валентина? Да Сима была рада-радешенька, что ее в принципе заинтересовал живой мужчина, ведь одними фантазиями жить — действительно удел незавидный.

Она не просто привыкала к нему — она врастала в него, вживалась. В последнее время она надеялась, что тоже не совсем безразлична Алексу. Во всяком случае, так можно было подумать по его поведению и джентльменскому обращению с ней. Он даже церемонно целовал ей руку при встречах и прощаниях. В этом его жесте не было ничего манерного, он был очень естественен и нежен. Сима прекрасно понимала, что это просто проявление его культуры, не более — результат воспитания, а не «большого и светлого чувства», как бы ей этого ни хотелось. И все же от его прикосновений Сима замирала и чувствовала, что принадлежит этому странному человеку, что хочет быть рядом с ним в любом качестве. Натурщицы, домработницы. Только бы видеть его…

Но она была далека от мысли сказать ему об этом хотя бы намеком. И Полине Андреевне тоже. Она прекрасно знала, что услышала бы в ответ:

— Девочка, не глупи. Как бы потом больно не стало.

А что — боль? Как будто жизнь ее была наполнена одними удовольствиями и беспечностью. Да лучше боль от такого, как Алекс, чем то, что было у нее до него.

«Спасибо, что ты есть у меня», — часто мысленно обращалась к нему Сима, надеясь, что в ее взгляде, обращенном к Алексу, нет собачьей преданности…

…Они сами не поняли, как это произошло. Просто еще одна чашка кофе, одна среди множества других, выпитых за эти дни. Просто их, сидящих рядом на диванчике с серыми подушками, потянуло друг к другу одновременно — сначала взглядами, затем неожиданно и головы их сблизились, и губы нашли друг друга. Он взял ее за руку и, ни слова не говоря, повел по лестнице на второй уровень.

Они шли, и он целовал ее, а она даже не видела, куда они идут — закрыла глаза и растворилась в своих ощущениях. Все было для нее волшебством. И то, о чем она, горько посмеиваясь над собой, могла только грезить — тоже. И его невиданная бережность, с какой он освобождал ее от одежды. И почтительная нежность, и почти целомудренная выдержка — если он решился на близость с ней только сейчас. Его притяжение к ней она чувствовала подсознательно — по его взгляду, по молчанию. Она ему, несомненно, нравилась, женщины это замечательно чувствуют.

Но она боялась поверить, что это происходит именно с ней, — слишком уж реальны оказались ее фантазии. О таком она не могла даже мечтать. От его прикосновений, пусть даже сквозь платье, когда он поправлял на ней палантин, она неизменно покрывалась мурашками уже давно. Но сейчас, когда он был так близко — теплый, желанный, — она совсем потеряла голову.

Простой физиологический акт — ничто в сравнении с тем, в какие возвышенные «одежды» облекает этот акт желание влюбленной романтической женщины. Предмет любви для нее — царь и бог. И если назвать то, что происходило между ними, банальным словом «секс», то на взыскательный вкус Алекс, как любовник, увы, сплоховал. И если бы это была не Сима, то по его мужскому самолюбию был бы нанесен болезненный удар.

Да, так бывает. По тем или иным причинам растерявшийся мужчина в самый ответственный момент может не проявить мужскую силу должным образом. Но ведь Симе не нужен был «акт» сам по себе, ей нужен был именно Алекс. Она чувствовала, как он обескуражен и зол на себя — как любой оплошавший в постели мужчина. Но его «осечка» сделала его еще более родным и желанным для нее. Конечно, она поняла, насколько он переживает, но, не желая оскорбить его, не стала утешать его словами. Зачем в такие моменты слова, если есть взгляды, дыхание, звуки? Для людей чутких этого вполне достаточно. Видя ее распахнутый взгляд и сияющее лицо, Алекс совершенно уверился, что ничего более естественного между ними и не могло быть, и успокоился — это она почувствовала тоже.

— Ты пахнешь сдобными булочками, — прошептал он.

— Правда? — тоже шепотом ответила она, улыбаясь. — До сих пор? Это я утром пекла… Полину Андреевну кормила. Хочешь, тебе напеку? С корицей.

— Хочу, очень хочу. Мне никто не пек булочек, только бабушка. Ой…

Они оба тихонько рассмеялись — получилось, что он поневоле сравнил Симу с бабушкой.

«Какая у него гладкая кожа», — подумала Сима.

— Какая у тебя гладкая кожа… — рассматривая ее, тихо проговорил он, проводя кончиками пальцев по ее лицу и шее.

Никто еще не был так нежен с ней. Она смотрела на Алекса с таким робким обожанием, что он снова к ней потянулся. И все у них получилось.

На этот раз он был спокойным и сдержанно-властным — как и подобает мужчине. Она в самом деле не знала еще, насколько это может быть хорошо — отдаваться не просто тому, в кого влюблена, но тому, кто может достойно принять этот дар. «Теперь можно и умереть…» — подумала Сима в блаженном полузабытьи.

Отдыхая, они лежали рядом на широкой кровати, и ее взгляд лениво блуждал по потолку, перекрестью не скрытых, а нарочито подчеркнутых несущих балок и по стенам под спокойно-серой рогожкой. В лофтах, перестроенных под жилье, она не была еще ни разу. Обычная двухуровневая квартира — по мнению столичного жителя — и невиданный дворец любви, по мнению потерявшей голову Симы.

Она перевела взгляд на своего возлюбленного странного живописца и вновь заметила у него на шее этот большой и красивый нательный крест.

— Можно спросить? — немножко охрипшим голосом спросила она и откашлялась.

Он кивнул, лениво и задумчиво перебирая ее пальцы.

— Что это на тебе за крест такой? Как из музея…

— Это… — помолчав, ответил он, — эту вещь действительно можно считать музейной. Семейная реликвия, сакральная для меня. То есть не только для меня. Фамильная ценность восемнадцатого века, переходящая по наследству по мужской линии из поколения в поколение.

«Удивительно, — подумала она. — Угадала… Он вовсе не в лавке его купил, надо же…» Сима была поражена — оказывается, и сказке тоже есть место в этой жизни. Реликвия восемнадцатого века, передаваемая от отца к сыну. Так таинственно… В самом деле, как в фильме!

Скосив глаза в его сторону, Сима ждала продолжения рассказа. Но Алекс улыбнулся:

— Потом, хорошо?

И она смирилась. Как чудесно прозвучало это его «потом». Значит, «потом» у них тоже что-то будет, какое счастье…

— Сима, — сказал он. — Мне страшно неудобно, но…

Она напряглась.

— Я голоден ужасно, — закончил он, и она облегченно рассмеялась.

— Смешно тебе? Сейчас тогда тебя и проглочу…

Они дурачились, забыв о том, что им не по пятнадцать. Но, в конце концов, какая разница, сколько тебе лет, если влюблен, счастлив и можешь обнять того, кто тебе вдруг стал так близок? Человек имеет право стать счастливым в любом возрасте, уверяю вас.

— Поехали куда-нибудь есть, а? — предложил Алекс. — Я когда голодный, вообще людоед. А в холодильнике шаром покати.

— Не ешь меня, серый волк, — жалобно попросила Сима, и он тоже рассмеялся.

Они взяли в охапки свои вещи и, не одеваясь, босиком пошлепали вниз по деревянной лестнице. Свет зажигался сам по мере их продвижения, и они дошли до мастерской. И тут Сима увидела, как темно за окнами.

— Ох, — спохватилась она смущенно. — Прости… Мне уже надо домой. Я не сказала Полине Андреевне, что настолько задержусь!

— А Полина Андреевна — это кто? — полюбопытствовал Алекс. — Ты уже второй раз произносишь это имя.

Он запомнил!

— Квартирная хозяйка, — пояснила Сима, улыбнувшись — перед ее внутренним взором возник образ лиловой дамы.

— Строгая тетушка Полли, как у Тома Сойера?

— Ну, как строгая, — задумалась Сима, попутно подумав, что надо перечитать «Тома Сойера» — Полина Андреевна стала ей настолько родной, что применение к ней слова «строгая» было забавным. — Просто не хочу ее беспокоить лишний раз… Ей все же девяносто.

— Сколько?!

— Вот да. Столько, — кивнула Сима. — Она чудесная, она молодец. Я могла бы ей позвонить, но вдруг спит? А мне нужно удостовериться, что с ней все хорошо… Я побегу тогда, ладно?

— От меня не убежишь, — вдруг строго сказал Алекс, и выражение его лица стало хищным: — А еда в твоем доме водится, или квартирная хозяйка съела все булочки, которые ты пекла утром?

Он запомнил и про булочки! И… «От меня не убежишь!» Никуда я не хочу от него убегать…

— Да у меня полно еды, я очень люблю готовить… Ты хочешь приехать ко мне?!

Глаза Симы распахнулись.

— Еще как хочу. Если тетушка Полли нас не выгонит…

— Не выгонит, — засмеялась она.

Он вызвал такси. По такому времени им повезло не попасть в пробки, и они добрались довольно скоро. В машине они целовались. В лифте тоже…

— Все-таки я тебя съем, не дождусь булочек, — пошутил он.

— Нет-нет, — заторопилась она. — Голодный мужчина — это непорядок, срочно кормить…

Они вошли, и Сима приложила к губам палец. В квартире было тихо. Сима жестом показала ему на свою дверь, а сама прошмыгнула на кухню. На холодильнике, прижатая магнитным дракончиком, белела записка: «Я поела, полуношница. Сплю».

Она быстро провела ревизию холодильника, хотя и помнила, что «есть и первое, и второе, и компот». То есть булочки. Они с Полиной Андреевной были малоежками, но еда у них благодаря Симе всегда водилась, и Сима была счастлива, что может накормить и голодного как волк мужчину.

Быстро разогрела в микроволновке разносолы, уставила поднос и вошла в свою комнату, где ждал ее изголодавшийся Алекс.

Он ждал! Он у нее дома!

Она смотрела, как он ест. Для женщины такое счастье — смотреть, как ест ее стряпню мужчина, которого она любит. И Сима не могла не сравнивать, хотя и под пытками не призналась бы в этом. Но Сергей ел сосредоточенно и жадно, как человек, который присел ненадолго, но скоро ему надо бежать по делам, а Валентин причмокивал. Когда-то ее это умиляло, а теперь она поняла, что умиляться было нечему — надо сказать, было это противненько. Но, как говорится, любовь глаза застит.

Алекс ел обычно. Да, он было изрядно голоден, Сима знала это, и он сам несколько раз ей это повторил. Но никакой торопливости, никакой жадности в движении жующих челюстей. Просто мужчина. Красивый. Просто ест. С удовольствием ест то, что она приготовила…

«Не идеализируй», — раздался в голове Симы насмешливый голос тетушки Полли — ну вот, к ней уже прилипло прозвище, которым он наградил ее квартирную хозяйку…

Она успела поставить и кофе и сварила его, пока Алекс ел.

— Обед, кофе и булочки с корицей… Теплые… Волшебство какое-то, — признался Алекс. — Ты фантастическая женщина.

Сима понимала, что он шутит, что это просто его благодарность за то, что он насытился, — но ей было очень приятно. Сама она отщипнула от всего понемногу — есть ей не особо хотелось. Ей хотелось только одного. Алекса…

И они оба поняли, что расстаться просто не в силах.

Называйте, как хотите — наваждение, любовный угар, помрачение, «солнечный удар», как у Бунина, — и все будет правдой. Эти моменты и есть сама жизнь…

Часть II

Это мой крест

Глава 5

Роковая пропажа

Алекс остался у Симы, и она как знала, как чувствовала — простыни были свежими, застеленными утром.

«Наш третий раз», — думала Сима в восторженном изумлении, и этот «их третий раз» оказался волшебнее предыдущих.

Вот так совпало — обоим было ясно, что физически они словно созданы друг для друга.

— Я люблю тебя, — вырвалось у Симы под утро.

Оба замерли. Она — от неожиданности и, пожалуй, невозвратности слов, которые уже выпорхнули, не поймаешь. Слова ведь не воробушки. Такими словами не кидаются… Он тоже замер — немного настороженно. Именно потому, что такими словами не бросаются.

Сима заглянула в себя, очень глубоко, и твердо и спокойно повторила:

— Я люблю тебя.

Он смотрел на нее непонятно — словно боялся спугнуть что-то. Ощущение момента?.. Не ожидая ответа, она накинула халатик — тот же, который надевала в перерывах между позированием в студии, — и пошла варить утренний кофе.

На холодильнике была новая записка: «Я в порядке. Не голодаю. Буду интернетить. Отдыхайте».

«Невероятно деликатный человек моя Полина Андреевна, — улыбнулась Сима. — Интересно, буду я такой же понимающей в ее годы?.. Если доживу, конечно…»

Она не торопилась обратно в комнату, ей надо было опомниться. Ведь, в самом деле, эти слова, «я люблю тебя», произносят не просто так. И она только сейчас сделала открытие — а ведь она их и не произносила.

Вы спросите: «Как же так?» И еще, вероятно, скажете: «Да не может быть!»

Может. Представьте, может.

Нет, Сима конечно, говорила эти слова маме, и очень даже часто. Но Сереге? Несмотря на то что он был ее первым мужчиной и мужем, ее не тянуло сказать их. И он тоже никогда не говорил жене этих слов. Он был человеком дела, и брак их словно был неким договором, который она, по его мнению, нарушила, не родив ему потомства… А ведь женщине так важно не просто говорить, а повторять эти слова периодически! Ей жизненно необходимо слышать: «Я люблю тебя», — иначе она потихоньку зачахнет!

А Валентин? Он — да, он говорил ей эти слова. Потом она узнала, что не только ей. Но это потом. А тогда она, улыбаясь, отвечала ему: «Ты милый». Она не хотела врать. Да, он был ей очень мил. И этого «обмена любезностями» им было достаточно.

Но Алекс… Какое же все-таки странное имя, словно он англичанин, американец — словом, какой-то иной. Оно, пожалуй, слегка царапало ее слух. Он Леша, ее Лешенька. Хотя она бы не решилась назвать его так вслух…

Она любила этого человека — его запах, дыхание, прикосновения, шорох ресниц, неровность его характера. Сима сейчас поняла сию истину совершенно отчетливо и готова была жизнью ответить за каждое из сказанных ею трех слов. Какая разница, как его зовут? Она любила его и была счастлива.

И, сама того не зная, она почти процитировала Джульетту: «Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет».

Она принесла ему кофе и булочки. Получилось канонично — кофе в постель… Правда, почему-то считается, что это должен делать мужчина. Должен? Кому?..

Когда она поставила поднос на тумбочку у кровати, он снова нашел ее руку и — нет, не поцеловал — зарылся лицом в ее ладонь, вдохнул и замер. Она, растерявшись, замерла тоже. Таким горем одиночества вдруг отозвался в ней этот его жест.

Конечно, она могла, как обычно, нафантазировать и выдать желаемое за действительное. Но ведь тело не врет. Он сделал то, что сделал, став вдруг таким беззащитным и доверчивым. «Я отдам за тебя жизнь, Лешенька», — сказала она ему про себя. Вслух сказать это ей было страшно. Полина Андреевна предупреждала, что мужчины склонны избегать слишком эмоциональных особ. Симе так не хотелось, чтобы Алекс… Леша начал избегать ее!

Как-то совершенно незаметно и естественно она снова оказалась у него в объятиях. Не то чтобы они не могли насытиться друг другом — нет. Не было жадности и торопливости, был океан нежности, в которую Сима погружалась — в которую он погружал ее. И снова они лежали рядышком, отдыхая, но не разнимая рук.

— Какая ты… домашняя, уютная… — пробормотал он.

Глаза его закрывались. Сима думала, что он сейчас уснет. Но нет, он потряс головой, отгоняя дрему.

— Чуть не уснул, так расслабился, — пожаловался он.

— Это… плохо? — осторожно спросила она.

— Это ОЧЕНЬ хорошо, — он выделил это «очень». — Мне с тобой спокойно.

— Кофе остыл… — огорченно сказала Сима. — Хотела, чтобы ты горяченький попил.

— Попью холодненький, — улыбнулся художник. — А булочки-то какие!

Она так радовалась, видя, что ему нравится то, что она готовит.

— И я хотел бы тебя сейчас похитить, — сказал он. — Можно?

«Тебе можно все», — сказало что-то внутри Симы, а вслух она произнесла, улыбнувшись:

— Конечно. Похищай.

— Очень хочется все же попробовать написать тебя. Вот только еще одну булочку съем…

Она засмеялась:

— Я бы тебе и отбивную пожарила. Если хочешь, конечно.

— Хочу, конечно, — с набитым ртом ответил он. — Время к обеду… Сейчас накупим всего. Домашняя еда! Это же…

«Полина Андреевна с ума сойдет», — подумала Сима.

— Я сейчас, — она выскользнула из постели и написала новую записку, крупно: «ПОЛИНА АНДРЕЕВНА! МИЛАЯ!!!!!»

Прицепила дракончиком к холодильнику, посмотрела. Полина Андреевна подумает, что Сима совсем уже того. Но… пусть подумает.

Они бесшумно (так им казалось) покинули квартиру. По дороге заходили в магазины, и Алекс-Леша накупил такую гору еды, что, казалось, они затариваются в какой-нибудь поход на неделю. Он выбирал продукты сам: «Позволь уж, похозяйничаю», и получалось у него это превосходно — Сима сама не смогла бы выбрать лучшее мясо, овощи, хлеб. А еще фрукты, зелень, приправы, соусы, сыр разных сортов, вино… Сима никогда в жизни не покупала столько, да и не купила бы сама — пожалела бы денег.

— Ты какое любишь — красное, белое? — спросил он у нее, обернувшись через плечо.

Сима ненадолго растерялась, а потом решительно рубанула:

— Красное! Сухое!

— Отлично, сам его люблю…

Они, хохоча, тащили пакеты сначала в лифт, потом из лифта.

— Вот же здорово, что кухня на первом этаже… — отдуваясь, заметил живописец.

А вот с живописью в этот день, как и на следующий, было бесповоротно покончено. Он решительно отстранил Симу от плиты:

— Сейчас ты увидишь, как готовят настоящие художники!

Он переоделся в домашнее — холщовую рубаху и такие же брюки — и засучил рукава.

…Никогда еще Сима не ела такого мяса — нежного, тающего во рту. И клятвенно пообещала себе научиться готовить так же.

Вина они выпили совсем немного — по бокалу. Съели по кусочку сыра, по маленькой кисточке винограда. И куда столько накупили?..

Они просто наслаждались полнотой жизни, радуясь разнообразию и многоцветью и тому, что радуются этому всему совершенно искренне и беззаботно.

БЕЗЗАБОТНО!

Сима спохватилась и написала своей лиловой даме эсэмэску: «Полина Андреевна, дорогая, простите! Как вы?»

Прилетел немедленный ответ капслоком: «ЕСЛИ Б Я ТЕБЕ НАПИСАЛА, ЧТО ПОМИРАЮ, НЕУЖЕЛИ БЫ ТЫ ПРИЕХАЛА?!)))»

Сима переполошилась: «Полина Андреевна, вам что, плохо?»

«НЕ ДОЖДЕТЕСЬ!» И издевательский смайлик с высунутым языком.

Она облегченно рассмеялась и с запоздалым раскаянием поняла, что все же хорошенького понемножку и завтра надо брать себя в руки. Как бы ни было ей блаженно. Как бы ни напоминало упорядоченную семейную жизнь. От этого Симе было, как ни странно, немного тревожно… Но это не помешало ей забыться в объятиях дорогого ей человека. Дорогого навсегда.

— Неудобно тебе, наверное, на одной подушке, — вдруг озаботился он. — Где-то в шкафу была еще одна, кажется…

Искали подушку. Искали вторую наволочку. Нашли в ящике с постельным бельем. Такая домашняя, семейная возня. И засыпали уже в обнимку, по-семейному. А ведь Сима не спала в обнимку ни с Сергеем, ни с Валентином. Не тянуло…

Наутро, после того, как они проснулись, она виновато объявила:

— Прости… Не обижайся, но я должна ехать. Вот прямо сейчас. И даже кофе не смогу попить. Полина Андреевна там одна, у нее же, кроме меня, нет никого. И работа, и…

Он покачал головой:

— Это ты прости. Я думал только о себе. Как будто ты обязана забыть о своих делах… Сейчас!

Он сбегал куда-то и принес связку ключей:

— Возьми.

— Что это? — не поняла она.

— Ключи от лофта, — пояснил он. — Чтобы ты смогла приезжать сюда, когда тебе захочется. Ну… Если тебе захочется. И пакет с едой возьми. Угостишь тетушку Полли.

Он шутил, а Сима была всерьез поражена. Он дал ей ключи. Это значит, что… Это так много значит на самом деле — когда тебе дают ключи от своего жилья. Значит, доверяют. Значит, признают равной. Значит, приглашают в свою жизнь… Значит, ее возлюбленный свободен, а не «многоженец номер два», с которым она тогда так больно обожглась. Или ничего это все не значит? Сима совсем запуталась и застыла.

— Мне будет очень приятно, если ты приедешь. Если ты станешь приезжать, — очень серьезно сказал ставший ей родным мужчина. Алекс. Лешенька.

Ну, если действительно серьезно и по-взрослому рассуждать, то встречаться в комфортной просторной квартире, конечно, гораздо удобнее, чем в ее комнате у Полины Андреевны, где приходится сдерживаться, чтобы не нашуметь, потому что за стенкой квартирная хозяйка…

— Я приеду, — кивнула она, встала на цыпочки и поцеловала его в уголок губ.

— Сейчас не выдержу и не отпущу тебя…

— Я приеду… Там Полина Андреевна одна!

— Я понимаю. Приезжай, пожалуйста. Я буду ждать…

Сима положила ключи в сумочку, оделась, он вызвал такси, и они стояли, молча обнявшись. Сима уже была готова выйти за дверь, как вдруг поняла, что чего-то не хватает. Какой-то маленькой детали. Маленькой, но очень важной детали.

— А зачем ты снял крест? — почти безразлично спросила она.

— Что? — переспросил он, машинально проведя рукой по груди. — Снял?..

Креста не было. Они озадаченно посмотрели друг на друга.

— Слушай, а ты не помнишь, когда он был на мне в последний раз? — наморщив лоб, но все еще не осознавая утраты, спросил художник.

— Абсолютно точно тогда, когда ты рассказал мне его историю, — твердо сказала Сима, но взгляд ее был растерянным.

— То есть вчера?

— Да… То есть нет, уже позавчера, — поправилась Сима.

— А где, не помнишь?

— Мы были у меня… — начала она, наморщив лоб.

— А потом поехали в лофт… А перед этим в магазин…

— Давай срочно искать, — деловито сказала Сима.

Зараженный ее спокойным тоном, он покорно позволил ей увести себя наверх, туда, где была широкая кровать, их «поле любовной битвы». Она сбросила туфли и прямо в одежде поспешно бросилась на это «поле», перетряхнула подушки и покрывало.

Но он почему-то не принимал участия в поисках, стоял безучастно и только изредка морщился, словно у него болели зубы.

— Нету, — растерянно сказала она, встав на ноги.

Он потер лицо ладонями и потерянно, словно озябнув, обхватил плечи руками. Взгляд его ушел куда-то в пространство:

— Я не помню… ты понимаешь, не помню, был ли он тогда на мне? Когда?

Бормоча, он спустился на первый этаж и остановился там, бесцельно трогая отполированные серые перила.

Сима, следуя за ним по пятам, была близка к панике. Даже не от того, что они оба никак не могли вспомнить, как и когда неизвестно куда пропал этот злосчастный крест, а от состояния ее любимого.

Совсем недавно, буквально вот-вот, он был жизнерадостный, немного шумный, шутил, балагурил, готовил, и вот — напоминал сейчас покинутого в людном месте ребенка. Который только что играл и веселился, а когда опомнился и оглянулся по сторонам, увидел лишь чужие лица — море чужих лиц. И у него самого лицо сделалось отчужденное.

Симу очень напугала эта перемена, это его преображение. Нет-нет, совсем не похоже на то, когда человек теряет даже очень дорогую — не по цене — для себя вещь. Да, конечно, он огорчается, возможно, злится. Но Леша-Алекс не выглядел огорченным или разозленным. Его душа словно ушла в себя, покинув действительность, в которой осталось только его тело. Его не было сейчас в этой комнате, хотя он и стоял совсем рядом с Симой…

— Ну вот, теперь можно считать, что я и в самом деле исчез, — непонятно бросил неизвестно кому Алекс, усмехнувшись. Он все еще не смотрел на нее.

Сима не понимала, что с ним происходит, и оттого ей стало неуютно и страшно.

Из этого состояния их вырвал резкий звонок Симиного смартфона.

— Вас ожидает белый «Хендай»…

— Такси, — сказал в пространство живописец, словно был за тысячу километров отсюда.

— Я не поеду, — было бросилась к нему Сима, но он мягко отстранил ее.

— Нет, надо ехать, непременно, — сказал он. — Там Полина Андреевна одна.

Услышав от него хоть что-то осмысленное, Сима опомнилась.

— Алекс, — сказала она, вложив в свои слова максимум убедительности. — Если мы не нашли креста здесь, то, скорее всего, он у меня дома, где же еще?!

— Где же еще, — повторил он эхом. — Конечно. Посмотри дома.

Наконец он сфокусировал взгляд на Симе, чем немало ее успокоил, — и протянул ей тяжелый пакет с продуктами. Но отчуждение, сквозящее в этом взгляде, через секунду вновь заставило ее покрыться мурашками.

«Так, — строго одернула она себя. — Не распускаться. Крест у тебя дома. Быстро поедешь сейчас домой, найдешь и позвонишь. Все просто».

«НЕ НАЙДЕШЬ», — что-то стукнуло внутри ее.

«Ну-ка!» — вновь молча прикрикнула она на себя.

— Поезжай-поезжай, — кивнул Алекс и отвернулся, даже не стал провожать ее.

— Я позвоню! — отчаянно крикнула она в его удаляющуюся спину и видела, как он снова кивнул, не обернувшись.

— Да что ж это такое, — пробормотала она.

Да, с ним творилось неладное, но… Дома ждала и бодрилась еще более беззащитная Полина Андреевна. Можно было, конечно, еще долго полемизировать на тему, кто из них кого беззащитнее, но…

— Черт побери, Полине девяносто, — зло прошипела себе Сима, поспешно выбегая из дому. Злополучный пакет оттягивал ее руку и бил по ногам.

Она уселась на заднее сиденье такси.

— Давайте, может, в багажник пакет? — предложил таксист, молодой улыбчивый киргиз. В его мире явно не было таких проблем. Зубы его были белоснежными, а взгляд — наивным и радостным.

— Не надо, — помотала головой Сима, вцепившись в этот пакет, как в последний оплот покоя, и назвала адрес.

— Да-да, я знаю, — оживленно покивал таксист, радуясь, что может быть полезным, и наконец тронул с места.

Сима тут же набрала номер Полины Андреевны:

— Я еду!

Пыхтя, она доволокла пакет до кухни.

— Ба-атюшки, — насмешливо встретила ее лиловая дама. — Что это там за трофеи?

— Продукты, — поспешно обронила Сима и, сбросив уличную обувь, побежала к себе в комнату.

Судорожно перерыв все под подушками и перетряхнув одеяло и простыню, она уронила руки:

— Нету!

Заглянула под диван, закатилась под него, включила фонарик в смартфоне. Нету! Так, нужно взять себя в руки, успокоиться. И… накормить Полину Андреевну.

— Что вам приготовить? — спросила она, пытаясь выглядеть беззаботной и улыбаться.

Та спокойно сидела в гостиной за круглым столом, накрытым старинной черно-зеленой скатертью с ткаными золотыми драконами, раскладывала свои любимые Таро. В это время она походила на княгиню, отдыхающую от гостей за неспешным пасьянсом.

— Ничего не хочу, творогу поела, кофе попила, — помотала головой та, внимательно всматриваясь в Симу. — Отряхнись, вся в пыли, под кроватью ползала? Слышу — пыхтишь, возишься. Что стряслось? Была счастливая. Потеряли что?

Вопросы Полины всегда били в точку. Сима уже удивляться перестала — в свое время лиловая дама сказала ей, усмехаясь:

— Всю жизнь со следаком жила, что ты хочешь. Он никогда не подходил к делам формально. Молчал, думал. Думал много, рассуждал, сопоставлял детали и факты. Я тоже привыкла — так. Мишенька говорил про меня, что я маленький следопыт… Шутил, конечно. Но…

Сима знала, что когда муж и жена любят друг друга по-настоящему, они с течением времени становятся похожими — и внешне, и внутренне. Точно пропитываются друг другом. И умение задавать нужные вопросы, и делать правильные выводы было коньком Полины. И Сима научилась отвечать ей коротко и по делу.

— Так что пропало? — повторила спокойно квартирная хозяйка.

— Крест пропал, — обреченно ответила Сима.

— У тебя или у него?

— У Алекса. Не просто дорогой, а бесценный. Фамильная реликвия. Заметили сегодня утром. Позавчера он точно еще был на нем…

— Где были, куда ходили, приходил к вам кто?

— Были только здесь, у вас, и у него в лофте, — торопливо ответила Сима. — Ну, в супермаркет еще заходили. Если там потерялся, это просто ужас… Там же отделов полно и толкотня! А к нам не приходил никто.

— То есть три места, — уточнила Полина. — Лофт, твоя комната, магазин. И куча мест здесь и в лофте. Кровать, ванная, туалет, прихожая, коридор, лестницы…

— В общем-то, да, — поражаясь, как Полина все за секунду разложила по полочкам, — воскликнула Сима.

Хотя она и сама это знала. Но Сима была в состоянии, близком к панике, в отличие от собранной и хладнокровной лиловой дамы. Она сорвалась с места, побежала в ванную, хотя Алекс у Полины уж явно ванну не принимал, заглянула в туалет. Ничего не было. Осмотрела обувь на коврике в прихожей, встряхнула каждую пару. Нету.

Вернулась в гостиную.

— Он на шнурке был или на цепочке? — уточнила Полина.

— На цепочке… Странная такая цепочка, необычная. Как будто плоская, но не плоская, — начала вспоминать Сима.

— Похоже на панцирное плетение, — прикинула вдова. — Мужчине его статуса подходит. Вид у него вполне породистый, хороший у тебя вкус.

Сима вздрогнула:

— А где вы его видели?

— Ты забываешь, что у меня есть балкон и бинокль, — пояснила та. — Видела, как вы выходили вчера утром.

Сима только головой покачала:

— Вас бы в разведчики! Мы думали, что не шумели…

— А вы и не шумели.

— Мурашки от вас, — призналась Сима.

— Ну, лучше от меня, чем у меня, — резонно отозвалась Полина Андреевна. — Моя версия — вы просто еще не нашли креста. В магазине, даже если бы порвалась цепочка, он выпал бы не на пол, а, извини, ему в штаны, в брючный пояс. А брякнул бы на пол уже дома, когда раздевались — здесь или там.

— Я ведь все обыскала, — убито покачала головой Сима. — И там, и тут.

— Значит, не все, — невозмутимо возразила лиловая дама. — Не переживай так. Он же не мог провалиться сквозь землю. Помню, я по молодости посеяла золотую сережку. Здесь, в гостиной. Переживала — ужас, их ведь Миша подарил. Тоже, казалось, потерялась безвозвратно — канула, растворилась. Но так не бывает. У нас все-таки материальный мир.

— И что же? Нашлась? — немного успокаиваясь, полюбопытствовала Сима.

— Нашлась, — кивнула Полина Андреевна. — Через год. Есть хороший способ что-то найти — перестать искать. Так получилось и у нас. Миша передвигал комод, чтобы тумбочку в угол втиснуть под фикус, и сережка обнаружилась именно под комодом. А я ведь там подметала, чуть ли не каждую пылинку просеивала. Сережка просто отскочила и провалилась между половицами, не очень глубоко. Веник ее достать не мог, а когда комод ушел с «насиженного места», она сразу и блеснула — нате вам. Радости было! Так что…

— Просто так этот крест не отскочит под комод или шкаф, — вздохнула Сима. — Он довольно массивный. Но не настолько, чтобы порвать цепочку…

— Не думаю, что она вообще порвалась, — заметила Полина Андреевна.

— А как же…

— У цепочек есть одно уязвимое место — замок. А крест, как ты говоришь, массивный. Вот и делай выводы.

— Я даже не подумала, — пробормотала Сима. — Да, действительно, могло разогнуться что-то в креплении замочка… Я позвоню ему!

— Зачем? Чтобы порадовать его этим открытием? — возразила лиловая дама. — Когда крест найдется, тогда и позвонишь. Или он позвонит, обрадует. Не стоит мельтешить. И не названивай мужику каждые пять минут, уважай себя.

— Вы думаете? — немного сникла Сима.

— Причем всегда, — кивнула Полина Андреевна. — Пойду-ка на балкон, покурю.

— Можно с вами?

— Накинь только что-нибудь. Утро прохладное, как будто и не лето вовсе.

Они обе закутались в пледы. Балкон у Полины Андреевны был хорош. И вместительный, и добротный, и уютный, и чистый. И свободный. Полковничья вдова не походила на прочих старушек, которые забивали свои балконы и лоджии всякой рухлядью. «Ненавижу, когда свое жилье в помойку превращают, — презрительно отзывалась она о людях с “синдромом Плюшкина”. — Да, это болезнь. Но всякую болезнь можно вылечить — самодисциплина на что?!»

Она искренне полагала, что различные болезни можно вылечить не только медикаментозно, но и силой воли и силой духа. Казалось бы, мистика, но Полина самим своим существованием опровергала мистическую подоплеку этой теории. Все-таки дожить до ее лет в ясном уме, твердой памяти и неплохом здоровье дорогого стоит. Раз в несколько лет и ее мог достать какой-нибудь вирус или ломота в суставах, но всегда обходилось кратковременным вызовом на дом врача или знакомой медсестры. А уколы Полина Андреевна и сама себе довольно лихо делала. «С двух рук, по-македонски», — шутила она.

Так что на балконе у нее не было ничего лишнего — стояло небольшое плетеное кресло, как говорила про него сама Полина, «неубойное», и круглый стеклянный столик с хрустальной пепельницей, которую она сама, а потом Сима каждый день отмывали до блеска. А Сима захватила себе небольшой пуфик.

Так они и сидели в пледах, глядя на кроны деревьев со второго этажа.

— Лучше расскажи, как у вас дела обстоят с вашим романом, — сощурясь сквозь дым, предложила Полина. — Чем живете, о чем говорите?

— Я ему в любви призналась, — сказала Сима. — Вчера.

— О как. Крепко… А не рано ли?

Жиличка покачала головой:

— Не думаю. Я ведь не всем подряд это говорю. Да если честно, никому и не говорила. И… я сделала это… не для чего-то. Просто не могла не сказать.

Полина Андреевна промолчала, затем спросила:

— Как он отреагировал?

Сима неохотно пожала плечами:

— В общем-то, никак. Растерялся. Но я же и не требую ни ответа, ни взаимности.

— То есть снова поставила на себе крест, — резюмировала Полина Андреевна. — С таким подходом к жизни тебе будут попадаться только Сереги и Валентины. Может быть, перестанешь себя гнобить уже?

Теперь промолчала Сима. Она задумалась. Да, как-то так получалось, что она всегда признавала за собой роль человека второго сорта. С мужчинами. С москвичами. Как будто ее саму, Симу, и уважать не за что.

— Ну, может быть, это действительно мой крест?.. — пробормотала она. — Как ни каламбурно звучит.

— Даже если ты человек жертвенной природы… — начала Полина и махнула рукой, не закончив, но Сима и так все поняла.

— Я тогда еще расскажу, — негромко сказала она. — Мне кажется, с Лешей какая-то беда…

— Его Леша зовут?

— Он себя называет Алексом, а я его про себя называю Лешей, только ему не говорю, — смущенно призналась Сима. — Так вот, он ведет себя так, словно его гложет что-то. Мне кажется, ему в жизни досталось. Квартира, деньги — у него все это есть, но счастливым я бы его не назвала. Он так радовался, когда мы с ним в магазин ходили. Потом он все это готовил. Таким был счастливым — глаза, как у мальчишки. А когда пропал крест, он стал другим. Сразу. Не мог же он так из-за вещи. Для него это не вещь, а символ чего-то важного, я чувствую. Он даже сказал: «Можно считать, меня теперь тоже нет» или что-то в этом роде. Что-то у него случилось такое… нехорошее. И по большому счету. То ли его предали, то ли он потерял кого-то. Я не спрашиваю, это нельзя спрашивать, лезть в душу… я не могу. Но он то ли забыть это не может, то ли не дает себе забывать, это сидит в нем, глубоко. Ну, мне так показалось… И — да, он же оставил мне ключи! Сказал, чтобы я приходила. Но мы расстались как чужие. Такой неприятный осадок… Как бы он не подумал, что я украла у него этот крест.

Сима выпалила все это разом и сидела, нахохлившись, как маленькая расстроенная птица.

— Знаешь, если он так подумает, то он, прости, недалекого ума и невеликой чуйки на людей, — сухо сказала Полина, затушив окурок в хрустальной пепельнице. — И да, похоже, что какую-то психологическую травму он все же перенес. Впрочем, мы все перенесли те или иные потрясения, которые могут покалечить психику. Но кто сказал, что какая-то травма значительнее другой? Где это мерило?

«Полина Андреевна, как всегда, права», — подумала Сима, но промолчала.

— То, что ключи тебе отдал, это шаг, правда, — признала меж тем лиловая дама. — Только поспешных выводов не делай. Вообще резких движений не делай. И сегодня ему все-таки не звони. Отдохните друг от друга… И давай мы тоже пойдем отдыхать, что-то меня в сон клонит.

Сима проводила ее до спальни, помогла переодеться, прикрыла одеялом, пожелала спокойной ночи.

«Какая же она стала мне родная, просто удивительно», — подумала она, укладываясь в свою постель. Достала телефон, нашла номер Алекса. Помедлила и не стала набирать. Да, в самом деле, что бы она ему сказала?..

* * *

«Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети», — деловито и неизвестно, в который уже раз просветила Симу «механическая тетенька из телефона», как в сердцах она ее окрестила.

Сима честно не звонила Алексу до утра. Крепилась до десяти — вдруг разбудит! И с тех пор каждые полчаса слышала в трубке одно и то же. Сейчас было уже шесть вечера…

— Может быть, у него дела, — невозмутимо говорила Полина Сергеевна.

Но в душе у Симы бушевал пожар.

— С ним что-то случилось, — шептала она, сидя на кровати и неосознанно раскачиваясь из стороны в сторону.

Потом взяла себя в руки — рассуждала о неврозе Алекса, а сама с каждой минутой приближала себя к нервному срыву. Так плохо она, пожалуй, не чувствовала себя еще никогда. В груди медленно вращались острые пылающие лопасти. «Попей валерьянки», — посоветовала бы Полина Андреевна, поэтому Сима не стала ей ничего говорить. Нет, Полина не была бездушной, она просто не смогла бы понять, почему вдруг Симу так накрыло.

Можно пожаловаться кому-то: «У меня болит голова», и тот даже пожалеет, но не поймет, КАК именно она болит. Может быть, человек в своей черепной коробке чувствует пульсацию раскаленной плазмы, и эти почти предсмертные ощущения не смогут передать четыре простых слова: «У меня болит голова»…

Сима сама не понимала, почему ее так резко скрутило, но пыталась унять себя самоуговорами — что чувства ее иррациональны и преувеличены и, самое главное, что никто ей не сможет помочь справиться с ними. Тогда она пошла и в самом деле выпила валерьянки.

Валерьянка не помогла.

Тогда Сима села рисовать, и ее миниатюры ужаснули ее саму. Вошла Полина и, увидев ее творения, молча качнула головой:

— Знаешь, когда мне сказали, что от моей дурости у меня детей не будет, антидепрессанты были еще в разработке и людей лечили зверобоем. Я пила зверобой. Когда не стало Мишеньки, мне было семьдесят, и современные препараты мне выписывать побоялись, и я пила все тот же зверобой. А что случилось С ТОБОЙ?

Как ни странно, простой этот вопрос отрезвил Симу лучше, чем любой антидепрессант. Нет, веселее она себя не почувствовала, но устыдилась. И хотя бы смогла дышать.

— Я тоже попью зверобоя, — сказала Сима. — Потому что не знаю, что на меня нашло.

— Сейчас молодежь это называет «химией», — сказала Полина. — А вы для меня молодежь и есть. Я старый циник и рискну предположить, что в постели у тебя с художником твоим не то, что с этими двумя… недохудожниками. Я права?

Сима медленно кивнула, пораженная. Неужели все вот так просто?..

— Да, сейчас я обдираю все до самого что ни на есть примитива, — сказала Полина. — Возможно, это грубо, но, согласись, трезвит.

— Трезвит… — прошептала, соглашаясь, Сима.

— А знаешь, — подумав, предложила Полина, — не сделать ли нам с тобой расклад, а? Таро — вещь хорошая, если читать их с умом и ясной головой. Что скажешь?

— Да я на все уже согласна, — тяжело вздохнула Сима. — Почему бы нет?

В конце концов, тот, первый расклад про работу — ведь правдой оказалось почти все. Так почему бы и в этот раз не попробовать? Хуже не будет.

Она перевела взгляд в окно. За окном, на ветке высокого тополя, топтались воробьи. Один, два, три… сколько их там на одной тонкой веточке? Восемь. Как только уместились?

— Ну-с, гражданочка, о чем спрашивать будем?

Сима вздрогнула. Пока она, задумавшись, замерла, ушла в себя, Полина уже успела сходить к себе за картами и, удобно расположившись за столом, тасовала колоду.

— Давай-ка для начала узнаем его чувство к тебе. Так, — длинные пальцы лиловой дамы быстро вытянули карту, перевернули. — Рыцарь Кубков. Интересно. Сильное влечение, но пока очень неуверенное, робкое даже, я бы сказала. Романтическая любовь. То ли он еще не уверен в своих чувствах, то ли боится их проявить… Но в любом случае они есть, чувства эти, и сильные. Я твоего рыцаря не знаю, но рискну предположить, что в этом случае он будет действительно Рыцарем. Тем, кто поклоняется своей Прекрасной Даме. Так что в этом смысле можешь быть спокойна. А вот быть ли вам вместе — пока неизвестно, посмотрим дальше. Второй вопрос: твои чувства к нему. Ууу, тут к гадалке не ходи. Дама Кубков. Вот твоя любовь уже зрелая, глубокая. Женщина — она и есть женщина, что тут скажешь. Ты точно знаешь, что любишь, и точно знаешь, что хочешь быть с ним вместе. Я права?

Сима опустила глаза.

— Чего стесняться-то? — фыркнула лиловая дама. — Если человек знает, чего хочет, это же прекрасно. Едем дальше. Что препятствует вашим отношениям? Хммм. Дама Мечей. Оччень интересно.

— Что? — испугалась Сима.

— Девочка, а соперницы у тебя нет? У твоего Алекса бывшая дама сердца имеется?

— Не знаю, — пробормотала Сима враз пересохшими губами. — Я не спрашивала, а он не говорил.

— Такое ощущение, что в вашей истории замешан еще кто-то. Не обязательно, кстати, женщина, хотя я бы поставила скорее на нее, чем на мужчину. Властная, сильная, холодная, расчетливая. Может быть, его бывшая подруга, а может — не пугайся так сразу, — мать. Матери знаешь какими бывают стервами? о-о-о! Похлеще бывших любовниц! В общем, она на вашу ситуацию влияет, и влияет очень сильно. Но не обязательно в плохую сторону: Дама Мечей, если удастся ее выгодно перекупить, может стать неплохим союзником. По крайней мере, если она где-то видит выгоду, то выгоду эту не упустит, и неважно, на чьей стороне играть придется. Или, может, это действительно мать. Или сестра — тоже вариант. Ладно, дальше.

Полина Андреевна взглянула на Симу и покачала головой.

— Погоди духом падать, это не весь расклад. Теперь посмотрим, кто или что вам помогает. Ух ты! Влюбленные!

Она задумалась.

— Вопреки распространенному мнению, Влюбленные — не только про чувства и про любовь. Хотя это первое толкование, конечно. Но Влюбленные — это еще и выбор. Или ты отказываешься от чего-то, что способно полностью перевернуть твою жизнь. Или ты это выбираешь — но тогда прежней жизни конец. По сути, это выбор между старым и новым. И сил он требует ой как немало!

— Я готова, — тихо проговорила Сима.

— Ты — да. А он, Алекс твой? Он его сделает? Ты в этом точно уверена?

Сима молчала.

— Сложность Влюбленных в том, что выбор должен быть совместным. То есть невозможно сделать так, чтобы ты — одно, а твой партнер — другое. Или вы рядом до конца, или… каждый идет своей дорогой. А вот что это за решение будет и что за ситуация, мы пока не знаем. Время покажет. Так что не пугайся пока, — Полина Андреевна рассмеялась и потрепала Симу по щеке. — Последний вопрос: чем дело кончится, каким будет итог? Луна. И вот тут пока все очень неясно. Луна — вообще карта загадок, а уж в любовных отношениях — особенно. Вас друг к другу тянет, порой настолько сильно, что это вообще едва ли не одержимость. Не знаю, как у него, а у тебя точно, — заметила она, переводя взгляд на Симу. — Но чувства эти должны пройти проверку на прочность. Поэтому, — помолчав, продолжала Полина, — спрашивать что-то еще я бы пока не рискнула. Карты врать не станут, но могут отказаться отвечать, а Луна — такая карта, после которой уточняющие дополнительные будут просто путать всю картину. Сейчас — так.

— Да уж, — вздохнула Сима, — понятно, что ничего не понятно.

— Ну, милочка, — развела руками лиловая дама собирая карты и укладывая их в мягкий замшевый мешочек, — что ж ты хочешь. Пока тебе ясно сказали: чувства есть. Дальше все будет зависеть от вас.

— Так ведь не только от меня, — прошептала тоскливо Сима. — Я — хоть сейчас пешком на край света. А он?

— А он должен разобраться сам. Поэтому не терзай себя понапрасну.

— Если бы это было так просто…

Они помолчали.

— Глаза у тебя больные, — сказала лиловая дама. — Сходила бы погуляла. Не хочется — «через не хочу» погуляй. Когда накатывает, в четырех стенах сидеть нельзя, надо под открытое небо. Ты думаешь, почему я так часто на балконе торчу? Только из-за курева?

В самом деле, Сима не так часто задумывалась, каково это — жить так долго, хранить в памяти столько воспоминаний, светлых и тяжелых, и с каждым днем ощущать, как по капельке утекает твоя жизнь…

— Простите меня, Полина Андреевна, — пробормотала она, краснея до слез.

— Иди-иди, эмоциональная ты моя, — отмахнулась от нее та.

А Сима и в самом деле вышла на улицу, прошлась, тихонько цокая каблучками по асфальту. Прохожих было мало, никто не отвлекал от дум. А думы были одна другой чернее. Поколебавшись, набрала его номер. «Абонент вне зоны действия сети»… Несколько кругов вокруг дома сделали свое дело. Мысли перестали скакать, упорядочились, приобрели более спокойное направление.

С завтрашнего дня нужно снова приниматься за поиски работы вне зависимости от того, ответит ей Алекс или нет. И даже вне зависимости от того, что с ним случилось. Потому что в конечном итоге Симина жизнь — это только ее жизнь, она за нее в ответе, и пускать ее под откос крайне глупо. Да, эти думы отзывались внутри ее глухой болью, но Сима старалась дышать ровно, глубоко и медленно, и в голове ее яснело, когда она отвлекалась от своего панического фона. Нет, права Полина, пора прекращать посыпать голову пеплом. Она себя не на помойке нашла — даже если он решил ее бросить…

Сима опустилась на лавочку возле дома и беззвучно зарыдала, согнувшись пополам.

Проплакавшись, снова набрала его номер: «Вне зоны действия»… Вне зоны действия своих чар. Вне зоны действия «химии».

Она пошла домой. Как ни странно, спала лучше, чем в прошлую ночь.

Наутро, устояв перед соблазном еще раз набрать Алекса, она пробежалась по объявлениям в интернете, перебирая вакансии. «Требуется мастер-трихолог», «Парикмахерская приглашает к сотрудничеству свободных мастеров» — все не то… Симины пальцы практически помимо ее воли набрали номер живописца, она уже потом опомнилась, когда поднесла аппарат к уху: «Вне зоны действия»…

Он тоже ей не звонил. Время тянулось невыносимо медленно. Сима думала, что прошло уже дня три, но оказалось, что только один.

В конце концов, кто она ему? В сущности, никто, они просто переспали несколько раз. То, что она влюбилась, — только ее проблемы, и больше ничьи. И он вовсе не обязан отвечать ей взаимностью. Ни такой же сильной, ни вообще никакой. Если бы все было так просто, на планете Земля были сплошь счастливые пары. Ан нет… И вполне логично, что он мог решить прервать их отношения — это, кажется, называется сейчас «гостинг». Как в гости сходить и уйти без объяснений. «Мой случайный гостинг»… И еще пропажа креста. А ведь она даже объяснить ему не может, что вовсе его не брала, вот что самое обидное…

Глава 6

Длинный белокурый волос

Она приготовила завтрак своей лиловой даме — омлет. Полина клевала, как птичка. Зато мысль ее работала четко:

— Ключи же у тебя есть? Есть и его приглашение. То есть, если ты даже обвалишься ему как снег на голову, он не должен быть против твоего появления, так? Иначе он будет сам себе противоречить.

Сима обмерла. Боже мой, ведь как это просто! Почему же она сама затюкивает себя до такого состояния?!

— Но я бы тебе рекомендовала выдержать еще как минимум несколько дней, — сказала лиловая дама, видя, каким нездоровым блеском просияли глаза ее жилички.

— Я не понимаю зачем, — помотала головой та. — И меня очень беспокоит его странная фраза, связанная с пропажей креста: «Меня теперь тоже нет». Он очень впечатлительный, а крест для него семейная святыня. Мало ли что с ним могло случиться, с Лешей, я имею в виду… Полина Андреевна, миленькая, вы правы, я поеду к нему — ведь и ключи есть, и приглашение свое он не отменил.

Лиловая дама неопределенно покачала головой. Скорее сочувственно, чем укоризненно.

— Все, я собрала себя в кучу. Поеду к вечеру, — торопливо сказала Сима. — А сейчас вам хлебушка свежего испеку и бульончик сварю.

— Это дело хорошее, бульончик…

Поскольку Сима любила готовить, а у нее еще появилась такая хрупкая подопечная, как девяностолетняя тетушка Полли, была куплена хлебопечка с функцией выпечки хлеба без глютена. Сима начиталась статей о здоровом питании и стала питать «свою старушку» по всем правилам.

— Вот егоза-затейница, — вздыхала лиловая дама.

Так женщины возятся со своими детьми. А детишек у Симы не было, и всю свою нерастраченную страсть к заботе она выплеснула на Полину Андреевну. Пока не появился Алекс…

Кухня наполнилась ароматом свежеиспеченного хлеба, в кастрюле весело побулькивал куриный бульон — прозрачный, с небольшими блестками жира и мелко нарезанной зеленью — не бульон, а загляденье. Картофельное пюре и куриные фрикадельки на пару — все успела Сима.

— Хоть несколько дней не появляйся, с голода не помру, — пошутила лиловая дама. — Езжай уже, не мозоль глаза… И, кстати, позвони мне, когда доберешься до мастерской. Обязательно.

И хотя Полина Андреевна была обихожена, обласкана и обеспечена едой, Сима ехала на Пресню с тяжелым сердцем. Воображение рисовало ей картины одна другой безрадостнее — например, что Алекс после ее ухода два дня лежит в лофте в беспамятстве. А сознание возвращало ее в реальность: «Даже если он упал без чувств, то телефон при этом в обморок упасть не мог и должны были быть хотя бы гудки».

«Телефон мог разбиться, — возражала ей паника. — Что, если Алекс со второго этажа упал?»

«Ага, а лучше с крыши», — голосом Полины продолжал ехидно вразумлять ее внутренний голос разума.

«Я во всем виновата, я одна», — кричала ее внутренняя потребность к самобичеванию.

«Да-да, и не только перед Алексом, а вообще перед всеми — “виновата уже тем, что хочется им кушать”, — едко парировал голос разума.

Ее внутренний диалог со своим «голосом разума» прервался, когда она, обмирая, тихонько открыла двери своими дубликатами ключей. Лофт не подавал признаков жизни, было тихо и темно. То, что там темно, Сима увидела еще с улицы — она знала, где окна мастерской, и ни одно из них не светилось.

Сима постояла у самого порога.

— Ау, — тихонько позвала она куда-то в недра квартиры-мастерской. — Есть кто? Алекс!

Поскольку ей никто не ответил, Сима нашарила в прихожей выключатель.

То, что она увидела, заставило ее попятиться, хотя она уже сделала несколько шагов вперед. Такого она не ожидала…

Да, это была не совсем квартира, а больше мастерская, и легенды испокон веков ходили про «художественный бардак» в жилищах художников. Но Алекс, пожалуй, представлял собой исключение из правила — он был аккуратистом. Он всегда тщательно протирал палитру и мыл кисти после каждого рабочего сеанса, и для него это было обязательным — как почистить зубы. Подрамники были аккуратно выстроены вдоль стен и полок на стеллажах — Сима уже привыкла к этому порядку. Кисти «жили» у Алекса в нескольких керамических кувшинах. Он сортировал их по ранжиру — плоские, круглые, синтетические, щетинные, колонковые — и по размеру. Она безмерно зауважала его, видя, как уважительно он относится к своей работе. И это не было занудством — скорее все той же «культурной прививкой» с детства — держать в чистоте свое рабочее место. «Гигиена труда — почему она должна отличаться от гигиены тела или одежды? — сказал как-то Алекс, когда она обратила восхищенное внимание на царящий у него порядок. — Для меня это простое самоуважение».

— Тебя не пугает его педантичность? — спросила как-то Полина Андреевна в ответ на ее восторженный рассказ.

— Скорее радует и подстегивает, — улыбнулась Сима. — Хочется соответствовать, дотягиваться до него.

— Что ж, если носки под шкафом это не его конек, то тебе, считай, повезло, — пошутила Полина. — У нас с Мишей сначала была домработница, а потом я справлялась сама. Не представляешь, как мне это осточертевало!

— Теперь у вас есть я, — улыбалась Сима.

Так вот, в идеальной мастерской Алекса сейчас царил настоящий хаос.

И это было не последствием их поисков креста. Сима точно помнила, где стояли рядком картины, эскизы и просто холсты и подрамники — теперь они громоздились небрежными кучами в разных местах. И был разбит большой обливной кувшин, в котором Алекс держал кисти с самыми длинными черенками — они россыпью валялись рядом. Сима осторожно переступила, и под ногой у нее хрустнул черепок, вот как далеко отлетели некоторые осколки…

Как это все странно. В каком бы Алекс ни был плохом настроении или состоянии, но собственную мастерскую никогда не громил. Значит… Симе не хотелось даже думать об этом, но это значило, что или Алекс сошел с ума, или переворошил вещи и разбил кувшин кто-то другой. Но кто?!

Дрожащей рукой Сима нащупала в кармане смартфон и набрала номер Полины Андреевны — ведь та просила позвонить и ждала.

— Ну что, как там? — без предисловий спросила лиловая дама.

— Полина Андреевна… Тут все… странно. Здесь сильный… беспорядок, не сказать хуже, — неуверенно сказала Сима. — Такого я не видела еще ни разу. Все перевернуто. Кувшин разбит с кисточками, они на полу валяются…

— Уверена, что там никого нет? — прервала Полина.

— Уверена, — твердо ответила Сима. — Я знаю. Перед тем как подняться, я увидела, что окна в мастерской темные. Не думаю, что тут кто-то притаился и меня ждет. Хотя я убеждена, что этот бардак устроил не Алекс, а… я не знаю кто. Просто чувствую.

Было тревожно. Метались мысли о заявлении в полицию. Но, во‐первых, это было не ее жилье, и имела ли она право подавать подобное заявление? Во-вторых, она не знала, не повредит ли это Леше. В-третьих…

— На твоем месте я бы вернулась домой, — прервала хаос ее мыслей квартирная хозяйка. — Давай-ка возвращайся. Только, если там точно никого нет, осмотрись и сфотографируй все, что кажется тебе подозрительным. И… будь осторожна.

Она отключилась.

Приободренная ее участием — а совет Полины был резонным — Сима медленно и опасливо пошла на разведку. Для начала решила включить весь свет на первом этаже. Она честно старалась не пропустить ни одной детали.

Конечно, как бы ни было ей тревожно, муторно и страшно, ее фантазия заработала с новой силой. Она вообразила себя полицейской на задании. Попутно ругая себя за это. Но тревога за Алекса вполне могла соседствовать с ее воображением, тем более она любила смотреть детективные фильмы и сериалы…

Кто же здесь мог похозяйничать?

Сперва она представила, что это делает сам Алекс. Сошедший с ума, под влиянием импульса или нервного срыва. Нет, не вяжется, нелогично. Ну, даже если им овладело настоящее безумие и он решил именно устроить погром, почему не сломал ничего, не поджег, не разбил стулом окно в припадке гнева, который вышел из-под контроля? Нет, это не он. Когда она уходила, он был так подавлен… Да, конечно, мог перейти из одного состояния в другое. Или не мог? Раньше он никогда не выходил из себя. Она даже не видела, что внутри его клокочет гнев, а он его сдерживает — он был скорее меланхоликом.

А если идти от того, что она чувствовала о нем, Алекс скорее мог нанести травму себе, чем что-то сломать или разбить. А себе он здесь травмы вряд ли наносил. Сима поймала себя на том, что ищет пятна крови, и содрогнулась.

— Уймись со своей кровью, ненормальная, — зло прошептала она самой себе и продолжила свои исследования.

Да, явно следы погрома касались исключительно мастерской. Внезапно у Симы создалось впечатление, что кто-то что-то искал.

Конечно, они с Лешей (про себя она все-таки называла его не иначе как Лешей или даже Лешенькой) начинали искать крест. Может быть, он продолжил это занятие после ее ухода?.. Но зачем ворошить подрамники? Разбивать при этом кувшин? Снова неувязка.

Сима сделала несколько кадров — общий план, несколько крупных. И кухонный угол тоже сфотографировала. Диван с подушками. Все в порядке, все на месте… нет. Не все!

Сима подошла поближе. Должна быть еще маленькая подушечка, серо-лиловая. Она куда-то делась. Алекс забрал? Куда, зачем? И еще была перевернута маленькая табуретка с точеными ножками. Может, ее просто пнули в сердцах, отчего она сейчас лежала поодаль ножками кверху?.. Сима сфотографировала еще и табуретку.

На первом этаже кроме кухни был еще санузел. Сима заглянула туда. Там все было чисто, то есть обычно.

Перед тем как пойти на второй этаж, Сима еще раз медленно и внимательно обошла все закоулки первого. Она сама не знала, что искала — скорее всего, и ничего. Но нашла.

Ту самую подушечку с дивана. Та сиротливо лежала на полу у подножия лестницы. Рядом с занавеской, закрывающей нишу, в которой помещался небольшой стеллаж с книгами. Занавеска тоже была серо-лиловой, поэтому и не бросилась Симе сразу в глаза эта маленькая подушечка… И как, интересно, она сюда попала? Приползла? Прилетела? Скорее всего, ее кто-то бросил. Зачем? Кто-то что-то все же искал, не нашел и разозлился. Пнул табуретку, отшвырнул подушку, разбил кувшин.

Конечно, все могло быть и не так. Кто же скажет? Она подняла подушечку, отряхнула, безотчетно прижала к себе. Так дети прижимают к себе плюшевые игрушки — защититься от этого взрослого, большого, непонятного и тревожного мира.

На втором этаже Симу ждало испытание совсем другого характера. Нет, там ничего не было ни перевернуто, ни сломано, и никаких пятен крови, и никаких мертвых тел, чистота и порядок. Просто Сима увидела незастеленную кровать, на которой они еще совсем недавно с Лешей любили друг друга. Сима опустилась перед ней на колени и тихонько, горько заплакала, уткнувшись в серо-лиловую подушечку.

За что судьба так с ней обходится? Да, конечно, она могла себе что угодно навыдумывать про вселенскую любовь, но факт остается фактом — да, это та самая кровать, и да, они занимались на ней любовью. И им было хорошо — обоим. Всего несколько дней назад. И здесь все оставалось так, как и было, когда она уходила домой. Она поглаживала простыню, словно это был живой человек, и приговаривала:

— Ну как же так? Что же произошло? Где ты? Все ли с тобой хорошо, Лешенька?

И тут ее телефон затрезвонил, и Сима вдруг подумала: «Это он!»

— У тебя все хорошо? — раздался в трубке подозрительный голос Полины Андреевны.

— Да, все нормально, — упавшим голосом ответила Сима.

— Плачешь? — спросила проницательная вдова следователя. — Ты где сейчас?

— На втором этаже. Но тут все как обычно, не так, как на первом…

— И поэтому ты и плачешь. Воспоминания заели. Возвращайся.

— Хорошо. Скоро буду. Может, прибраться?

— Не надо ничего трогать, ступай домой, — непреклонно сказала Полина.

Она, как всегда, была права, нужно было уходить. Сейчас все равно толку от нее тут ноль целых ноль десятых. А вот Полине девяносто, и ей лучше бы не волноваться.

После звонка Сима немного успокоилась. Она очень не хотела фотографировать кровать, а тем более потом показывать этот интим Полине. Это настолько личное, болезненное. А кроме того, здесь и в самом деле ничего не изменилось. Смятые простыни, скомканное покрывало, сбитые в сторону подушки. Она снова приподняла обе, снова встряхнула одеяло. Ничего не звякнуло, креста не было.

Сима снова всплакнула — но так, чуть-чуть. Заставила себя встать, вытереть глаза и пройтись по второму этажу, где кроме спальни располагались еще кабинет, совмещенный с библиотекой, и просторная ванная величиной чуть ли не больше комнаты Симы в старой квартире. Везде тихо и безлюдно, все на своих местах, ничего не бросилось в глаза. И что ей тут делать? Внезапно Сима поняла, что хочет домой, к Полине Андреевне. Потом она сюда вернется… неизвестно зачем — может быть, Леша все-таки появится? Но сейчас нужно было ехать к Полине, она ждала.

Она медленно спустилась на первый этаж, дошла до дивана, положила наконец на место подушечку и обошла диван, еще раз осмотревшись. Ну что, что она еще здесь надеется найти?! В конце концов, разве это ее дом?! Она что, великий сыщик? Что она тут вообще делает?

— Успокойся, — прошептала она себе.

И тут она его увидела.

К серой обивке спинки дивана, к задней ее части, прилип длинный и тонкий белокурый волос.

Глава 7

Детективщицы

Сима сняла его двумя пальцами, поднесла к глазам. В ней немедленно проснулась «великая сыщица», хотя сердце ее болезненно екнуло. Волос был, несомненно, женским и не ее…

«А что ты хотела? — ехидно заметил кто-то в ее голове. — Чтобы ты была для него единственной и неповторимой, и чтобы он больше ни с кем не общался? Что ты вообще о нем знаешь, дорогуша? Может быть, он женат, несмотря на отсутствие кольца на пальце? Валентин вот тоже кольца не носил… Может быть, к нему не одна натурщица ходит? Может быть, он спит не только с тобой, а с каждой из них?!»

— Ты ему кто, жена? — прервала она свои умоизмышления. — Ты ему никто! И иди домой, тебя ждет Полина. Хоть кто-то тебя ждет…

Но волос она все же забрала с собой, завернув в бумажную салфетку.

— Ты себя в зеркало видела? Тушь размазана на пол-лица, — сказала Полина Андреевна, едва только ее жиличка появилась на пороге.

Сима, поспешно сбросив обувь, заглянула в ванную. Не так ужасно, как описала Полина, но… да, кошмар, как зомби. Сима умылась.

— Всегда следи за своей внешностью, — назидательно сказала Полина. — Особенно после сорока. Кстати, маску бы сделала… Ну ладно, успеется. А теперь рассказывай, что там за погромы, показывай фото. Еще не так поздно, чтобы ложиться спать.

И Сима показала ей то, что нащелкала на первом этаже, рассказала про все мелочи, стараясь не упустить ничего.

— Мелочи имеют иногда первостепенное значение. А иногда — никакого, — заметила Полина. — К примеру, этот снимок. Что мы на нем видим?

— Кухонную зону, — послушно ответила Сима, хотя это и так было для нее очевидно и не требовало пояснений.

— И все? — ехидно переспросила Полина. — А часы ты на снимке видишь?

— Да. У него же потрясающие часы! — оживилась Сима. — Они, главное, не кварцевые, а механические и очень красивые, с гирьками. Они не только под старину, но и под цвет — он специально искал такие настенные, чтобы под серое дерево. Бесшумные, и даже бой он отключил, ему просто нравился внешний вид, вот он их и купил — давно уже!

Сима была очень горда собой, что все это запомнила, — ведь это были факты из жизни дорогого ей человека.

— Наговорила-то сорок бочек арестантов, а толку пшик, — насмешливо резюмировала Полина. — Будто убалтываешь меня такие же купить. Ты время на часах видишь?

— А что время? — присмотрелась Сима. — Ой…

— Вот тебе и «ой». Два часа пять минут. Часы-то работают? Или они действительно так, для красоты?

— Работают, — пристыженно признала Сима. — Но я была там часов в девять вечера, а на них почему-то…

— И о чем нам это говорит? — тоном учителя вопросила Полина Андреевна.

Сима уставилась ей в рот:

— О чем?

— О том, что он их просто не завел как минимум, — ответила лиловая дама.

Сима разочарованно выдохнула.

— Такие часы заводят раз в неделю, — продолжала та. — А он не завел. Почему — неизвестно. Забыл по небрежности, по плохому самочувствию. Моя версия — пришло время завода, но к этому моменту его уже не было в доме. Например, он заводил их по воскресеньям вечером. Сегодня что? Среда. Вероятно, именно ты и отвлекла его от еженедельного завода часов. Ему было не до того — ты занимала его мысли, руки и все остальное. Но то, что он не завел часы и они остановились, может вообще ничего не значить. Просто не завел, и все.

— Вы натуральная миссис Марпл, — пораженно пробормотала Сима.

— Она была МИСС, — недовольно проворчала Полина. — И старая дева. Ну спасибо тебе — я всю жизнь замужем, а ты меня в старые девы произвела. Да и невеликие у меня дедуктивные способности… Ну-с, что у нас дальше?

И Сима заторопилась, выкладывая свои наблюдения и догадки — что, по-видимому, у Алекса в его отсутствие была какая-то женщина, скорее всего, любовница или жена, что-то искала, не нашла, со злости разбила кувшин, отшвырнула подушку и вдобавок насорила волосами…

И она развернула салфетку.

— У него, разумеется, была в лофте женщина, волос-то женский, — кивнула Полина. — Но кто тебе сказал, что она была именно в день погрома и что у них какие-то отношения? Может, это его дочь, например.

— Дочь? — ошарашенно переспросила Сима.

— Ну, дочь, сестра, кузина, какая разница, — в нетерпении отмахнулась лиловая дама. — Домработница приходящая. Версий до чертиков, но можно пролететь с любой. Да, это факт — что-то искали. А что искали и нашли или нет — пока непонятно. Деталей много, да. Но иногда даже то, что ты видишь собственными глазами, бывает не тем, чем кажется, поверь моему опыту. Например, подушку мог никто и не бросать. Художник твой мог машинально прихватить ее с дивана, где сидел в прострации, и уронить у подножия лестницы.

Сима промолчала. Да, Полина была женой следователя. Сима ведь действительно прихватила подушку с собой, когда прогуливалась на второй этаж, — а зачем прихватила? Ни за чем. Именно в прострации…

И, несмотря на нелестные слова вдовы о своих способностях, слова эти были не очень справедливы. Полина примечала очень многое. И наверняка в многолетней практике ее мужа было много случаев, когда даже, казалось бы, неопровержимые улики оказывались вовсе не уликами…

Но боль в душе от этого понимания не утихала.

— Может быть, мы никогда детально не узнаем, кто там был, — тихо сказала Сима. — Важно не это. Важно, где сам Леша.

— Да, — кивнула Полина. — Он мог уехать к себе в квартиру, отключить телефон.

— В какую квартиру? — не поняла Сима.

— Судя всему, он человек небедный, — прикинула вдова. — У него вполне может быть квартира помимо этого лофта. Это же просто мастерская. И ты действительно о нем не знаешь ничего.

— Вот я дура, — потрясенно прошептала Сима.

— Никакая не дура, — защитила ее Полина. — Просто неинформированная…

— …провинциалка, — обреченно закончила жиличка.

— Ну, и провинциалка, — согласилась вдова. — Но это не ругательство и не приговор. Прекращай себя уже затаптывать, сколько можно? Ну и если он у тебя такой нервный, то мог от сильного стресса в самом деле загреметь в клинику. Ведь ты говоришь, пропажа креста сильно его расстроила?

— Еще как…

— Ну и вот, — кивнула Полина. — Но давай подумаем об этом завтра.

Она часто цитировала эту фразу из «Унесенных ветром» и в отличие от Симы не только смотрела фильм, но и читала книгу и хорошо ее помнила.

— Давайте, — вздохнула Сима. — Только в полицию, наверное, все же не надо.

— Да уж, как-нибудь без полиции обойдемся. Что ты там скажешь? Мужик трубку не берет, а у него дома кувшин разбился?

…Наутро легче не стало. Телефон молчал — ни звонка, ни эсэмэс, ни гудков. Все то же отсутствие абонента в сети.

Сима очень страдала. Вспоминая их с Лешей-Алексом встречи, прогулки, разговоры, молчание, прикосновения, занятия любовью — все то недолгое, что было между ними, — она все сильнее чувствовала, насколько привязалась к нему. И эти чувства в буквальном смысле разрывали ее сердце напополам. С одной стороны, ей, как любому человеку, было очень больно от того, что ее бросили. Может, конечно, и не бросили — только как это еще можно было назвать, если она осталась одна?

«С другой стороны, ведь у меня было все это, — говорила она себе каждый день, повторяла, как мантру, — а могло бы и не быть, и я так и не узнала бы, что такое любить по-настоящему!»

«То есть “любовь по-настоящему” это для тебя боль? — вступал в “разговор” внутренний ехидный голос, голос-скептик. — Так и до мазохизма недалеко. Тебе оно надо?»

«Боль — не всегда оборотная сторона любви, — говорил голос ненормальной оптимистки. — Бывает, что любовь — это светло и хорошо».

«Только не у тебя…»

«Хватит!» — она усилием воли заставляла все эти внутренние голоса замолчать, а то это уже попахивало не мазохизмом, а шизофренией.

Сима ходила по тем же улицам, где они гуляли, сидела в том же ресторанчике «Сфера» и бесконечно разговаривала с ним. Про себя, конечно.

— Сегодня на Якиманке выставка Босха и Брейгеля, Леш, — говорила Сима и направлялась туда. Она смутно представляла себе, что это за художники, но помнила, что ее «Принц датский» когда-то упоминал их имена — и этого было достаточно.

— Леш, я их боюсь, — жаловалась она, выходя уже после посещения арт-галереи. — Это же ужас что такое, ночные кошмары какие-то…

Но, к сожалению, Алекс ничего не говорил ей в ответ. Интересно, а что бы он мог сказать? Возражал бы? Соглашался? Что-то другое?..

Она зашла в «Сферу». Знакомый официант по привычке пошутил насчет супа том ям, она вежливо посмеялась, а когда он ушел, оставив ее наедине с кофе, не удержала слез.

Они смотрели с Полиной Андреевной фильмы, которые они с Лешей обсуждали, и Сима каждый раз упоминала: «А Леша этого артиста назвал…», «А Леша сказал про этого режиссера…», «А Леша этот фильм очень любит…», пока Полина не сказала ей, что она занимается типичным саморазрушением.

Единственное, что не то чтобы утешало, а, по крайней мере, отвлекало, — это ее «кино», которое она продолжала придумывать, и ее «картиночки», как она их называла. Ей очень нравилось кропотливо ковыряться в мелочах. Она ведь давно начала рисовать («писать», — поправляла она себя) копии известных пейзажей, а потом стала копировать фотографии, найденные в интернете.

Иногда Полина заглядывала к ней в комнату, где на стеллажах были аккуратно расставлены по зонам принадлежности для работы с ногтями и всякие художественные «прибамбасы».

— Знаешь, у тебя обиталище приобрело свое лицо, — одобрительно отметила вдова. — Довольно приятственное. Мастерская. Бутылечки всякие, пузыречки, лампочки… Уютно тут стало.

— Ну и хорошо, — радовалась польщенная Сима — «мастерская»…

Она уже давно, еще в период жизни в Выхино, купила небольшой набор масляных красок и кистей и крошечные картонки в овальных и прямоугольных рамках. Когда краски кончались, она докупала новые. Удивлялась, что у нее уже появились свои пристрастия к тем или иным цветам — как они ложились на картон. У нее уже были свои любимые кисточки…

Казалось бы, чего еще больше — у нее есть знакомый художник, почему бы не показать ему свои творения, не попросить совета?.. Полина ей так и сказала.

— Да вы что? — засмеялась Сима. — Куда я со свиным-то рылом да в калашный ряд? Позориться только. Да ни за что я ему не покажу! На ноготках фитюлечки вырисовывать — это одно, для себя баловаться — тоже, а он же… Ху-дож-ник… Настоящий!

— Ну и зря, — решительно сказала лиловая дама, рассердилась даже. — Ты сама себя обесцениваешь, обезличиваешь и еще хочешь, чтобы тебя всерьез принимали.

И сердито укатила в своем кресле к балкону, вышла на него своими ногами и стала отстраненно курить. Через час Сима едва уговорила ее вернуться обратно и пить чай с крафтовым мармеладом, который Полина очень любила, а Сима знала и приберегала его для таких вот случаев…

— Даже не верю, что прошло всего две недели, как исчез Леша, — сказала она Полине Андреевне удивленно. — По моим ощущениям, год прошел…

— Ты мне года-то не прибавляй, — не преминула заметить лиловая дама.

Таинственный художник Алекс по-прежнему не появлялся ни в реальности, ни по телефону. И Сима поняла, что, как ни цепляйся за воспоминания, надо жить дальше. Банально? Безусловно, банально, только очень больно. Такого Сима еще не испытывала. Она перепробовала дыхательную гимнастику, которой научила ее Полина Андреевна, пила успокоительные, витамины…

— Все это отлично помогает, — врала она квартирной хозяйке.

— Врешь, — говорила проницательная вдова.

Потом Симе посчастливилось найти работу в небольшой парикмахерской с маникюрным зальчиком. Не бог весть как высокооплачиваемую, но жить и снимать квартиру можно. Кроме того, парикмахерская располагалась недалеко от дома с лофтом Алекса, тоже на Пресне.

— Ну все, — махнула рукой Полина. — Теперь у тебя совсем крышу снесет.

— Мне кажется, наоборот, — возразила влюбленная натурщица. — Я боюсь туда заходить. Просто боюсь. Я не хочу видеть это запустение. Словно это гробница какая-то.

— Вот ты мастер нагонять тоску, — недовольно говорила Полина. — Гробница… Тогда подумай о живой старушенции, которой давно пора сделать свежий маникюр.

— Ой, да, конечно!

Еще через неделю Сима вдруг обеспокоилась:

— Да что я, как росомаха — а вдруг он вернулся?! А там грязища такая!

— Так ты же говоришь — «боишься там появляться», — подначила Полина.

— Перебоялась! — бодро ответила Сима. — Я назначаю себя смотрителем его мастерской.

— Юмор прорезался — жива будешь, — заключила лиловая дама.

— Там же все пылью зарастет! — пыталась оправдываться Сима.

— Переживаю я за тебя, дуреха ты моя!

— Я знаю, — обняла ее та.

И Сима, давно уже не позволявшая себе этого, как-то в конце рабочего дня решительно отправилась в лофт совмещать приятное с полезным. Под предлогом уборки, а на самом деле, конечно, в надежде, что вдруг все же Леша объявится.

А что?! Да в конце-то концов!

И Сима представила, как она сидит на серо-лиловом диванчике в кухонной зоне и даже кофе не пьет, а просто сидит и ждет. И вдруг слышит, как поворачивается в замке ключ… Какой удивительный звук. Ничего более волнующего она в своей жизни еще не слышала!

Ключ не просто так поворачивается — входит ее дорогой Леша! Похудевший, осунувшийся, небритый, но такой родной.

— Я сбежал из алжирского плена, — говорит он…

Почему из алжирского и как его вообще туда занесло, Сима придумать не могла — ей было достаточно того, что он пришел! Эта мысль заставила ее прибавить темпа, и вот она снова отпирает своими ключами заветную дверь, где совсем недавно она была счастлива.

Похоже, что с последнего ее прихода ничего не изменилось — вот как попало сваленные подрамники, вот разбитый кувшин, перевернутая табуретка… Только маленькая подушка лежит теперь не на полу, а на диване, заботливо перенесенная туда Симой давным-давно. И Сима сделала вывод, что за время ее отсутствия больше никто мастерскую не посещал.

Ей внезапно сделалось стыдно. Тоже мне «смотрительница лофта». Гнать в шею таких «смотрительниц»! Даже в голову не пришло навести порядок за столько-то дней, все переживала…

Поскольку от визита в полицию они с Полиной Андреевной отказались еще в день погрома и не нужно было сохранять этот погром в первозданности, дабы не затоптать следы, Сима, как говорится, засучила рукава. Как ни крути, а лучшее средство от депрессии — это работа, любая. Сима предусмотрительно взяла с собой старенькие спортивные брюки и футболку, в которых она обычно дома наводила чистоту, перчатки. И принялась за уборку, приговаривая вслух:

— Так, для начала соберем кисточки. Куда бы вас положить? А вот мы стянем ваши деревянные ручонки резинкой, чтобы не рассыпались…

Кисти были сухие и совершенно чистые — Леша был таким аккуратистом.

Сима вздохнула. Стало грустно, и даже разговаривать с самой собой расхотелось. Она молча подмела пол — очень тщательно, потому что мелкие осколки кувшина, оказывается, разлетелись по углам довольно далеко. И под занавеску даже, и к ступеням лестницы. Ссыпала содержимое совка в мусорное ведро. Потом принялась ставить на место подрамники и картины, подолгу рассматривая каждое полотно. Все-таки потрясающе. Нереально так человеку писать…

Вот, скажем, букет полевых цветов, стоящий в стеклянной банке. В ней отражалось окно и пейзаж за окном. Целый мир в банке. А на лепестках цветов — капли росы, свежие-свежие. Сима потрогала написанную каплю, посмотрела на палец.

— Сухой, — прошептала она. — А капля мокрая. Живая…

Каждая работа Леши… нет, художника Алекса была для Симы откровением. Как много его работ она, оказывается, еще не видела. Что она вообще видела. Как жаль, что она так мало успела узнать о нем. Только бы с ним все было хорошо…

Наконец все полотна были расставлены по местам. Конечно, скорее всего, не в том порядке, в котором они стояли когда-то, но уж и не этот хаос, который она обнаружила здесь больше двух недель назад. Кто же все-таки все перевернул? И чей это волос?..

Интересно, если это его любовница, то делала ли она влажную уборку и в его мастерской?.. Фиг там. Любовницы — не большие любители никаких уборок, тем более влажных.

— А мы вот возьмем да помоем все полы, — решительно сказала она и пошла на штурм.

Хорошо, когда чисто, по-домашнему, обжито. Было бы здорово сварить ему кофе.

Она вспомнила, как они пили здесь кофе. Может, сварить себе?.. Нет, себе одной неинтересно. «С корицей, как вы любите», — искусительно шепнул голос внутри. «Отвяжись. Дома попью», — решительно отказалась Сима.

А потом обнаружила себя поднимающейся по лестнице на второй этаж. Может быть, перестать наконец себя мучить? Да, здесь, на этой кровати у них впервые произошло ЭТО. И в последний раз — тоже здесь. Возможно, это был самый последний раз…

Она легла на кровать, погладила ладошкой простыню — на ней когда-то они обнимали друг друга, потрогала одну из подушек — тут когда-то лежала его голова.

Что же это она? На первом этаже прибралась, а на втором? Валяется она. Ведь куда бы Алекс ни пропал, ему будет приятно вернуться в чистое помещение.

Она сходила за ведром и тряпкой — на втором этаже тоже ведь был санузел, содержащийся в полном порядке. Надо непременно и здесь протереть полы, ведь пылищи вагон… И, кстати, постирать постельное белье. В конце концов, оно давно уже несвежее, хоть и спали они на нем всего ничего. И что? Все равно ведь чистое лучше.

На втором этаже была стиральная машина, Сима знала эту фирму. Да если бы и не знала — они управляются элементарно, и программа быстрой стирки там имеется.

— Постираю за полчаса, развешу на просушку, благо есть где, на следующий день вернусь, поглажу и застелю свежее, — пробормотала она. — Пусть и то же самое.

Рыться в его шкафу в поисках другого белья, хоть она и помнила, где оно лежит, Симе было неловко. Она ж тут не хозяйка. В общем, решено, Алекс, когда вернется, будет спать на чистом.

«Ага, — ухмыльнулся гаденький внутренний голос-скептик. — А с кем?»

«Заткнись», — довольно грубо оборвала его стенания Сима.

Сняла наволочки, пододеяльник, взялась за простыню. Та была заправлена довольно глубоко между матрасом и спинкой — удобно, конечно, не вылезает особо, хоть и сбивается немного, — но вытащить ее оказалось не так легко. А в одном месте простыня и вовсе застряла.

— Да что ж за ерунда-то, — раздосадовалась Сима и посильнее рванула ткань.

Что-то темное мелькнуло в воздухе, перевернулось и начало падать. Сработал «хватательный рефлекс», и Сима на лету перехватила какой-то некрупный предмет. Поднесла к глазам…

Это был пропавший крест Алекса. Фамильная драгоценность.

— Господибожетымой… — прошептала Сима, прижав свою находку к колотящемуся сердцу. — Неужели… Да быть же не может!

Она поймала себя на том, что выкрикнула последнюю фразу вслух. И бессмысленно заходила туда-сюда по комнате, баюкая у сердца бесценную пропажу, теперь так странно и счастливо обретенную.

Чего-то не хватало. Ну конечно, цепочки!

Не выпуская крест из кулака, рывком приподняла матрас, и тут же у изголовья что-то легко звякнуло. Сима распласталась животом на обнажившихся поперечных пластинах кровати, запустила руку между ними и двумя пальцами выудила с пола цепочку.

— Потрясающе, — прошептала Сима.

Лиловая дама в который раз угадала — разогнулось кольцо у замочка. А дальше все просто. Скользкая цепочка незамеченной змейкой, видимо, какое-то время ползала где-то в складках простыни, отодвигаемая все ближе к щели между матрасом и спинкой, а потом тяжелый крест утянул ее вглубь, где она, затиснутая, и осталась до сего дня.

Вот как тут не уверуешь в высшие силы?! Хотя при чем тут они?..

Неожиданно Сима разрыдалась. Все напряжение этих дней вырвалось из нее сейчас этим почти детским плачем несправедливо обиженного ребенка.

— Да как же я тебе расскажу о том, что он нашелся, а?! — сердито всхлипнула она. — Где я тебя найду?!

Сима испытывала одновременно удивительное облегчение и вместе с ним отчаяние — как же она сможет оправдаться перед Лешей, который, вероятно, считает ее воровкой?! Где же он сам, наконец?!

В необыкновенном приливе сил и воодушевлении Сима вскочила с кровати и положила крест и цепочку на тумбочку.

— Ну-ка, лежите здесь и ни гугу мне! — выкрикнула она и рассмеялась.

Дрожащими пальцами набрала номер Алекса. Нет — абонент все еще «не абонент».

Тогда она позвонила Полине и, отодвинув подальше микрофон, закричала что было мочи:

— НАШЕ-О-ОЛСЯ!!!!

И быстро прижала телефон к уху, смеясь.

— Художник, что ли, твой разлюбезный нашелся? — проворчала Полина, но Сима знала, что она ворчит от облегчения.

— Пока что только крест, — торжествующе сказала она. — Но это самый! Первый! Шаг! Я чувствую, что Леша теперь найдется точно. Я сейчас! Вихрем!

И, не дожидаясь ответа Полины, она нажала отбой. Она была так рада, что видела, как эта радость разлетается вокруг нее сверкающими и искрящимися струями, не хуже фейерверка на Новый год.

Пританцовывая и напевая, Сима носилась по второму этажу, успевая делать несколько дел сразу — запихала белье в стиралку, включила короткую программу. Перемыла полы на втором этаже, вытерла пыль. Наскоро приняла душ и переоделась, чувствуя себя способной свернуть горы. Достала и развесила на сушилку успевшее постираться белье. Завернула в свой носовой платочек крест и пораненную цепочку.

«Пусть! — лихорадочно думала она. — Пусть даже он и решил меня бросить и не сложится у нас ничего, да и сложиться не может — теперь у тебя, Леша, все будет хорошо!»

Только одна мысль омрачала ее торжество — а если он упал в затяжную депрессию именно из-за пропажи фамильной вещи? А если, не дай бог, запил или попал в больницу?! Может быть, находка утешит его, исцелит?!

— Ну, насчет «запил» это ты загнула, — хмыкнула Полина, когда возбужденная и разгоряченная Сима, допивая третий стакан чая, в который раз рассказывала ей про свои приключения и переживания.

— Успокоилась? — спросила наконец лиловая дама. — Ну, теперь давай его искать. А то что мы, в самом деле, как две курицы.

Глава 8

Следствие все еще ведут

«Искать». Отличная идея. Вопрос в том, КАК?! Ведь Сима, в самом деле, ровным счетом ничего не знала о нем.

То есть не совсем так. Она знала, какой он любит кофе, какую еду предпочитает, а какую терпеть не может, знала его любимых художников и писателей, музыку и сериалы, города и музеи, дома и переулки… Но при этом ей неизвестны были ни адрес его основной квартиры, ни возраст, ни семейное положение. Ни даже фамилия — «Принц датский» не подписывал свои работы, во всяком случае, те немногие, которые видела Сима.

— Вот она, романтическая растяпа. — Полина посмотрела на нее почти в восхищении. — И общих знакомых у вас тоже нет?

— Нет, — сокрушенно выдохнула Сима.

— А если подумать?

Полина смотрела на нее так, что подсказка буквально читалась у нее на лбу, неоновыми буквами.

— Ну, коне-е-ечно, — простонала Сима, хлопнув себя по лбу растопыренной пятерней. — Студия «Четвертое место»! Аня!

— Молодец, возьми с полки пирожок, — кивнула довольная Полина. — Так Мишенька у меня все время говорил…

— Знаете, Полина Андревна, а я завтра не позвоню, а сама заявлюсь в «Четвертое место», у меня выходной, — торжественно заявила Сима. — А вдруг кто-то что еще про него расскажет, а?

— Не лишено резонов, — согласилась вдова.

И, преисполненная решимости, на следующее утро натурщица — хотя какая же она натурщица на один только раз? — отправилась в художественную студию. По дороге спохватилась — а вдруг Анны нет, вдруг сегодня не ее смена, а другого администратора? Она ведь не предупредила, что придет.

Но энтузиазм победил. «Плевать, — энергичный, поселившийся внутри ее бодрячок-энтузиаст вышел на первый план. — Лешу там должна знать не только она. Не думаю, что он там был только один раз, он не человек с улицы!»

Правда, голос-скептик возражал: «Кто тебе сказал? Да, Алекс художник первостатейный, но с чего ты решила, что он постоянно таскается в это “Четвертое место”? У него своя мастерская есть!»

А голос-паникер сказал вкрадчиво: «А что, если ты сейчас приедешь, и-и-и-и…»

И воображение тут же нарисовало ей, как она входит в двери студии. А внутри все совершенно не так, как было. И стоящий на ресепшене мужчина говорит:

— Женщина, вам что? Это никакая не художественная студия, это коммерческий банк!

— Но ведь месяц назад я здесь позировала… — жалко пытается оправдаться Сима. — Я модель…

— Женщина, вы себя в зеркало видите? — начинает сердиться мужчина за стойкой. — Какая вы модель? Вы сумасшедшая! Если вы сейчас не покинете это место, я вызову охрану… БОРИС!

«Почему “Борис”?» — спросила у себя Сима, нахмурившись — она как раз выходила из вагона метро.

Все-таки ее фантазии скрашивают жизнь, как ни крути. И отвлекают.

«Лучше б ты книжки читала», — снова зазвучал в голове недовольный голос Полины Андреевны.

Сима вздохнула. Она пыталась. Честно осилила «Воскресение» Толстого — долго читала, много плакала.

— Да что ж ты переживательная такая, — сказала тогда Полина. — С одной стороны, это правильно. С другой — что тебе, своих проблем не хватает? С третьей — лучше уж тогда фильмы смотри, только хорошие, а не мусор. А вообще обедняешь ты себя.

Сима признала этот факт. Ну, уж такая она.

— Зато готовишь вкусно, — сказала вдова, непонятно — то ли похвалила, то ли обругала. — И то, что ты рисуешь, очень необычно, и это правда.

— Ну уж, — покачала головой Сима, не поверившая ни на секунду, что ее мазню можно высоко оценивать.

…Это было все то же арт-пространство «Четвертое место», а не коммерческий банк, и на ресепшене, к ее удаче, стояла имена Анна, а не другой человек.

«Странно, — попутно подумала Сима, впервые обратившая внимание на этот факт. — А ведь она больше не приходила ко мне на ногти, хотя давно пора делать коррекцию. Хотя тогда восторгалась, как ей понравилась моя работа. Значит, или не понравилась, или что-то другое. А вот что?»

И выражение лица Анны ее удивило. Ведь когда мы видим знакомого человека, тем более мастера, который тебе ничего плохого не делал, а наоборот, мы как минимум улыбаемся, показывая, что человек этот нам приятен. Но Анна была скорее растерянной, чем приветливой. Чем же Сима ей так насолила?

— Здравствуйте, — улыбнулась натурщица, подходя к стойке.

Она старалась держаться как ни в чем не бывало и попутно отметила, что цвет ногтей у администратора другой — не тот, что наносила она, Сима.

— Добрый день, — наконец, в ответ улыбнулась та, и улыбка получилась натянутой.

Что происходит, интересно?

— Я бы хотела спросить вас про Алекса, — стараясь, чтобы не дрогнул голос, продолжила Сима.

— М-м… А что именно? — настороженно осведомилась администратор.

Симе пришлось тщательно выбирать слова, чтобы получить информацию, которая ее интересовала, и не выдать ничего лишнего, что, по ее мнению, Анне знать не полагалось. Не жаловаться же на него — мол, переспали, а потом он исчез.

— Часто ли он приходит сюда поработать? — выбрала Сима довольно нейтральный вопрос.

— Иногда, — осторожно произнесла Анна, и по всему было видно, что она тоже тщательно подбирает слова.

— А в последний раз? — не отставала Сима.

— Вот когда вы позировали, и был последний раз, — ответила администратор, выдавливая еще одну бледную улыбку.

Да, ничего не скажешь, скупо. Информации ноль. Слова клещами не вытянешь, отчуждение полное. И ведь не подруга, чтобы можно было сказать: «Да ладно тебе, что ты как неродная, давай колись!» Увы, подруги такого плана у Симы и дома не водились. Как же ее «пробить» на откровенность?

— А как он вам лично в художественном плане? — попыталась та зайти с этой стороны.

— Художник зрелый, — выдавила Анна.

Это было все.

— Ну, фамилию-то его вы можете сказать? — Сима шла уже напролом. — Я бы хотела увидеть другие его работы. Раз он художник зрелый, в интернете они должны быть в любом случае.

А почему бы ей и не спросить фамилию художника, в самом-то деле, это ж не разведчик! Сима с трудом удержалась, чтобы не съехидничать, что ее чрезвычайно впечатлил ее собственный портрет кисти Алекса, написанный в этой студии. Впечатлил, конечно. И даже слишком. И уж разумеется, Анна тоже видела тщательно выписанный синий халатик, не могла не видеть — она же администратор и должна быть в курсе того, что делается в помещениях, которые находятся под ее ответственностью. Алекс ведь оставил свой холст прямо на мольберте. Эх, жаль, Константина не видно — его-то она смогла бы разговорить…

Лицо Анны вытянулось еще больше, но тут она сдалась. Именно потому, что не сказать фамилию было бы с ее стороны подозрительно и глупо — тоже мне закрытая информация!

— Орлов, — выдавила Анна крайне неохотно.

И снова закрылась, словно створки раковины захлопнулись.

— Спасибо, — пытаясь, чтобы не дрожали губы, сказала Сима, представляя, какой же на этот раз неестественной была ее собственная улыбка — просто Анну отзеркалила. — До свидания!

И ей пришлось уйти. Она снова не сдержала слез, едва за ней закрылась дверь студии. Было очень обидно, тревожно, непонятно. За что так с ней? Что вообще происходит, что за тайны такие?

Полина так и сказала:

— М-дэ, тайны мадридского двора… А клиентка-то твоя не так проста, что-то явно недоговаривает.

— Может, она его бывшая любовница? Или настоящая? — попыталась выдвинуть догадку Сима. — Вот ей и неприятно, что я снова заявилась и жалом вожу.

— Опять ты, — досадливо сказала Полина. — Не выдерживают никакой критики твои любовные версии, не в них дело.

— А в чем же тогда?!

— Успокаивайся давай, — потребовала вдова. — И я есть хочу. На голодный желудок думается плохо.

Симу опять пробили угрызения совести. Бедная девяностолетняя Полина! А она тут со своими детективными потугами. Да она спасибо должна сказать своей квартирной хозяйке, что та еще советы ей дает, а могла бы послать ее куда подальше, несмотря на хорошие их отношения.

Ругая себя на чем свет стоит, Сима метнулась в кухню, вымыла руки, принялась готовить. Она уже давно изучила вкусовые пристрастия Полины и знала, что ей довольно легко угодить. Весь набор продуктов, любимых ею, всегда был в холодильнике. Вот овощной супчик на курином бульоне, который Сима варила с утра. А мы сейчас превратим его в жиденький супчик-пюре, блендер есть!

— Суп-пюрешку будете? — заглянула в гостиную Сима.

— Еще как буду, — кивнула вдова, которая уже разложила и включила ноутбук — он издавал призывные тихие трели.

Трапеза была не особо и долгой — Полина, по собственному признанию, не любила долго рассиживаться за столом. И Сима поела наскоро — все ее мысли были заняты предстоящими поисками.

— Ну что, начнем, помолясь, — пошутила Полина, которая с юности была убежденной атеисткой.

— Надо набрать в поисковике «Алекс Орлов», — подсказала Сима в нетерпении.

— У него что, в паспорте написано «Алекс»? — проворчала Полина. — Нет такого русского имени, кликуха какая-то. Вот ты его Лешей зовешь. А он с таким же успехом может быть Александром, между прочим.

— Ой, точно, — ахнула Сима. — Я вообще об этом не подумала! Ну, и как нам теперь искать?! Да людей в Москве с такими именами и фамилией наверняка тысячи и тысячи!

— По крайней мере, он не приезжий, — заметила Полина. — Ты говорила, что он, по его рассказам, коренной москвич, как и его родители и бабушки с дедушками. Уже хорошо, сужает круг поиска. Кроме того, он ведь художник. И ты говорила, что хороший, — поверю тебе на слово. Значит, надо искать по ключевым словам — живопись, художник, и тэ дэ. А ему сколько лет?

Сима задумалась. Выглядел он хорошо, но устало. Лицо еще не очень с морщинами, но вокруг глаз даже не лучики, а сеточка. Это его совсем не портило, конечно, но он был все же старше ее, Симы. Ну, так ей казалось.

— Может быть, ему сорок пять… шесть? — неуверенно предположила она.

— Давай предположительно поставим дату рождения плюс-минус лет семь, — предложила Полина. — Впрочем, значительно это нам поиски не облегчит. Орловых в Москве наверняка сотни, если не тысячи. Фамилия распространенная. Каких только Орловых история не знает — от крестьян до князей…

— А может, он и впрямь княжеского рода? — ахнула Сима. — Крест же фамильный!..

— Давай его сюда.

Они принялись рассматривать потемневший крест с эмалями нескольких цветов в синей гамме. Полина Андреевна смотрела через большую лупу.

— Микромозаичная техника, похоже на Италию, — вынесла она вердикт. — Вещь действительно старинная и дорогая. Ну, а фамильные вещи подобного рода — это не только деньги. Только вот не надо сейчас ничего из тонких материй!

Это она строго адресовала Симе в ответ на то, как та восторженно вспыхнула.

— Нет, то, что касается дорогих сердцу семейных ценностей, я могу понять, — смягчила лиловая дама. — Сейчас я, пожалуй, пошарю по соцсетям с ограничением по городу и примерной дате рождения.

— А я, наверное, поищу что-нибудь про фамилию Орлов, — сказала Сима.

— Попробуй, только в материале не утони, — согласилась Полина и незло проворчала: — Две детективщицы… фиговы…

Примерно на час «детективщицы» с молчаливой сосредоточенностью, каждая в своей комнате, углубились в пучину интернета, а потом синхронно решили попить чаю и обменяться новостями.

— Я нарыла много, но, кажется, все не то, — сказала Полина Андреевна. — Вот, посмотри, я ссылок накидала.

— Классно вы с мышью управляетесь, — заметила Сима, пролистывая закладки.

— Не смешно. Почему это, интересно, я должна с ней плохо управляться, — проворчала вдова, отпивая глоток своего любимого белого чая. — Не вчера научилась… Искала внешне похожего на твоего «Принца датского» — но ты же видишь, это не он.

— Не он, — согласилась Сима, наскоро пролистав «найденышей» Полины. — А я исследовала историю самой фамилии. Нашла, конечно, много интересного — да, это фамилия нескольких русских княжеских родов, уходящих корнями в историю. Но в поисках самого Леши… то есть… Алекса… все это тоже не помогло никак.

Они пообедали, и упорная Сима снова погрузилась в поиски, а Полина Андреевна пошла вздремнуть.

Когда уже рябило в глазах от фамилий и лиц, Сима вдруг наткнулась на снимок очень похожего на ее Лешу мужчины и так и впилась глазами в фото. Мужчина на снимке был значительно моложе, вероятно, фото было давнишним. Судя по подписи — запечатлен некий Александр Николаевич Орлов, бизнесмен, директор по развитию строительных проектов.

— Вот тебе раз, — растерянно прошептала Сима. — Строительная фирма, надо же. А как же мастерская? А как же его феноменальные способности в живописи?

Сима начала целенаправленно искать сведения уже про Александра Орлова и нашла фото из старой статьи электронной версии журнала. Это был именно он. Алекс! Значит, он не Леша, а Саша?.. Странно как…

Больше никаких подробностей об Александре Орлове нет, только направление деятельности. Строительство жилых и нежилых зданий. Юридический адрес… это все не то… Удивительно, что о живописи никаких упоминаний. Ну правильно, он же не медийная личность, не артист и… не художник, получается?! Как же он не художник?! Может быть, это просто его хобби? Ничего себе… Если он в нем так преуспел, то он талантлив абсолютно во всем. И — да, он самый лучший, самый хороший, самый любимый! Но, как бы сказала Полина, «лирику к делу не пришьешь».

Информации было, конечно, очень мало, но все-таки уже кое-что. И горечь в душе Симы окончательно сменилась азартом найти дорогого ей человека. В первую очередь удостовериться, что с ним все в порядке. Во-вторых, конечно же, вернуть ему крест. А в‐третьих… кто знает, может, и восстановить отношения. Это, конечно, уже было из разряда «лирического кино», столь любимого Симой, но она же не могла не надеяться на это!

Еще более внимательно изучив соцсети, Сима — БИНГО! — нашла-таки страницу Александра Орлова. С этой его молодой фотографией на аватарке…

— Ну, наконец-то, — прошептала она, увеличивая фото.

Да, это он. Но как же он изменился за годы! Похудел. Даже и не похудел, а словно бы истончился, истаял. Словно и вправду что-то высасывало его жизненные силы. И это не все. Взгляд его, молодого, был увереннее — принадлежал не то чтобы хозяину жизни, но как минимум тому, кто крепко стоит на ногах.

Сима придирчиво рассматривала фото. Загорелый, улыбается. В плавках. Мышцы. Откуда такие мышцы? И куда исчез за годы этот уверенный взгляд?..

Страница Александра уже много лет как была заброшена — как говорится, мхом поросла. Последнее посещение было очень давно. Вероятно, под влиянием первой волны моды он завел себе аккаунт, но, видимо, быстро и остыл. Да и, скорее всего, некогда. Вести страницу — это ведь время нужно, усилия какие-то. Вот ей, Симе, точно некогда этим заниматься. Как, интересно, все успеть? Работу, дела, да еще и за страницей следи. Обновляй, пиши туда что-то, фото размещай, на комментарии отвечай… Когда это все делать?!

Сима откручивала страницу все дальше, «в глубину лет». Какие-то фото на море, нечеткие. Обнимается с кем-то, с какой-то белокурой стройной девушкой. И у него загар. Понятно, что на море у всех загар. А сейчас? Сейчас он худощавый, кожа бледная. Хорошо, допустим, он просто мог разлюбить загорать с тех молодых пор. И похудеть, в конце-то концов. Интересно, а занятия человека могут наложить отпечаток на его внешность?..

Сима задумалась. Уж очень неожиданной ей показалась следующая ее мысль — если строитель вдруг примется рисовать, станет проводить часы у мольберта, смешивая краски, придумывая сюжеты картин, сидеть в парке на лавочке с блокнотом, зарисовывая прохожих, — станет ли внешность его более одухотворенной и утонченной? Или эта ее теория — полный бред?..

Нет, все-таки что-то не вяжется, какое-то отсутствие логики было во всем этом. Но я, как говорится, подумаю над этим завтра…

Сима рассматривала фото на экране чуть ли не с лупой, пытаясь найти какие-то приметные знаки. Впрочем, на теле ее возлюбленного никаких приметных знаков не было. Ни шрамов, ни родинок…

Пожалуй, только вот — ее удивило отсутствие на нем фамильного креста. Он же говорил, что не расставался с ним ни днем ни ночью… Очень, очень странно.

Но расследовать так уж расследовать. В профиле семейное положение Александра было не обозначено — хорошо, «мы пойдем другим путем».

Сима решила посмотреть не просто сколько у него друзей — кстати, не так уж много, — а и все их страницы. Чем они живут, что постят. Кстати, делала она это столь внимательно впервые. Ну, почти впервые. Да, ее соседки показали ей уже давным-давно все нехитрые передвижения по этой соцсети. Ничего сложного. И пожалуй, ничего интересного. Она вообще не понимала, зачем людям это надо. Ну, к примеру, вот, некий Кот Полосатый: «Пройди тест и узнай свой ВИЧ-статус анонимно и бесплатно», «Разыгрываем сертификаты на сумму 1500 рублей в караоке-баре “Мадагаскар”», «Осторожно, мошенники — как разводят людей по телефону», «Современное оборудование и материалы! Высококвалифицированные врачи! Доступные цены! Гарантии на все виды услуг! Приходите в нашу стоматологию “Данте”!»

— Как же это все скучно, — подивилась Сима. — А на чтение этого всего люди тратят свою жизнь? Им что, заняться больше нечем?

Она перешла к следующему другу Орлова, Наталье Фейхоа:

«Пространства, в которых проводятся занятия каллиграфией», «Третий фестиваль “Мироздание”, организованный поэтами литературного объединения “Рифмы сердца”, состоится в библиотеке-читальне имени Тургенева»…

И так далее, и так далее. Да, это человеческие жизни. У Симы было такое впечатление, что она подглядывает в замочные скважины. Хорошо, пусть в окна. И видит там людей, которые просто занимаются своими делами… Вероятно, она чего-то не понимала в жизни, но поймала себя на мысли, что предпочла бы знакомиться и общаться вживую. Может быть, она просто сама скучная и несовременная?..

Просматривая страницы, Сима вдруг обнаружила среди друзей «объекта» некую Лизу Орлову. Это было уже интересно. Однофамилица или родственница? Заглянем в личную информацию — ага, по году рождения похоже, что она может быть его дочерью. Ему в пределах сорока шести-семи, а ей двадцать. Пока сходится.

На аватарке у нее анимешка, а не фото, — девушка в очках-сердечках, в короткой плиссированной юбочке и полосатых чулках. Так сразу и не поймешь, она или не она? Так, полистаем… Снова общее фото, на этот раз молодежь на прогулке. Без особого труда Сима снова «вычислила» девушку, смутно похожую на Александра Орлова.

Как говорится, йес! Вот они, четкие фото — и да, она похожа на отца. Красивая. То есть он в разводе, получается? Или все же нет?.. Ладно, подумаем и будем искать дальше.

Как и у большинства ее сверстников, на страницах Лизы было совсем немного текста, зато масса фото и видео. Все как обычно: обнимашки, селфи, еда, путешествия, подружки, парни…

Сима тщательно изучила всю эту мешанину, выискивая малейшие крупицы каких-то сведений — из комментов, веток разговоров. Нет, все это была просто болтовня. Мемы. Прикольные картинки.

И наконец через некоторое время ее усилия вознаградились, да как!

Глубоко вздохнув, Сима заглянула в комнату к Полине Андреевне — потихоньку, чтобы не разбудить. Но лиловая дама уже проснулась и курила на балконе.

— Я нашла его, — торжественно и умиротворенно объявила Сима и неожиданно для себя присела в реверансе.

— Возьми с полки пирожок… Уж извини, не удержалась, — сама очень довольная, сказала ей Полина Андреевна. — А у меня поиски как-то ничем не кончились… Сейчас докурю, и похвастаешься, детективщица.

И через минуту Сима торжественно продемонстрировала квартирной хозяйке результаты своих изысканий — и Орлова-строителя, и все фото, и страничку Лизы.

— Смотри-ка, — одобрительно сказала Полина. — Какая ты дотошная. Хорошее качество для следователя, Мишенька бы точно не преминул похвалить… Ну-с, вот на этом фото, где его девушка обнимает, определенно твой датчанин.

— И джемпер его, — подхватила Сима.

На одном из снимков был запечатлен Алекс в обнимку с Лизой. Такой, каким его знала Сима — худой, с прищуром. Его рука на ее плече, оба улыбаются. Знакомый джемпер, серый, с лиловыми зигзагами.

— Я думаю… ну надеюсь, по крайней мере, что это его дочь, — сказала Сима и прибавила упавшим голосом: — А не молодая любовница…

— Да что ж ты со своими любовницами, — как всегда, отмахнулась Полина. — Или ты думаешь, что он себе в подружки однофамилицу выбрал? Успокойся, похоже, это действительно дочь.

Эти слова, конечно, утешили… Но не сильно. Получалось, что семья у «Принца датского» все же имеется. Но вот бывшая или настоящая? Не исключено, что и настоящая. Сима помнила, что лофт Алекс называл мастерской, а не домом и несколько раз упоминал, что живет где-то еще. Но где и с кем, она не решалась спрашивать. Хотя, как получалось, зря.

— Кстати, волос, который ты нашла, может быть и ее. — Полина продолжала рассматривать фото. — Смотри-ка, у нее волосы как раз длинные и светлые. Значит, заходит к папе в мастерскую…

— Неужели все сошлось?! — Сима молитвенно сложила руки.

— Да погоди ты, торопыга, — сказала Полина. — Меня смущают молодые фото Алекса этого. Что-то в них не так, а что, не пойму.

И Сима озвучила ей свои соображения по поводу изменений внешности в связи с изменением рода занятий.

— То есть если человек поэт или художник, то непременно взгляд отсутствующий и витание в эмпиреях? — хмыкнула Полина. — Ну, не знаю… Как рабочая версия слабенько… Хотя и интересно. Дальше рассказывай.

— А дальше я уже переключилась на изучение Лизы, — продолжила Сима. — Двадцать один год. Видимо, студентка. И интересы студенческие, конечно.

— Дай-ка почитаю, — сказала Полина.

И углубилась в исследование комментариев под фотографиями.

«Хочу такие стикеры, аааа!»

«Ты все-таки эту фотку выложила, ыыыы!»

Но в ветках комментов и пикировке на молодежном сленге промелькнула-таки нужная информация.

— Глянь-ка, — позвала Полина Андреевна. — Правда, тебе может это не понравиться, но… надо думать, а не эмоционировать.

Это было еще одно фото, сделанное месяца два назад, то есть незадолго до исчезновения «Принца датского».

Черногория.

Подпись под фото с Алексом, Лизой и эффектной и ухоженной, хорошо одетой шатенкой гласила: «Залив Бока! Повелась на призывы родаков поехать всем семейством и ни разу не пожалела. И я на этой фотке — ОФИГЕТЬ!»

И комменты друзей:

«Да, суперфоточка!»

«Лизончик, ты просто конфетка!»

И прочая такая ерунда…

— У меня это не то что в голове — у меня это в сердце не укладывается, — тихо сказала Сима.

По ее щеке скатилась слеза, потом еще одна. Сима сердито смахнула их. В упоминаниях о родителях Лиза писала о «родаках» как о едином целом. Как о семье…

— Выходные в Черногории — неплохо, — заметила Полина Андреевна, впрочем, ободряюще сжав ненадолго руку Симы.

«Он ездил в Черногорию. И сказал мне вскользь: “Я съездил кое-куда” — ну, разумеется, кто я ему», — подумала Сима.

Больно кольнуло сердце.

— Перестань кукситься, — решительно проговорила Полина. — Видишь, никуда он не пропал, просто так люди не пропадают, это тебе не Бермудский треугольник. То есть все шансы найти его. А как найдется, так его и спроси — женат ты, сукин кот, или нет? Если женат, то ступай к жене — дверь вот.

— Неужели он еще один «Валентин»? — совсем тихо сказала Сима.

— Ну этого мы пока знать не можем, так что не реви.

— И возьми с полки пирожок…

— Вот именно. Давай соберись, и будем искать дальше.

«Может, и не искать его вовсе, пропади он пропадом, — вдруг подумала Сима. — Мне “массажиста” хватило…»

Она смотрела на мелькание фото на экране. На душе было муторно. Получается, что Алекс не в разводе, а женат, а значит, был с Симой не совсем честен. А впрочем, почему, в чем его нечестность? Он ничего ей не обещал, о совместном будущем не говорил, даже не намекал. Просто проводили вместе время. На что обижаться-то? Наоборот, радоваться надо, что она — самая обычная женщина, немолодая и не особенно красивая — смогла, пусть ненадолго, заинтересовать собой мужчину с тонким художественным вкусом, истинного ценителя прекрасного. И пережить благодаря ему столько счастливых часов.

Да, Полина Андреевна была права — заниженная самооценка у Симы, конечно, зашкаливала. Но что поделать — детство и юность не очень-то этой самооценке способствовали…

— Крест, — шепотом произнесла Сима.

— Что ты там бормочешь? — проворчала Полина, кликая мышкой и не отрывая взгляда от экрана.

— Крест нужно вернуть, — громче повторила Сима.

— Нужно, конечно, вот и давай смотреть, как это сделать.

— Надо просто написать Лизе, — сказала она. — Я предложу встретиться, объясню зачем. Что у меня чужая вещь, что нужно вернуть ее человеку, который считает ее потерянной.

Мысль была, конечно, здравой, но их ждало фиаско. У Лизы был закрытый профиль, и, видимо, в настройках была выставлена блокировка от нежелательных сообщений.

— И отправка запроса в друзья, скорее всего, ничего не даст — не будет она принимать в друзья незнакомую взрослую тетку, — расстроенно сказала Сима.

— Давай-ка не сдавайся, — приободрила ее Полина Андреевна. — Раз уж решила стать частным детективом, то нечего халтурить, нужно цепляться за любую увиденную деталь! Смотри-ка, что я нарыла.

Симе этот снимок ничего не говорил — очередная молодежная компания на фоне какого-то старинного здания. Все улыбаются и что-то держат в руках, какие-то бумажки, что ли…

— Да не бумажки, а студенческие билеты, — поправила лиловая дама. — Это фото ее первого учебного дня в прошлом году. Узнаешь здание? Впрочем, что я спрашиваю, ты же не москвичка… Это МАРХИ. Архитектурный институт на улице Жданова… То есть, прости, на Рождественке.

— Жаль, что нам это ничем не поможет, — снова вздохнула Сима. — Сейчас лето, каникулы. В институте ее искать бесполезно, там наверняка нет никого.

— Там, может, и нет, — кивнула Полина. — Но есть кое-что другое. Посмотри, тут Лиза пишет, что на лето ее устроили поработать в проектно-строительной фирме приятеля отца.

— И где эта фирма? — встрепенулась Сима.

— Где фирма — не знаю, — покачала головой Полина. — Но вот смотри фото кафе, куда они ходят обедать. Видишь, за окном церковь? Это храм Вознесения на Большой Никитской. Там, кстати, Пушкин с Натали Гончаровой венчался. Не в этом только здании, а в старом, оно сгорело…

— С ума сойти, сколько вы всего знаете! — ахнула Сима.

— Ну так. Девяносто лет в Москве живу… А вот еще фото в том же кафе. И еще…

— Так, значит, получается, если я приеду туда, в это кафе, в обеденный перерыв, то смогу найти там Лизу? — оживилась Сима.

— Гарантии, конечно, дать не могу, — покачала головой хозяйка квартиры. — Но попробовать, считаю, обязательно надо.

— Вот уж кто настоящий детектив, так это вы, Полина Андреевна, — совершенно искренне воскликнула Сима.

— Что ж, — заключила лиловая дама. — Мы славно поработали. А не испить ли нам кофейку?

— С меренгами, — уточнила Сима. — Пока вы спали, я сбегала в нашу любимую кондитерку внизу.

— Золотая ты моя, я их просто обожаю!

* * *

Вычислить любимое кафе Лизы оказалось несложно: по ракурсу, в котором была снята церковь, Полина Андреевна точно определила, из какого здания было сделано фото — и кафе в нем действительно имелось. Приехав туда, Сима сразу узнала попадавшую в кадр обстановку — тяжелые деревянные стулья, массивные столы, стилизованный под кантри декор на стенах.

Сима заказала кофе и уселась так, чтобы видеть весь зал.

— Полина Андреевна, — сказала в трубку Сима, решив обрадовать свою лиловую даму хотя бы тем, что найдено кафе. — Я на месте, прием. Да, это именно то кафе.

— Прием. Надеюсь, ты сейчас пьешь кофе? Тогда чин-чин, — отозвалась та, и Сима в который раз поразилась ее жизнестойкости и неистребимому энтузиазму.

Один из любимых российских артистов — и Симы, и Полины Андреевны — умер несколько лет назад в возрасте ста одного года. Причем до последнего дня он выходил на сцену и был в здравом рассудке и ясной памяти, что особенно восхищало Полину.

— Мишенька у меня такой же был. Работа — это то, что спасает, — говорила Полина. — И общение. Я вот, увы, так толком и не работала никогда — когда-то, правда, уколы неплохо делала. Всем сослуживцам Мишеньки и ему, конечно. И уколы, и капельницы. Говорили, что у меня легкая рука. Ох, и дура ж я была, молодая… Какая дура! А сейчас стараюсь хотя бы не дать своему мозгу уснуть…

В тот день Симе не повезло — Лиза так и не появилась. Пришлось приехать на другой день — и снова неудача.

— Это мне напоминает рыбалку какую-то, — заметила как-то Сима. — Но я упорная. Я поймаю эту рыбку…

В один из дней Сима, допив кофе, уже собиралась уходить, как вдруг в кафе появилось несколько радостно щебечущих девушек. Единственный в компании юноша — долговязый и тощий — возвышался над ними на целую голову и смотрелся какими-то жирафом среди шустрых газелей.

Среди девушек была Лиза — да, именно она, с длинными светлыми волосами (и да, тот волос с дивана, похоже, принадлежал ей), и Симу сразу бросило в жар.

Ну вот же она, долгожданная «рыбка», вот она — цель долгих поисков, это путь, ведущий ее к еще более долгожданной цели. Но почему же сразу так оцепенело тело и кровь прилила к щекам? Сима обреченно смотрела, как девушки рассаживаются за большим столом и делают заказ.

«Да просто с ней такая куча народу», — попыталась оправдать перед собой свой страх Сима. Да, это немного затрудняло ситуацию, но что же теперь — струсить и отступить? Глупее не придумаешь! «Да я же ей поесть не дам», — еще одна палка себе же в колеса.

Наконец Сима собрала все свое мужество и, улучив момент, когда девушки уже приканчивали десерт, подошла к Лизе.

— Можно вас на минуточку? — торопливо и негромко сказала она, стараясь, чтобы голос ее звучал не очень просительно.

К ее удивлению, Лиза немедленно встала из-за стола и, сделав знак подружкам — мол, нужно по делу, пошла за Симой к ее столу.

— Здравствуйте, — начала та. — Не удивляйтесь, но дело очень важное. У меня случайно оказалась ваша семейная реликвия, которую вы наверняка считаете потерянной, и мне необходимо ее вернуть!

Выпалив все это единым духом, Сима буквально впилась глазами в девушку. Она ожидала чего угодно, но только не того, что услышала в ответ:

— Так, значит, это вы!

И Лиза посмотрела на нее так восторженно, словно Сима была по меньшей мере кинозвездой, спустившейся со своих вершин и случайно забредшей в небольшую кафешку.

Сима опешила. Но больше Лиза ничего сказать не успела.

— Ты идешь? — подбежала к ним темноволосая толстушка. — Смотри, обеденный перерыв кончается!

— Лизон, давай шевели булочками, — крикнул жираф, и остальные девушки рассмеялись.

— Да иду я, иду! — простонала Лиза и живо обернулась к Симе: — Извините… У меня начальник такой строгий… Еще раз опоздаю, он меня грохнет просто… Сейчас!

Она поспешно нацарапала что-то ручкой на лежащей на столе салфетке и, уже убегая, крикнула:

— Обязательно позвоните!

И она упорхнула, оставив Симу в замешательстве.

Впрочем, у той отлегло от сердца — девушка оказалась той, что нужно, и даже, кажется, была не особо удивлена и, скорее, обрадована Симиным неожиданным появлением.

— Ну вот, собственно, и все, — закончила та свой довольно короткий рассказ, вернувшись домой.

— Обещала «обязательно позвонить» — вот обязательно и позвони, — вынесла вердикт лиловая дама. — Часов в шесть, ближе к концу рабочего дня.

— Уф-ф, — выдохнула Сима. — Как в холодную воду! И поплыла! И выплыла. Ну неужели же повезло и весь этот кошмар закончился? Лиза такая безмятежная была — значит, с Лешей все хорошо! Ведь не была бы она такой спокойной, если бы с ее отцом приключилось что-то плохое, правда?!

— Правда, правда, не колготись, — проворчала «мисс Марпл». — Разволновала ты меня. Давненько я не влипала в подобные истории. Надо же, закрутилась жизнь как! Пойду покурю.

И лиловая дама величественно проследовала в сторону балкона на своем персональном кресле. И хотя ехать было всего несколько метров, впечатление было, что та путешествует в карете, запряженной рысаками. Орловскими…

До шести она не дотерпела, позвонила минут на двадцать раньше.

— Серафима, добрый вечер! — доброжелательно произнес Лизин голосок. — Как хорошо, что вы позвонили!

Как забавно: полным именем — Серафима — ее называли в жизни считаные разы.

— Я сегодня освобождаюсь довольно поздно, — продолжала щебетать Лиза. — С вами встретится папа, ничего?

ПАПА! Если это будет не Лиза, а ее папа, значит… Это значит, что Алекс жив и здоров! Но… Это также значит, что он женат. На той женщине, которую она видела на снимке из Черногории.

Сима тяжело вздохнула.

— Что такое? — встревожился голос Лизы — она, похоже, услышала ее вздох. — Вы не можете?

— Нет, я, конечно… могу, — выдавила Сима. — Разумеется, я могу. Мне же нужно вам отдать…

— Ой, хорошо! — обрадовалась девушка. — Вы обязательно-обязательно приезжайте! Он будет ждать вас в половине восьмого в нашем «придворном» итальянском ресторане. Я вам сейчас адрес пришлю. Все, пока-пока, мне надо бежать…

Лиза отключилась, а Сима поспешно бросилась к шкафу перебирать гардероб. Она совершенно не знала, что ей сулит сегодняшняя встреча.

«Только не волноваться, — повторяла она себе, как мантру. — Все будет хорошо…»

Сима выбрала тот же самый наряд, в котором впервые пришла позировать в лофт, — серое платье-футляр и подаренный ей Полиной китайский палантин.

Странно, но уже выходя из дома она действительно почувствовала себя спокойно. Что бы там ни было, сегодня все решится. Пусть даже у ее истории будет трагический финал — это в любом случае лучше, чем бесконечно мучающая неизвестность. Она понимала, что если сегодняшняя встреча окажется последней — а именно так, скорее всего, и будет, — то потом ее, конечно, накроет. Возможно, так сильно, как не накрывало еще никогда в жизни. Но это будет потом. А сегодня она просто обязана «сохранить лицо».

Разумеется, уже в дороге волнение вернулось. На входе в ресторан Симу уже буквально трясло — настолько, что мелькнула даже мысль сбежать. Но Сима усилием воли заставила себя войти в зал и стала оглядываться.

— Вас ожидают? — обратилась к ней, дежурно улыбнувшись, брюнетка-администратор.

— Да… Алекс Орлов…

Сердце билось так сильно, что больно отдавало под ребрами.

— А. Он вон там, столик у дальней стены, видите?

Сима взглянула в ту сторону. За дальним столиком действительно сидел Алекс.

На подкашивающихся ногах Сима направилась туда. И уже через несколько шагов поняла — это не он. Не тот, в кого она влюбилась, не ее художник, не «Принц датский». Совершенно другой человек. Да, похож, даже очень. Но — не он.

Она подошла и растерянно поздоровалась — пожала руку, решительно протянутую ей этим человеком.

— Здравствуйте, Сима. Я Александр, — звучно и уверенно представился мужчина голосом, привыкшим отдавать распоряжения.

— Алекс Орлов, строительная фирма — это вы? — еще более растерянно уточнила она, совершенно сбитая с толку.

— Нет, — усмехнулся Александр. — Орлов-то да, а Алекс — это мой брат Лешка. Мы близнецы. Как в какой-то паршивой мелодраме. Алексом его стерва Жанка окрестила, для меня-то он всегда Лешкой был. Ну, да дело давнее… Вы присаживайтесь. Чувствую, непростой разговор будет. И долгий.

Сима робко устроилась на стуле, поглядывая на собеседника и все больше узнавая в нем черты того самого «Александра Орлова, строителя», фотографию которого она отыскала в интернете. Уверенный взгляд мужчины, занимающего руководящий пост, плотное телосложение человека, который хорошо питается и, возможно, занимается спортом. Нет, это, конечно, не ее «измученный узник» Лешенька… Но она все вычислила почти правильно. Ее Леша — это именно Алексей. И у него брат-близнец, ну надо же… Вот точно как в кино каком-нибудь. «И еще скажите, что в жизни так не бывает», — промелькнула у нее мысль.

И снова она услышала фразу, которая так поразила ее в устах Лизы:

— Это все-таки вы. И вы нас нашли.

Когда уже наконец все разъяснится и прекратятся эти загадки?!

— Так, значит, Лешка все же посеял свой крест, — продолжал Александр, своим пронзительным взглядом практически высверливая в Симе дыру — ей даже не по себе стало. — Как это он умудрился? И где вы его нашли?

«Не ваше дело», — чуть не брякнула Сима. Не рассказывать же ему, в самом деле, где и когда это случилось! Ее покоробила уверенная бестактность брата Леши. Вот уж точно, Леша никогда бы не позволил себе…

— Скажите сначала, все ли с ним в порядке, — довольно сухо потребовала Сима.

Она сперва хотела чуть ли не умолять, чтобы ей рассказали, что случилось с ее возлюбленным, но здоровая злость придала ей уверенности в себе.

— Жив, — коротко ответил брат Алекса-Леши. — Насчет «здоров» сказать не могу, он лежит в клинике.

Сима тихонько ахнула, не сдержавшись, порывалась вскочить, но Александр буквально пригвоздил ее к месту своим приказным тоном:

— Сядьте! Все нормально. Опасности для жизни никакой. Это не больница, а клиника неврозов.

По его интонации было понятно, что он не очень хочет распространяться о таком деликатном состоянии здоровья своего ближайшего родственника перед чужим человеком. Ведь Сима в самом деле ему абсолютно чужая…

Но ведь и Александр ей никто! Какой он, однако, неприятный человек, как же с ним неуютно. И это братья-близнецы! Внешне да, похожи очень, но какие же разные характеры! Этот просто волчара — проглотит и не поморщится…

— Понимаете… Все не так просто, — тихо, но упрямо сказала Сима. — Мне недостаточно знать, что он жив и находится в клинике. Вы даже не представляете, что с ним было, когда пропал крест. Он ведь мне рассказывал, что это семейная ценность. Нет, я неправильно выразилась, не ценность даже — реликвия, святыня! Не в плане религии даже, а… Он словно был его частью! С потерей этой части из Леши словно ушла жизненная сила, он буквально за несколько минут после того, как мы обнаружили пропажу, стал настолько опустошенным, что я не знала, что и думать! Это не просто «лежать в клинике», это не просто ногу там сломать или руку — у человека душа сломалась, понимаете вы это?! А потом он пропал, исчез, как не было! И я хочу знать, что с ним! Как он ест, как он спит, может ли вообще уснуть!

Она почти кричала. А когда осеклась, почувствовав, что щеки ее мокры от слез, и сердито стерла их, то обнаружила, что Александр с неприкрытым интересом ее разглядывает.

— Так вот вы какая — Си-има, — с непонятным ей удовольствием протянул он. Голос его заметно потеплел. — Не беспокойтесь вы так, сейчас вы будете спрашивать все, что хотите, я вам все расскажу, договорились? А теперь надо поесть. А то сидим, как эти…

Сима судорожно вздохнула и поспешно достала из сумочки косметичку и пачку бумажных платков. «Вот ужас, — подумала она, заглянув в зеркальце. — Опять тушь развезла…»

Александр тем временем подозвал жестом официанта, и тот протянул им меню. Сима машинально взяла, а ее собеседник отказался.

— Я местное меню знаю наизусть, — объяснил он Симе и повернулся к официанту: — Мне брускетту с угрем и казаречче с креветками. А вы, Сима, что будете?

— Даже не знаю… — Она действительно смутно представляла себе, что это за блюда, и ткнула в первое попавшееся: — Вот это… ризотту.

— Ризотто с морепродуктами или с белыми грибами? — невозмутимо уточнил официант.

— С грибами. — Наконец-то хоть понятно, о чем речь.

— И все? — удивился Александр.

— Да. Я не голодна.

— Ну, хотя бы выпить что-то возьмите, — продолжал допытываться он. — Красное вино будете?

— Да.

Наконец официант оставил их одних, налив обоим для начала по стакану воды, и Сима требовательно уставилась на Александра. У нее немного отлегло от сердца. Главное, что «Принц датский» жив. И она увидит его во что бы то ни стало. Она уже представила, как будет прорываться к своему любимому Лешеньке через все кордоны, через все преграды, и ее не остановит ни самоуверенность его брата, ни его приказной тон.

— Так вот, — продолжал Александр. — Я бы даже не сказал, что это клиника — скорее санаторий.

При слове «санаторий» Сима еще больше успокоилась — господи, ну конечно! Так вот куда он пропал так надолго. В санаториях люди ведь и по месяцу могут находиться, а то и дольше, если деньги позволяют. А при взгляде на Александра было совершенно понятно, что позволяли, и даже очень. Леша и сам был не бедный, но здесь веяло такой мощной… такой разрушительной силой денег, что Сима практически не могла даже предположить масштаба этой силы. Она поняла, почему еще так неприятен ей брат Леши — он вдруг напомнил ей свекра. Тот ведь тоже был строителем. Не чета, конечно, этому волку — нет, скорее акуле бизнеса, но тоже… Жесткость, хватка, в голосе сталь, в глазах лед…

Впрочем, он, кажется, в процессе разговора «очеловечивался», этот волк.

— А что конкретно вы хотели бы узнать? — поинтересовался «хищник», как она уже про себя окрестила его.

— Понимаете, я Леше… — она помедлила и решилась: — не чужая. Конечно, ему решать, что будет потом, но мне не все равно, как он себя чувствует. Сами выразились, что я «все-таки вас нашла». Потому что хотела найти, очень хотела. Хотела найти Лешу, нашла… Лизу. Нашла.

«И не отступлю», — добавила она. Не словами — взглядом.

— Стойкость — качество хорошее, — заметил, помолчав, Александр. — Ну что ж, слушайте.

Глава 9

Тайны Мадридского двора

Их действительно было два брата-близнеца, Александр и Алексей. При огромном внешнем сходстве они были совершенно разными по характеру с самого детства. Александр, старший, родившийся на полчаса раньше, был победителем по жизни с первого класса — сильная личность, прямой, энергичный, уверенный в себе.

— Меня, знаете, как учителя в школе прозвали? — усмехаясь, рассказывал он Симе. — Танком. Я всегда пер напролом. А за свою семью вообще порвать мог. Лешка у нас совсем другое дело — домашний приличный мальчик. В семье мама с бабушкой его с детства звали Лешенькой. Он с детства самого был мечтателем, романтиком. Впечатлительный, ранимый, интеллигентный, добрый и мягкий, эмоциональный, все всегда принимал очень близко к сердцу. Одно слово — творческая личность. Мне его с детства все время приходилось защищать и поддерживать — он же не умел ни постоять за себя, ни выдерживать удары судьбы. Да и крест этот. Он действительно старинный, переходящий по наследству по мужской линии старшему в роду ребенку мужского пола. Но…

Сима вся превратилась в слух. История креста будоражила ее с самого начала.

— Есть у нас семейное предание, — продолжал все так же с усмешкой Александр. — Скорей всего, это все вымысел, конечно, но у нас в роду принято в него верить… Согласно этой легенде, наша семья ведет свою родословную от князей Орловых. Не тех, что были фаворитами Екатерины Великой, конечно, — тот род давно прервался. А мы — боковая и захудалая ветвь, но все же Орловы, и наш предок… Впрочем, неважно, не думаю, что вам интересны все эти генеалогические подробности. Вы наверняка хотите узнать историю креста.

— Да, — не стала скрывать Сима.

— А там дело было примерно так. Века три назад в дом моего предка — человека знатного, но далеко не богатого — постучалась молодая беременная женщина в дорогом, но потрепанном платье. Она была обессилена дальним пешим путешествием, и, мало того, у нее начались роды. Срочно послали за повитухой. Роды были сложные, но роженица, произведя на свет здорового мальчика, сумела признаться, что это ребенок сына хозяина дома. В свое время молодой человек честно сватался к ней, но ему отказали, потому что девушка была просватана за другого — пожилого вельможу, очень богатого и к тому же близкого ко двору. Естественно, девушка его не любила, а отвечала взаимностью моему предку. Влюбленные собирались бежать и тайно обвенчаться, но затея не удалась. Когда девушка пыталась тайком выбраться из дома, ее поймали, сначала посадили под замок, а когда узнали о ее положении — отправили, чтобы скрыть грех, в дальний монастырь. Бедняжке удалось бежать из монастыря, и она устремилась в Петербург, к своему любимому, чтобы хотя бы в последний раз его увидеть. А тут как раз случился очередной дворцовый переворот, смена власти и фаворитов — ну, знаете, как это всегда бывало, да и сейчас бывает…

Нет, Сима довольно смутно представляла, «как это бывало», — историю в ее сельской школе преподавали из рук вон плохо. И уж тем более она и понятия не имела, как это бывает сейчас. Она жила в совершенно другом мире.

— Ну, и тот, кого прочили в женихи, попал в опалу, — продолжал Александр. — А с ним и отец девушки, запертой в монастыре. То есть судьба героини истории со всех сторон была незавидна. От монастыря она, разумеется, шла пешком, но путь для женщины на сносях оказался очень тяжелым, и в конце его она совсем потеряла силы, а когда начались схватки, то и вовсе было не понятно, перенесет ли она роды.

Сима слушала как зачарованная. Все то, чем говорил Орлов-старший, проходило у нее перед глазами, словно кадры из фильма.

— Все почти как я и думала, — поневоле вырвалось у нее.

Ее фантазии неожиданно оказались близки к реальности — вот же он, «младенец, брошенный под стенами монастыря», как и в придуманном ею когда-то сказочном кино про ее дорогого «Принца датского»! Не такая уж она, оказывается, и фантазерка…

— Что вы думали? — не понял Александр.

Сима в ответ на его удивление стушевалась.

— Ну… считайте это женскими глупостями, — махнула она рукой и подумала, что если ей это суждено, то она все пояснит когда-нибудь потом. — Пожалуйста, дальше.

И Александр продолжил:

— Ну и вот — когда вроде бы казалось, что все уже позади, у молодой женщины опять начались схватки и, к общему изумлению, снова начались роды. В итоге на свет появился не один младенец, а два — мальчики-близнецы. Сын вельможи все это время в отчаянии молился, чтобы его возлюбленная и дети остались в живых. Но тут стало совсем плохо и роженице, и одному из детей — тому, кто появился вторым. Того гляди, оба отдадут богу души. И набожный вельможа решил, что раз уж все так происходит, то куда богоугоднее будет узаконить появление малышей. Послал за священником и тут же приказал обвенчать своего сына и его возлюбленную и окрестить новорожденных. Отец снял с шеи собственный крест, дорогой, византийский, передававшийся из рода в род по наследникам мужской линии, — он надевался при рождении на старшего в роду и передавался дальше как святыня и защита. Но священник решил иначе. Он положил этот крест на лоб младшему младенцу, который уже синел, хрипел и задыхался. И тут произошло чудо. Ребенок задышал ровнее и порозовел. А вот молодую мать спасти не удалось — она еще прожила всего около часа, но в конечном итоге преставилась. Но обвенчать их все-таки успели. Вот с тех пор в нашем семействе и повелось, что когда рождаются близнецы, крест передается не старшему, а тому, кто хуже себя чувствует, кто больше нуждается в защите. И в нашем случае это был Лешка, родившейся вторым, в белой асфиксии, то есть с сильным расстройством дыхания. Еле откачали братца…

— Так вот почему он задыхался, когда рисовал, — догадалась Сима, которая все время боялась пропустить хотя бы слово из этого удивительного рассказа. Да никакое кино не стоит этой удивительной истории!

— Нет, Лешка задыхается не поэтому, — возразил Александр. — Но об этом потом. А как крест попал к моему брату при рождении — это нарушение медицинского протокола, если так можно выразиться. Наша бабушка Лиза очень была богомольная. Воцерковленная. Ну и, боясь за состояние младенца, она тайком принесла в палату интенсивной терапии этот наш наследный крест. Врачи, конечно, запрещали крест младенцу надевать — антисанитария, мол. Наши родители врачей поддерживали — были прогрессивные и всякие такие «мракобесия» отвергали. Но нашу бабушку хрен остановишь или отговоришь — она так насела на наших папу и маму, что те даже не поняли, как их удалось убедить. Баба Лиза наша уговорила их просто держать этот крест у Лешкиной кроватки, а сама день и ночь читала молитвы за здравие ребенка и в храмах постоянно заказывала всякие молебны. Когда их выписали домой, крест занял место в изголовье его кроватки, а когда мальчик подрос, ему наказали носить его, не снимая.

Сима молча вытащила из сумочки завернутый в платочек крест, развернула и положила перед Орловым-старшим.

— Видите, колечко на замке цепочки разогнулось, — тихо сказала она. — Вот так он и потерялся. Мы с… с Лешей перерыли все. Но видимо, недостаточно тщательно… Я нашла крест уже позже. Наверное, с божьей помощью, иначе не скажешь… Бедный Леша!

Сима снова заплакала — молча. Орлов-старший рассматривал цепочку, а потом, не сказав ни слова, сгреб ее в карман. Сима помертвела, но ничего не возразила. Странно, почему он и крест не забрал…

— Дальше про Лешку будете слушать? — спросил ее Александр, все так же внимательно глядя на нее.

Она поспешно закивала.

— А дальше вот что. Наш отец еще в перестройку начал строительный бизнес. Поначалу мы с ним были компаньонами, потом, когда бати не стало, бизнес перешел ко мне.

— Соболезную, — вздрогнув, пробормотала Сима и тут же стушевалась: прозвучало так, будто она соболезнует не смерти их отца, а тому, что Александр унаследовал семейный бизнес. К счастью, Орлов-старший понял все правильно, кивнул и продолжил:

— Так что в нашей семье все распределилось таким образом — я технарь, а Лешка гуманитарий. Я ему с математикой и физикой помогал, он за меня сочинения писал и ошибки везде проверял. У меня с орфографией хреново, а у него грамотность врожденная, он книги лет с пяти читал запоем. А рисованием увлекся еще раньше. Вечно рисовал все, что попадалось под руку, — семью нашу, знакомых, предметы на столе, вид из окна. Въедливый такой — ну, как я сам в своей профессии.

Александр засмеялся, впервые за разговор показавшись Симе человеком, а не волком-сухарем. И она сразу поняла — какой бы тот ни был сухарь и волк, а брата очень любит и в самом деле может «порвать за семью»…

— После школы мы в вузы поступили — Лешка в Суриковский вообще без проблем, я — к себе в строительный. Лешка учился легко и с удовольствием. Учителя всю жизнь с него офигевали — у него была потрясающая работоспособность, кропотливость, и я не знаю, что еще, как это назвать. Талант, в общем. А талант, как говорится, это девяносто процентов пота. Остальные его сокурснички и балду могли попинать, и достижения у них были средненькие — даже у тех, кто действительно старался. Я как-то приходил к нему на просмотры. Суриковка, конечно, что говорить, это силища. Но Лешка был там один такой. Он в начале обучения буквально с ума сходил по реалистической живописи старых мастеров. Чуть не с лупой изучал их, буквально каждый мазок, часами в музеях простаивал за этюдником своим, делал бесчисленные копии. Говорил, что пытается проникнуть в манеру письма великих. И дома тоже вечно за мольбертом. Потом стал копировать разные стили, в каждом добиваясь совершенства. Перфекционист! Но затем совершенно отказался от копирования. Сказал, что все, набил руку и хочет писать свое. И тут появилась эта…

Александр неожиданно прервался, поднял взгляд, посмотрел куда-то за спину Симе. Она тоже обернулась и увидела, что к их столику приближается Лиза, вся разрумянившаяся от быстрого движения.

— Всем добрый вечер! — девушка обняла отца. — Ну, что, пап, успел все рассказать?

— Да вот только перешел к Жанке, — хмыкнул он, и на секунду по его скулам пробежали желваки. — Так что давай с этого места сама. А я пойду позвоню кое-кому.

Он вышел, а Лиза улыбнулась Симе и, все еще не до конца отдышавшись, опустилась на соседний стул.

— Фу ты, ну и денек у меня сегодня — все галопом… Я так рада, что вы пришли!

Сима заметно расслабилась. Все же брат Леши очень ее подавлял. А с приходом Лизы как солнышко выглянуло.

— Не очень он вас затерроризировал? — оглянувшись через плечо, засмеялась Лиза. — Папка добрый, только с незнакомыми строгий, они его боятся!

— Я тоже его побаиваюсь, — призналась Сима и сама засмеялась с большим облегчением.

— Сейчас, только что-нибудь кусну. — Лиза обратилась подошедшему официанту: — А мне пасту «Болоньезе» принесите, пожалуйста.

Тот кивнул и поставил перед Симой ароматно дымящуюся тарелку с чем-то похожим на рисовую кашу, посыпанную сыром. Сима совсем забыла про свой заказ, но с приходом этой солнечной девчушки вдруг поняла, что хочет есть. Есть, жить, радоваться… И все обязательно будет хорошо. Неизвестно как, но хорошо.

— Я бы сразу все вывалила, но помучаю вас, — жизнерадостная Лиза со всем обаянием молодости обвалилась на замученную Симу, и та откровенно любовалась девушкой. Такая милая! Вряд ли, конечно, она продолжала бы считать ее милой, если б она все-таки оказалась любовницей Леши, но все ведь обошлось, и зачем продолжать мусолить эту тему?! Вот, не зря Полина постоянно повторяет ей, чтобы она прекратила себя недооценивать и вбивать под плинтус.

— Короче, небольшой экскурс в историю, — начала Лиза.

— Но мне Александр уже про крест все рассказал, — заметила Сима, гадая про себя, удобно ли начать есть прямо сейчас или надо подождать, пока принесут заказ остальным.

— Не-не, это другая история, — снова засмеялась девушка. — Э… новейшая! А вы ешьте, ешьте. Ешьте и слушайте. Так вот, когда дядь Леша был еще студентом, он женился. Вот пипец, да? Но это еще не самый зашквар… Его жена, Жанна, была на несколько лет старше его, но это еще тоже не пипец… Ее родители в девяностые прикупили экзотический бизнес, художественную галерею. Ничего в этом не понимали, просто вложили бабло. Они тогда назывались «новыми русскими» — ну, вы, наверное, помните это название.

— Да, — вымученно улыбнулась Сима, снова припомнив свекра.

— Так вот, — тряхнула волосами Лиза. — Бизнес купили, что с этим делать, не знают, и захотели, чтобы этим занималась их дочь, Жанночка-куколка. Ну как же, это модно, престижно, бла-бла-бла. Вот терпеть ее не могу, если честно.

«Интересно, — подумала вдруг Сима. — Почему она со мной так откровенна? Такое впечатление, что она мне… симпатизирует. Но с чего вдруг? Она же в первый раз меня видит. Но что-то она обо мне знает, как и ее отец. Загадки, одни загадки… Но как же хорошо, что с Лешенькой все в порядке!»

— Она училась в художке какой-то, окончила ее, хотя рисовала так себе, — продолжала свой рассказ Лиза. — Видела я ее работы. Посредственная мазня, короче говоря. Как она дядь Лешу окрутила, ума не приложу. Ну да, она красивая. Как манекен. И денег как у дурака фантиков. Но вообще-то на нее настоящие люди искусства при всем ее богатстве смотрели косо. Как на ту, которая просто втерлась в их среду, хотя прав на это не имела…

Эти слова больно отозвались в сердце Симы. «Не делаю ли я то же самое? — горько подумала она. — Пытаюсь втереться не в свою среду…»

В это время к столу вернулся Александр. Ему тотчас подали его заказ — что-то похожее на большой бутерброд. Орлов-старший принялся за еду, но Сима понимала, что при этом он внимательно слушает то, что говорит его дочь.

— Короче говоря, нормальная художественная туса ее откровенно игнорила, а она из кожи вон лезла, чтобы всем вокруг доказать, что она профессионал и крутой специалист, — пренебрежительно говорила Лиза.

— А вот здесь ты не права, — заметил Александр. — Ее хватке завидовали видавшие виды опытные галеристы. Уж что-что, а продавать Жанна умеет. Как художник она была полное го… кхм, ну вы поняли… А вот коммерсант она превосходный. За ней еще все время таскался этот искусствовед… ну, как его?

— Павел? — наморщив лоб, вспомнила девушка.

— Да-да, — подхватил отец. — Все набивался ей в компаньоны. Только она сразу в Лешку вцепилась. Как клещ подкожный! Ты говоришь, «чем она его взяла». Да тебе лучше не знать.

— А, на секс подсадила, — презрительно фыркнула Лиза.

— Лизка! — прикрикнул на нее отец.

— Ну что «Лизка». Можно подумать, я не знаю, откуда дети берутся, — вздохнула девушка.

— Вот детьми она его и привязала, — сердито договорил Александр. — Такой финт не у всех проходит, детьми не каждого мужика привяжешь, но ведь Лешка у нас порядочный! Идеалист. Таких сейчас вообще не делают…

— Пап, — тихо сказала ему Лиза, указывая глазами на Симу.

— Простите, — все еще сердито сказал Симе Орлов-старший. — Вечные домашние разборки. Я, когда о Жанке разговор заходит, всегда из себя выхожу. Она же сразу увидела Лешкин потенциал и набросилась на мальчишку-старшекурсника. Я уже тогда ее насквозь видел, только Лешка меня слушать не хотел. А Жанку всегда интересовали только деньги. Пардону прошу — БОЛЬШИЕ деньги! Меня, скажем, они тоже интересуют, но не так же! Я пиявить никого и в мыслях не имел, все вот этими руками… Тьфу!

Он отвернулся.

— Видите, — грустно сказала Лиза, адресуясь к Симе, которая сидела-помалкивала, только во все глаза смотрела и впитывала всем своим существом картину, которая перед ней разворачивалась. С этой стороны она Лешу не знала совершенно… Бедный!

— Вот так она всегда и делала, — добавила Лиза. — Где она появлялась, там всегда был какой-то кипиш. То есть там, где ее именно насквозь видели.

— И главное — «Алекс!» — Было видно, насколько «завелся» Александр, вложив в это имя как можно больше яда. — Кликуха какая-то собачья! Именно Жанка настояла, чтобы инфантильное, как ей казалось, имя Леша превратилось в Алекса, и называла его именно так. Уверяла, что это стильно и «продаваемо». А вскоре мой мягкотелый братец и сам привык так представляться. А скорее всего, ему было все равно, как называться, лишь бы заниматься любимым делом.

Он снова сердито отвернулся.

— Да, это точно, — подхватила Лиза. — Жанна очень старалась впихнуть дядь Лешу в ряды модных художников, в их стильную тусу, но получалось это неважно. Это ж дядь Леша. Он никогда не «впихивался» ни в какие рамки, и этот гламур был ему совершенно не нужен. И вот одна-ажды…

— Не нагоняй ты, — отмахнулся Орлов-старший. — У него внезапно очень дорого продалась за рубеж одна из его картин, написанная в жанре гиперреализма, а там такое любят. Жанка, конечно, тут же сделала стойку. Деньгами запахло — большими деньгами! Почему бы не превратить покладистого мужа в дойную коровку? А вот на-ка выкуси — зарабатывать творчеством большие деньги Лешка был не способен.

— Да не то чтобы не способен, пап, — возразила Лиза. — Он просто терпеть не может клише. Всегда отказывался рисовать на заказ и принципиально не повторял свои картины. Вот как бы хорошо ни продался оригинал. Он такой эмоциональный, что скорее мог в порыве страстей уничтожить почти готовую работу. Месяцами к мольберту мог не подходить, если у него не было вдохновения. А Жанна к нему все приставала: «Ну, что ты не рисуешь, как ЭТОТ, он несколько миллионов стоит» — и имя какое-нибудь называла. «Или вот как ТОТ, мы бы денег заработали кучу». Заколебала.

— Жанка была горазда ему все его странности прощать — ради его таланта. А потом родили они двоих детей, с разницей в два с небольшим года — Стелла старшая, Аркаша младший, — нехотя сказал Орлов-старший, не поднимая головы, — было видно, что эта часть рассказа его тяготит. — Лешка семьянин хороший, был семье очень предан. Но вот провалились Жанкины ожидания — как она ни билась, он свое творчество в заработок превращать не хотел. Его любимое выражение тех лет: «Я конвейером становиться не собираюсь». И тогда Жанка от злости слетела с катушек — попросила администрацию сайта, который перед этим продвигала, убрать информацию с основных площадок. Вообще уничтожить любое упоминание о таком художнике, как Алексей Орлов. Ну, не стерва?

«Так вот почему я в своих интернет-поисках ни разу не наткнулась на его работы! Жена попросту стерла его “с лица земли”», — поняла Сима.

Вот и вторая ее фантазия оказалась верной. «Злая колдунья», которая высасывала силы и жизненные соки из ее любимого художника, оказалась его женой, а жена оказалась алчной женщиной. Но разве ей их судить? И Сима промолчала.

— Лешка, скорее всего, вообще не знал, какие козни и интриги бушуют вокруг его личности, ему было попросту все равно. Его интересовало только творчество. Но и здесь Жанка попыталась укусить побольнее — она объявила ему, что он как художник кончился.

— Вот этим она действительно сделала ему очень больно, — тихо сказала Лиза. — Он и так болезненно все воспринимал, а она ведь знала, куда бить, чтобы побольнее. Сказала ему, что этот стиль уже свое отжил и он со своим творчеством просто никого уже заинтересовать не сможет. Не то чтобы он так уж зависел от мнения толпы — Жанна его УБЕДИЛА, что он может ставить на себе крест.

— А он когда-то Музой ее называл, — с ненавистью вспомнил Орлов-старший. — И вбил себе в голову, что начал исчезать, таять, как лед. Она ему просто в уши накапала, как яд, а он поверил. Жена ведь. Мать его детей…

Орлов тихо выругался сквозь зубы.

«Вот откуда его слова, что “его теперь тоже нет”! — как током ударило Симу понимание. — Он усомнился в себе… Бедный Лешенька! Тонкий, чуткий. Разве с ним так можно?!»

— А где теперь Жанна? — тихо спросила Сима. — И где Лешины дети?

— С Аркашей произошло несчастье, — сухо ответил Александр. — Когда ему было около одиннадцати, он пошел с приятелями на заброшенную стройку «поиграть в паркур». И ведь, главное, он-то не прыгал никуда, это старшая пацанва прыгала по сваям, а ему сказали: «Сиди внизу, мелкий!» Но он же не послушался. Ему было обидно, что он «мелкий», а они… Полез на леса, чтобы лучше было оттуда видно, сорвался с них и погиб.

Сима тихонько ахнула. Теперь ей все стало ясно. Пережить своего ребенка для такого «бескожего» человека, как Алексей, — не просто боль, которую можно единожды перестрадать и забыть. Нет, эта ужасная трагедия сопровождала его всю его жизнь.

— Дядь Леша с ума сходил, винил во всем себя, — сказала Лиза. — Жанна перенесла все это стойко, но она же эгоистка — умудрилась обвинить дядь Лешу в том, что это произошло…

— Как?! — ошарашенно произнесла Сима.

— Потому что Жанка сука, — перестав сдерживаться, рявкнул Александр. — Лешка тогда в клинику в первый раз и загремел, а потом еще раз. Это у него сейчас второй рецидив!

— Господибожемой, — тихонько прошептала Сима.

— Вот тебе и «господи», — проворчал Орлов-старший.

— Звездульке было около тринадцати лет, — продолжила рассказывать Лиза.

— Кому? — переспросила Сима.

— Стелле, я ее так прозвала, когда она была мелкая — любила наряжаться и вертеться перед зеркалом. Как-то сказала: «Я звезда!» — я с тех пор ее поддразниваю… Так вот, Звездулька задурковала, как практически все подростки. Мы с ней всегда общались нормально, да и дальше бы общались, но…

— Но Жанна не нашла ничего лучшего, как нести эту хрень — у нее же все вокруг виноваты, одна она в белом! Вместо того чтобы своего мужика поддержать, — зло сказал Александр. — Потому и говорю, что не верю ни на грош про ее «большую любовь», как она потом вопила: «Да я! Да для него!» Лучше б готовить научилась! А то он при живой жене по ресторанам шлялся.

«Бедный, бедный, бедный мой», — безостановочно повторяла про себя Сима.

Какой тяжелый и действительно непростой разговор получился. Просто удивительно, что они вообще все это решили ей рассказать. Из-за чего? Из-за креста? Или нет, при чем тут крест… А как же все эти странные недомолвки? Значит, они не все рассказали, что хотели?..

— Они развелись довольно скоро после того, что произошло, и, кстати, по инициативе Лешки — он наконец мужиком себя показал. Как он вообще столько лет с ней выдержал, ума не приложу, — продолжал Александр, глядя в сторону. — Лешка, понятное дело, оставил себе лофт с мастерской и крошечную однушку, а большую квартиру оставил Жанке и дочери. А Жанка забрала Стеллу и уехала в Штаты, в Северную Дакоту.

— Почему именно туда? — вырвалось у Симы.

Орлов-старший пожал плечами:

— Ну, она уверяла, что это самый высококультурный штат в Америке. Театры, галереи, музеи, музыка. Жилье недорогое. Ей родители там дом купили сразу, и… Да ну ее к черту, уехала и уехала.

— А расскажите еще, я не поняла, — негромко попросила Сима. — Про приступы удушья. Помните, я сказала, что они, наверное, оттого, что Леша родился с удушьем, а вы сказали, что нет. Почему эти приступы начались?

Александр переглянулся с дочерью и сделал ей жест — мол, расскажи сама.

— Доктор дядь Леши называет это психосоматическим состоянием, — объяснила Лиза. — Ну, это когда болезнь как бы есть, но ее как бы нет. Когда человек эту болезнь себе сам придумывает, но она может человеку жизни стоить.

— Невроз это, — еще более коротко объяснил Александр. — Затянувшийся. То все хорошо, то чудить начинает братик. То все спокойно, то жестокий депресняк — не ест, не спит, не живет.

«Боже, боже, божечки мои», — колотилось у Симы внутри.

— Но самое-то ужасное, — добавила Лиза, — что начинается это у него при попытке заняться живописью. Точнее, при попытке написать чей-нибудь портрет.

— Как? — растерялась Сима.

— Отдельная история, — покачала головой Лиза. — С дядь Лешей все всегда непросто. В общем… Когда-то он написал портрет жены в стиле гиперреализма, она себе места не находила, так он ей понравился. Она его на стенку повесила и постоянно гостей приглашала, хвасталась. И все приставала к дядь Леше, чтобы написал еще и семейный портрет — ее и детей. И он, главное, уже начал его писать! Практически против желания. Он мне говорил, что у него руки опускаются, когда он этот семейный портрет пишет.

— Остывать он уже начал к Жанке, — проворчал Александр. — Потому что именно тогда был самый пик ее агрессии — когда она буквально заставляла Леху ставить искусство на поток.

— Но дядь Леша не поэтому картину не дописал, — покачала головой Лиза. — Он не успел закончить ее, потому что погиб Аркаша. И на недописанном портрете вместо лица сына было туманное пятно. Представляете, что это для человека с богатым воображением?! Дядь Леша решил, что это был мистический знак! И конечно же, сразу стал винить в гибели сына себя. И при попытке написать любой портрет у него опускались руки и перехватывало дыхание — он сразу вспоминал сына, который погиб именно тогда, когда он его писал, потому что тут же связывал эти два момента.

— Вот доктор как раз на эти два момента и ругался особенно, — подчеркнул Орлов-старший. — На «мистическое мышление» и на смешивание разных событий и понятий.

Тут Сима окончательно поняла, что происходило с ее любимым Лешей.

— Давайте уже о хорошем, а? — почти взмолилась Лиза.

— Примерно знаю, о каком «хорошем», так что я пока еще пойду позвоню, — проворчал Александр и пошел к выходу.

— А я Полине Андреевне эсэмэс отобью, — сказала Сима и написала капслоком:

«МОЯ ДОРОГАЯ ЛИЛОВАЯ ДАМА, ЛОЖИТЕСЬ СПАТЬ. У НАС ТУТ РАЗГОВОР ДОЛГИЙ, БОЮСЬ, ТОЛЬКО ЗА ПОЛНОЧЬ ЗАКОНЧИМ. ВСЕ ХОРОШО!»

А Лиза начала быстро тараторить — что они с папой и мамой очень любят дядю Лешу и всячески старались ему помочь. Возили по психологам, по разным красивым местам, лучшим музеям мира в надежде, что к нему вернется вдохновение, — ничего не помогало.

— Мы его даже пытались с женщинами знакомить, — сказала Лиза и испытующе посмотрела на Симу.

Сима выдержала ее взгляд довольно спокойно, хотя в ее душе тут же поднялась буря.

— И — ничего, — еще более значительно сказала девушка.

«Интересно, к чему она это», — почти испуганно подумала Сима.

— Проговорился он не так давно, — сказала Лиза торжественно. — Что есть одна женщина, которую он хотел бы попробовать написать. Что она странным образом запала ему в душу, даже снилась несколько раз, хотя они и не знакомы, просто он увидел ее мельком и совершенно случайно. После этого признания мы с мамой устроили ему настоящий допрос с пристрастием. И выяснили, что эта женщина — маникюрша в салоне, куда он ходил стричься. «Адам и Ева».

Услышав это, романтичная Сима необыкновенно разволновалась. Нет, это слабо сказано — у нее чуть сердце не выпрыгнуло. Неужели она тоже ему нравится? Неужели он тоже уже тогда проявлял к ней интерес? Но ведь так не бы-ва-ет!

— Сейчас такое скажу, — заговорщически произнесла Лиза. — Что с тех пор он не мог больше думать ни о ком другом. А почему — этого он сам объяснить не мог. Но сказал самое главное: «Я почувствовал необыкновенный покой и тепло».

— Ой, — наконец произнесла Сима.

— Еще какое «ой», — закатила глаза Лиза. — Папа говорит, что он эти романтизмы терпеть не может, а мы с мамой любим. И мы просто загорелись вас познакомить! А когда мама на что-то затачивается, ее лучше не останавливать.

«Сумасшедшие», — подумала Сима, но вслух не сказала — так она могла сказать только подружкам, а они ведь не подружки… И, кроме того, не она ли сама затеяла самостоятельное интернет-расследование?! Не они ли с Полиной Андреевной называли себя «детективщицами»? Так что кто из них сумасшедший, еще вопрос…

А Лиза воодушевленно продолжала рассказывать, покуда Сима взволнованно внимала ее щебету.

— Он сказал, что таинственную маникюршу зовут Серафимой. И мы с мамой, конечно, поехали на разведку. Но тут выяснилось, что салон… закрылся. Но нас это не остановило! Мы даже наняли частного детектива, который вас разыскал.

— Вот почему мне казалось, что за мной следят! — всплеснула руками Сима. — Да я чуть с ума тогда не сошла, думала, что мне мерещится! «Частный детектив», ну кто бы мог подумать?!

— Он что, спалился?! — в ужасе воскликнула Лиза. — Ну и «профессионал»… Гнать таких из агентства!

— Не надо гнать, ведь, судя по всему, он меня нашел, — выдавила Сима улыбку. — Опомниться не могу от этого всего…

— Так а это же еще не все, — обнадежила девушка. — Короче, мы с мамой перебрали кучу планов, а потом подключили знакомого администратора из художественной студии «Четвертое место» — Аню. И та под видом клиентки к вам «внедрилась» и уговорила вас стать натурщицей. Ну как?

— Ужас, — честно сказала Сима.

Выслушав все это, она поняла, что одна и другая стороны заигрались в детективов. Сначала Орловы искали Симу, потом Сима искала Алекса, а нашла Александра и его семью…

— Ну… — Лиза сморщила носик. — Почему ужас? Вы же встретились с дядь Лешей? Я не буду спрашивать!

— Ты уже спрашиваешь, — покачала головой Сима. — А я не знаю, что и думать. Я себя постоянно чувствовала, как героиня какого-то фильма…

Сима осеклась. Да, именно постоянно. С детства. У Симы всегда было «ее кино», ее спасительное кино. Вот, значит, как бывает, когда твои мечты оборачиваются реальностью! Иногда это больно, иногда страшно. Но… что там говорила Полина Андреевна про склонность Симы все драматизировать?!

С одной стороны, произошла некая игра с человеческими чувствами. С другой — Лиза с мамой ничего особенного и не делали. У многих женщин тяга к сватовству в крови… Причем независимо от их собственного положения. Одиноким хочется устроить хоть чью-то судьбу, раз собственную не получается, замужним — пополнить собственные ряды жен. Счастливых или несчастных — это уж как получится. Но ряды обязательно надо пополнить. Поэтому, может быть, не искать уже трагедии под каждым кустом и просто порадоваться за то, что знакомство и в самом деле удалось?! А вот удалось ли?..

И ей даже посоветоваться не с кем. Полина Андреевна дома, спит, мама далеко, подруг нет, а перед ней — девчонка. Неужели изливать ей душу?!

А собственно, почему бы и нет. Здесь из слушателей только Лиза и Александр. А ему-то она точно изливаться не будет.

— Ну что? — спросил он, подойдя, и сел на свое место напротив. — Все романтизмы обсудили?

— Не все, — скрепя сердце наконец сказала Сима. — Я очень о нем беспокоюсь. Ведь он пропал. То есть я так думала. Но он не звонил и не писал. И если он даже не захочет меня больше видеть…

— А почему он не захочет вас больше видеть? — с искренним непониманием переспросила Лиза.

— Я не знаю. Я… так подумала, — совсем растерялась Сима. — Я даже и помыслить не могла бы навязываться ему. Просто хочу передать ему крест. Вернуть то, что, как я теперь точно знаю, ему очень дорого и важно. Он ведь в еще худшую депрессию может впасть.

— Да уже! Знаете, вы оба какие-то малахольные, — сердито произнес Александр. — Не вы с Лизой, а вы с Лешей. Несете ахинею какую-то недоразвитую. Он тоже: «Зачем я ей нужен, такая развалина»! Вот узнаю своего брата! Так, цепочку я забрал, завтра сдам в ювелирку, пусть починят замок.

Он замолчал, потому что в этот момент Сима закрыла лицо руками и заплакала. Она, конечно, старалась, чтобы это было тихо, но…

— Прекратите это все, — шепотом прикрикнул Александр, а потом чуть сбавил тон: — Вот что. Поскольку Лешка все же не в санатории, а в клинике неврозов, ему нужно там находиться под наблюдением его лечащего врача. Разумеется, там брату обеспечен полный уход, но в последнее время все ни к черту. Как будто лечение не помогает, а делается только хуже. Я же постоянно звоню, спрашиваю, что там, как. И врач сказал, что лечить надо не тело, а душу. Ведь у него и есть — душевная болезнь!

Орлов-старший перевел дух и продолжил:

— Так вот. Получилось, что, встретив вас, он на какое-то время воспрянул духом, ожил, снова ощутил вкус к жизни. Даже говорил, что чувствует вдохновение и способность рисовать вот-вот вернется… Но последние события выбили его из колеи.

— Какие последние события? — спросила Сима.

Александр почему-то осекся, и они с дочерью снова переглянулись.

— Сейчас он говорит, — нехотя проговорил Орлов-старший, — что пропажа креста, который, по семейной легенде, когда-то спас ему жизнь, судьбоносна и ему не судьба ни творить, ни жить.

— Да отдать же ему нужно этот крест! — сердито крикнула Сима.

— Вот сами и отдадите! — не менее сердито ответил Александр.

Оба замолчали. Сима переживала только что услышанное, а он внимательно всматривался в женщину, которую выбрал его творческий и ранимый брат. Теперь он и сам видел, что Леша Симе всерьез небезразличен. И дело было вовсе не в том, что она развозит слезы и тушь по щекам.

— Я услышал от брата про вас главное: «Мне с ней спокойно», — назидательно сказал Орлов-старший. — Все. Больше ничего рассусоливать не нужно. Но вот именно сейчас, несмотря на королевские условия, Лешка продолжает хиреть, потому что, как я считаю, ушел в какие-то пустые переживания. Да и вы тут рефлексию развели. Татьяна вот, благоверная моя, дома тоже масла в огонь подливает, зудит! А мне как угодно нужно брата вытянуть. Я человек прямой и вот прямо и спрашиваю вас — может, вы захотите приложить свою руку к Лешкиному выздоровлению?

— Да, — немедленно сказала Сима, стиснув ладони. — Да, да, да. Мне нужна эта… развалина, как он говорит. Он разваливается, а я соберу.

— Ну, вот и ладненько, — точь-в-точь как и Полина Андреевна, заключил брат живописца, заметно выдохнув. — Значит, так. Время позднее, и вот что я предлагаю. Везу я вас сейчас по домам обеих, а завтра… Кстати, Сима, что у вас завтра? Работаете?

— Если завтра я смогу его увидеть, я позвоню, что беру выходной, — поспешно ответила Сима. — Меня ценят, меня отпустят.

— Все, тогда договорились, — хлопнул по коленям Орлов-старший и повысил голос: — Официант, счет, будьте добры.

Сима было полезла в сумочку за кошельком и наполовину его уже вытащила.

— Это что? — шевельнув бровью, спросил Александр.

«Ох, — подумала Сима, устыдившись. — Я все-таки дремучая провинциалка… Ну, или не умею быть женщиной».

— Пап, да я тут добегу, — начала было Лиза.

— Еще одна, — недовольно буркнул Орлов-старший. — Добежит она. Там глаз коли! И шляется хрен знает кто.

— Все, молчу, — рассмеялась, подняв руки, девушка. — С тобой спорить бесполезно!

— Вот и не спорь…

Лизу довезли довольно быстро, семья Александра действительно жила недалеко. И Сима осталась с ним в машине один на один. Она назвала адрес. Орлов кивнул:

— Хорошо, что именно в тех далеких краях. У нас время будет.

«Для чего это, интересно?» — немного напряглась Сима.

— А теперь откровенно, — кашлянув, произнес он, трогаясь с места. — Устал я от ваших экивоков.

«Сейчас выкинет из машины, если не хуже», — внутренне сжавшись, подумала она.

— Давай на ты, — внезапно предложил Орлов.

Она испуганно глянула на него, не ожидав такого, и неуверенно кивнула.

— Так вот, без всяких яких, — продолжал тот. — Это у моих девчонок крышу посрывало от мелодрам. Они как узнали, что Лешка наш на кого-то запал, расщебетались, развели бурную деятельность, засуетились. Ну, я сначала всерьез не принял, потом смотрю — не шутят. А Лешке хуже. Но я с ним тоже поговорил — так, осторожно, чтобы ему не напортить ничего. Вот тогда и услышал от него это главное: «Мне с ней спокойно». Потом он опять нес какой-то бред, но для его состояния-то этот бред и серьезен, и опасен! Ну, я тоже справки навел. Ага, думаю, маникюрша…

Сима боялась пикнуть. Разумеется, в ней тут же поднялся рой мыслей, а чувства завихрились, как январская метель. Она уже давно поняла, что Орлов-старший — хозяин жизни и с таким действительно лучше не спорить. А еще она почувствовала, что как бы ни казался он ей поначалу похожим на ее свекра, но здесь все было сложнее. Первое негативное ее впечатление практически рассеялось — она увидела, как он относится к дочери и как дочь относится к нему. У плохих людей такого не бывает, а Сима с детства привыкла определять — «плохой» или «хороший», и эта на первый взгляд инфантильная, а на самом деле простая и искренняя привычка осталась с ней до сих пор. Она не была дурочкой и понимала, что в каждом человеке намешано много разного — но все же верила, что что-то одно, как правило, преобладает.

Да, конечно, она привыкла думать о людях лучше, чем они того стоили, — и вот, пожалуйста, после мужа у нее появился Валентин. Но Полину, несмотря на ее прямолинейную манеру общаться, она почувствовала абсолютно правильно — ХОРОШАЯ. И в Симе проросло убеждение, что Орлов-старший тоже больше близок к «хорошему». Там, в его заоблачных далях бизнеса, конечно, клювом щелкать нельзя, и жесткость его, разумеется, продиктована образом жизни. Но когда Орлов говорил, что «за своих он порвет», он не врал. А уж будет ли для него «своей» Сима, только время покажет…

Конечно, Сима Орлова-старшего побаивалась. Да чего там — боялась. Потому что он, конечно же, был хищником, волком, он был из сильных мира сего. А на ты сильные мира сего переходят как раз не от пренебрежения, а наоборот, приближая к себе. Не статусно, а отношением. Точно берут под крыло — если видят, что слабый. Вряд ли Александр резко стал считать ее своей, но он четко понял, что его брату с ней хорошо, а значит, она брату полезна. Конечно, когда Сима услышала это его «маникюрша», ее это огорчило. Нет, в его тоне не было пренебрежения, тон был индифферентным. Но дело не в тоне, а в «расстановке тактических сил».

Ведь что для сильных мира сего маникюрша? Не уважаемый профессионал, а обслуга. Думая о выборе мастера, ОНИ думают не о самом мастере, а о том, насколько хорошо мастер обслужит ИХ. Это нормально для ИХ мира. Но вот женщина из обслуги… посягнула. Как служанка, фрейлина из королевской свиты. Таких берут в любовницы, фаворитки, но равными никогда не делают.

«Но ты забываешь, как зависели сильные мира сего от своих любовниц, — внезапно раздался у нее в голове голос Полины. — Частенько решения властителей относительно судеб мира были нашептаны именно любовницами. И не из прихоти или гадости — сильные мира сего прислушивались к своим любовницам, ценили их, а не просто… хм… употребляли. Так включай же наконец мозг и достоинство, моя милая. Пора…»

Все эти размышления и умозаключения пролетели внутри Симы за считаные мгновения, в машине же прошла секунда.

— А маникюрша — это посторонний человек, незнакомый, — продолжал Орлов-старший. — И кто знает, что у нее на уме. И, каюсь, сначала именно я пытался заронить в Лешку сомнение по поводу пропажи креста. Но я только спровоцировал у него новый приступ невроза.

«Все же сволочь», — подумала Сима, сжимая сумочку и губы.

Александр это заметил.

— За Лешку разозлилась, не за себя? Скажи честно, не разочаровывай меня, — потребовал Александр.

— Если ЧЕСТНО, то нельзя к Леше с таким подходом… дубовым! — выпалила Сима. — Он тонкий, он без кожи, он столько всего знает, он живописец самого высокого класса, он удивительный человек, невероятный! А вы с ним как… слон в посудной лавке!

Высказав все это, Сима почувствовала облегчение. Нет, она совершенно не думала, что ей сейчас открутят башку, — она имела все права это сказать!

— Правильно ты мне врезала, — с неожиданным удовольствием отозвался Александр. — Так меня! Я ведь в детстве тоже не церемонился. Если Лешку кто обижал — словом, делом, — я ему сразу по кумполу. Девчонок, правда, не бил, отталкивал только. Ну, или словесно там разруливал. Я ж понимал, что он не как все. Талант… А вот с Жанкой ничего поделать не мог. Ни с какой стороны. Это уж не моя епархия, а я в чужие гнезда не лезу.

По его скуле прокатился желвак.

— Не держи на меня зла, — глядя на дорогу, миролюбиво продолжал говорить Александр. — Ведь как по жизни бывает. С каждым новым человеком ты сперва настороже. Приглядываешься, прощупываешь. А уж потом понимаешь, привыкаешь, проникаешься. Тебя я разглядел быстро, раскумекал, что воровкой ты быть не можешь. И скажу тебе честно, сейчас мне и стыдно за себя. И перед Лешкой, конечно. Я понял, что влез в ваше гнездо.

Симе было сначала горько выслушивать от Орлова-старшего такое, но она прекрасно понимала, что кто угодно имел бы право думать о ней именно так, забыв о пословице «Не пойман — не вор». Но она услышала: «Я влез в ваше гнездо». То есть… то есть Орлов признал право маникюрщицы быть с представителем сильных мира сего?

Но это не главное. Главное не ОНИ. А Он. Только он, Леша. И если именно он, Леша, признает Симино право быть с ним, тогда… тогда ей есть для чего жить.

Сима снова заплакала. Тихо, беззвучно. Если Александр и заметил это, то не подал виду.

— Мужику на самом деле мало надо, — негромко говорил он, глядя вперед, на дорогу. — Даже такому «бескожему», как Лешка, нужны дома покой и уверенность в том, что тебя любят, ценят, понимают и принимают таким, какой ты есть. И тишина, отдых без разборок, претензий и выноса мозга. А если еще к этому приложены простой домашний уют, чистая рубашка, вкусная еда… Жанка ничего этого обеспечить ему не могла. Да у нее и цели были другие… Вот она и сбежала, как только они лишились Аркаши. Не любила она его. Она любит только себя и деньги. А я хочу, чтобы мой брат был жив, здоров и счастлив. Вот так.

«Он все правильно говорит, — подумала Сима. — И рассуждает, как Полина. Полина называет себя циником. Но цинизм, особенно такой… это же просто правда».

Оставшийся путь проделали в молчании. И только перед самым домом, когда уже припарковались, Сима спохватилась:

— Что ж это я! Леша мне дал ключи от мастерской, я туда пришла, когда не смогла дозвониться до него, и… вот.

Она открыла телефон и показала Александру фотографии беспорядка в лофте. Тот молча присмотрелся, полистал, покачал головой:

— Дела…

— Сейчас я все прибрала, — поспешно добавила Сима. — Страху, конечно, натерпелась — все думала, кто хотел ему зла?

— Ну, у меня есть некоторые соображения по этому вопросу — кто хотел ему зла, но Лешке пока не надо ничего говорить, — хмуро бросил он. — И так ему хреново. На самом-то деле ему сейчас еще хреновее… Но уж в своем гнезде вы сами разберетесь, не маленькие. Завтра часов в десять утра пришлю за вами водителя.

— А сегодня чего сами за рулем? — брякнула Сима.

— Ну, сегодня. Сегодня дела семейные… И мы на ты, — напомнил он. — Лешка сейчас как Кай во дворце Снежной Королевы. Устрой ему великое таяние ледников… До завтра.

И он укатил. Сима смотрела ему вслед, перекатывая в голове, словно леденцы во рту, его слова: «В своем гнезде вы сами разберетесь».

Поднялась на свой этаж. Полина Андреевна, наверное, давно спит, половина двенадцатого…

— Ты думаешь, я сплю, — ворчливо сказала лиловая дама. — Усну я, как же, пока ты все не расскажешь… Выкладывай!

И Сима выложила ей все, буквально поминутно. Она поняла, как же ей было необходимо выговориться!

Полина Андреевна долго молчала, слушала, не перебивала. Потом сказала:

— Пойдем, покурим. Я буду дымить в сторону.

Они завернулись в пледы и уселись рядышком.

— Знаешь, — сказала наконец лиловая дама. — Женская любовь — это завитушки на торте. Основа, костяк, если можно так выразиться, — это мужская любовь.

— То есть женская любовь ничего не стоит? — упавшим голосом переспросила Сима.

— Ты не поняла. Говорят, что женщина — это ноль, а мужчина — единица. Вместе они — десять. Если, конечно, мужчина впереди. Вот такая нехитрая математика. Что без тебя твой Леша? Неврастеник, лежащий в клинике.

Сима вспыхнула.

— Не перебивай, — жестко остановила ее Полина. — Судя по всему, его бывшая, Жанна, не только не была его опорой, но даже выбивала из-под него его собственную опору — веру в себя. А без веры в себя он превращался в ноль. Исчезал. И он это чувствовал. И тут появляешься ты. Простая, добрая, заботливая. Мало того. До того как он узнал, что ты именно такая — простая, добрая и заботливая, — его уже к тебе потянуло. Там, в вашем салоне красоты. Вряд ли он смог бы объяснить себе самому почему. И надо ли в этом копаться? Главное, завтра вы встретитесь. Искренне желаю тебе, чтобы это означало конец твоих мытарств и стало началом новой жизни. Я чувствую, так и будет. Вот только не реви, ладно?..

Сима долго не могла уснуть. Она смотрела на часы. Час. Два. Половина четвертого… Иногда она принималась тихонько плакать — то жалея «бедного Лешу», то, наоборот, от коротких, но счастливых воспоминаний тех дней, когда они были вместе. Потом как-то незаметно она забылась сном. И снились ей… креветки. Интересно, к чему снятся креветки?..

…Она проснулась в половине восьмого, совершенно выспавшаяся. Быстро напекла нехитрых, но вкусных печенюшек, сырников, сварила Полине ее любимые хлопья — смесь нескольких злаков.

— Какая-то ты отсутствующая, — заметила та.

— Так я и отсутствую, — улыбаясь, сказала Сима. — Простите меня!

— Все будет хорошо. Привет от меня ему передай…

Часть III

Великое таяние ледников

Глава 10

Сбежавший из алжирского плена

Водитель приехал ровно в десять и, мало того, — привез уже починенную цепочку. Путь до клиники оказался неблизким, она находилась в Подмосковье, за Троицком, но ради встречи с Лешенькой Сима была готова отправиться хоть на Дальний Восток.

— Вас подождать? — вежливо поинтересовался водитель, когда они прибыли.

— Нет, спасибо, — покачала головой Сима. — Поезжайте. Я здесь надолго. Надеюсь…

Ей еще никогда не приходилось бывать в таких местах — огороженная территория, словно отрезанный от леса кусок, новенькое здание с огромными окнами, строгая охрана на въезде, ухоженные газоны, клумбы, цветущие кусты и шикарное, как в кино, лобби на первом этаже главного корпуса. Дежурившая на ресепшене медсестра сказала, что Алексей Орлов сейчас на прогулке, и взволнованная Сима с оттягивающими руки пакетами всякой снеди отправилась на поиски. Ей пришлось немало поплутать по извилистым дорожкам среди сосен, пока Леша наконец не обнаружился — сидел на самой дальней скамейке рядом с кованой ажурной оградой и читал, склонившись над книгой. Заслышав ее шаги, он поднял голову. Сима не смогла понять по его выражению лица, сказал ли Алексею кто-то, что сегодня у него будет посетитель. Он просто смотрел на нее. И тогда она подошла сама. Он очень осунулся с тех пор, как она видела его в последний раз. Точно в самом деле сбежал из алжирского плена…

— Исхудал как, — вырвалось у нее.

И он засмеялся. Засмеялся тихо, даже глаза прикрыл. Потом встал, уронил на скамейку книгу, а поскольку она подошла уже совсем близко, обнял — неловко, потому что в руках у нее были пакеты. И она тоже стояла в какой-то неуклюжей позе, неудобно изогнувшись, — из-за тех же пакетов. Потом он наконец отпустил ее, отстранил, вгляделся в ее лицо, а она в этот момент все же быстро поставила свои котомки, и они снова обнялись.

Как же хорошо было стоять так, в обнимку, в тишине, под соснами — и молчать.

«Но это же я просто думаю, что хорошо, а он, может, совсем и не думает, что хорошо…» — забубнил внутри голос-скептик.

«Да заткнись уже», — голос Полины.

И снова стало тихо и безмятежно.

— Вас хоть кормят тут? — когда они наконец оторвались друг от друга, сердобольно продолжила Сима свою гастрономическую тему.

— Да я завтракал вроде, — ответил Алексей, и в голосе его тоже была улыбка.

— Вроде, — повторила Сима. — Больничная еда и есть больничная.

Они разговаривали так, словно были мужем и женой и расстались только вчера. Это было так странно, но в то же время и естественно — для них двоих. Просто именно она задала тон беседы, а он подхватил.

— Пойдем к тебе, — предложила Сима, указывая на привезенные гостинцы. — Отнесем.

И он молча повиновался, но пакеты взял сам и донес до палаты.

Палата была отдельная и только что не королевская — просторная, с большим окном и балконом, собственным санузлом, столом, двумя стульями и маленьким холодильником, который оказался почти пуст. Леша молча смотрел на то, как она загружает нутро холодильника баночками и пластиковыми контейнерами, и вдруг спросил, указывая на один из них:

— Сырники?

— Ага! — счастливо отозвалась она. — Утром сделала. Хочешь? Только погреть бы…

— Не вопрос, сейчас позову Мадину. — Он нажал какую-то кнопку на пульте у изголовья, и в палату вскоре постучалась черноволосая девушка в накрахмаленном медицинском костюме. Просьба не вызвала у нее ни вопросов, ни замечаний — Мадина взяла сырники и вскоре вернулась с тарелкой, над которой поднимался густой ароматный пар, и чайником. Поблагодарив девушку, Сима поставила тарелку на стол, добавила сметаны, налила чай в кружку и села смотреть, как ест ее любимый.

— А сама что же? — спросил Алексей, озабоченно глянув на нее.

Сима помотала головой. Внутри ее разлилось то блаженное спокойствие, какое бывает у человека, который понял, что его тяжкая болезнь наконец позади или событие, которого он так боялся, не произошло и не произойдет.

Он осилил только два сырника.

— Ну, не все же сразу, — рассудительно заметила она и только тут вспомнила о главной цели своего приезда.

— Что? — обеспокоился Алексей, услышав, как ахнула Сима.

Вместо ответа она поспешно раскрыла сумочку, вынула дрожащими руками маленький сверток из носового платка и положила на стол.

— Так хотела тебя накормить, — голос ее дрожал так же, как и руки, — что самое главное забыла!

Алексей развернул сверток — там лежал его пропавший крест.

— Сломался замок цепочки, — упавшим голосом объяснила она. — И крест завалился между матрасом и кроватью. Я так тебя искала, Лешенька, чтобы…

Она закрыла лицо руками, потому что не могла говорить и не хотела, чтобы он видел ее слезы. И еще она была просто в ужасе от того, что у нее вырвалось «Лешенька» — имя, которым она называла его только втайне.

— Бедная моя, — тихо произнес он, подходя к ней и обнимая ее. — И… как ты меня хорошо назвала.

— Можно?..

— Нужно…

Они молчали, не в силах разлепиться. «Я еще не знала, что такое счастье, — думала Сима. — А оно — вот. Лешенька…»

Она помогла ему застегнуть цепочку с крестом. Он потрогал его на себе.

— Так привык к нему, представляешь? — сказал он ей. — Без него как голый…

— Теперь будешь одетый, — пошутила она, и оба неловко улыбнулись.

— Спасибо тебе, — тихо сказал он. — Ты… вернула мне меня. Я не про крест…

Он был немного растерян и оттого немногословен. Но главное он сказал.

А потом они все же разговорились — ни о чем и обо всем сразу. Сима ни словом не обмолвилась ни о том, как она искала его, ни о своей беседе с Александром. Алексей ни о чем тоже не спрашивал, словно ее появление у него в палате было самым естественным событием.

— Ой, тетя Полли передавала тебе привет, — вспомнила Сима.

— Как она? — оживился Леша. — Здорова? Помню, ты говорила, что ей девяносто — потрясающая женщина, конечно…

— Через два месяца ей девяносто один, — заметила Сима.

— Надо же ей подарок сделать, — улыбнулся Алексей. — Грандиозный! Что мы ей подарим?

Она обмерла от этого «мы».

— Я… не знаю, — пролепетала она. — Кресло для передвижения у нее есть, я ей дарила…

— Может, тогда на этот раз кресло-качалку? — предложил он.

— Ой, — испугалась она. — Не дай бог перевернется…

— Что, думаешь, будет сильно раскачиваться? — пошутил Алексей, и они оба снова рассмеялись.

Обсуждали подарок, потом догадались задать вопрос в поисковике, нашли потрясающую массажную накидку на кресло и успокоились — хороший будет подарок. А еще теплые красивые домашние угги. А еще солевую лампу-ночник…

Простое человеческое счастье очень трудно описать — потому что это покой. Как описать покой? Просто дышишь, просто тебе хорошо. Мы же не замечаем, как мы дышим, это для нас естественный процесс. Штиль. Золотится солнце на мелкой водной ряби. Комфорт снаружи и внутри. Безмятежность…

Сима провела у Алексея весь день. Покормила обедом — своим, не больничным, — а когда после тихого часа он отправился на процедуры, воспользовалась паузой и, посоветовавшись с Мадиной, пошла к Лешиному лечащему врачу.

Врач оказался довольно молодым, с пытливым и внимательным взглядом.

— Добрый день, — сказала она, войдя в его кабинет, и, пока в ней не иссяк запас храбрости, сразу выпалила то, что собиралась:

— Я бы хотела узнать о состоянии здоровья вашего пациента, Орлова Алексея Владимировича.

— А вы ему кто? — спросил врач, помолчав.

— По документам — никто, — решительно заявила Сима. — Но если по-человечески…

Он опять выдержал паузу.

— Я знаю, кто вы, Серафима Викторовна, — наконец сказал врач. — Мне о вас рассказал его брат, Александр. Мы беседовали с ним несколько раз… Мне интересно было, что вы сами о себе скажете. Я вас услышал. А что конкретно вас интересует в состоянии здоровья Алексея Орлова? Да вы присядьте.

— Спасибо… Меня интересует не просто частота его пульса или температура тела. Я… Доктор, вы извините, я не знаю никаких терминов, но я хочу, чтобы он просто был спокоен и счастлив.

Врач снова помолчал, задумчиво глядя на посетительницу.

— Его брат Александр сказал слово «психосоматика», — поспешно добавила Сима. — Что это за болезнь?

— Ну… — произнес он. — Если коротко, то половина болезней телесных вызваны причинами психологическими. Стресс-фактор и его последствия. И вот у нас как раз такой случай. Но не пугайтесь, это не какая-то серьезная патология, которая может повлечь за собой изменение личности, а обострение невроза. Но именно о случае Орлова Алексея Владимировича я бы предпочел поговорить в следующий раз.

— Почему? — встревожилась Сима. — Что-то серьезное происходит?

— ОПАСНОГО — ничего, — подчеркнул врач. — Серьезное — безусловно. И, как вы сами сказали, ему сейчас очень важен покой.

— Но здесь ему обеспечен полный покой, — возразила Сима почти сердито, — а он за месяц нахождения в клинике так похудел, что у него кости торчат!

— Вы принесли ему еду? — поинтересовался врач.

— Да! — с вызовом ответила она. — И он ел, и причем с удовольствием!

— Так это же замечательно, — примирительно произнес он. — У меня вопрос тогда к вам — вы еще появитесь?

«Каждый день буду приезжать!» — хотела с жаром выпалить Сима, но подумала, что прозвучит это пафосно и подростково. Да и не наездишься сюда без машины, из Измайлово-то…

— Если можно — да, — сдержанно сказала она.

— Нужно! — с энтузиазмом отозвался врач. — Видите, вы говорите, что он похудел, а еду, которую вы принесли, ел с удовольствием. То есть именно ваше появление на него подействовало сегодня благотворно.

«Вот как», — успокоенно подумала она, попутно заметив, что на ее вопрос, адресованный Леше про его имя: «Можно?» — он тоже ответил: «Нужно». А вслух спросила, уже без всякого вызова:

— А насколько часто можно его посещать?

— Это как сами решите, — ответил врач несколько туманно.

Теперь Сима помолчала, обдумывая ответ.

— Спасибо, — наконец сказала она. — А что ему можно есть?

— Ну, специальная диета никакая не нужна… Только то, что он снова съест с удовольствием.

Они улыбнулись друг другу, распрощались, и Сима ушла успокоенная. Кажется, по виду доктора и впрямь не скажешь, что у Леши какая-то неизлечимая болезнь. Да и, в конце концов, это клиника неврозов, а не психиатрическая лечебница.

Когда Леша освободился, они вместе снова пошли на прогулку и все не могли наговориться. Опомнились только тогда, когда черноволосая Мадина напомнила, что время посещений заканчивается.

— Я пойду, — нехотя объявила Сима. — Привет тете Полли передам!

— Ты придешь еще?.. Приходи, пожалуйста, — попросил он.

— Конечно, я приду. Завтра после работы. Что тебе приготовить?

— А помнишь те плюшки с корицей, которыми ты меня у себя потчевала? — смущенно сказал он. — До сих пор их вспоминаю.

— Напеку, конечно!

Он внезапно зевнул и застеснялся.

— Я тебя заболтала совсем, — спохватилась она. — Надо отдыхать!

— Тебе тоже надо, — улыбнулся он. — Приходи еще. Придешь?

Она кивнула. Они снова обнялись на прощанье, и она опять поразилась, как он похудел. «Буду откармливать», — решила она.

Путь домой действительно оказался непростым — совсем не то что на машине с водителем. На маршрутке до Троицка, оттуда автобусом до Теплого Стана, потом на метро через всю Москву. Домой Сима вернулась, когда уже стемнело, однако квартирная хозяйка еще не спала.

— Тетя Полли, вам от Леши привет, — брякнула Сима и осеклась. Что-то она сегодня…

— Это вы меня так прозвали, шутники? — почти басом рассмеялась лиловая дама. — А что, мне нравится, не вздрагивай ты так!.. Как он у тебя там?

— Ой, худющий… — прижала ладони к щекам. — Но он мне обрадовался. Правда, обрадовался. И кресту, конечно. Смеялся, улыбался.

— Вот и ладненько, — довольно пробурчала Полина и вдруг снова усмехнулась: — «Тетя Полли», надо же… Я уж и забыла, что есть такая дама. «Тома Сойера»-то хоть читала?

— Обижаете, — улыбнулась Сима. — Скажу честно, забыла практически все напрочь. Но в детстве читала!..

— Перечитай обязательно, — как обычно, посоветовала Полина. — Есть детские книги, которые обязательно нужно перечесть, будучи взрослым. Столько откроешь для себя, чего раньше не замечала… «Том» и «Гек» — как раз из таких.

И только сейчас, оказавшись дома, Сима поняла, как же сильно устала.

— Полина Андреевна, дорогая, — пробормотала она. — Я спать пойду, ладно? Почему-то с ног валюсь…

— И действительно — с чего бы это? — хмыкнула квартирная хозяйка. — Иди уж, спи!..

С этого дня в ее жизни началась непростая, но какая-то особенно мирная, благостная полоса. Сима страшно уставала, больше всего от дороги, отнимавшей около пяти часов в оба конца. К Леше она ездила через день, но и свободные от поездки дни не были выходными — нужно было и клиенток принять, и дома порядок навести, и продуктами закупиться, и наготовить всякого-разного — теперь на троих.

Однако Сима успевала все и делала это пританцовывая. И ее «кино» было уже без всяких ковбоев и алжирских пленников — она просто обдумывала, что она приготовит ему, о чем спросит. А спрашивала много, потому что хотела изо всех сил разбудить свой мозг, если не для прочтения книг (вон лиловая дама сколько прочла за свои годы, полки ломятся, Симе ее нипочем не догнать!), то для информации — чем один стиль живописи отличается от другого и чем они характерны. Пуантилисты, дадаисты, импрессионисты, кубисты, примитивисты… И, рассказав ей о том или ином, Леша непременно отыскивал в интернете примеры, и они подробно останавливались на каждом. И он обязательно добавлял какую-нибудь байку. Иногда байки были донельзя смешными, иногда — страшными. Например, Сима узнала, как великий Модильяни — Моди — относился к своим женщинам. Свою возлюбленную Беатрис Гастингс, с которой у него были весьма своеобразные и бурные отношения, Моди, к примеру, выбросил в окно.

— Да ты что!!! — ужаснулась было Сима.

— Не переживай, — утешил Леша. — Там было невысоко, это не наши высотки… Но зато она, когда протрезвела, тоже его отметелила, причем в прямом смысле.

— Как это?

— Метлой отколошматила. Они дрались частенько, это исторический факт!

Сима хохотала.

— А страшный факт, — посерьезнел Леша, — заключался в том, что, когда Модильяни умер, совсем молодым, в возрасте тридцати пяти лет, другая его возлюбленная, Жанна Эбютерн, сама выбросилась из окна — причем уже насмерть и будучи беременной их вторым ребенком.

Сима снова пришла в ужас, уже нешуточный. Алексей отвлек ее разными байками о Пикассо. К примеру, о его обмене язвительными репликами с известным в те поры врачом.

«Я досконально знаю анатомию человека, — заявил врач, — и как профессионал могу заявить, что ваши, с позволения сказать, «люди» могут вызвать только недоумение и сожаление».

«Зато мои картины гарантированно переживут ваших пациентов!» — едко парировал Пикассо.

А зашедший к Пикассо почтальон, принесший мэтру заказное письмо, похвалил его «талантливого ребенка».

«Какого ребенка?» — не понял Пикассо.

«Ну как же — вон у вас как много детских рисунков дома…»

И Сима вновь повеселела.

— А можешь мне рассказать, — попросила она, — почему вообще возникло это течение, кубизм? Ведь смотри, его понимают считаные единицы…

И Леша с удовольствием посвящал ее в тонкости мироощущения тогдашних художников. Так текли дни. Периодически ей звонил Александр:

— Ну, как состояние нашего подопечного?

— Что же я могу сказать, я не врач, — говорила Сима. — Но вижу, что он ведет себя как в те дни, когда он был здоров. Кстати, врач говорит, что для Леши сейчас самое важное — покой и положительные эмоции.

— Ну, типа того, — соглашался Орлов-старший. — А мы с его врачом другие разговоры ведем. Он же его состояние мониторит постоянно, исходя из данных анализов. И — каюсь, не сказал я тебе, а вот сейчас скажу… Вовсе не потеря креста спровоцировала обострение невроза у Лешки. Крест уже был той «соломинкой, которая сломала спину верблюду».

— А что же тогда? — растерялась Сима.

— Только не переживай сильно. Но знать ты это должна, — сказал Александр. — Его Жанка допекла. Сильно допекла.

— Как? Она же в Америке? — опешила Сима.

— Так она и сидит в своей Америке! А ты что, не знаешь, как на расстоянии нагадить можно?! Звонит она ему.

Ощущение холодной лапы, скрутившей внутренности…

— Она хоть и стерва, но все же бывшая жена, — продолжал Орлов-старший. — Вспоминает молодость, дескать, «как тогда было хорошо». Дочку как главный козырь использует — Лешка же в ней души не чает, в Звездульке. Жанка этим и пользуется вовсю. Мол, Стелла скучает по папе, просится к нему… Ну, а сама почву прощупывает, что да как. Пишет ли он, выставляется ли. Она и мне звонила. Я ей честно сказал — все, спекся Лешка, бросил писать. Не верит! А что у нее на уме, одному черту известно. По поводу погрома в Лешкиной мастерской — я ведь, грешным делом, на Жанку подумал, что это ее рук дело. С нее станется. Нет, не она, она действительно в Америке еще была. Клянется-божится, что она туда ни ногой. Хитра! Она-то туда ни ногой, а кто-то по ее наводке и с запасным комплектом ключей — пожалуйста. Но что искали — непонятно. Жанка не расскажет, а Лешу я такими вопросами не хотел беспокоить — и сейчас не хочу.

— А так ли это важно? — спросила Сима. — Ведь ничего не нашли. Если бы нашли, она бы не звонила — разве не так?

— На первый взгляд логично, — хмыкнул Орлов-старший. — Но если не нашли ничего, будут продолжать искать, а значит, беспокоить брата. Единственное, что лично мне уже абсолютно точно ясно — если ты способна Лешку вытянуть, то Жанка его точно в гроб вгонит, без всяких шуток.

— А что же мне делать? — упавшим голосом спросила Сима.

Этот же вопрос она вечером задала Полине.

— Не мямлить! — отрубила та.

И то же самое ответил ей Александр:

— Не мямлить! Жанка акула, она же мчится вперед, открыв пасть, и щелкает челюстями. Потому что ей вечно мало. И сейчас она решила, что у Лешки еще есть чем поживиться. А врач мне что-то говорил про типы взрослых привязанностей в связи с обострением его состояния — ну, здесь я не очень вник. Но смысл был именно такой — что ты для него со всех сторон полезнее, чем Жанна. Так что, извини, вся надежда на тебя.

Сима была в смятении. Да, она прекрасно понимала то, что говорили и Александр, и лечащий врач Леши; мало того, она видела результат своими собственными глазами. Исчезли Лешины темные круги под глазами, его потухший взгляд заискрился, он был оживлен. И не так лихорадочно, как это бывает у истеричных людей на взводе, — совсем нет. Алексей распрямлялся на глазах, как политое растение, которое до того чахло в сухой бесплодной почве.

Это подтверждали и его анализы, и результаты различных психологических тестов, и показатели приборов и датчиков, которыми, как жаловался Симе Леша, его периодически облепляли, как пиявками.

— Потерпи, Лешенька, совсем немножко еще, — говорила Сима и гладила его по волосам, а он перехватывал ее руку и, как тогда, зарывался лицом в ее ладонь.

Большего они себе пока не позволяли, осторожничали. Словно у них все начиналось с нуля. Возможно, так оно, в сущности, и было. Они заново узнавали друг друга, словно перейдя на следующий уровень восприятия. Симе этого было вполне достаточно. И, кроме того, ее жажда духовного развития понемногу удовлетворялась, а художник был рад удовлетворять ее тягу. И для них обоих такой обмен было гораздо больше того, что они могли бы друг другу дать, только ограничившись постелью. Стремящиеся друг к другу души имеют куда больше шансов…

Сима чувствовала, что всегда мечтала о мужчине, за которым ей хотелось бы тянуться вперед и вверх, который был бы по-настоящему ведущим в их паре. Она хотела быть «за мужем», а не впереди, и не в далеком арьергарде, и не путающейся под ногами. Алексей был именно «тем самым».

Но была ли для него «той самой» Сима?.. Этого она понять никак не могла. И, уж конечно, не стала бы приставать к нему с вопросами: «А ты меня любишь? А как ты ко мне вообще относишься?»

И когда Сима думала «за мужем», то имела в виду, конечно же, не штамп, а то, что она сейчас двигалась по жизни именно так — «за».

— Еще тебе подробностей, — говорил Александр по телефону. — Я предупредил врача, и персонал, и даже охрану на входе, и фото Жанкино показывал: «Вот эту дамочку к Орлову не пускать ни под каким видом!» Потому что он видеть ее не хочет и эта встреча может повредить его здоровью.

— Ну… — размышляла Сима. — Это немного наивно, уж прости. Если Жанна такая акула, как ты говоришь, это ее не остановит. Да и потом — она что, наемный убийца? Не охрану же круглосуточную от нее выставлять. И Лешу скоро обещали выписать — что же ему теперь, по улице ходить и оглядываться?!

— И запастись пузырьком со святой водой не помешает, — наполовину в шутку, наполовину всерьез ответил ей Орлов-старший.

На исходе второй недели Сима и Алексей неторопливо прогуливались в парке, вдыхая свежий лесной воздух. Остановились возле самого ствола одной из сосен — узловатого, шершавого.

Сима погладила кору пальцем:

— Живая… Деревья ведь тоже живые, правда?

Вместо ответа художник накрыл ее руку своей. Она замерла, чтобы не спугнуть этот прекрасный и долгожданный момент. Через несколько секунд он наклонился к ней и нашел ее губы. Теплые токи наполнили низ ее живота, Сима даже смутилась. «Я на него реагирую, как школьница», — подумала она. И тут он обнял ее, и она почувствовала, что он тоже реагирует на нее, как школьник.

— Ой, — тихо сказала Сима.

— Я домой хочу, — прошептал Алексей. — Я тебя хочу…

Она промолчала, но порой молчание красноречивее слов.

Они оторвались друг от друга, немного оглушенные. В ушах у Симы даже слегка зазвенело.

— У меня голова кружится, — шепнула она ему.

— Может, присесть тебе? — сразу обеспокоился Леша.

— Да она от тебя кружится, — тихонько рассмеялась она, смущенно пряча горящее лицо у него на груди. — Давай, я поеду уже, а? А то мы сейчас только измучим друг друга…

Он оторвался от нее с сожалением, хотя понимал прекрасно, что она права.

А тем же вечером врач объявил Алексею, что тот готов к выписке.

— Свобода! — объявил Леша в трубку — он позвонил Симе, едва покинув кабинет доктора. — Утром еду домой. Меня Сашка хотел довезти, но там что-то не срастается у него. Да это ерунда, я на такси доберусь! У меня вещей нет почти — ноутбук и спортивный костюм.

— Лешенька, я поздравляю тебя! — обрадовалась Сима. — А как ты себя чувствуешь?

Он немного подумал.

— Знаешь… обновленным, — сказал он наконец. — И, наверное, собранным. Меня тут дня два назад позвали лекции читать по истории искусств — бывший однокурсник. Скоро учебный сезон начинается, и я хочу пойти.

— Лешенька…

На следующий день они договорились встретиться в их любимом ресторанчике «Сфера». Но Сима наконец на кое-что решилась.

— Я очень люблю этот ресторанчик, — смущенно сказала она. — Но хочу попросить тебя отложить поход туда.

— А почему?

— Я… очень хочу показать тебе кое-что, — слова давались ей с трудом. — В «Сфере» это будет не совсем удобно… точнее, совсем неудобно. Можно к тебе в мастерскую?

— Заинтриговала, — засмеялся Алексей. — Конечно, давай. Заехать за тобой? Я теперь на колесах и очень мобилен. Хоть до канадской границы!

Когда их встречи только начинались, его машина была в ремонте. Потом они иногда выезжали на ней в какой-нибудь дальний парк. А теперь художник решил ознаменовать свой выход из клиники и возвращение к нормальной жизни тем, что первым делом забрал машину из гаража и поехал к бывшему однокурснику обговорить нюансы будущей работы.

— Да не стоит, я доберусь… От моего салона до мастерской идти всего ничего.

— Хорошо, тогда я тебя жду!

Они договорились, что Сима приедет к нему в три часа. Она очень волновалась, потому что наконец-то собралась с духом и решила показать ему свои работы. Не все, но значительную часть, и ранние в том числе.

— Давно уже пора, — ворчливо напутствовала ее Полина Андреевна. — Скажи ему, тетя Полли ругается, что ты до сих пор этого не сделала. Если они хороши, он тебе так и скажет. Если нет — скажет, почему именно «нет» и как надо сделать, чтобы было «да». А трястись вечно осиновым листом — тебе самой-то не надоело?

— Начинает надоедать, — засмеялась Сима.

Она собрала свои работы в довольно объемистый пакет — пусть приличный, но объемистый — и только тогда поняла, что напрасно не приняла помощи Алексея. Он ведь хотел заехать за ней, и тогда бы ей не пришлось его тащить. Оказалось, что работ набралось у нее порядочное количество.

— Ладно, — уже весело решила Сима. — Пропадать так с музыкой! Так и скажу Леше: «Включай музыку, я готова пропадать!»

Она приготовила Полине Андреевне обед, приняла двух клиенток в салоне и поехала в лофт, изрядно волнуясь. Нет ничего более тревожащего, чем ожидание. Любой свершившийся факт лучше, чем изматывающее ожидание. Экзамен, к примеру. Нет, конечно, есть люди, которые перед экзаменом ни капельки не переживают. Например, круглые отличники или, наоборот, абсолютные пофигисты. Сима не была ни тем ни другим.

Что ей скажет Леша, увидев ее бездарную мазню? На всякий случай в сумку со своими работами она положила сверху большой черный пакет, стыдливо укутала их, чтобы сразу в глаза не бросались.

— Ну, что ты звонишь, ключи же есть, — ласково укорил ее Леша, когда она приехала на Пресню.

— Мне было неудобно, — призналась Сима.

— А мне было бы приятно, если бы ты открыла сама, — сказал он, улыбаясь.

— Хорошо, — храбро сказала она. — Обещаю, в следующий раз открою своим ключом. Сейчас… Только передохну для храбрости.

— Хорошо, — засмеялся художник. — Ты тогда набирайся храбрости, а я сварю нам кофе.

— С корицей?

— С корицей!

Они пили ароматнейший кофе, а Сима прикидывала, с какой работы начать свой показ. Наверное, их надо расставить, чтобы они все были на виду. Эдакая творческая Голгофа. Нет, это было для нее испытанием, пожалуй, похлеще экзамена.

— Сейчас чашки помою, — оттягивая момент, сказала она.

И за шумом воды ни он, ни она не услышали, как в замке повернулся ключ.

— Алекс! — раздался от входной двери звонкий, но приглушенный расстоянием женский голос.

Процокали каблучки.

— Алекс, милый, я дома! — раздалось гораздо ближе — совсем близко. — Ау!

И появилась ОНА. Умопомрачительно стильная, свежая, с безупречной стрижкой и голливудской улыбкой в тридцать два белоснежных зуба. Небольшой чемоданчик на колесиках — аккуратненький, словно игрушечка, катился за ней, как собачка на поводке.

Легкой походкой она, улыбаясь, дошла до опешившего художника, непринужденно обняла его, поцеловала в щеку:

— Здравствуй, мой хороший.

Поставила чемоданчик посреди кухонной зоны, а сама дошла до диванчика и грациозно и весело бросила на него свою безупречную фигурку.

— У тебя новая домработница?

Это был вопрос, обращенный к Алексею по поводу Симы, застывшей с мокрыми чашками в руках.

— Ф-фуф-ф, как я устала. Можно мне кофейку?

Вопрос, брошенный в пространство. Не вопрос. Требование, замаскированное под просьбу. Обращенное неизвестно кому, не требующее ответа — просто сейчас ей принесут кофе, иначе и быть не может.

И Сима поняла, что это именно она — Жанна, бывшая жена Алексея. Поняла она и другое — ей с этой «заморской птицей» не справиться. Правило «Наглость — второе счастье» еще никто не отменял, и на этом поле Сима ее переиграть не могла.

Она аккуратно поставила вымытые чашки на сушилку и посмотрела на Алексея. Взгляд ее был красноречивее всяких слов и выражал только одно: «Пожалуйста, сделай хоть что-нибудь!»

Но Алексей молчал, и выражение его лица было неопределенным, словно он вновь ушел в себя — как и тогда, когда они обнаружили пропажу креста. На Симу он даже не смотрел, глядел только на Жанну — точно кролик, загипнотизированный удавом.

«И что мне теперь делать?!» — панически затрепетала мысль, а руки уже поспешно вытирались о серое льняное полотенце, и ноги делали первые шаги в сторону выхода.

— Уже уходите? — раздался бодрый голос Жанны. — Мы были бы очень признательны, нам нужно серьезно поговорить наедине. Всего хорошего!

Им! Нужно! Серьезно! Поговорить! Наедине!

И Алекс не возразил. Сгорбившись, он стоял возле дивана и смотрел в пол.

Душа Симы оборвалась. Как во сне, она набросила на себя легкий плащик, взяла сумочку. Он не вышел ее проводить — как и тогда. Она подождала в прихожей — столько, сколько позволяли приличия, — давала ему шанс. Он им не воспользовался, зато на кухне вовсю разливалась соловьем Жанна; даже в прихожей ее было слышно:

— Алекс, солнце мое, даже не буду спрашивать, с какой новости начать, начну сразу с хорошей. На твои картины в Дакоте бешеный спрос. Ажиотаж. Ты понимаешь, что это значит?!

Для Симы это значило только одно — она должна уйти. Немедленно. Он все-таки пленник. Только не алжирский. Он вечный пленник своей жены. И она тихо прикрыла за собой дверь.

Глава 11

«Куколка»

Нет, ей не плакалось, она словно заледенела. Осознавала себя вспышками — вот она идет по улице, а вот уже стоит на эскалаторе в метро. А вот, влившись в толпу, поднимается куда-то наверх по лестнице, и людской поток неостановимо несет ее. Куда, зачем? Туда, где безопасно, — домой.

Сима тихо зашла к себе в комнату, легла навзничь на кровать. Спохватилась — надо же приготовить что-то Полине! Вспомнила, что уже обеспечила ее едой. Все постирала. Все убрала. Ей было совершенно нечего делать… Нет, она собиралась, конечно, что-то сделать в этот день, но вот незадача — даже пакет со своими работами, оказывается, она оставила в мастерской!

Сима тихонько засмеялась. Смеющейся и застала ее Полина, заглянув к ней в комнату:

— А что ты дома? Уезжала ведь.

— И приехала обратно! — весело ответила Сима.

— Что-то не нравится мне твой бодрый настрой, — подозрительно вгляделась в нее лиловая дама. — Как-то он истерикой отдает.

— А мне, наверное, больше ничего не осталось, как только смеяться, — пожала плечами Сима. — Во-первых, в мастерскую приехала Жанна.

— Вот это крепко, — покачала головой Полина Андреевна.

— Да. Стильная, красивая. Старше Алексея, но выглядит младше меня, — довольно спокойно доложила Сима. — Конечно, я стушевалась. Она слишком по-хозяйски себя вела, у меня бы так не получилось… Да и не хочу — так, потому что я — не она. Во-вторых, я привезла Леше пакет, набитый своими работами, хотела показать. Куда там… Я этот пакет там и оставила, просто забыла. Потому что Жанна сказала, что собирается с Лешей поговорить о чем-то серьезном, и дала мне понять, что я там третья лишняя. И знаете что, Полина Андреевна? В тот момент я поняла, что я действительно там третья лишняя. Он застыл, словно муха в янтаре, когда она появилась. Не сказал мне ни слова. Не проводил. Не задержал. Не удивлюсь, если он решил возобновить отношения с бывшей женой. Ну и что, что она бывшая. У них общее прошлое, а я буду для него вечной «понаехавшей». В конце концов, у него своя жизнь, а у меня — своя. И… У меня внутри словно что-то щелкнуло и встало на место. Я больше не хочу биться головой о стену, спасая кого-то. В конце концов, я действительно не на помойке себя нашла. Я примерно в этом ключе и думала, когда он только пропал, потом как-то опять втянулась в решение чужих проблем. А они… чужие, Полина Андреевна.

— Похоже, это точка нуля, — помолчав, тихо заметила Полина.

— Похоже, — согласилась Сима.

— Знаешь что, — вдруг сказала лиловая дама, — давай-ка мы вытянем карту. Одну. Я иногда так спрашиваю в затруднительных ситуациях: что мне следует предпринять? Хуже в любом случае не будет.

Она достала из кармана юбки колоду.

— Как знала, все утро сегодня с собой таскаю, а выложить забываю. Ну-ка…

Быстрые ее пальцы вытянули карту, перевернули.

— О! Отшельник! Уйти от суеты и спешки, выстроить границы, поразмыслить над своими проблемами, посмотреть на себя и свою жизнь со стороны. В общем, возлюбить себя, а не других. Ну-ка скажи, что бы ты хотела лично для себя?

Сима задумалась.

— Окуклиться, — наконец сказала она. — Просто выспаться, ни о чем не думать, ничего не делать. Утром встать и пойти пройтись. В лес.

— А поезжай-ка ты к маме, — вдруг сказала квартирная хозяйка.

Сима уставилась на нее. Такая очевидная мысль не приходила ей в голову.

— А что? Я тут не пропаду. Едой обеспечена. Если что-то со здоровьем стрясется — ну, «Скорую» вызову. А тебе действительно надо… как это про компьютеры говорят… перезагрузиться. Но окуклиться — лучше. Посидишь в коконе, авось вылупишься бабочкой. Проснешься — а у тебя два крыла. Нет… Шесть. Ты же Серафима. Ангел.

— Дорогая моя Полина Андреевна… Золотая моя.

— Ничего не говори, не жалоби меня, — оборвала та. — Плакать в моем возрасте противопоказано… С работы-то отпустят?

— Если не отпустят, уволюсь, — сдержанно отозвалась Сима. — Я поеду прямо сейчас — вы не против?

— Я — за.

Вот так жизнь Симы сделала новый неожиданный вираж — она в самом деле ощущала себя куколкой. В детстве Сима называла эти зеленые бугорчатые цилиндрики «хрустальными гробиками бабочек» и сочиняла про них в детстве, что их непременно будит какой-то эльф — поцелуем, конечно, — и тогда они покидают свои обиталища и становятся феями-бабочками… Ну, принца-то ждать уже нечего. Все. Долой детские мечты, здравствуй, реальность.

Она решила ничего с собой не брать — так, смену белья, зарядку для смартфона, наушники, пару любимых кремов. Позвонила на работу, спокойно сказала, что по семейным обстоятельствам и по состоянию здоровья хотела бы попросить отпуск. Начальница подумала и предложила Симе, пока у нее все не устаканится, просто арендовать у них же в салоне место, чтобы график работы был свободным. Это ее вполне устроило. Да и потом, Сима хоть и была востребованным мастером, но без нее работа салона не встала бы, поэтому отпустили ее без особых проблем.

— Мамочка, — сказала она в трубку. — Ничего, если я сегодня приеду?

— Случилось что? — немедленно переполошилась Екатерина Сергеевна.

— Случилось, конечно, — засмеялась Сима. — Отпуск случился!

— Фу ты, напугала-то как, — засмеялась и мать. — Приезжай, конечно! Встречать надо?

— Да зачем? До Твери на «Ласточке», а от Твери на такси доберусь… Все хорошо!

По дороге в «Ласточке» достала смартфон и долго думала. Потом занесла телефон художника в черный список. Контакт «Лешенька» больше не сможет ей позвонить. Для него она теперь — длинные гудки. Потом она занесла в этот же список Александра Орлова. Он сказал, что ему нужен здоровый брат, что она ему полезна, что брата нужно вытянуть. Вытянули. Ее полезная функция для Орлова-старшего окончена. Он тоже больше не сможет ей позвонить.

* * *

Она привезла маме красивый кашемировый платок, а Виктору Семеновичу «говорящий» тонометр нового поколения — во время прошлого созвона, болтая о том о сем и, конечно, о здоровье, она между делом узнала, что их прежний стал барахлить, и решила при случае купить новый. Нет, они ничего не просили.

Мама похорошела, заметно сбросила несколько лишних килограммов. Французские суставы при ходьбе не доставляли ей хлопот…

«Все хорошо», — сказала маме Сима.

О том, что все не очень хорошо, Екатерина Сергеевна узнала только утром. Сима не видела смысла что-либо скрывать от матери. Они уединились у Екатерины Сергеевны и отчима в спальне, его самого туда не допустили. «Женский разговор» — и точка. Отчим смирился и углубился в изучение нового гаджета.

Совершенно спокойно и даже с юмором Сима поведала матери обо всех своих перипетиях в отношениях с Алексеем, но рассказ о последних месяцах ее жизни совсем не прозвучал в ее устах ни трагедией, ни даже драмой.

— Ах он, стервец! — было разгневалась мама по поводу поведения Алексея при появлении в лофте его бывшей жены.

— Почему же он стервец? — резонно возразила Сима. — Он за свою жизнь нахлебался. Да и человек он хороший. А я уже научилась отличать «хороших» от «плохих». Для него появление Жанны было неожиданностью, он просто растерялся. И, не забудь, он только что из неврологической клиники. Такое пережить — тоже не сахар…

— У тебя, можно подумать, сахар! — всплеснула руками Екатерина Сергеевна. — Жалеешь только всех, а тебя пожалел ли кто?!

— Мамуль, ну вот ты меня пожалеешь, — улыбнулась и обняла ее Сима. — Полина Андреевна тоже… Да что со мной плохого произошло? Жива, здорова, работаю, вот, навестить приехала, гостинцев привезла. А что Алексей решит по поводу своей семьи, это его дело. Пусть сам и решает — это его жизнь. Мне бы со своей разобраться. Вроде как разобралась.

Екатерина Сергеевна пытливо вглядывалась в дочь, определяя процент бравады в ее словах, но дочь выглядела безмятежной.

— Ты и впрямь… какая-то другая, что ли, — заключила наконец мама. — Словно повзрослела наконец.

— А может, и повзрослела, — не стала спорить дочь. — Как ты думаешь, пора?

— Ох, не знаю, доча, — вздохнула та. — По мне, так оставалась бы ты маленькой, горя бы не знала…

День прошел в мирных заботах, а потом Сима запросилась в лес. Виктор Семенович без лишних слов сел за руль. Мама осталась дома — долгих прогулок она пока себе не позволяла.

— Ну, что, дочка, — без обиняков спросил отчим, — обижают тебя твои мужики?

— Как сказать, — засмеялась она. — Я тут фразу одну хорошую услышала — давно, — а теперь воспользуюсь: «Нельзя обидеть, можно обидеться».

— Гляди-ка ты, верно, — хмыкнул Виктор Семенович.

— Ну вот, а на дурных не обижаются, — заключила Сима.

— Вот твоя правда, — поддакнул отчим. — А ты с мужиками построже, чтобы по струнке ходили.

— А ты ходишь по струнке? — не преминула шутливо поддеть его Сима.

— Ну, не то чтобы, — отозвался тот. — Но мать твою берегу.

И это было правдой.

В лесу было тихо и хорошо. Лето выдалось теплым, спокойным и пышным.

— Самое главное — не слякотно, но и не засушливо, — заметил отчим. — Грибов, правда, маловато. Но может, это и к лучшему. Как говорят в народе: «Много грибов — много гробов». Пусть лучше без гробов…

Но на жареху все же нашли. Ужин был царский — картошечка с грибами, которые тут же перечистила Екатерина Сергеевна, разносолы из погреба.

— Как я люблю твои огурчики, — как в детстве, восхищалась Сима. — Они всегда хрустят, как свеженькие. А — солененькие!

— Кушай, кушай, — накладывала та в миски разных разностей. — Видишь, махонькие какие. И опят попробуй, они с прошлого года. С собой еще возьмешь.

— Ох, мам, нагрузишь, — засмеялась дочь.

— Нагружу, не сомневайся, — смеялась и мать.

— Рыжики! — спохватился Виктор Семенович. — Да что ж мы… У нас, доча, такие рыжики! Царский же гриб, а мы сидим!

Засуетились, доставая рыжики, кабачковую икру: «А эта по особому рецепту, попробуй-ка!» В придачу на столе появилась бутылочка.

— Надо, надо, — назидательно говорил отчим. — Не пьянства ради, а здоровья для!

Сидели хорошо, душевно. Затянули даже песню — «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина» — тихонько, на два голоса, мать и дочь. С детства еще они ее певали — Екатерину Сергеевну ее мама научила, Симина бабушка, они и пели. Отчим слушал, подперев щеку кулаком.

«На свете нет ничего лучше семьи и дома», — думала Сима. Глаза ее потихоньку стали слипаться.

На душе — впервые за много дней, а пожалуй, и месяцев — было спокойно. Вот так бы и жить. «А что, — подумала она. — Вот выйду на пенсию и куплю себе маленький домик в деревне поблизости. Машину научусь водить. А можно и без машины…»

В эту ночь она спала на удивление безмятежно. Природа и самый воздух залечивали любые душевные раны. Просто удивительно, как быстро тяготы, маета и суета отошли на второй план. Что там на второй — на десятый. Как в детство вернулась. Впрочем, даже лучше. В детстве — пьяный отец да телевизор, переезды туда-сюда. Нет, так, как сейчас, — намного лучше. Она взрослая, спокойная и сильная. С профессией, с неплохим достатком. А что бог деток не дал — ну что ж. Зато родители здоровы. Хорошо, что мамочке операции удалось сделать. Значит, старость спокойной будет.

Наутро Сима подумала, что надо бы на будущее лето вывезти родителей куда-нибудь на море. Там загар совсем другой. Да и самой встряхнуться. Завести какой-нибудь курортный роман… не так уж и много ей лет, в конце концов! Впрочем, ну их к черту. Романы, мужиков… Без них как-то яснее.

Жизнь в отпуске приобрела совершенно другой темп и смысл.

— Мам, я совершенно разучилась отдыхать, — удивленно говорила Сима.

— А умела ли?

— Да бог знает, — задумалась она. — Пожалуй, что и нет… Думала, что отдыхать скучно…

— Это ты, значит, не уставала как следует, — засмеялся отчим. — А сейчас тебе скучно?

— Ой, совсем нет, — поняла Сима. — Бездельничаю со вкусом!

— О! — поднял он палец. — Значит, на пользу пошло. Расслабляться народ разучился, это точно… Пьянство — это не расслабление, что бы там ни придумывали. А рюмашка-другая — это не пьянство, это баловство.

— Повезло мне с тобой, — улыбалась Екатерина Сергеевна.

— А вот мы что забыли-то… — хитро прищурился Виктор Семенович.

— Что?

— А банька! У нас ведь ванна, все дела. Париться уж запамятовали как.

— Ух ты, и впрямь…

Затеялись с банькой. Потом сидели, долго пили чай — чистые, благостные — с яблочным вареньем, которое так умела делать только Симина мама. Девочка с детства выпрашивала: «Мам, свари стеклянного вареньица!» Дольки были прозрачные, тонкие, плотные, в самом деле, как стеклянные по виду, и удивительно вкусные. Невозможно было оторваться от этого варенья.

На пятый день такой размеренной, спокойной и простой жизни к Симе стали приходить нехитрые истины — что жизнь одна, и здоровье одно, и себя надо беречь, и силы свои, физические и душевные, расходовать надо разумно. И что каждый день неповторим, и все наши радости и горести, пожалуй, подвластны только нам самим, и что жизнь свою можно и нужно выстраивать именно так, чтобы этих неприятностей было поменьше. Просто нужно научиться правильно расставлять приоритеты.

Каждый день она звонила Полине Андреевне. Потрясающая дама была в полном здравии и строго говорила своей жиличке:

— Бездельничай на полную катушку! Все проблемы в сторону. Отключи мозги и наслаждайся растительным существованием, успеешь еще. Москва никуда не убежит…

«Как быстро возвращаются силы», — удивленно думала Сима. Она стала высыпаться по ночам, а утром радовалась предстоящему дню — спокойно. Никакое «кино» больше придумывать не хотелось — жизнь оказалась лучше. Простая-простая жизнь. «Твое от тебя не уйдет», — говорил отчим. И Сима потихоньку штопала и латала прорехи, которые жизнь оставила на полотне ее жизни. Остались шрамы, но и они потихоньку сглаживались. Словно слезала старая шкурка и потихоньку нарастала новая. Пока тонкая, но новая. И в один из дней Сима поняла, что, скорее всего, нужно ей заканчивать свой небольшой, но такой прекрасный отпуск. Неделя — это много или мало? Смотря, впрочем, для чего. Для восстановления нервов и сил Симе недели вполне хватило. «Завтра или в крайнем случае послезавтра поеду уже», — подумала она. Ей было хорошо…

Но назавтра все снова перевернулось. В полдень возле дома Симиных родителей остановилась машина — огромная, как лайнер, надежная, как танк. С московскими номерами.

Сима с матерью пила на кухне чай, отчим в гараже возился со своей старенькой колымагой. Потом он появился на пороге — руки перепачканы, в одной из них зажата ветошка.

— Доча, — позвал он. — Там к тебе, похоже. Тебя спрашивают.

За его плечом замаячила мужская фигура.

Это был Алексей Орлов-младший, собственной персоной. «Классика жанра, как сказала бы Полина», — промелькнуло в голове у Симы. Она только удивленно отметила — раньше бы она вскочила, засуетилась, растерялась… Сейчас она просто смотрела на вошедшего, только чашку поставила.

— Здравствуйте, — негромко произнес он, адресуясь ко всем собравшимся — и Виктору Семеновичу в том числе.

— Здоровались уже вроде как, только что, — заметил тот.

Алексей смущенно улыбнулся.

— Если вы к нам, то, может, к столу? — наконец пригласила Екатерина Сергеевна.

— Я обратно в гараж, пока с чаем погожу, — ретировался Виктор Семенович.

— Простите… Сима, можно с тобой поговорить? — неловко попросил художник.

Мать и дочь переглянулись. Дочь молчала. Потом незаметно пожала одним плечом, встала и пошла к выходу; Алексей последовал за ней. Вместе вышли из дома и остановились на крыльце.

— Может быть, посидим в машине? — предложил он.

Сима покачала головой и медленно пошла по дорожке. Он снова пошел следом.

— Тетушка Полли не хотела говорить твой адрес, — то ли пожаловался, то ли извинился художник.

«Тетушка Полли, — отметила Сима краешком сознания. — Это что-то из прошлой жизни…»

— Но я сказал, что все равно найду тебя, — продолжал он. — Только так будет дольше.

Сима впервые посмотрела на него:

— А зачем ты меня искал?

— Потому что… — Он неловко осекся. — Мне нужно тебе много рассказать. Прости. Я не сделал этого раньше… Не мог.

Мгновенно острая жалость петлей охватила ее сердце, сжала. Она вспомнила, как ездила к нему в клинику, как долго он выкарабкивался из своей беды. «А у тебя не беда?» — это раздался в голове Симы гневный голос ее матери. Да, художник потерял сына. А Сима еще даже и не обрела. И ее внутренний ребенок отозвался в ней протестующим плачем. Сима впервые поняла, что кроме других людей есть она сама. И она тоже нуждается в том, чтобы ее пожалели. В сочувствии. В любви. Но тогда надо хотя бы выслушать то, что хочет сказать ей этот человек. Она так и подумала: «Этот человек»…

Она почувствовала, что он готов сказать ей нечто важное, что оно комом подступило к его горлу. А он почувствовал ее отчуждение.

— Сима, я не хочу потерять тебя, — сказал он с храбростью отчаяния. — Прости меня за то, что я не смог защитить тебя — тогда. Я не знал, как это сделать. Ты выслушаешь меня?

Помолчав, она кивнула, продолжая неторопливо двигаться вперед, не глядя на него.

— Я понимаю, что сейчас любое мое слово может быть использовано против меня, — неловко пошутил Алексей. — Но я скажу. Я хочу быть с тобой. И я хочу быть с тобой честным.

Ох, как Сима пожалела, что не села к нему в машину. Нет, это не книжное выражение — «подогнулись ноги». Они действительно подгибались. Но она упрямо шла вперед и слушала.

— Женщина, которую ты видела, — это Жанна, моя бывшая жена, — говорил Алексей. — Она… это именно то, что ты видела. Привычка действовать прямолинейно. Она жесткий бизнесмен, у нее хватка. Это одна из причин, по которой в свое время я предложил ей развестись.

Сима слушала, не перебивая и ничем не показывая, что многое ей уже известно от Александра.

— Несколько лет назад мы с ней пережили трагедию, — трудно продолжал Орлов-младший. — Потеряли сына. Ему не было одиннадцати, когда он насмерть разбился на заброшенной стройке. Как они ухитрились пролезть-то туда… Прыгали по недострою — это у них называлось «паркурить», а он просто сорвался с высоты… Обычно такое… событие… сплачивает семью. Наша — развалилась. Семья это… не бизнес.

Алексею было трудно подбирать слова. Сима видела это и не мешала ему ни словом, ни жестом, ни малейшей эмоцией. Все в ней словно заледенело, и даже кровь отлила от щек. В самом деле — окуклилась.

— Лет шесть назад я написал портрет Жанны, — продолжал рассказывать Алексей. — Он наделал шуму, была даже «Выставка одного портрета». Его хотели купить, но мы тогда были против. Он висел у нас дома, и к нам частенько ходили смотреть его. Кто-то, конечно, ругался, напрочь отвергая стиль фотореализма… Но это же глупость и косность — отвергать что-либо, потому что любое средство выражения неотделимо от общего потока, и это просто один из стилей… прости, я не о том… и не в этом дело… Дело в том, что потом Жанна захотела семейный портрет — свой и обоих детей. У нас есть еще старшая дочь, Стелла… Я не хотел писать этот портрет. Как бы тебе сказать… Уже тогда между нами что-то натянулось. Может быть, Жанна это почувствовала и вот таким образом, через семейный портрет, хотела соединить семью.

«Тогда ей следовало попросить написать не ее с детьми, а ее с мужем и детьми. А еще лучше не портретами маяться, а вместе почаще быть», — подумала Сима, но вслух ничего не сказала. Зато эхом ее мыслей отозвался Алексей:

— Но ведь семью восстанавливают живые люди, а не… предметы искусства, даже очень востребованные. Это снова был… бизнес, а не семья. Но… Незадолго до гибели Аркаши я все же уступил и начал писать их — Жанну, Стеллу и Аркашу. И… вот на этом портрете меня и скосило.

Сима безотчетно взяла его за руку — не могла не взять. Они шли рядом, и руки их почти соприкасались. А услышав откровение когда-то близкого, но ставшего вдруг чужим и далеким человека, она потеряла контроль над своим телом — так бывает. Ее пальцы сами охватили его ладонь. Их руки словно зажили своей жизнью — два потерявшихся зверька, которые от ужаса одиночества жмутся друг к другу, спасаясь от огромного и враждебного мира. А они сами продолжали идти рядом, не глядя друг на друга, и Сима просто слушала его рассказ. А рассказ был почище Симиного привычного «кино» — тем, что был именно в таком же фантасмагорическом стиле, но тем не менее события эти происходили в реальности.

— А скосило меня вот что, — говорил отрешенно Алексей — говорил как человек, уже много раз переживший в себе трагедию потери ребенка, снова и снова; смирился наконец, признал ее как свершившийся факт и уже мог говорить о ней. — Я не дописал портрет, работа была в процессе, и вместо Аркашиного лица был пока просто абрис, незакрашенный кусок холста. А Аркаша погиб. Это мой врач и называл «мистическим мышлением». Потому что я свалил все в одну кучу и стал думать, что именно я сына и убил… вот этим…

Безотчетно Сима сжала руку Алексея чуть сильнее. «Она его за муки полюбила, а он ее — за состраданье к ним», — слегка перевранной цитатой из «Отелло» Шекспира выразилась как-то Полина, когда узнала всю эту историю от Симы, навещавшей своего Лешу в клинике.

— Тогда я попал в клинику в первый раз, — говорил Алексей. — И мы с Жанной стали отдаляться все больше. Стелла приняла сторону матери, Жанна все больше стала говорить, что нам нужно переехать жить в Америку, а я был против. Мы никак не могли прийти к соглашению, и я увидел, что пропасть, которая между нами образовалась, уже не перепрыгнуть. И я предложил развод. Нас больше ничего не держало вместе, и мы развелись, Жанна забрала дочь и уехала в Северную Дакоту, стала там галеристкой. А я через какое-то время понял, что не могу писать портреты. Пейзажи, интерьеры, натюрморты — это пожалуйста. В любом стиле. Это не искусство, это просто мастерство. Да, оно хорошо кормит, но… не хлебом же единым… И что-то ушло из меня, как воздух из сдутого шарика. Мне стала неинтересна сама жизнь. А потом я увидел тебя.

Сима слегка вздрогнула.

— Тогда, в салоне, — пояснил Леша. — Я просматривал какой-то журнал, поднял глаза и увидел тебя. И подумал: «Какая теплая». Я не знаю, почему я так подумал. Но ощущение было именно таким. Тепло и покой. Потом я узнал, что ты там работаешь. Если бы ты была парикмахером, я бы ходил к тебе стричься…

«Как странно, — подумала Сима. — Я ведь тоже думала — как жалко, что я больше не стригу, могла бы стричь — его… Неужели так бывает?..»

— Оказывается, так бывает, — эхом продолжил Алексей. — Не знаешь человека, а чувствуешь необъяснимую тягу к нему. А как?! Я не очень-то ловок… по части знакомств. Я не люблю модные тусовки, они только отвлекают… А тут и отвлекать стало не от чего, я не мог писать, не хотел дышать. Поэтому, видимо, и задыхался при любой попытке написать любой портрет. Врач мой говорил, что это психосоматика, что все поправимо… А Лиза, моя племянница, с женой брата заодно придумали какую-то лихую комбинацию — они захотели нас познакомить. Через этот сеанс живописи, в «Четвертом месте». Честное слово, просто кино… Но… получилось как-то все сумбурно, я причинил тебе боль, и… Сима, я хочу все исправить.

Он остановился, а поскольку руки их были сплетены, стояли они совсем близко.

— Сима, я очень хочу все исправить, — настойчиво повторил Алексей. — Хочу, чтобы мы были вместе. Если ты позволишь.

Сима хотела что-то ответить. Честно хотела. Но из ее горла вырвался какой-то сдавленный писк, и она закашлялась. Он озабоченно обнял ее и почему-то потер ей плечи, словно она замерзала.

— Знаешь… Мужики такие дураки иногда. Правда, — он покивал. — Трясутся и не могут сказать эти три простых слова: «Я тебя люблю». А ведь это так просто и хорошо говорить: «Я тебя люблю». Нам с тобой ведь правда хорошо?

Он заглянул ей в глаза.

И как по весне начинается паводок, внутри у нее словно растаяла корка льда, и тепло затопило ее душу.

— Мне так страшно было без тебя, — тихо пожаловалась она, глядя на него снизу вверх — он же был намного выше.

— У тебя глаза совсем другие, — сказал он. — Настрадавшиеся… Прости меня. Прости.

Они стояли, обнявшись, и молчали. Сима не плакала. А что тут плакать? Она думала. Что, кажется, жизнь снова переворачивает следующую страницу. «Вот ведь как бывает… Вот она какая — жизнь…» — думала Сима. А вслух сказала совершенно другое:

— Я, оказывается, идти не могу. Ноги какие-то ватные. Мне совершенно необходимо куда-то присесть. Хоть на траву.

Но оказалось, что совсем рядом с ними стояла лавочка, приколоченная торцом к тополю, — Сима совсем и забыла, что да, она же на этом самом месте и была, лавочка эта! До нее было несколько шагов. И Сима при поддержке Алексея эти шаги сделала.

— Просто рояль в кустах — седалище это, — пробормотал тот. — Удачно как она тут.

— Удачно, — улыбнулась она.

Оба они были слегка оглушены и чувствовали необыкновенное облегчение — так всегда бывает у поссорившихся и напуганных этим обстоятельством близких людей. И эти люди так боятся спугнуть накрывающую обоих нежность от примирения и клянутся себе, что сохранят ее навсегда. Собственно говоря, почему бы и нет? Ведь это же так просто — быть вместе.

Алексей все не отпускал ее руку.

— Это же еще не все приключения я тебе рассказал, — сказал он.

— Тогда давай дальше, — улыбнулась она.

— А дальше — вот, — кивнул он. — Помнишь, что говорила моя беспардонная бывшая, когда ворвалась к нам в лофт? Что в Дакоте на мои картины поднялся какой-то спрос. Мне было в тот момент не до картин, потому что ты ушла, и я чувствовал себя ничтожеством, что даже защитить тебя не смог. Но потом я такое услышал — это хуже, чем любое кино.

— Ужастик? — пошутила Сима.

— Скорее, комедия абсурда… Так вот, Жанна уже давно стала названивать мне из Америки и просить отдать ей ее портрет, написанный до развода. То, что портрета уже не было, она не знала.

— Ты его продал? — осторожно поинтересовалась Сима.

Алексей отрицательно помотал головой.

— Я уничтожил его сразу после развода. Безвозвратно. Вероятно, это был театральный жест, но я хотел сжечь все мосты. Поэтому семейный портрет с недописанным Аркашей я тоже сжег. Жанне я об этом сообщать не стал. Зачем? Похвастаться? Сделать ей больно? Я не хотел с ней общаться никоим образом, вот разве что дочь… Я так не хотел терять дочь. Она, когда маленькая была, такая была славная. Говорила про себя: «Я звезда»… Звездулька моя. А как стала расти, в нее словно бес вселился. Саша, брат мой, страшно всегда Жанну не любил и поэтому всегда и говорил: «В Стеллу вселилась Жанна».

Сима покачала головой:

— Это же просто переходный возраст. Он пройдет…

— Вероятно. Но с портретами еще не конец истории. А вот и штрих к портрету Жанны, кстати. Фигурально выражаясь, конечно… Она была взбешена моим отказом отдать ей портрет, потому что привыкла получать то, что хотела. Тем более один бизнесмен, оказывается, увидел фото в одном из каталогов на сайте, чудом оставшееся после «чистки». Он коллекционировал картины современных художников, которые работали в жанре гиперреализма. И вознамерился купить его за такие деньги, что у Жанны «в зобу дыханье сперло».

«Крылов, — вспомнила Сима про себя. — Это из басни».

— Жанна всегда любила деньги. Ничего не попишешь, ее родители очень состоятельные, и отказа она ни в чем не знала с детства. Думала, что можно купить абсолютно все. А поскольку «переговоры» со мной ничего ей не дали, то она решила попросту выкрасть картину.

— Вот ничего себе! — вырвалось у Симы. — Да она сумасшедшая! Прости…

— Ну, себя-то она считала просто целеустремленной, — заметил Алексей. — Так вот, у нее в России был давний приятель-искусствовед, Паша. Я его прекрасно знаю. Он, оказывается, ее тайный воздыхатель. Не любовник даже, а именно воздыхатель. И вот Жанна дала ему команду, сказала, где взять ключи от мастерской, и он пришел в лофт.

— Невероятно! — ахнула Сима. — Это просто чудо, что мы с ним не столкнулись! Я ведь пришла туда в первый же вечер, как ты пропал, и увидела этот разгром. Я потом убирала-убирала…

Алексей взял ее руку и поцеловал.

— По-хорошему, дать бы этому Паше в морду, — хмуро сказал он. — Или в самом деле заявление в полицию написать.

— А если просто сменить замки? — предложила Сима.

— Ну, теперь уж это неминуемо, — кивнул Алексей. — И ключи будут только у нас с тобой. Чтобы мы могли нормально, без всяких вторжений, пить кофе.

— С корицей?

— С корицей!

Они посмеялись. Оба были рады, что у них уже есть частичка общего прошлого — пусть крошечная, но такая уютная.

— Леша, а как ты попал в клинику в этот раз? — тихо спросила Сима. — Мы с твоим братом пообщались, но он мне этого не говорил. Да я и не спросила. А у тебя вот спрашиваю. Ты сам туда приехал?

— Да какое там… Знаешь, видимо, был какой-то вихрь мироздания, в который попала в те дни моя мастерская, — сказал художник. — В тот день, когда пропал крест и ты ушла, мне стало настолько плохо, что я просто не понимал, что я, где я, что делать… И вечером того же дня ко мне приехал навестить меня мой брат, Сашка. Он иногда сваливался ко мне без предупреждения. А у меня, оказывается, и дверь была не заперта. Я почти не осознавал ничего — так, туман какой-то — и очень хотелось просто свернуться калачиком. Сашка рассказал, что именно так меня и нашел — свернувшегося в позе эмбриона у подножия лестницы на второй этаж. Сунул мне под голову какую-то подушку с дивана, стал «Скорую» вызывать. И меня увезли — случился рецидив.

«Вот почему подушка там лежала… — поняла Сима. — Господи, какой же ужас…»

— Я так за тебя боялась, — тихо сказала Сима. — Грешным делом, подумала, что ты сам все переворошил, — но поняла, что незачем тебе. Но я не могла сообразить — что за обыск такой, кто что искал, кому это нужно, не повредит ли это тебе? Расследование какое-то дурацкое затеяла…

— Бедная ты моя, — снова прижал ее к себе Алексей. — Навязался я на твою голову со своими психозами… Я не хочу тебя обременять. Но, получается, я приехал к тебе именно за этим… Я запутался. Хотел быть тебе опорой, а получается все наоборот…

— Не говори ерунды, пожалуйста, — строго сказала Сима и сама поразилась тому, как она вообще посмела ему это сказать. Впрочем, ничего «такого» она ему не сказала. — Ты совершенно нормальный человек, попавший в совершенно ненормальные обстоятельства. Ты еще хорошо держишься! Не спился, не ударился в какую-то чертовню… Леша, ты хороший человек! Только перестань, пожалуйста, втаптывать себя в грязь.

Она осеклась. Именно эти слова она так часто слышала от Полины Андреевны. И именно этим они, оказывается, и были с Алексеем похожи — два хороших человека, попавших в нехорошие обстоятельства. Два человека, которым так нужны душевное тепло и покой.

— Вот ты говоришь, «опора», — Сима посмотрела ему прямо в глаза. — Если быть опорой друг другу…

— То это и будет семья, — закончил Алексей.

— То это и будет семья, — спокойно согласилась Сима, глядя ему в глаза.

Еще какое-то время назад она и помыслить не могла о том, чтобы сказать ему такое. А какое «такое»? «Не сотвори себе кумира, — снова насмешливый голос Полины. — А мужика на пьедестал ставить — вообще абсурд. Любить его — да. Но не возвеличивать. Чуешь разницу?..»

— А что было потом? — спросила Сима.

— Много чего интересного, — усмехнулся Алексей. — Потом, даже через Пашу не добыв вожделенную картину, моя бывшая стала звонить моему брату, а тот ее не жалует. Она не поверила ему, что я забросил портреты и потихоньку царапаю небольшие пейзажи или интерьерные натюрморты, больше для своего удовольствия, просто «на прокорм». Узнала адрес клиники, стала звонить и туда.

— Господи помилуй, — покачала головой Сима.

— Именно. Нашествие саранчи — моя бывшая… Но, оказывается, мой братец весьма предусмотрительно и очень настоятельно предупредил весь персонал, чтобы не отвечали на ее номера, которые он им оставил. Конечно, у него было опасение, что она, чего доброго, и в Россию приедет, и своими ногами в клинику доберется. Разве что ее ко мне не пустили бы — Сашка всех поставил на уши и даже фото ее всем показал, чтобы ее в палату ко мне не пускали. Ему уже там осторожненько предложили подлечить нервишки в палате по соседству.

Невесело посмеялись.

— Но это они плохо знали Жанну, — продолжал художник. — А ведь не зря Сашка беспокоился — в Россию-то она все же прибыла! Ну, ты видела, как она это умеет: «А вот и я, где мой кофе?!» Потом она взялась за меня всерьез. Сначала обрисовала перспективу карьерного роста — потому что потихоньку обзавелась связями не только в Дакоте, но и в нескольких странах Евросоюза, где особенно почитаются именно этот вид искусства и этот стиль живописи. Свела знакомство с толстосумами, которые жаждали купить картину именно моей кисти. Думала, я от гордости носом небо проткну. Но она меня никогда не знала по-хорошему и не чувствовала. Придворным художником я быть никогда не стремился. И кичиться мной не нужно, я не собачка в медальках…

Пожалуй, впервые Сима видела Алексея рассерженным — тонкие ноздри раздуваются, брови сдвинуты.

— В общем, получила моя бывшая очень жесткий от ворот поворот. Знаешь, мне придавали сил мысли о тебе. Знаю, звучит как мелодрама, потому что я не подтвердил эти слова делами. Но я хочу все исправить, и я это сделаю, — упрямо повторил Алексей. — А для начала доскажу тебе абсолютно все, чтобы никакой тени между нами больше не было.

«Он сказал, что я изменилась, — подумала Сима. — И я тоже таким никогда еще не видела. Он стал… ну, не жестче, наверное, а как-то четче. Такой мужественный. Как же мало мы еще друг друга знаем…»

— Доскажи. Обязательно доскажи!

Она осторожно погладила его по плечу, а он перехватил ее руку и, как раньше, зарылся лицом в ее ладонь. Какое родное ощущение. Какое спокойное.

— Досказываю. — Он снова завладел ее рукой. — Итак, Жанна попыталась насесть на меня с карьерой, но я четко сказал ей, что на этом поприще ловить ей действительно больше нечего. Потом она попыталась подобраться ко мне с другой стороны. Рассказала про свои визиты к психоаналитику — она пыталась понять, что ее гложет. Она даже попыталась снова «поиграть в семью». Ну, как она себе это представляла? Чувства давно угасли, она и сама это понимала. Надежд на возвращение «Алекса-художника» тоже нет — это ее расстроило не в пример сильнее. А уж когда она из моих собственных уст узнала правду — что и портрета ее, который она мечтала продать за бешеные деньги, тоже больше нет, — тут она и устроила мне цирк с огнями. Знаешь, даже к лучшему, что ты ушла тогда — ты бы все равно убежала, только уже пронаблюдав мою бывшую во всей красе. Это был такой скандал! Такой, знаешь… базарный, с воплями, обвинениями, битьем посуды. Я ведь тоже ушел. Она там одна бесновалась. Ну, а как же — крах всех прожектов, она к этому не привыкла. Но скандалом картины-то не вернуть… Я погулял, вернулся. Она вроде бы присмирела. Думаю — все, гроза миновала. Ан нет.

Алексей явно собирался с силами, чтобы сказать еще что-то. Сима ждала.

— Дело в том, что Жанна приехала в Россию не одна, а с нашей дочкой, Стеллой, — настороженно взглянув на Симу, наконец сказал Алексей.

Сима оживилась:

— Так это же здорово! А сколько ей лет?

— В прошлом месяце исполнилось шестнадцать. Но не торопись радоваться… Ты, наверное, подумала: «Милая девочка, мы с ней подружимся». Но… Я люблю ее просто потому, что она моя дочь. Однако милой девочкой ее, пожалуй, не назовешь.

— Зря ты так, — заступилась Сима.

— Я просто хочу, чтобы для тебя ее выходки не оказались неожиданностью, — вздохнул Алексей. — По крайней мере, Жанна объявила, что она с ней не справляется. А то, с чем она не справляется, как правило, отставляется куда-то в сторону.

«Ну и нравы у этих… богатеньких», — подумала Сима.

— Может быть, ты преувеличиваешь? — осторожно спросила она.

— Я преуменьшаю, — ответил он.

— Да что же эта девочка могла натворить такого, что с ней надо «справляться»? — недоумевала Сима. — Грубит, школу прогуливает? Так это и здесь все дети ее возраста этим маются, пока свое не отбесятся…

— Ну… К примеру, она себе лицо изуродовала пирсингом. — Отец, похоже, недоумевал тоже. — Я с ней пока только по видеосвязи пообщался… Не видел ее всего полтора года, а она изменилась… ну просто до неузнаваемости. Волосы покрасила — хуже, чем панки из моей молодости!

Сима посмотрела на Алексея чуть снисходительно.

— Ты разве забыл, где я работаю? — улыбнулась она. — В салоне красоты. А раньше, до того как занялась ногтями, я тоже была парикмахером, а ты хочешь удивить меня цветом волос?!

— Ну… Это, конечно, я погорячился, — признал Алексей. — Но ведь это моя дочь, которую я привык видеть совсем иной — я даже не про внешность. Там другие подростковые закидоны.

— Да какие бы ни были, — серьезно сказала Сима. — Ведь сам говоришь — «подростковые». Она не вечно подростком будет. По-моему, она просто по тебе скучает. И протестует — в виде вот этих самых подростковых, как ты говоришь, закидонов. Ее нужно просто любить…

У Симы от этого рассказа, конечно, голова пошла кругом. Но зато она узнала самое главное — Леша действительно оказался «ее Лешей». Сима прекрасно знала, что немалое количество мужчин годами не могут выбрать между двумя, а то и тремя женщинами и мечутся от одной к другой, режут их души «по живому». Сима такого бы выдержать просто не смогла, поэтому и решила «самоустраниться» — это было единственным верным решением. Но он не собирался возвращать Жанну. Если бы это произошло, она бы его больше не увидела — он бы просто не приехал к Симе в Рамешки.

Ну, а с девочкой, которая, безусловно, страдает, иначе не устраивала бы этих закидонов, отчаянно пытаясь обратить на себя внимание, можно найти общий язык. Надо просто ее любить, ведь семейное тепло необходимо всем…

— Сима, я нужен тебе? — еще более серьезно спросил художник. — С моими проблемами? Я не предлагаю тебе их решать, я просто хочу быть рядом с тобой. Вместе. Если, конечно, ты тоже этого хочешь.

— Вместе? — переспросила Сима.

— Вместе, — подтвердил Алексей.

Сима понимала, что решение за ней. Вот он, выбор из расклада Полины! Спокойное и взрослое решение. Не та подростковость, которая преследовала ее всю жизнь, не та безбашенная эмоциональность, в которую она всегда бросалась очертя голову. Здесь Алексей, даже при всех своих неврозах, был куда последовательнее. В конце концов, это ведь он принял решение развестись с Жанной. Теперь что-то серьезно решить предстояло и Симе. И она заглянула глубоко-глубоко внутрь себя.

Нет, это было не «ее кино». Она просто представила, что будет, если она не выберет Лешу. Спокойствие одиночества. Нет, если она захочет, у нее мужчина может появиться в любом возрасте — только зачем? Леша почему-то стал ей родным. Боялась ли одиночества? Пожалуй, уже нет. Любила ли она Лешу? Да. Необъяснимо. А хотела бы она попробовать стать не одинокой с человеком, который только что признался ей в любви, но который инертно вел себя, когда ей было плохо и страшно?..

Пока она не была готова ответить на этот вопрос.

Обжегшись на молоке, неминуемо дуют на воду. В более молодом возрасте люди порой обжигаются несколько раз. Но рано или поздно наступает момент, когда страх получить новую душевную рану может пересилить остальные чувства. Пока Сима была не готова доверять. А любить, но не доверять, это все равно больно…

— Пошли чай пить, — предложила Сима.

— Пойдем, — обрадовавшись, отозвался он.

Родители встретили их несколько настороженно — Виктор Семенович, уже, по всей видимости, бросивший возню в гараже, расхаживал по кухне с чашкой в руке:

— Шороху-то наделали… К нам уж двое заходили, спрашивали, что за московские гости пожаловали. Машина-то на виду.

— Не скроешься, — неловко пошутил Алексей.

— А скрываться не надо, — не особо приветливо отозвалась Екатерина Сергеевна.

— Мам, я поставлю чайник, — как ни в чем не бывало сказала Сима, отходя к плите.

— Сейчас! — спохватился художник и поспешно вышел за дверь.

— Это что, он? — спросила Екатерина Сергеевна. — И как это понимать?

— Мамуль, сама не ожидала, — села за стол Сима.

— И что ему нужно?

— Говорит, ему я нужна, — вздохнула и отвернулась дочь.

— Делать-то что будешь? — подал голос отчим.

И тут поспешно вошел Алексей; руки его были заняты коробкой с тортом и пакетами.

— Ишь ты, пышно как, — кивнул на торт со свежими фруктами Виктор Семенович. — И по какому же случаю?

— По случаю знакомства, — негромко сказал Орлов-младший.

— Мама, Екатерина Сергеевна, — сказала Сима. — Папа-отчим, Виктор Семенович.

Родители посмотрели на живописца.

— Это Алексей… — Сима замешкалась, не зная, как продолжить — «Алексей, мой знакомый»? «Алексей, художник из Москвы»? «Леша, мой любовник»?

— Алексей Орлов, — перехватил инициативу сам живописец. — Видите ли… Я люблю вашу дочь. Симу. Да… Вот, так вот все. Скомканно, неожиданно… простите.

— Любишь, так женись, — вырвалось вдруг у Екатерины Сергеевны, буквально несколько дней назад узнавшей, какую боль он причинил ее дочери.

— Вот так ляпнула, — посмотрел на нее, выпучив глаза, Виктор Семенович.

— Если бы мы смотрели фильм, — подала голос Сима, пока еще не воцарилось неловкое молчание, — то это была бы комедийная сцена. Я очень чаю хочу, правда. И вот с этим тортом. Давайте мы потом поговорим, пожалуйста. Главное, познакомились… Мамуля, отрежь нам всем тортика, а?

— Вот, самое лучшее решение, — произнес довольно Виктор Семенович.

Екатерина Сергеевна принялась резать торт — молча, немного сердито, но аккуратно.

— По мне, так все правильно, — продолжал отчим. — Да, неожиданно. Зато правда, и без всяких этих самых.

— Без всяких «этих», — подтвердил Алексей.

— Мам, — внезапно хмыкнула Сима. — Вот ты сейчас такая сердитая… Ну, да, есть с чего. А я знаешь, что вспомнила? Как ты мне, маленькой, двенадцатилетней, рассказала про Виктора Семеновича. Ну, помнишь, как ты у меня на два дня отпрашивалась? Как волновалась, как мы потом тоже за столом сидели… А, мам? И букет. Помнишь, какой букет был? ДВА букета. Сначала ромашки, а потом розы. А я по-омню!..

— Ну, вот, а я без букета, — начал живописец, но Екатерина Сергеевна вдруг положила на стол нож и заплакала.

— Вот те нате, — проворчал Виктор Семенович, подойдя к ней и прикоснувшись к ее плечу.

— Мамуль, — подошла к ней и Сима, обняла.

Про Алексея все забыли, и он сидел за столом один, растерянно ссутулившись и неуверенно улыбаясь. Он увидел семью — мать, отца и дочь. Нет, он не чувствовал себя лишним. Просто этот момент надо было всем пережить. Мало ли у нас в жизни неловких моментов? На то и жизнь…

Екатерина Сергеевна наконец прерывисто вздохнула и вытерла глаза.

— Да ну вас, в самом деле, — сказала она. — Расчувствовали. Будет теперь торт соленый, со слезой.

Они все негромко и неуверенно рассмеялись, но хотя бы разрядилось напряжение, которое повисло в доме, начиная с полудня, и продолжилось после появления на пороге Симы и Алексея.

Тут засвистел чайник, и Сима захлопотала с заваркой. Добавила листьев смородины, и по кухне поплыл аромат.

— Катюш, вареньица достань, — попросил Виктор Семенович.

— Ноги не ходят у меня, — все еще сердито отказалась та. — Сам уж достань.

— Что, болят? — подхватился было отчим.

— Да не болят, переволновалась, — махнула рукой Екатерина Сергеевна. — Благодаря доченьке моей с ногами у меня все хорошо теперь. Только вот с нервишками не очень… Той же доченьке благодаря. Точнее…

Она красноречиво посмотрела на Алексея.

— Давайте есть торт, — спокойно напомнила Сима.

— Да-да, торт, — засуетился Виктор Семенович. — Сидите уж, бабоньки.

Он быстро расставил тарелки, вынутые из буфета.

— Не парадные, да уж чего тут модиться, все свои, — сказал он и посмотрел на Алексея: — Свои?

— Свои, — засмеялся он.

Виктор Семенович принес варенья — яблочного «стеклянного» и крыжовенного «царского», с грецким орехом внутри. Сунулся было достать и бутылку, но Сима спокойно сказала:

— Алкоголя никакого не надо.

Сказала тихо, но так, что Виктор Семенович послушался беспрекословно. Потому что сказано это было Хозяйкой. Да и Екатерина Сергеевна ни слова не возразила.

— Праздновать особо нечего, — спокойно пояснила Сима. — День как день…

Чаепитие прошло почти нормально, только, конечно, слишком много было событий за один раз. Ну, что ж, так бывает…

— Сима, ты поедешь со мной? — негромко обратился к ней Алексей. — Домой, в Москву. То есть не сейчас, а… вообще.

— Да, — улыбнулась Сима. — Я сама думала уже заканчивать отпуск. Дома хорошо, а на работе уже появиться надо бы.

Они выпили еще по полчашечки, понимая, что надо уже собираться.

— Мамуль, пап, — сказала Сима.

Те поняли и переглянулись.

— Приезжайте теперь к нам, — обратился к ним художник.

— Поживем — увидим, — ответила Екатерина Сергеевна и обратилась к мужу: — Витя, доставай.

— Что? — не понял художник.

— Мамуля нас без домашних заготовок не отпустит, — засмеялась Сима.

— Не отпущу, — беспрекословно подтвердила мама. — И не надо мне про магазины. Да, такой вон торт у нас не купишь, зато у вас картошечки такой нет.

— И рыжиков, — подхватил Виктор Семенович. — И огурчиков маминых.

— Ох, да-а-а, — мечтательно закатила глаза Сима. — Мамины огурчики вне конкуренции! Полина Андреевна так на них запала тогда. Говорит, сыта по горло маринованной ересью из магазина.

Обе засмеялись.

Сновали между домом и машиной, загружали багажник.

— Ну, вы в уме или нет? — всплеснула руками Екатерина Сергеевна, заглянув внутрь. — Побьется же все! В сумки надо… Давай неси сумки, плотные такие, и газеты — банки переслоить.

Виктор Семенович побежал в дом за сумками.

— Алексей, — вдруг требовательно посмотрела на него Симина мама. — Сима моя настрадалась уже. Не ровен час! Клянись, что не причинишь ей зла.

— Мама, — начала было укоризненно Сима. — Я не на Луну лечу и не в Кащеево царство!

— Клянись, говорю, — возвысила голос та, не глядя на дочь и буравя глазами ее избранника.

«Ох, мама-мама, — подумала Сима. — Ты бы еще икону принесла. Это же не кино…»

— Клянусь, — сказал Алексей.

— Да зачем все это, — досадливо, но тихо сказала Сима, обнимая мать, и прошептала ей на ухо: — Мам, я железобетонная уже. Вы меня вылечили. Навсегда…

— Ну, смотрите, — сказала им мать.

— Мамуль, а вот ты мне сама обещай, пожалуйста, — посерьезнела Сима. — Продолжай следить за своим здоровьем.

— Все, никаких булочек и конфет по вечерам, — улыбнулась Екатерина Сергеевна, кулаком вытирая глаза. — Это сейчас уж праздник, как новогодние каникулы, — ты приехала… А так мы на диете. Почитываем всякие статьи о здоровом питании, соблюдаем.

— Ну, и хорошо, — повеселела Сима.

Подбежал Виктор Семенович с сумками, все наконец переложили как нужно, обнялись в последний раз… и поехали. Сима чувствовала себя немного странно и все прислушивалась к себе — смотрела в окно, молчала, улыбалась.

— Куда мы сегодня? — спросил ее Алексей.

— С этими банками-то? — засмеялась она. — К Полине Андреевне, конечно. Я ей позвонила сегодня, она ждет.

— Хорошо. И… пожалуйста, разблокируй меня везде, — попросил Алексей.

Она смущенно усмехнулась, кивнула и занялась телефоном.

— Почему так на меня смотришь? — заметила вдруг она.

— Ты — моя Сима. И — другая…

Она не ответила, улыбнувшись и слегка пожав плечом. А что тут ответишь. Она и чувствовала себя — другой… Остаток пути Сима звонила на работу, принимала записи от клиентов. Спрашивала Алексея о дочери, хотела узнать, чем живет девочка, что ей нравится, а что нет.

— Самое главное — ей не нравится жить в Дакоте, — нехотя отвечал Алексей. — А это уже проблема. Они с матерью последнее время ругаются именно из-за этого. И получается, что Жанна не хочет жить здесь, а Стелла — там. Я думал, дальше семью уже раскалывать некуда. Оказалось, что совершенству нет предела.

— Ну, посмотрим… Она ведь просто любит тебя, соскучилась. Ей нужен отец…

Полина Андреевна встретила их, царственно восседая в своем «катучем кресле», как она его называла.

— Тетушка Полли, — церемонно поцеловал он ей руку.

— Ну, что, как дела, несносный мальчишка? — спросила она воркующим басом.

— Вот, припасов вам привезли!

И он занес в кухню две объемистые сумки.

— Ох ты ж, красота, — потерла Полина руки. — Припасы из погреба, люблю! Мы с Симой малоежки, нам на год хватит…

— Леша, — обратилась к нему Сима. — Прости, пожалуйста, я сегодня не смогу уже никуда поехать. Устала очень.

Алексей, видно было, немного растерялся и взглянул на Полину Андреевну.

— А я тебе говорила, — покивала она ему.

— Что это вы такого ему говорили? — подозрительно спросила у нее Сима.

— Он знает…

Она вздохнула. С нее хватило этих тайн мадридского двора.

— Я позвоню тебе, хорошо? — сказала Сима Леше.

— Да, конечно…

Он ушел, все еще растерянный, а Сима поставила чайник.

— Он заявился ко мне на следующий же день, как ты уехала в свои Рамешки, — стала рассказывать Полина, прихлебывая ароматный чай со смородинным листом. — Спрашивал, почему у тебя молчит телефон. Я поняла, что ты его заблокировала. Смешно, конечно, получилось, даже глупо — повторение вашей недавней эпопеи. Ты ищешь его, он ищет тебя… Он все мне рассказал — и про то, как вперлась в мастерскую эта дамочка, и про хамство ее… Ну, и про свою больничную эпопею, и про свою молодость с Жанной этой. Она его, по всему видно, таскала, как муравей гусеницу, а он терпеливый. Детей любил, конечно.

Сима молчала, слушала.

— А я думала — вот, не получилось у них, — продолжала лиловая дама. — А у вас с ним — получится ли? В ней агрессии и эгоизма много, не только энтузиазма. Она очень авторитарна, как говорится, «интеллектом задавит». Ты другая, легкая. Знаешь, как в русских сказках? Все прибрано, изба подметена, в печи чугунки наварены, а хозяйки не видать — не слыхать. Волшебство… Вот ты этим волшебством владеешь, а она — нет. В сущности, несчастная баба.

— Александр, его брат, похожее говорил, — сказала Сима. — Что мужчине нужен ужин, чистая рубашка и покой.

— Так и есть, — кивнула Полина. — Не так все примитивно, конечно, иначе каждый мужик завел бы себе домработницу, да и все. Ну, заводят некоторые дурочек, которые и рады стараться.

— Ага, как я с Валентином, — усмехнулась Сима.

— Вроде того… Говорили мы с ним, говорили — он как исповедовался. Ну, нужно ему было. Я что, старуха вроде черепахи Тортиллы — такой говорящий мудрый камушек, чего мне не выговориться-то. Слово за слово — он и сказал, что прикипел к тебе так, что понял — любит. Я и брякни — «любишь, так женись».

Сима вспыхнула:

— Мы с ним отношения выясняли, как он приехал, а перед отъездом чай пили дома, всей семьей. Мама то же самое ка-а-а-к скажет: «Женись!» Очень неудобно было… А у меня никто и не спросил! Я вам так скажу, Полина Андреевна. Считается, что женщина спит и видит замуж выйти. Я раньше такая же была. Вроде бы как это нормальное женское желание. Но я… не то чтобы перехотела… Да и перехотела. Не верю я. Не хочу. Да, люблю его. Но замуж?

Она покачала головой:

— Я не мячик — туда-сюда прыгать. Не верю…

Полина казалась странно довольной.

— Вот об этом и речь, — сказала она. — Вот об этом-то я Леше твоему распрекрасному и сказала: «Женись, только не удивляйся, если она откажет».

— Вот даже как, — пробормотала Сима. — Полина Андреевна, вы всегда видите всех насквозь…

— Я просто давно живу. Вот потому-то я и не хотела ему сразу адрес твой давать, — говорила Полина. — У меня в мыслях не было как-то его наказывать или мучить — я просто посоветовала ему дать твоей душе передохнуть, не приставать пока. Я чувствовала, что тебе надо побыть одной, совершенно одной. Дойти до состояния чистого листа.

— А так все и было, Полина Андреевна, — прошептала Сима. — Возможно, я еще даже не совсем пришла в себя.

— Ну, еще бы. Свою жизнь перелопатить, все переосознать — это непросто. Ну, а он крепился три дня, а потом устроил мне настоящую осаду, приходил каждый день. Спасибо ему за это, конечно. Приносил мне то да се… Да что я ем-то. Разве что по бульончику твоему соскучилась. А мы с ним даже сдружились — болтали о разном. Хороший он парень, только, знаешь… такая вещь в себе.

— Он художник, — отозвалась Сима задумчиво. — Я такого его и люблю… Но… Раньше я растворялась в нем, как рафинад в чае. А теперь словно вернулась к себе. Не совсем еще — я пока на пути. Он немного растерялся, думает, я от него отдалилась. Не отдалилась, просто…

— Это называется «становиться цельной», — заметила Полина. — Думаю, все у вас будет хорошо. Ну, и многое еще пережить предстоит. Стеллу уже видела?

— Нет пока, только слышала о ней.

— Ох, девка оторва, — усмехнулась лиловая дама. — Папа ее у меня сидел, по видео они общались. Меня увидела на экране, сразу улыбка в тридцать два зуба голливудская: «Ха-ай!» А самой невесело. «Папа, — говорит, — забери меня…» Хорошая. Умная. И тоже настрадавшаяся, несмотря на юный возраст. У страданий возраста нет. Дай бог, у тебя хватит на нее мудрости.

— Посмотрим…

Сима вдруг зевнула.

— Иди спи, — сказала ей Полина. — Утром тебе на работу…

А утром была работа, и Сима почувствовала, насколько ей нравится то, что она делает. Довольные лица клиенток и их преобразившиеся руки были подтверждением тому, что она востребованный и уважаемый мастер. Словно она не знала этого раньше… «Живу, словно взаймы беру», — подумала она вдруг и рассмеялась.

— Ты чего? — обернулась к ней коллега.

— Вспомнила анекдот, — немедленно отреагировала Сима.

— Делись, нечего веселиться в одно лицо!

— «Нет беспомощнее существа, чем женщина с невысохшим лаком». — Этот коротенький профессиональный анекдот Симе действительно нравился. — А представь невысохший гель-лак?!

Посмеялись… Потом Сима глянула на телефон — пропущенный от Алексея. Когда она работала, то ставила аппарат на беззвучку. Вероятно, поэтому ее так ценили и клиенты, и начальство — они знали, что этот мастер никогда не отвлекается, как остальные. Нет, конечно, Сима не была роботом, но уважала свое и чужое время. Пришел следующий клиент, и перезванивать стало некогда. А эсэмэсок от Полины Андреевны не было — значит, у нее все хорошо. Купив ее любимые меренги, Сима отправилась домой. И не успели две дамы чинно усесться за чай, как в дверь позвонили. Сима открыла — на пороге стоял Алексей. Под мышкой у него было зажато что-то прямоугольное, завернутое в вощеную бумагу, а в руке он держал небольшой пакет.

— Хорошо, что пришел, — обрадовалась Сима. — Мы как раз сели чай пить…

— А что ж не в домофон позвонил? — поинтересовалась лиловая дама.

— Да там как раз открыли дверь подъезда, я и вошел…

— Какой хват, — обратилась Полина к Симе. — Ты держи с ним ухо востро… Что это ты приволок?

— Это вот — меренги. — Он протянул пакетик Симе и пояснил: — Полина Андреевна сказала, что она их любит, я и купил — там, в кондитерской внизу.

Дамы переглянулись и рассмеялись.

— Мы их теперь солить будем, — сквозь смех пояснила Полина. — Сима тоже меренги принесла… А это что?

И она кивнула на большой прямоугольный сверток.

— Не знаю, понравится ли.

И Алексей разорвал бумажную обертку.

— Мороз по коже… — произнесла Полина.

Это было живописное полотно, но какое! Изображена там была дверь, открытая из комнаты на балкон. На балконе — круглый стеклянный столик, на столике — фото полковника Михаила Ивановича Исакова. Рядом пепельница, полная окурков, и последний, недокуренный и яростно смятый, источает тонкую струйку сизого дыма. А в кресле рядом со столиком, спиной к зрителю — фигура, зябко закутанная в плед. Видна только белоснежная прядь волос и худенькая старческая кисть руки, охватившая плечо. И все это выписано тщательно — более тщательно, чем художниками эпохи Возрождения.

«Полина Андреевна», — сказали бы знавшие ее, хотя лица ее видно не было.

«Космическое одиночество», — сказали бы прочие.

— Я писал по памяти, — словно извиняясь, произнес Орлов.

— Мороз по коже, — повторила Полина. — Мой дорогой, во время оно тебя на костре бы сожгли за твои золотые ручки.

— Воспринимаю это как высший комплимент, — сказал живописец. — Тогда примите, пожалуйста, в знак уважения эту работу.

— Это слишком дорогой подарок, — задумчиво сказала Полина.

— Но я рад сделать его вам. Это первый мой портрет — который, строго говоря, и портретом назвать нельзя, — за последнее время.

— Я польщена… — пробормотала лиловая дама. — Я совершенно растеряна, дорогой мой. Можно, я возьму его с собой в комнату?

— Я для этого его и принес. Если решите повесить его на стену, скажите только, на какую, и я его там устрою…

— Потом… Потом. Я хочу посмотреть на него не издали, я хочу… потрогать его… Я хочу назвать эту картину «Миша». Хорошо?

— Конечно. Я и когда писал, думал о вас обоих, как о паре.

— Спасибо, голубчик…

Полина не стала допивать чай, уехала с портретом к себе в спальню.

— Она очень расчувствовалась, — заметила вполголоса художнику Сима. — Как бы ей там не поплохело…

— А мы будем периодически заглядывать к ней, — предложил Алексей.

— Ты хочешь остаться здесь?

— Если ты позволишь…

— Только я просто поспала бы, — предупредила Сима. — Завтра первая клиентка на девять утра.

— Ты спи. Я поприглядываю…

Наутро Сима, проснувшись по будильнику, обнаружила, что Алексея рядом нет, но в кухне какая-то тихая возня, звяканье посуды и негромкие голоса. Она поспешно накинула халатик и прибежала в кухню.

А там вовсю царил завтрак — овсянка с бананами, тосты с джемом. «Как дома, — промелькнула мысль у Симы, но она осекла себя: — А я ж где!»

Она прыснула, и обе головы — и Алексея, и лиловой дама — повернулись к ней.

— С добрым утром, — кивнул ей Леша. — Умывайся, завтрак готов!

— Ты все это готовил?! — глаза Симы округлились.

— Ну, я же не безрукий…

Сима собиралась, как новобранец — пока спичка горит.

— Мазюкаться не будешь? — спросила Полина Андреевна.

— И так красивая, — в один голос произнесли Алексей и Сима, переглянулись и засмеялись.

— А что ж так рано тебя клиентки осаждают, — проворчала Полина. — Семь утра!

— Она свидетельница на свадьбе, а раньше ей было никак…

— Ну, с аллахом.

Но ранними пташками были не только они — затрезвонил телефон Алексея. Разговаривал он с кем-то сдержанно и суховато.

— Алло. Что так спешно? Я занят. Да, возможно, сегодня меня тоже не будет. И завтра. Есть Александр. Нет. Нет, я сам позвоню.

Он нажал отбой.

— С кем это ты так сурово? — осведомилась Полина, намазывая себе второй тост. Поглощала она их медленно и с видимым удовольствием.

— Это Жанна, — пожал плечами Алексей. — Она сегодня днем надумала ехать на «Сапсане» в Питер по делам своей галереи. Требовала, чтобы я немедленно забрал Стеллу.

— Ишь ты, — качнула головой лиловая дама. — А Стелла что?

— У брата, Сашки, дочка Лиза есть, — объяснил Алексей. — Они со Стеллой с детства дружат, хоть Лиза и постарше.

Полина Андреевна и Сима переглянулись.

— Это Жанна с ним в штыки всегда, — продолжал Леша. — Сашка ее не любит. А девочки всегда были страшно рады посекретничать. Так что, думаю, Стелла только рада будет, что на нее сестренка свалится. Поживет у брата, не в первый раз… Сима, ты в котором часу планируешь освободиться?

— У меня сегодня только две клиентки, в девять и в полдень. Так что около трех…

— Я заеду за тобой?

— Да, хорошо.

— А сейчас доешь спокойно, я отвезу тебя.

Сима кивнула. А потом они с Полиной распрощались, и Сима поехала на работу.

Удивительное дело, как человек быстро привыкает к хорошему. Еще несколько дней назад Сима готовилась спокойно и достойно встретить одинокую старость, а сегодня любимый человек везет ее на своей машине на работу. А ей, как раньше, не хочется лебезить и подпрыгивать, как щеночку, которого случайно погладили… Забавная эта штука, жизнь.

— Да, возьми, пожалуйста, — Леша протянул ей небольшую связку ключей.

— Что это?

— Я вчера сменил замок в лофте, хотел тебе позвонить, но ты трубку не взяла. Я подумал, ты на работе, и не стал докучать. Думаю, вечером заеду. Заехал, чтобы отдать, но, вот видишь, заговорились, я и забыл… Смотри, вот этот большой от верхнего замка, выступами на бородках кверху. Плоский — от замка внизу, любой стороной. Два поворота влево и наверху, и внизу. Ну, сейчас доедем, сама попробуешь.

— Спасибо, — Сима улыбнулась, положила связку в сумочку. — А расскажи про картину! Она невероятная…

— Понимаешь, — начал объяснять Леша, — добиваться портретного сходства учат еще в институте, через построение. Ну, это, если интересно, я тебе потом покажу и расскажу. Но там же, в институте, наряду со сходством учат попадать в характер.

— Я, кажется, поняла, — задумчиво сказала Сима. — Ведь какое уж тут портретное сходство, когда только затылок, ее волосы и пальцы. А — она. А те, кто ее не знает, увидят, насколько она одинока… Знаешь, можно было бы сказать, что она и не одинока, ведь у нее есть я, и мы за годы так прикипели друг к другу, но… Она так любила мужа. Ведь муж для женщины — это ее мир. Конечно, если у них все хорошо. Это же не просто три буквы — МУЖ. Это целая жизнь. Они ведь справили золотую свадьбу! Вросли друг в друга так, что… И через два дня после их юбилея он умер. Как она только пережила это, не понимаю. Она просто невероятный человек. Окончила факультет психологии, сама изучила Таро и консультирует иногда по соцсетям, а еще она…

О Полине она могла говорить часами.

— А дети были у них? — осторожно осведомился Леша.

— Бог не дал, — сдержанно ответила Сима. Ни к чему ему знать про Полинину ошибку молодости и аборт. — Мне тоже, кстати. Может, потому мы с ней и совпали.

Леша не ответил, и остаток пути Сима рассказывала ему о Полине и выспрашивала у него, как он учился, и он рассказывал ей о своих бесчисленных штудиях, а она поражалась его упорству.

В половине третьего Алексей заехал за Симой на работу.

— Куда поедем? — спросил он.

В суете дней Сима так и не спросила его о судьбе своего пакета — того, который был набит ее миниатюрами и который она, покидая поле неудавшегося боя, оставила у художника в кухонной зоне, скромно поставив его у торца стола. Ведь Алексей ни словом о нем не обмолвился. Неужели и вправду его никто не заметил?!

— Если ты не против, давай заедем к тебе в мастерскую, — попросила Сима.

— Давай, — обрадовался Алексей.

Ехать было всего ничего, и им посчастливилось не попасть в пробки.

Но у дверей в лофт их ждал сюрприз.

Часть IV

Звездулька

Глава 12

Freedom for everyone

На широком подоконнике лестничной площадки сидела девушка лет пятнадцати-шестнадцати — плотненькая, не сказать пышечка, в каком-то немыслимом разноцветном худи и мешковатых штанах. Но одежда — что! Волосы ее были выкрашены ровно пополам — левая половина иссиня-черная, правая — изумрудная с отливом. Пирсинг в правой брови, нижней губе и левой ноздре. И не сказать, что это ее портило — юную мордашку трудно чем-либо испортить. Вот эпатажа было выше крыши…

— Хай, — мрачно произнесла девушка, спрыгивая с подоконника.

Симе бросилась в глаза надпись на ее одеянии: «FREEDOM FOR EVERYONE». Смотрела девушка почему-то только на Алексея.

— И тебе здравствуй, дочь, — переглянувшись с Симой, сказал своему чаду Алексей. — Сима, это Стелла. Стелла, это Сима.

— Стелла, добрый день, — приветливо улыбнулась исчадию Сима.

Никакой реакции.

— У тебя замок, что ли, сломался? — не обращая внимания на спутницу отца, продолжала Стелла. — Я открыть не смогла.

— Дочь, я к тебе без разрешения в комнату входил? — вместо ответа спросил художник.

— Н-нет, — помешкав, буркнула девчушка.

— Тогда давай-ка уважать границы друг друга, — сказал отец.

Дочь засопела.

— Сима, открой, пожалуйста, — обратился к ней Алексей.

Его руки были заняты пакетами с едой — по дороге в лофт они зашли в ближайший супермаркет, потому что, по выражению самого художника, в холодильнике в мастерской повесилась мышь.

Сима улыбнулась — поняла, что это был больше воспитательный момент для исчадия. Достала из сумочки ключи — ага, вот большой, выступами на бородках кверху, а маленький любой стороной. Стараясь не показать, что она сама видит этот замок впервые (в тех же воспитательных целях), Сима подступила к двери, и — красота! — ключи повернулись как по маслу. Два поворота налево и вверху, и внизу.

— Ни фига себе, — не сдержалась Стелла. — Она с нами, что ли, будет жить?!

— «Она» — это кто? «С нами» — это с кем? — терпеливо прикинулся недотепой Алексей. — Тапки надевай, у нас тут не Америка, в уличной обуви на кровать бросаться.

— Пап, ну хорош уже, — капризно проговорила Стелла. — Мы два года не виделись!

— Вот именно, — поддакнул отец с улыбкой. — Тогда не начинай с концерта! Дай обниму.

Он поставил пакеты и обнял обескураженную дочь. Потом, не обращая на нее внимания, спросил у Симы:

— Сварим кофе для начала?

— Ага, а я сэндвичей пока сделаю, — кивнула она и обратилась к девочке: — Будешь сэндвичи?

Та скривилась, но через силу кивнула — то ли почувствовала, что ведет себя глупо и по-детски, то ли в самом деле проголодалась.

Наблюдая, как Сима моет руки, а потом салат и овощи и как быстро нарезает сыр и ветчину, сооружая многоэтажные пышные сэндвичи, Стелла, видимо, поняла, что «эта тетка», как она уже про себя ее окрестила, здесь надолго.

Тем временем Алексей уже сварил первую пару чашек кофе.

— Я потом, — повернулась к нему Сима и, улыбнувшись, продолжала сооружать сэндвичи.

— Я тебя подожду, — кивнул он ей и присел на диван.

— А я счавкаю, — объявила Стелла чуть ли не с вызовом, демонстративно взяла сэндвич и чашку кофе и уселась рядом с отцом.

Дальше их разговор велся вполголоса, и Стелла то ли не понимала, что Симе все будет слышно, то ли делала это намеренно.

— Пап, ты с ней жить, что ли, хочешь? — негромко, но возмущенно начала Стелла.

— А тебя что-то не устраивает?

— Да все! Во-первых, she’s not in our league.

— Что? — поморщился Алексей — Говори, пожалуйста, по-русски.

— Она вообще не нашего круга! — прошипела Стелла.

— А какой у тебя круг? — спокойно осведомился отец.

Вопрос поставил девушку в тупик, но только в первую секунду.

— Пап, не прикидывайся, — засопела она. — Ты понимаешь, о чем я. Ты как с ней в люди выйдешь?

Он поперхнулся смехом:

— Да, дочь, мы точно давно не виделись! Я и раньше-то в эти «люди» не очень… А в «люди» принимают только с волосами зеленого цвета и пирсингом в носу?!

— Ты хочешь сказать, что ты ее любишь, что ли? — пропустив шпильку, не сдавалась Стелла, которую эта ситуация возмущала все больше, а еще больше бесила невозмутимость отца.

— Именно это я и хочу сказать, — серьезно кивнул отец, но в прищуре его глаз прыгали чертенята.

— То есть тебе нравятся такие тетки?!

— «Такие» — это какие?

— Пап, ну хватит уже! Мама уехала, а мне теперь что? С ней, что ли, жить?!

— А ты не хочешь? — спокойно спросил отец.

— Еще чего! Нет, конечно! — фыркнула Стелла, яростно приканчивая сэндвич.

— Хорошо, найдем решение, — кивнул он.

Стелла немного повеселела. Неизвестно, что она себе нафантазировала, думала Сима, но, видимо, девочка решила — раз отец был так спокоен и уверен, значит, действительно что-то придумает и этой тетки здесь больше не будет. Он встал и отошел сварить еще кофе, а Стелла исподтишка наблюдала, как Сима заканчивает сооружать перекус.

— Так, я тоже чавкать, — весело сказал отец, тем временем сварив еще две чашки кофе. — М-м, сказочная вкуснотища!

И он тоже принялся уплетать первый из горы аппетитных многослойных бутербродов. Они, надо сказать, получились вкусные — ветчина, сыр, ломтики помидоров и огурцов на большом листе салата.

— Пап, у меня кофе кончился, — объявила Стелла.

— Поздравляю, — с энтузиазмом откликнулся отец.

— Сварить тебе? — встала Сима.

Стелла сделала гримаску, но милостиво кивнула. Сима пошла делать кофе, краем глаза увидев, как Стелла бросила торжествующий взгляд на отца, мол: «Видишь? Это просто прислуга». Отец на ее взгляд никак не отреагировал.

— Расскажи хоть, что ты поделываешь там, в Дакоте, — предложил он.

— Если ты про колледж, то там все отлично, а вообще ничего хорошего, — вяло отозвалась дочь. — Мне там не нравится. Природа красивая, и все такое, но…

— «Но» — что?

— Чужая страна — чужая и есть, — неожиданно горько и серьезно отозвалась девушка. — Там даже воздух чужой. А тут — дома.

— Да, это аргумент, — признал отец, тоже посерьезневший. — Ты маме говорила об этом?

— Говорила, и что? Ты что, маму не знаешь?! Вот если бы ты к нам приехал…

— Со мной там будет то же самое, что и с тобой, — спокойно ответил отец. — Мы в конце концов одной крови и чувствуем одинаково.

Стелла замолчала и пригорюнилась.

— Надо подумать, — снова сказал отец. — Если подумать, то решение находится всегда.

В это время подошла Сима, неся Стелле кофе.

— Спасибо, — буркнула та. Ей ничего не оставалось.

В это время у Алексея зазвонил мобильник.

— О, любимая племянница, — кивнул он и принял вызов. — Привет, Лизок. Какие новости? Да ничего, сидим кофе пьем. Да, в мастерской. Сима вкусных сэндвичей наготовила. Да, Стелла здесь. А! Ну, прекрасно! Давай.

Он положил телефон:

— Сейчас обещала примчаться.

— Лизон! — просияла Стелла. — Толком и не поговорили еще с ней. Клево, что приедет. Я пока киношку посмотрю, на кровати поваляюсь.

Она вскочила и направилась было наверх.

— Нет, туда не надо, — спокойно остановил ее отец.

— Почему это? — недовольно остановилась дочь.

— Потому это. Не надо валяться на нашей кровати.

— На ва… — Стелла задохнулась от возмущения.

Сима отлично понимала чувства девушки. Все, решительно все шло не так, как Стелла задумывала! Хотела провести время с отцом, уломать его переехать к ним с мамой в эту невыносимую Дакоту — с ним, по крайней мере, там было бы веселее, — а тут эта… Какая-то чужая тетка! Да зачем она вообще?!

— Хочешь, тут киношку включим? — примирительно предложил отец. — Тут ведь тоже есть.

— Тут дивиди, а там проектор, — нахмурилась Стелла. — Я в твоем кабинете тогда посижу.

И с недовольным видом, демонстративно выпрямившись, гордо прошла мимо отца и этой…

— Детский сад, — извиняющимся тоном обратился Алексей к Симе, когда Стелла ушла на второй этаж.

— Ну, что ты хочешь, — спокойно ответила Сима. — Я и в самом деле ей чужая и как снег на голову.

— Ей надо учиться, что мир создан не только для нее одной, — посерьезнел художник. — Увы, меня не было рядом эти почти три года, и я вижу, что в ней начали проявляться те черты, которых я видеть бы в ней не хотел, — вседозволенность, беспрекословность, снобизм этот дурацкий…

— Тш-ш, — погладила его по руке Сима.

Она прекрасно поняла, что он хотел сказать — дочь на его глазах превращалась в мать, с которой он предпочел развестись, вместо того чтобы плясать под ее дудку.

— Кто-то же должен ее остановить, — снизил тон Алексей. — Жанна сказала, что не справляется с дочерью. Это не спарринг-партнер, чтобы с ней справляться.

— Девочка достаточно умна, как мне кажется, — заметила Сима. — Раз сказала, что в колледже у нее все отлично. Она смелая и креативная, судя по ее прическе. А… прости, почему она такая полненькая? Вроде бы у всей вашей семьи худощавые фигуры.

— Гормоны и фастфуд, — сумрачно сказал Алексей. — Жанна ненавидит готовить, вот Стелла и питается всеми этими бургерами, пиццами и что там еще можно заказать. Она всегда была домашним человечком, а тут такой стресс — переезд в другую страну. Да еще первые года полтора Жанна вообще запрещала ей со мной общаться. А когда дочка мне решила позвонить, я был в клинике — не в этот раз… Приятного и полезного мало в отце-неврастенике. В общем, вот так все, кувырком.

— Ничего, — прошептала Сима, продолжая гладить его руку. — Это жизнь, и она не кончилась. Справимся.

В это время радостно затренькал входной звонок. Это была Лиза.

— Ну, чо-как? — спросила она вместо приветствия, обнимая дядюшку и дружески кивая Симе, а потом добавила вполголоса: — Как, не покусала она еще вас?

Сима улыбнулась и пожала плечами.

— Кусается, но держимся, — отмахнулся Алексей.

Тут Стелла, видимо, услышав голоса в прихожей, ссыпалась со второго этажа, как шквал, и повисла на сестре.

— Задушишь! — смеялась Лиза. — Слушайте, я голодная, как черт, нигде поесть не успела… А чем это у вас так пахнет вкусно?

— Это я куриный суп варю, — сказала Сима. — Он как раз сейчас доходит.

— Когда ты успела? — изумился Алексей.

— Да сразу, как пришли, — засмеялась она. — Долго ли курицу разделать. Пену снимала, пока с бутербродами возилась. Пару картофелин, морковка… Укропчик и паутинка в конце… Это ведь все очень быстро.

— А чего у тебя мордан такой кислый, Звездулька, эй? — потрясла ее Лиза, когда сестры вволю потискались.

— Почему Звездулька? — улыбнулась, поворачиваясь от плиты, Сима.

— Ну, Звездочка. Домашнее прозвище, — пояснила Лиза.

— «Стелла» в переводе звезда, — добавил Алексей негромко Симе.

— Да что вы всем подряд рассказываете, какое там у меня домашнее прозвище! — ощетинилась Стелла.

— Сестрен, не порти аппетит, потом поболтаем!

Против всяких ожиданий пообедали дружно. Стелла хотела было демонстративно отнекаться от тарелки супа, но он выглядел так аппетитно, что голод взял свое. И спустя минуту девушка наворачивала его так, что за ушами трещало. При этом она умудрялась сохранять надменный вид. Это было уморительно.

— Дядь Леш, — в конце обеда объявила Лиза, — мама предложила, чтобы Стелла у нас пожила, пока Жанна в Питере. Звездулька, ты как?

— Сама звездулька… Я норм. Даже клево, — отозвалась было надувшаяся девушка.

— Тогда мы это… как винни-пухи, поели и сваливаем, — сказала Лиза. — Звездуль, шевелись, ходу. Сейчас еще в одно место заскочим… Дядь Леш, Сима, пока!

Веселая кутерьма в прихожей. Ложкой дегтя в бочке меда была фраза Стеллы, негромко обращенная в адрес Симы, хотя девушка на нее в тот момент и не смотрела:

— Ну, я тебе устрою…

— Не ожидал от нее такого инфантилизма, — хмуро покачал головой Алексей, когда дверь за девушками наконец закрылась.

— Не помню, я говорила тебе, что Полина Андреевна психолог по образованию? — спросила Сима. — Она сказала бы так: это протест, а не инфантилизм. Который выражается как раз в таком вызывающем поведении. «Я еще маленькая, и мне нужен папа». Ей просто плохо, и она это показывает вот таким образом.

— Да ты сама психолог, — удивился Алексей. — Знаешь, такой поворот мне бы в голову не пришел.

— Да это же сразу видно… Девочка очень растеряна, вот и творит невесть что.

— Какая же ты удивительная, — любуясь ею, сказал Алексей.

— Спасибо, — улыбнулась она.

Подошла к нему, прильнула, закрыла глаза. Она так давно не прикасалась к нему, не обнимала. Вот только теперь она почувствовала настоящий покой, несмотря на жеребячьи взбрыки и выходки Стеллы. Покой и желание. Он тоже обнял ее.

Конечно, они изголодались друг без друга. Сейчас, когда им уже точно никто не смог бы помешать — двери заперты, ключей ни у кого, кроме них самих, нет, — они словно отпустили себя на волю. Они лакомились друг другом, словно в первые дни их сближения, но в этот раз это было совершенно по-другому — сейчас они по-настоящему принадлежали друг другу. Так хорошо им, пожалуй, еще не было…

Глава 13

Учитесь принимать заслуженную похвалу

А наутро Сима наконец добралась до своего пакета. Поразительно, но он так и стоял у торца кухонного стола, не замеченный и не тронутый никем.

«Может, и впрямь потому, что это все никому не нужно?» — подумала Сима, но строго цыкнула сама на себя и словно в холодную воду прыгнула:

— Леша. Отдаю на твой суд.

— Это что?

— Уйду, и посмотришь. Сильно не смейся и очень меня не топчи, я старалась. Ну… Это я вот так баловалась. Посмотри, как будет время, а я побежала наводить дамам красоту, сегодня у меня их три. Нет-нет, я сама доберусь, тут ведь близко, не провожай… И не встречай, а то я пешком ходить разучусь!

— Яволь, майн дженераль, — пошутил живописец. — Тогда приходи после работы в «Сферу» и позвони загодя, ладно? Я закажу что-нибудь, чтобы к твоему приходу как раз принесли. А что ты будешь?

— Том ям, конечно!

— Ты шутишь?..

— Кто же таким шутит. Увидишь, как лихо я его теперь уписываю…

И Сима упорхнула. Позвонила по дороге Полине Андреевне сказать, что наконец сподобилась отдать Леше пакет со своими работами.

— Умница, — тихо и умиротворенно сказала лиловая дама. — Мне кажется, что у тебя именно сейчас начинается в жизни самая хорошая полоса. Жанны эти, Стеллы — оно конечно, куда от них деться. Но держись, моя девочка. Ты хороший человек. Побудь сегодня с Лешей, я найду чем заняться. У меня теперь картина есть…

— Полина Андреевна. Золотая вы моя.

— «Только контакты платиновые», — пошутила лиловая дама.

Перед выходом с работы Сима, как и обещала, позвонила Леше и сообщила, что направляется в «Сферу», так что к ее приходу на столе красовались дымящийся том ям и тигровые креветки в кляре — Сима решительно пристрастилась к азиатской кухне и морепродуктам.

— Леша, почему у тебя такой торжественный вид? — поинтересовалась она, в самом деле довольно сносно управляясь с острым вкусом супа.

— Потому что я наконец-то посмотрел твои работы!

Сима все-таки немного закашлялась.

— Да уж… — только и сказала она. — Так, все едино пропадать. Что скажешь?

И покорно приготовилась к качественному разгрому типа «Лучше бы ты просто готовила, у тебя это отлично получается… Но краски и кисти — это явно не твое!»

Но Леша сказал совершенно другое.

— Я бы твои работы разделил на несколько категорий, — начал он серьезно. — Есть копии, то есть работы ученические. Все ведь начинают с копий. И это даже полезно и нужно — делать копии, изучая само мастерство, перенимая опыт. Есть попытки отойти от копий — похоже, что срисовано с фотографий.

Сима, внимательно слушая, кивнула. Пока что громить ее не собирались, а вполне серьезно отнеслись к тому, что она делала. Интересно…

— А есть, — продолжал Леша, — то, что уже можно назвать авторским стилем. Это твои живые домики, кошки-люди, собаки с крыльями, рыбы-пароходы…

— Сказочные которые? — не удержалась Сима. — Этих я почему-то люблю больше всех, хотя не воспринимаю особо всерьез.

— А вот и напрасно, — заметил художник. — Сюрность твоих работ как раз и говорит об авторском подходе, уже вполне зрелом.

— Они как раз последние из написанных, — заметила она. — Их всего восемь пока.

— Ну, вот видишь, — кивнул Леша. — Восемь — но какие! Мастерство нарабатывается копиями, а количество переходит в качество. Ну, или не переходит.

Сима настороженно взглянула на него.

— У тебя — перешло, — улыбнулся он.

— Ты так это сказал, словно у кого-то не переходит, — осторожно предположила Сима.

Леша помолчал.

— У Жанны, — нехотя сказал он наконец. — У нее этого так и не случилось. Не люблю говорить о людях в их отсутствие… но это тот самый случай, когда человек занимается не своим делом, долго и упорно занимается. Потом она поняла, что ее сила совсем в другом. В коммерции. Она бизнесмен, а не художник. А твои работы…

Его глаза потеплели.

— Твои работы — это искусство. — Он понизил голос: — Говорю так не потому, что ты мне близка. Вернее, нет, не так. Ты близка мне еще и по духу, вот в чем штука. Говорю совершенно искренне. И… пожалуйста, учись принимать заслуженную похвалу. Если будешь продолжать в этом же духе и в этом стиле, у тебя впереди выставки.

Сима прикрыла глаза и тихонько перевела дух. Разве она когда-нибудь могла помыслить, что услышит такое? И от кого?! От мастера, который по уровню своему был для нее практически небожителем.

«Не сотвори себе кумира», — раздался внутри ее назидательный и ехидный голос лиловой дамы. Удивительная штука — жизнь…

Да еще какая.

Неподалеку вдруг возникло какое-то движение, и они увидели, что к их столику быстро приближается человек. Двух секунд хватило, чтобы они узнали Александра.

— Привет, братушка, — пожимая Леше руку, сказал он. — Сима, доброго тебе.

Вид у него был необыкновенно деловитый и собранный.

— Привет, Сашка, — сказал Леша. — Чертовски рад тебя видеть. Какие новости дома?

— Это вот, брат, ты прав — новости, — с энтузиазмом кивнул Орлов-старший. — Новость главная — я в этом бабьем царстве подохну, так и знай! Нет, ну прикинь! Татьяна, Лизок да еще Стелла с ее брульянтами в носу.

Александр шумно опустился на стул и начал лениво перелистывать меню. Затем снова заказал себе стейк. Посмотрел на то, что ест Сима, и тоже заказал себе том ям.

— Пить не буду, за рулем, — объявил Александр. — Итак, дела такие. Стелла, или, как ее уже давно окрестила дочь, Звездулька, окончательно озвездела. Всю дорогу пыталась настроить кузину против нашей Симы.

«Нашей», — конечно же, отметила та. Все-таки неприятно, когда родные твоего любимого человека принимают тебя в штыки. Удивительно, что Орлов-старший встал на ее сторону… Хотя… Для брата он готов был на многое.

— Лиза уже не ребенок, — продолжал Александр, — так что Звездулька в своих планах «поизводить тетку» поддержки не нашла. Лиза прекрасно понимает, что любимому дядюшке нужна Сима, и заняла позицию «миротворческого нейтралитета». Девчонки даже немного повздорили, но тут подключилась моя благоверная и принялась воспитывать обеих. В общем, голова у меня сразу пошла кругом, и я понял — бежать от этой бабской армады! Хорошо хоть Жанка самоликвидировалась в Питер. Но тут же меня осенило парадоксальное решение — бежать всем вместе!

Сима с Алексеем переглянулись.

— Куда бежать? — переспросил художник.

— А в отпуск всей шарагой! — рубанул Орлов-старший и свирепо принялся за только что принесенный стейк. — И не куда-нибудь на Мальдивы, а просто в Крым. Я дома это объявил, и ох, что тут началось! «Фу», да «не прикольно», «не стильно» и «да что там делать»… В общем, обсуждения были бурными, но закончились быстро — этот бабий бунт я подавил. Тем более напомнил Танюшке дни молодости — гульки в Крыму, наши с ней — тс-с! — жаркие ночки в поселке Курортный. И вот тут родная моя половина меня поддержала — ее накрыло ностальжи. А когда Танюшку накрывает ностальжи, это только держись. Все улочки-закоулочки Курортного вспомнила, и начались сплошные «А помнишь это?», «А помнишь то?», «А кусочки рыбки копчененькой на шпажках!». Ну, и все такие дела. Стелла с Лизоном попытались нас продавить нытьем, но мое слово было крепче: «Не дам денег, и все». Тут-то они и прикусили языки, против силы не попрешь. Правда, Стелла что-то там пробурчала про месть… Как говорится, «и мстя ее была страшна». Короче, вот как-то так. Сима, нужны данные твоего паспорта. Покупаю три СВ на послезавтра в Крым, собирайте вещички.

Сима с Алексеем вновь переглянулись.

— Да я что-то из отпусков не вылезаю, — засмеялась Сима и достала из сумочки паспорт.

— Поди плохо, — подмигнул Александр, между делом оформляя электронные билеты и продолжая расправляться с мясом, как заправский людоед. — Сейчас еще Танюша подъедет сюда. На шопинг ее пробило. А когда мою Танечку пробивает на шопинг… О, вот и она!

— Здравствуйте все-е-ем! — улыбчиво пропела миловидная ухоженная и стильно одетая шатенка — точь-в-точь такая, как на фото, которое Сима видела, когда занималась детективными поисками в соцсетях. — Ой, Сима, это вы! Ка-а-ак мы вас искали, вы просто не представляете!

Орлов-старший выразительно закатил глаза, показывая всем, что жену любит, но этот щебет с утра до ночи для него невыносим.

— Здравствуйте, Татьяна… — начала Сима.

— Ой, да просто Таня, — отмахнулась та. — И давай на ты уже. Я так рада! Всему-всему, что случилось! Все уже знаю… Сима, я так переживала за вашу с Лешей историю — ну просто изумительно, что все разрешилось! А я просто сейчас так загружена была — фантастика. Работаю, работаю как оглашенная, а потом — вжик! — на денек-другой Сашка куда-нибудь свозит, и опять работа… Поэтому никак не удавалось тебя увидеть, только на фото. К Лешке вон и то всего раз удалось вырваться… Слушайте, я в Крыму сто лет не была. А вы когда последний раз были?

— Женулька, уймись, — негромко попросил Орлов-старший. — У меня уже глаза в кучку от твоего милого щебета.

— А? — спохватилась Татьяна. — Ладно-ладно, все!

Ее отличала необыкновенная легкость, беспечность и общительность — она весело задавала вопросы, тут же сама на них отвечала, а других ответов почти не слушала.

— Ты есть-то будешь? — проворчал ее муж.

— Да, — улыбнулась она. — Яблочный фреш.

— На диете, — кивнув на жену с важной гримасой, бросил Александр, подмигнул собравшимся и подозвал официанта.

— А зачем вам диета, у вас отличная фигура! — даже не польстила, а сказала чистую правду Сима.

— У тебя! — весело поправила та. — Она такая отличная именно потому, что я не разжираюсь. Ем часто и понемногу. Фрукты, овощи… Мясо, конечно, тоже. Во-первых, вкусно, во‐вторых, полезно. Водичку пью… Сима, а ты сама-то как такую фигуру сохранила?!

Сима улыбнулась и пожала плечами:

— Да я как-то не думала… Наверное, тоже… не разжираюсь потому что.

Женщины облегченно засмеялись.

— Ну вот, нашли общую тему для беседы, — неизвестно, больше с облегчением или с досадой, воркотнул Александр, но морщины на его лбу с появлением жены разгладились. — Женулька у меня не просто болтушка, она у меня диетолог-трудоголик и… ну как там это, словечко модное такое…

— Нутрициолог, — улыбаясь, подсказала Таня.

— Почитал я про твою нутрициологию — говорят, шарлатанство, — пошутил Леша.

— Пусть говорят, — беспечно отмахнулась она. — Люди после нее и шлаки сбрасывают, и лишний вес, и чувствуют себя отлично — чего еще надо-то. Все налицо. На лице. И на фигуре!

Она засмеялась и потом спохватилась:

— Что я сижу! Я же не фреш пришла пить. Сима! Мне нужен советчик на сегодняшний поход по магазинам. На отдых без обновок — это неправильно!

— Хорошо, — немного растерянно произнесла та. — Пожалуйста… Но что я там насоветую?!

— Ну, как что. Мы друг другу и насоветуем. Как сидит, идет ли фасон, цвет, и… да мало ли! Так что сейчас пойдем резвиться.

«Ох, не знаю, как мне на мою сумму на карте нарезвиться», — подумала с некоторой тревогой Сима, но почувствовала, что Леша тронул ее руку. Она опустила глаза и увидела, что он не просто решил дотронуться — он вложил в ее ладонь кредитную карточку. Щеки Симы мгновенно залил жар, и она чуть не отдернула руку, так растерялась. Но через секунду взяла себя в руки.

— Спасибо, — беззвучно шевельнулись ее губы.

— Купи все что нужно, что понравится, — кивнул он. — Код — нынешний год наоборот. Мы с Сашкой с вами уж не пойдем…

— Да боже упаси, — в комичном ужасе замахал руками Орлов-старший. — Мне еще с женой за тряпками не хватало.

— Я тебе дома покажу все, что накуплю, — радостно пообещала ему жена.

— Особенно купальники.

— Особенно!

Сима даже не могла припомнить, когда это она ходила по магазинам, не высчитывая, хватит или не хватит на понравившуюся вещь. Но сегодня она наблюдала за Таней и училась просто радоваться жизни.

Позвонила, конечно, домой.

— Полина Андреевна, милая, я приеду чуть позже, и, так получается, что за чемоданом. Потому что скоро опять уеду, и я показала Леше работы, и он даже их проанализировал, и…

— Чего ты так частишь? — проворчала лиловая дама. — Ухо отвалилось.

— Ой, я у Тани этого набралась, у Сашиной жены, — смущенно засмеялась Сима. — Я приеду скоро… А Леша сказал, чтобы я училась принимать заслуженную похвалу!

— Давай-давай. Начинай осваивать этот процесс…

Глава 14

И мстя ее была страшна

Путешествие в СВ Сима восприняла как поездку, не выходя из гостиничного номера. Этакий комфортабельный отель на колесах с постоянно меняющимся видом за окном.

— Привези мне красивых ракушек, — наказала тетя Полли. — И непременно посети Ласточкино гнездо и Воронцовский дворец. Привези фотографии, мне тоже хочется предаться ностальгии. Мы с Мишенькой несколько раз были в Крыму. Сейчас, конечно, там все другое. Но ракушки те же самые!

— Будет сделано, — засмеялась Сима.

— Однажды вдохнув запах моря, ты никогда его не забудешь… Когда вернешься-то?

— Брат Леши сказал, что больше семи-восьми дней девочки не выдержат, а взрослым вполне хватит…

— Ну, для полноценного отдыха на море восьми дней недостаточно, — прикинула Полина. — Ничего. Вы еще со своим художником наездитесь по всяким морям…

— Откуда вы знаете, — улыбаясь, махнула рукой Сима.

Лиловая дама пристально посмотрела на нее.

— Девочка моя, во‐первых, я не один год уже живу на свете. И многое понимаю. И вижу, как светятся сейчас твои глаза. А во‐вторых, карты не врут, и об этом я тебе не раз уже говорила. Ты встала на дорогу, ведущую к счастью.

— Почему это… с чего вы взяли? — растерялась Сима.

Вместо ответа тетя Полли сделала ей знак подождать и скрылась в своей комнате. Вернулась через пару минут с небольшим листком бумаги.

— Присядь-ка ненадолго. Я, видишь ли, расклад на тебя вчера сделала. Не хочешь полюбопытствовать?

Сима кивнула.

— Расклады, как я уже говорила, я люблю небольшие, поэтому всего три вопроса. Первый: «Где я сейчас?» Ты то есть, моя дорогая. Туз Кубков. Во-первых, это сама по себе карта радостная, мажорная, предрекает изменения в судьбе к лучшему. Во-вторых, она чаще всего указывает на дела любовные. И говорит, что у тебя начинаются отношения настоящие, глубокие, не просто… интрижка, — лиловая дама неопределенно помахала в воздухе растопыренными пальцами, — а истинное чувство. И будет оно долгим и, скорее всего, счастливым. Не исключено, что со своими плодами, — Полина Андреевна пристально и с намеком посмотрела на Полину, и та покраснела, потупилась. — Тебя любят, и любишь ты — а это выпадает не каждому.

Она вздохнула.

— Дальше. «К чему я иду?» Ты, конечно, а не я. Тройка Кубков. Все туда же и с тем же: союз, единение, слияние. Но только имей в виду, что у взрослых людей это указывает не только на парные отношения, но и на расширение связей. Не исключено, что к вашему союзу кто-то присоединится, и дружба с ними — или с ним — будет прочной и надежной.

«Орловы, — подумала Сима. — Кому же еще?»

— Ну, и наконец, третий вопрос: «Куда приведет меня дорога?» Солнце. Ну, это вообще лучшая карта во всей колоде, если она выпадает — считай, ухватил бога за бороду. Расцвет жизни, счастье, неминуемый успех. Если спрашиваешь про какую-то сложную ситуацию — все будет отлично.

«Может, Стелла? — с робкой надеждой подумала Сима. — Вот бы с ней все решилось! Единственная капля дегтя во всей бочке меда… неужели правда кончится хорошо?»

— Ну, а уж если в личных отношениях Солнце выпадает, то лучшего и желать нельзя. Это не просто союз, это связь на всю жизнь, прочная, крепкая и надежная.

По губам старой дамы скользнула грустная улыбка, и Сима поняла, что вспомнила Полина Андреевна сейчас своего Мишеньку. Она поднялась, подошла к тетушке Полли, обняла ее. Погладила по руке:

— Спасибо вам, Полина Андреевна! Какое же вам спасибо!

— Стало быть, на том и порешили, — заключила лиловая дама и поцеловала ее в щеку. — Ну, а насчет готовки даже и не думай. Леша твой мне напритаскивал всякой еды, да и у нас с тобой чего душа пожелает в закромах… Не морочься на этот счет.

— Хорошо… Да! — вспомнила Сима. — В дороге, скорее всего, будет связь плохая, а ехать около полутора суток. Я позвоню, как в Крым приедем.

— Хорошо, девочка. А теперь покачу я к себе, пожалуй, спать.

И она укатила.

А Сима покатила в новую жизнь. Пока что просто к Леше в лофт с чемоданом, потом в его однушку, где он тоже торопливо собрал вещи, а потом в мягком вагоне к морю.

Море! «Это сказка», — думала Сима, глядя в окно, как постепенно меняется за ним пейзаж — вытягиваются вверх деревья, как пирамидки, и небо приобретает ни с чем не сравнимый оттенок синевы. Она никогда не была на море и видела его только на экране.

— У моря совершенно особый запах, — сказал ей Леша, видя, как она смотрит в окно в ожидании. — Оно пахнет не просто солью и йодом. Оно пахнет ветром. Свободой. Безбрежностью. Прошлым и будущим. Надеждой. Однажды вдохнув этот запах, ты никогда его не забудешь.

Сима встрепенулась:

— Полина Андреевна сказала мне то же самое, слово в слово!

— Она знает, что говорит. Удивительная женщина. Глубокая и спокойная, как… ну, как море!

— Знаешь, у меня сердце сжимается, когда я думаю, что вот уже второй раз я бросаю ее на неделю, — сказала Сима. — Как она без меня? А я как без нее?

— У тебя есть я.

Алексей бережно обнял ее.

— А у тетушки Полли — портрет? — горько усмехнулась Сима.

— У меня мелькнула идея, не лишенная здравого смысла, — сказал Алексей. — Когда мы вернемся, почему бы мне тоже не попроситься к тете Полли под крыло?

— Как это?

— Ну, как. В примаки, к тебе под бочок, — хмыкнул художник. — Я сначала подумывал предложить ей переехать ко мне — не в лофт, конечно, а в мою однокомнатную квартиру. Там мы вместе могли бы приглядывать за ней. Но потом я прикинул, что в такую тесноту пожилую женщину приглашать по меньшей мере неприлично. В лофт — тем более, там весь комфорт на втором этаже, а кухня на первом. Это все же мастерская, довольно спартанское жилье. Да и в таком возрасте вряд ли она в принципе куда-либо захочет переезжать с насиженного места. А мало ли что, все-таки возраст… Так что если ни ты, ни она не станете возражать против мелькающего туда-сюда по квартире небритого мужика, то…

— Ты просто побреешься! — засмеялась Сима. — Идея замечательная. Полина, конечно, скажет: «Без меня меня женили» — и будет ворчать. Но мне кажется, она не будет против.

— Мы с ней скорешились, — важно сказал Леша. — Я горжусь знакомством с ней. И с ее мужем. Благодаря Полине Андреевне я почувствовал, что это был за человек.

— Да, — покивала Сима. — Не зря же она назвала свой портрет «Мишей». Да, на картине она сама, но всеми своими клеточками устремлена к нему. И это так видно и понятно…

Тут в дверь купе деликатно, но весело постучали — словно горошек рассыпался.

— Наверное, это Таня, — предположил Алексей и не ошибся.

— К вам можно? — раздалось из коридора приглушенное.

— Да, конечно, — отозвался художник, и та бочком протиснулась внутрь.

— Я от скуки сейчас умру, — пожаловалась она. — Сашка спит, девчонки секретничают, а я уже вся измаялась. Все кроссворды перерешала, а электронки раскрашивать уже устала. Давайте болтать. На худой конец играть в подкидного дурака.

— Давай ты тогда расскажешь про нутрициологию поподробнее, — попросила Сима. — Я не для того, чтобы похудеть. Но ты говорила, что это полезно для здоровья!

— Ага. Ну, слушай…

Тут и Алексей подобно своему брату закатил глаза. Но глаза его смеялись…

От Феодосии до Курортного взяли два такси.

— Наш табор в одну машину не поместится, — сказал Александр и был, конечно, прав. — Как обустроимся, надо будет арендовать что-нибудь вместительное типа минивэна.

Он заранее созвонился с двумя уже знакомыми ему владельцами пансионатов Курортного. В бархатный сезон все везде было битком, но один из них сказал, что придумает что-нибудь. И теперь их ждали три комфортабельных номера со всеми удобствами и кондиционером.

— Хозяин нам с Таней свою мансарду уступит на неделю, — подмигнул Александр. — У нас и у девчонок будет вид на Карадаг, а у Леши с Симой просто во двор, на заросли винограда.

— Сказка, — мечтательно произнесла Сима.

— Еще какая, — улыбнулась Таня и вдруг изменилась в лице: — ОЙ!!!!

— Что?!

— Я крем для загара не взяла, — простонала она. — Сгорю к чертовой матери!

— Я тоже не додумалась, — пролепетала Сима, понятия не имевшая, что этот крем на юге просто необходим.

— Да ну вас на фиг, — отмахнулся Орлов-старший. — Из-за такой фигни…

— Ничего себе «фигня»! — возмущенно воскликнула Татьяна и схватила Симу за руку: — Побежали!

— Ой, куда?!

— Туда!

И Татьяна рванула к магазинчику «Крымская косметика», волоча за руку Симу.

Леша и Лиза хохотали, Стелла бурчала, Александр смотрел им вслед с гримасой: «Вот и начался долгожданный отпуск».

— Та не обращайте ж вы внимания, — благодушно сказал водитель. — Моя такая же. Купят и вернутся.

— Девочки — такие девочки, — засмеялся второй.

Пообщались с водителями за цены и погоду. Перешли было на политику, но Лиза со Стеллой подняли протестующий визг, а тут и обе женщины вернулись.

— Тю! — удивился благодушный таксист. — Уже ж?

— Глазам не верю. Я думал, вы к ночи только обернетесь, — проворчал Орлов-старший.

— Если бы меня Сима не утащила, то мы бы дольше провозились, — призналась Таня. — А она быстренько — раз-раз! — и нужные кремы нашла. И воду.

— Какую еще воду? — округлил глаза Александр. — Это ж не продуктовый!

— Мицеллярную, — со значением ответила Татьяна. — Пойдем уже в машину, я тебе расскажу…

— Только не это, — взмолился тот, открывая дверцы своего такси.

В их «карете» расположилось его семейство и Стелла, и ехали они впереди. В задней машине были только Леша с Симой да не поместившиеся в багажник сумки.

— Куда столько набрали, — недоумевал Алексей.

— И это только ТУДА, — заметил, смеясь, водитель. — Представляю я, сколько вещей у вас будет на обратном пути. Фрукты, сувениры, обновки…

— Я бы купила только шляпку с полями от солнца, — заметила Сима.

— Тебе очень пойдет, — улыбнулся Леша.

Позавчера после шопинга с Таней Сима сделала попытку вернуть Леше его банковскую карту, но Леша ее просто не взял.

— Я хочу, чтобы тебе не надо было раздумывать, на чем сэкономить, если захочется себя побаловать, — объяснил он. — Я знаю, ты ведь не будешь просить.

— Не буду, — кивнула она. — Не привыкла…

— Знаешь, мне бы очень хотелось, чтобы ты как раз привыкала к тому, что у тебя есть на кого положиться, — серьезно сказал Леша. — Иначе я не буду чувствовать себя мужчиной.

— Ух ты, это действительно аргумент, — покрутила головой Сима. — Просто на обе лопатки положил… Хорошо. Буду привыкать. Только… только ты тоже пойми. Это все не сразу и не вдруг.

— Понимаю. Но мы же вместе. Значит, справимся…

А сейчас, в машине, Леша развеселился:

— Девочкам нужно разнообразие. Что ж тут удивляться, что тряпочек много. Значит, пусть будут!

— Ну и то верно, — кивнул покладистый водитель. — Особенно на курорте-то.

Из такси Сима позвонила своей лиловой даме справиться, как у нее дела.

— А что мои дела? Спи да ешь, ешь да спи, — ворчливо отозвалась та. — Да сейчас еще подсела на один детективный сериал… Разбудила ты во мне мисс Марпл.

— Ну, что я говорила, — засмеялась Сима. — Вы она и есть!

Когда они наконец добрались до поселка Курортный, день был в самом разгаре. Гостевой дом «Розовый фламинго» был причудливым, не лишенным приятности ансамблем построек разной этажности. Попасть внутрь можно было через кованую калитку во внушительной ограде.

— Ух, какая цитадель, — восхитился Алексей. — А это кто? Цербер у врат Аида?

У ворот разлеглась разомлевшая на солнце собака ростом со слоненка. Породы она была непонятной, но грозной — морда со здоровенными брылями вся в шрамах и развесистые уши.

Проходившая мимо парочка отдыхающих услышала его слова и пояснила:

— Да это Капа, ее тут вся улица знает. Она мухи не обидит!

Капа, услышав свое имя, лениво застучала по пыли тяжелым хвостом, но с места не поднялась. Зато подняла облако пыли.

Компания со своим багажом потянулась внутрь через калитку. Стелла демонстративно делала вид, что в упор не видит ни отца, ни его избранницу.

Гостей встречала тучная улыбчивая хозяйка, и они с Александром отошли в сторонку решать деловые вопросы. Решились они довольно быстро, потому что договоренность уже была в переписке.

— Марго меня зовут, если что. Мужа — Кязим, он к вечеру будет, — колыхаясь всем телом и складками просторной хламиды, подошла к остальным гостям хозяйка «Фламинго». — Меня всегда можно найти во дворе или в кухне — вон она, под крышей, летняя. Вам, как и договорились, наша мансарда, там все убрано-помыто, вас ждет. — Она протянула ключи Александру с Таней.

Те потихоньку поволокли свой багаж по двору.

— Ваши апартаменты туточки, на втором этаже.

Она махнула полной рукой девочкам на второй этаж с открытой винтовой лестницей и отдала им ключи. Девчонки сцапали их и тут же побежали наверх занимать себе понравившиеся кровати.

— А ваши покои — тамочки, — показала она Симе с Алексеем чуть во двор, на отдельно стоящую беленую постройку, причудливо загибающуюся углами.

— Ух ты, какая архитектура, — похвалил художник. — Стены белоснежные… Как на них тени играют от листьев винограда! Писать бы и писать.

— Художник? — оценивающе посмотрела на него Марго.

— Ну… так, — неопределенно поднял плечо Леша, улыбнувшись.

— У нас тут художников много приезжает, пишут, — довольная хозяйка кивнула. — Карадаг на закате уж так хорош. Да что Карадаг — кругом красота. С женой отдыхать приехали?

Она улыбнулась Симе.

— Ну… так, — в тон Леше неожиданно выпалила Сима и засмеялась.

— Молодожены, — обнял тот ее за плечи, притянул к себе, поцеловал в макушку.

— Ну что, отдыхайте! — сказала Марго. — Если что нужно, помните, я всегда дома.

И она поплыла через двор.

— Знатный фрегат, — не удержался от восхищения Алексей. — Под всеми парусами.

— А какая корма… — не удержавшись, тихонько добавила Сима.

— Ах ты, язва! — расхохотался тот.

— Всего лишь гастрит, — показала ему язык Сима.

Она чувствовала себя как никогда — необыкновенно легко, поэтому шутки внезапно посыпались из нее, как из рога изобилия.

— Давай распакуемся, переоденемся и пойдем погуляем, — предложил Леша. — Как раз шляпку тебе купим. И искупаемся.

— Давай!

Но они задержались. Совершенно неожиданно на «молодоженов» напало то, что так часто нападает на молодоженов, и они, как беспечные подростки, проверили на прочность большую двуспальную кровать. После того как они убедились в ее надежности, настроение у обоих стало абсолютно умиротворенным. А после совместно принятого в просторной ванной душа — и того лучше.

— Где у тебя твой свежекупленный крем для загара? — напомнил Алексей. — Давай намажу.

— Ой, точно, чуть не забыла… А я — тебя!

От процесса намазывания их отвлек телефонный звонок.

— Да, Саш, — ответил Алексей. — Да вот, собирались выйти погулять и хотим уже на море… А. Ну, да. Я и забыл про это. Да, через пять минут.

— Что-то случилось? — спросила Сима.

— Да ничего, кроме того, что я забыл, что люди иногда едят, — рассмеялся Леша. — А Сашка напомнил. Таня, говорит, все свои обновки разбросала и час выбирала, что наденет. Девчонки там бесятся от скуки и хотят на пляж, а Сашка настаивает, чтобы все чинно пошли есть шашлыки в «Равшану». Говорит, кафе там рядом с пляжем изумительное, они его с Таней еще когда облюбовали — вот как мы с тобой «Сферу». Через пять минут они нас будут ждать у калитки. Ты, наверное, тоже все разбросаешь и будешь час выбирать, что надеть?

— Нет, — засмеялась и Сима. — Я давно придумала, в чем в первый раз пойду гулять к морю, еще в такси. В новом голубом сарафане и старых, но красивых синеньких босоножках.

— Ты мое сокровище, — поцеловал ее Алексей. — Ух, как тебе идет этот сарафанчик. А когда загоришь, будет совсем замечательно!

Это был их первый по-настоящему семейный «выход в свет». От кованой калитки они «всем табором» двинулись по мощеной дорожке вниз вдоль зарослей осоки, ведомые Александром, знатоком местных закоулков. От осоки тропинку отделяла метровая каменная гряда, при всем желании невозможно было свалиться вниз — туда, где слышалась воркотня воды.

— А что это за тростники-камыши? — полюбопытствовала Сима. — Что там, внизу?

— Это местная так называемая речка-вонючка, — сказал их командир. — Только она не пахнет. Обмелела за годы, но журчит еще. Тут до моря минут пять-семь, по этой дорожке вдоль всех камышей, а кафе на берегу.

Стелла пробормотала что-то, но более или менее все разобрали только слово «вонючка».

— Звездуль, прекрати, — одернула ее сестра.

«Кажется, девочка Стелла снова начала показывать характер», — огорченно подумала Сима.

Она и Алексей переглянулись. Вид у обоих был немного смущенный и виноватый, словно им было неловко оттого, что они так счастливы, но это приносит несчастье кому-то третьему.

— Знаешь, я не собираюсь ей потакать, — шепнул Орлов-младший, сдвинув брови. — Иначе все это превратится в ритуальную пляску вокруг идола.

Сима молча вздохнула. Она просто не знала, что сказать.

В кафе «Равшана» было не просто экзотично — настоящий музей. Несколько залов, и в каждом — ковры на стенах, пестрые циновки на полу, посуда, начищенная до блеска: кувшины, латунные тазы, узкогорлые вазы с инкрустацией. И подушки, обилие подушек с пестрыми узорами.

— Может, к дастархану присядем? — предложил Александр.

— Нет, сегодня я точно не хочу ползать по полу, пусть и по подушкам, — решительно отказалась Татьяна. — Давайте вон туда! Оттуда море видно.

Они прошли в просторный зал-веранду с открытой со стороны моря стеной и расположились за длинным столом с массивной деревянной столешницей. А море искрилось, играло мелкими волнушками и улыбалось каждой солнечной искоркой, скачущей по поверхности этих волнушек.

— Вы заметили, какой здесь удивительный воздух? — негромко произнес Алексей. — Одновременно морской и пряный. И медовый.

— А в каждой бочке меда есть ложка дегтя, — пробормотала Стелла себе под нос. Но это услышали все. — А около каждого моря есть речка-вонючка.

И она посмотрела прямо на Симу с абсолютно подростковым вызовом.

— Ну, ложку дегтя-то и вычислять не надо, — после паузы тихо произнес Орлов-старший, тяжело упершись глазами в племянницу. — Да и про вонючку тебе не стоит тему поднимать.

— Я с тобой тоже потом поговорю, дочь, — сказал и Алексей. — Дай сейчас всем спокойно поужинать.

Стелла замолчала и засопела, упрямо глядя в пол. Лиза тихонько подергала сестру за ткань рукава и сделала ей большие глаза, но Стелла молча высвободила свой рукав. Черно-зеленая шевелюра совсем занавесила ее лицо, и девочка походила на какого-то экзотического зверька — дикого и ощетинившегося на весь мир.

«Совсем ведь разносит девчонку», — тоскливо подумала Сима.

Главное, и сделать-то ничего нельзя, когда подростка так несет. Как говорится, «любое ваше высказывание может быть использовано против вас»…

Александр меж тем рассматривал меню.

— Ну, кто что — определяйтесь, — сказал Орлов-старший.

Подошел улыбчивый белозубый официант — в белом фартуке и нарукавниках, в расшитой шапочке, и каждый сделал свой заказ. Стол вскоре наполнился разнообразной аппетитной снедью. И конечно, на нем появились две бутылки крымского вина — рубинового и совсем темного, как густая кровь.

— Ну-с, отведаем местного алкоголя, — предвкушая, хищно произнес Орлов-старший.

Сдвинулись с уютным звоном бокалы.

— А мой бокал где? А мне почему не налили? — возмутилась Стелла. — Мне мама разрешает выпить вина и даже сама наливает уже года три как!

«Ужас, — подумала Сима с горечью. — Я бы своего ребенка с тринадцати лет не спаивала».

— Три года тебе мама наливает, говоришь? — тихим, но не предвещающим ничего хорошего тоном переспросил отец. — Я непременно скажу ей, что она все правильно делает и что она отличная мать.

Это уже был зародыш скандала.

— Мам, будешь? — как ни в чем не бывало протянула Татьяне свой бокал Лиза. — Что-то оно мне не айс, я сока лучше.

На сестру Лиза не смотрела. На Стеллу сейчас вообще никто не смотрел, кроме Симы, и взгляд у нее был полон сострадания.

— Тоже мне, блин… мадонна! — выкрикнула ей вдруг Стелла.

Она неуклюже выбралась из-за стола и решительно пошагала в сторону выхода.

— А ну, вернись! — рявкнул Александр.

Стелла, конечно, проигнорировала.

— Почему мадонна-то, — растерянно пробормотала Сима.

— У тебя глаза на пол-лица, — вполголоса сказал ей Алексей.

— Вот, блин, дурочка с переулочка, весь кайф обломала, — сказала сердито Лиза. — Пойду за ней. Заблудится еще. И ключи все равно у меня. Так, родители, не кипешуйте, мы не потеряемся, я ее сейчас догоню. Мам… Забери, пожалуйста, нашу еду. Ночью нас точно на хавчик пробьет, хоть не готовить. Чмоки.

— Ну… чмоки… — неуверенно ответила Татьяна дочери. — Еду заберу.

После ухода девочек стол погрузился в невеселое молчание.

— Знаете, что, — зло сказал Орлов-старший. — Из-за какой-то засранки! Вот, брателла, прости, но твоя бывшая воспитала такое…

— Саша, — прервала его Сима. — Девочке очень плохо. И она хамит только от отчаяния. Мать, судя по всему, занимается своими делами. Страна чужая. Отец на другом конце света. С посторонней ей теткой. Да тут подростку свихнуться можно! Вы что, не видите все, как она перепугана?!

— Защитница, блин, — сердито рявкнул ей Александр. — Давай, погладь ее по головушке, она тебе руку отхватит!

— А давайте поедим уже, — решительно сказала Татьяна. — Я тоже что-то устала от этих подростковых концертов. Давайте есть и давайте пить.

— А давайте, — с азартом поддержал Александр. — Налетайте. Еще даже и не вечер. Сейчас поедим и пойдем на пляж. Еще чего, рефлексировать тут.

— Согласна, — с некоторым сомнением сказала Сима.

— У нас еще гештальт не закрыт, — поддержал ее Алексей. — Шляпу тебе не купили с полями.

— Мне тоже надо, — сказала Татьяна.

— У тебя же две с собой уже есть, — хмыкнул муж.

— И что? Пожалел для жены третью шляпку? — сощурилась Таня. — Да я тут с вами трехголовым змием стану, мне как раз! Наливай. А потом купаться.

— Ты в воду пьяной полезешь?!

— Да. Ты же рядом, — невозмутимо сказала Танечка и лихо осушила бокал.

После чего обед хоть как-то вошел в русло. Если отмести в сторону демарши Стеллы, отпуск начался прекрасно — у них очень неплохие номера, кафе замечательное, еда аппетитная, море ласковое, погода радует.

Разомлевшие от еды, братья шли чуть позади своих половинок, которые, припав к какой-то из палаток, как бабочки к цветку, вовсю примеряли легкомысленные головные уборы, издавая не менее легкомысленные звуки.

— Слушай, ну это полный беспредел, — тихо, но возмущенно выговаривал брату Орлов-старший. — Жанка твоя воспитала себе клона! Где та девчушка, которую я знал?!

— Жанна уже не моя, а девчушка выросла, — так же тихо возражал Алексей. — У нее там в Дакоте завелся бойфренд, она мне по телефону сказала, когда я еще в клинику не попал. Так, ни до чего серьезного у них не дошло. Но вот Жанна мне рассказала, что он от нашей скромницы «фром Раша» переметнулся к своей соотечественнице, а та не промах. Взяла парня за…

— Договаривай: «за яйца», — мрачно кивнул Александр. — Да, нашего брата по молодости можно за это самое удержать.

— Ну и вот, — закончил Орлов-младший, — после этого Стелла выкрасилась под «всех святых выноси» и натыкала в себя пирсинга.

— А папа, нахал такой, вместо того чтобы дитятке в попку дуть, тоже решил заняться личной жизнью, — вывел резюме Александр. — Куда ни кинь, жопа.

— Не смешно, — оборвал брата художник. — Как ни крути, Стелла еще не взрослая и не сможет самостоятельно выбраться из того водоворота, куда ее засунула жизнь.

— М-да… дивчине не позавидуешь, так-то, — помолчав, не мог не согласиться Александр.

— Она сейчас вокруг видит одних врагов, — продолжал брат. — Бойфренд кинул, отец кинул, дядя нарычал, тетя родная не поддержала, а чужая ей на фиг не сдалась, одна сестра и осталась. Вот такая у нее картина мира сейчас.

— И что делать? — еще больше помрачнел Орлов-старший.

— Пока не знаю, — пожал плечами художник. — Я бы не делал резких движений.

— Только бы дитятко само не начало их делать, — заметил его брат.

— Не накаркай…

— Вот эта! — закричал вдруг Александр и указал куда-то пальцем.

Алексей проследил за направлением его пальца — Таня как раз примеряла светлую соломенную шляпку в виде капора. Забавную такую, делавшую ее похожей на барышню девятнадцатого столетия.

Сима тоже выудила из горы еще не опробованных шляпок белую, с синей каемкой и большими, кокетливо изогнутыми полями.

— В яблочко, — одобрил Александр.

— Да, отлично, — подтвердил художник и выкопал из мешанины пляжных мелочей вязаную белую сумочку с бахромой и длинным мягким шнуром через плечо — как раз под средних размеров кошелек. — А это к твоему сарафану как раз.

Потом они все выбрали себе еще и тапочки для плавания — галька немилосердно жгла ступни. И соломенные циновки, конечно. И прорезиненные бархатистые подушечки, которые им тут же надули насосом.

— Море… — блаженно прошептала Сима, когда ласковая вода приняла ее в свои теплые объятия. — Надо же, оно само держит, даже усилий почти не надо прикладывать!

— Это просто ты сама хорошо на воде держишься, — заметил Леша. — Ты же ведь умеешь плавать?

— Да, но просто в речке… А море… Это же МОРЕ!

Они устроили заплыв до буйков и обратно. Чуть погодя и чуть поодаль такой же заплыв сделали Александр с Таней.

— А мы знаем, что тут поодаль есть нудистский пляж! — похвастался Орлов-старший. — Можно загорать нагишом, и никто ничего не скажет. А вон ту круглую скалу местные называют Арбузом!

— Знаем-знаем… Надо еще шапочки для плавания купить, — отфыркиваясь, сказала Татьяна. — Я свою куда-то потеряла. Не хочу еще и волосы потерять!

Хохоча, компания доплыла до берега и бросилась на циновки.

— Хорошо, кремом намазались, — сказала довольная Татьяна. — Не сгорим теперь.

— Сгорим, — спокойно возразила Сима. — Им надо каждые два часа мазаться, а уже прошло больше двух.

Таня взвизгнула и попыталась накрыться полотенцем.

— Да я с собой тюбик взяла, — утешила Сима.

И они устроили сеанс перекрестного намазывания, а потом наконец все-таки блаженно разлеглись под лучи уже неопасного солнца.

— Самое полезное загорание с самого утра, — лениво заметил Александр, — и после четырех. Сейчас как раз после четырех.

В результате они назагорались, наплавались, еще раз назагорались и опять наплавались. Нагулялись по берегу — дошли почти до нудистского пляжа, мимо Арбуза и мимо высоченной скалы с глубокой промоиной от верха до самого моря.

— Ух ты, — поразилась Сима. — Я так и вижу, как ливневый поток несет камни вниз… Ну и грохоту, должно быть, было! Страшно… Смотрите, какие огромные валуны сверху катились! И грудой остановились у самого берега в воде.

— Любимое место, — сказал Орлов-старший. — Там еще гротик такой есть, я любил туда прятаться от Танюшки, а потом пугать ее.

— Было дело, — смеялась Таня.

Около семи вечера они решили отправиться наконец обратно. Их встретила Лиза.

— Ну, что? — спросил ее Алексей.

Остальные молча ждали, сгрудившись рядом.

— Что. — Она пожала плечами. — Наплакалась и уснула. Сказала, что никому не нужна, всем на нее наплевать и никто ее не любит.

— Бедная девочка, — пробормотала Сима.

— Да я такая же в ее годы дурында была, — облегченно махнула рукой Таня. — Все перемелется, мука будет. Кстати, насчет муки. Еду забери. Мы очень сложными крюками двигались — упаковали нам все, мы это в холодильнике в «Равшане» оставили, а потом с пляжа через «Равшану» возвращались, все забрали.

— Отлично, — приободрилась Лиза. — А то я вас жду-жду… Хорошо, Марго увидела, как я тут слоняюсь по двору, оголодавшая и скулящая, как Капа, и угостила самсой и чаем. Сейчас слопаю половину всего и тоже на пляж сбегаю. Загар сегодня к черту уже, но хоть поплаваю.

Лиза схватила объемистый пакет и поволокла его к ним наверх. Ночь прошла без особых происшествий. Тихая, душистая, звенящая цикадами южная ночь…

Глава 15

«Сладкий, как мед», или «Хуже, чем зомби»

Наутро все более или менее проснулись только часам к одиннадцати и собрались под большим тентом на летней кухне.

— А это откуда?! — поразилась Татьяна, глядя на изобилие, царящее на столе, — домашний сыр нескольких сортов, свежайшая, в каплях воды, зелень: базилик, красный и зеленый кудрявые салаты, помидоры, огурцы, мягкие душистые лепешки, пироги… — Марго, что ли, принесла?!

— Это я принесла, — сказала Сима. — Проснулась в восемь, отлично выспалась. Стало скучно, и я успела сбегать и на море, и на рынок. Там столько всего! А местная бабушка такие пироги печет!

— Ну, ты даешь! — подивился Александр.

— А я даже не проснулся, — качнул головой Леша. — Что же ты меня не разбудила?

— Будить человека, если не на пожар и не на работу, вообще не надо, — назидательно сказала Сима. — А то тапком по голове прилететь может!

— О! — радостно встрепенулась Лиза. — Это я запомню, пожалуй. Не хочу схлопотать тапком по башке!

— Самый классный завтрак, м-м-м… — мурчал Александр, — это когда можно всласть отщипнуть от одного, от другого, запить чаем, налопаться мягких пирогов…

— Отдыхать тебе больше надо, — сострадательно сказала ему жена. — Ты такой трудоголик.

— Кто б говорил, — подтрунил Орлов-старший и обратился ко всем: — Не вылезает из своих схем, постоянно высчитывает кому-то калории, подбирает продукты какие-то, сегодня сто граммов этого, завтра двести граммов того, да этих людей еще тучи, и вот названивают с утра до вечера, а потом она еще семинары проводит, лекции читает…

— Ага, нас тут счастливыми сектантами уже назвали, — засмеялась Таня.

— Но счастливыми же, — заметила Сима.

Даже Стелла не казалась такой мрачной, как вчера, — свежеумытая, без вчерашней агрессивной косметики, она была побледневшей и довольно милой.

— Не налопывайся, пошли купаться, — предложила сестре Лиза.

— Ну, пошли, — вяло, без энтузиазма отозвалась та.

После завтрака сестры взяли свои пляжные сумки и ушли на море.

— Может, буря утихла уже? — с надеждой спросила Таня, глядя им вслед.

— Ну, будем надеяться, — проворчал Орлов-младший.

— Какая буря? — проплывая мимо с чайником, как огромный пароход, спросила Марго.

— Да это не о погоде, — посмеялся Алексей.

— А кстати, о погоде, — сказала Марго. — Буря не буря, а на сегодняшний вечер обещали ливень.

— Ну, вот те здрасьте, только приехали, — проворчал Александр.

— Ну, да, здесь ливни бывают сильные, но такое нам сейчас обещают ненадолго, — утешила хозяйка. — Сначала улицы превратятся в реки, а потом все опять стихнет.

— Девчонок наших не намочит? — обеспокоилась Таня.

— Так сейчас полудня еще нет, а ливень обещали только к вечеру!

— А-а…

Потянулась ленивая сиеста. «Молодожены» Леша и Сима бродили по набережной, лакомились сочной свежей чурчхелой, спустились к морю, пошли вдоль береговой линии, высматривая ракушки и красивые камушки.

— Вот бы домой привезти, — размечталась Сима.

— Все везут с моря камушки, — засмеялся Леша, — но не все помнят, что они красивы, только когда мокрые. Так что их только в аквариуме держать.

— А если лаком бесцветным покрыть? — задумалась Сима.

— Ну, как вариант, — согласился художник.

— Полина просила красивых ракушек.

— На берегу мы красивые вряд ли найдем, — покачал головой Леша. — Красивые есть на набережной в палатках, сколько угодно.

— Да? А чего мы их вчера не видели?

— Зато видели много шляпок, — подтрунил художник.

Они искупались и отправились домой. По дороге купили вкуснейших персиков, помыли тут же из бутылки и полакомились.

— Давай девочкам возьмем, — предложила Сима.

Взяли персиков и домой — сочных, наливных и медово-желтых с румяными алыми боками. Было уже около трех часов дня, когда они добрались домой. Не торопясь, приняли душ и решили посидеть за травяным чаем на веранде открытой кухни. Туда же подтянулись и Александр с Таней.

— А девчонки-то на море, что ли, до сих пор? — спросил Орлов-старший. — Обедать бы пора. Позвони Лизе, Танюш.

— Звонила, да что-то не отзывается, — озабоченно сказала та.

— Ну, через пять минут опять позвони…

Но тут Лиза позвонила ей сама:

— Мам, Стелла дома?

— Не знаю, — растерялась Татьяна. — Вы же вместе были…

— Ну, с утра были, а потом она как растворилась… Да щас, я через две минутки сама прибегу.

Все переглянулись.

— Это еще что за новости?

— Может, она и с Лизой успела поругаться и от нее куда-то убежала? — хмуро предположил Алексей.

— Сейчас узнаем.

Прибежала запыхавшаяся Лиза.

— Ну?

— Где Стелла-то?

— Ты ее когда последний раз видела?

Девушку окружили все, и вопросы посыпались на нее со всех сторон.

— Давайте я расскажу по порядку, я и так сама не своя, — взмолилась Лиза и начала рассказ: — После вчерашней своей выходки Звездулька немного присмирела, и я тоже вроде как успокоилась. Сходили на море — ну, вы видели, как мы собирались… Искупались. Потом мороженого купили, побродили по набережной, по магазинчикам, которые там везде вдоль стоят. Иногда терялись с ней, иногда находились. Я сначала в одну «Косметику» зашла, потом в другую, потеряла ее из виду, потом смотрю, она там с кем-то разговаривает, смеется даже — то есть была на виду. Я успокоилась, зашла еще керамику посмотреть. Потом спохватилась — где моя Звездулька? Выхожу. И она мне навстречу. Потом позагорали. А потом она сказала, что ей скучно и она пойдет домой. Я попросила ее подождать, но она куда-то рванула, на нее же иногда находит… Я быстренько накинула на себя тунику, купальник даже не просох, и пошла за ней тропинкой, какой мы всегда ходим, — ну, этой, где камыши. Думаю, это с какой же скоростью ты домой побежала! И без ключей, главное… Дошла до домика, дошла к нам до второго этажа, подергала — заперто. Спросила у нашей хозяйки, Марго, — она ее с утра не видела. Я назад побежала, на пляж. Потом догадалась ей позвонить. Звонки идут, а она не отвечает. Я бегаю как ненормальная, зову ее, ору на всю набережную, к людям пристаю: «Не видели девушку зеленоволосую?» А ее видели, конечно, — но, я так думаю, нас и вместе могли видеть, мы же недавно совсем с ней там и гуляли. Ну, собственно, и все.

— Дай-ка я ее тоже наберу, — сказал Александр.

По его лицу было понятно, что гудки идут, но никто не отвечает.

— Может, она просто не хочет отвечать, — осторожно предположила Таня.

— А не могла она, скажем… спрятаться где-то и действительно не отвечать нам, кто бы ни позвонил? — задумалась Сима. — Это вполне в духе расстроенного подростка. «Пусть поищут, путь попереживают».

— Тогда она засранка малолетняя! — взорвался Орлов-старший.

— Нет-нет, — протестующе подняла руку Сима. — Она и так считает, что все вокруг враги. Она чувствует себя очень несчастной, и добавлять ей чего-то плохого вроде ругани в таком состоянии вообще нельзя.

— Что ж ей, в попку дуть? — огрызнулся Александр.

— Саш, — негромко урезонила его жена, дотронувшись до его рукава.

Алексей тоже набрал номер дочери. Все притихли в ожидании. Внезапно он поднял палец:

— Тихо…

Все прислушались.

— А что… — начал Александр.

— Да тихо же!

И они услышали, как где-то вдалеке, слабенько-слабенько, как тень звука, запереливалась какая-то мелодия.

— Похоже, что она и вправду где-то здесь спряталась, — качнул головой Алексей.

Он встал и начал искать источник звука. Похоже, что он раздавался со второго этажа.

— Так у меня же ключ! — сказала Лиза. — Хотя… Может, она и через окно забралась, там все двери выходят на длинный балкон-террасу.

Все подошли к винтовой лестнице и совершенно отчетливо услышали телефонную трель изнутри комнаты.

— Точно, через окно забралась — оно приоткрыто, — облегченно выдохнула Лиза, взлетела по лестнице самая первая и закричала: — Мы тут уже все с ума сходим!

Через две секунды выяснилось, что кричала она в пустоту — в комнате никого не было.

— Она телефон дома оставила, дурында, — сердито сказала Лиза. — Да где ж этот мобильник?!

Звуки раздавались из-под стола.

— Зачем она его, интересно, под стол кинула? — не поняла Татьяна.

— Да не кинула, — сказала Сима. — Он мог лежать на столе, а от вибрации звонков съехать к краю и упасть.

— Да, верно…

Сима задумалась. Мозг ее заработал так же четко, как и тогда, когда она пыталась найти Алексея. Но тогда ей помогала Полина… Как же она выразилась про них? Ага, «две детективщицы». Но сейчас Полину беспокоить Сима совершенно не хотела. Мало ей своих забот да своего горя!

Она начала искать хоть какие-то зацепки. Но соцсети в этом случае ей помочь никак бы не могли.

Времени прошло не так много — час от силы, даже меньше. Но за это время могло случиться… Да все, что угодно, могло!

Что говорила Лиза? Они были на пляже и ходили по магазинам. Ну, это им ничего не дает… Что она еще рассказывала? Что-то такое…

— Лиза! — внезапно вспомнила Сима. — Ты сказала, Стелла с кем-то разговаривала. С кем она тут могла разговаривать? Мы только что приехали, еще ни с кем не познакомились. Вспомни-ка. Может, кто-то просто у нее время спросил или как куда-то пройти?

— Сейчас… — задумалась Лиза. — Мы с ней немножко потерялись на набережной. Я зашла в «Крымскую косметику» — а этих магазинчиков тут два, — выхожу, а ее нет. Смотрю, а она около тира… Да, там она и была, около тира!

— А с кем она около тира разговаривала? — мягко переспросила Сима. — С мужчиной? С женщиной? Владельцем тира?

— Нет-нет… сейчас… Ага, там были два каких-то парня и девушка. Они все болтали и смеялись.

— Все вчетвером болтали? — уточнила Сима, переглянувшись с остальными.

— Ну да, вчетвером, а какая разница?

— Как они выглядели? — спросил Алексей. — Местные?

— Да вряд ли, — снова подумав, покачала головой Лиза. — Местные загорелые, а эти были… ну, как мы с вами.

— То есть тоже приезжие, — сказал Александр. — Да тут таких полно!

— Припомни, пожалуйста, хоть какую-то деталь, — попросил Алексей. — Одежда какая? По цветовым пятнам хотя бы. Ну… футболка красная, например?

— Синяя футболка, — воскликнула Лиза. — На одном была синяя футболка! Я запомнила как раз этот контраст — парень такой худой, футболка на нем болтается, ярко-синяя, а волосы белые! Ну, то есть пшеничные и как шапка — кудрявые, легкие, как пух, таким ореолом вокруг головы стоят…

— Так, — сказал Александр решительно. — Я пошел сразу к местным властям. К администрации там, в полицию, я не знаю…

— Ты уверен? — спросила Татьяна в замешательстве. — Полиция ничего делать не станет, я уверена. Прошло полтора часа, а не полтора дня. Она могла просто пойти гулять! Почему вы все так всполошились?

— Мам, а если бы я психанула и в незнакомом месте куда-то свалила, ты что, не пошла бы меня искать? — с упреком спросила Лиза.

Таня сникла.

— Конечно, пошла бы, что тут говорить, — сказал Алексей. — Сашка, подожди, я паспорт возьму. Мало ли, бумажки какие заполнять… И надо узнать, где эта администрация тут у них.

— Так надо у Марго спросить! — воскликнула Татьяна. — Она здесь живет, она всех знает, где и что.

— Пошли, — сказал им Орлов-старший.

— Симушка, мы пойдем, — обнял ее Алексей. — Если уж обращаться к властям, то родственникам.

— Да-да, — кивнула Сима. — Конечно. Идите.

Лиза растерянно потопталась на месте:

— А нам что делать?

— Лиза, я думаю, тебе логичнее остаться дома, — сказала Сима. — Ну, сама посуди, Стелла может появиться в любой момент. Кто-то же должен ее встретить — успокоить, сказать, что все тревожатся о ней, побежали ее искать… Понимаешь?

— Да, точно. Она вчера так плакала… Надо же ей сказать, чтобы выкинула из головы эти глупости — что она не нужна никому, и так далее!

— Вот именно! — кивнула Сима.

И Лиза побежала наверх и заняла свой пост в комнате.

— И заодно принимай звонки, хорошо? — крикнула ей Сима. — Вдруг ей мама позвонит. Ну, Жанна. Только не пугай ее, не говори пока ничего…

— Конечно, Сима! Если позвонит, я найду, что сказать. Что Стелла забыла телефон и убежала купаться… Ну, что-нибудь скажу.

— Хорошо бы и вправду, — пробормотала Сима, — она забыла телефон и побежала купаться… Но не все так просто.

И она решительно пошла на набережную, к тиру.

«Не дури, что с ней может случиться, — включился внутри занудный голос скептика. — В самом деле, решила всех помучить, а сама отсиживается где-нибудь за ближайшим камнем на берегу и лелеет свои страдания…»

«Пусть лелеет, — заткнула Сима своего скептика. — А ты иди свидетелей опрашивать. И продумай заодно варианты — куда она могла подеваться… Так, варианты. В самом деле, сидит где-то в камнях возле той промоины, страдает. Или пошла по магазинам. Или, хуже того, пошла, купила себе вина из вредности, напилась и уснула где-нибудь… Ох, нет, куда-то меня в ужасы всякие понесло…»

Тем временем она дошла до тира. Там уже стреляли двое мелких пацанов и один пузатый отдыхающий. Живот у него был знатный — выпуклый, загорелый, лоснящийся… Просто скала Арбуз.

Рядом, скучая, стоял загорелый парень в шортах, с забранными в хвост темными волосами. «Сочинить какую-нибудь историю? — подумала Сима. — Нет, незачем».

— Здравствуйте, — приветливо улыбнулась Сима. — Подскажите, пожалуйста, как найти хозяина тира.

— А это я, — ответил он. — Хотите пострелять?

— Хочу, — кивнула она. — Но чуть позже… А если вы мне поможете, то считайте, что я уже попала в яблочко.

— И как я могу вам помочь?

— Я Сима, — представилась она и почему-то сделала реверанс.

— Рома, — засмеялся тот.

— Я знаю, что продавцы на набережной — самые наблюдательные люди, — продолжала Сима.

Он хмыкнул:

— И что вас интересует?

— Интересует девушка с зелеными волосами!

— «Мальвина! Девочка с голубыми волосами!» — процитировал хозяин тира с мечтательной улыбкой и снова засмеялся.

— Точно, — кивнула Сима. — Только волосы у нее не совсем зеленые. Половина изумрудных, половина черных.

— И пирсинг в носу?! — воскликнул Рома, сразу озарившись. — Да она была тут около полудня! Яркая дивчина, такую не заметить трудно… А она вам кто?

— Племянница, — не моргнув глазом ответила Сима. — Она у вас тут стреляла, что ли?

— Не-ет, не успела, — помотал он головой. — А они уже уехали? Вы бы ее не отпускали, молода еще для такого.

Сердце Симы сделало кувырок. Она никак не ожидала, что на нее сразу хлынет лавина информации, которая может прояснить все и в то же время — ничего.

— Молодая да ранняя, — пробормотала она. — Не уследишь.

— Эт точно…

— А этого… кудрявого, белобрысого в синей футболке вы знаете? — наудачу спросила она.

— Как зовут — нет, но на выходных тут вижу частенько.

«Бинго! — подумала Сима. — А что “бинго”-то?»

— Он в Ялту из Москвы приезжает на лето, а сюда так мотается, потусить. Он тоже приметный, вот я его и запомнил. Еще с ними была парочка, парень с девушкой, но я их раньше не видел.

— Вам бы разведчиком работать, — воскликнула Сима, подавляя в себе желание немедленно бежать… спасать… Куда бежать?! От чего спасать?!

— Ну так! — не лишенная самодовольства улыбка появилась на губах у хозяина тира. — Тут все как на ладони…

— Так куда собралась моя егоза? — осторожно поторопила Сима.

— Вот уж точно, егоза. Они до «Винзавода» хотели съездить.

И, видя ее расширившиеся глаза, он уточнил:

— Да не в Коктебель на винзавод, а до остановки «Винзавод»!

Сима ничего не поняла, и Роман снова уточнил:

— Да магазин там большой винный, это следующая остановка отсюда, туда все ездят. А тут как раз из кафе песенка заиграла… Ну, эта: «Курили таба-табак, употребляли абсент»[1]… Парни про абсент заговорили, а она такая: «Да я с него даже не пьянею!» Я тогда еще подумал: «Не круто ли девчонке абсент?» И они поспорили, что она свалится с двух рюмок, а она сказала, что полбутылки выдует без всяких последствий. Обещали ей купить бутылку абсента, если она после трех рюмок останется трезвой. Ну, и сказали, что ждут ее на автобусной остановке.

«Господи, какая дурочка», — мысленно простонала Сима. Правда, ее успокоило то обстоятельство, что Стелла ушла в компании не одних парней, а с ними была еще одна девушка. Но все равно приятного в ситуации было мало.

— Спасибочки, — улыбнулась она. — А к остановке как идти?

Рома объяснил.

— Вернемся, непременно постреляем у вас! — пообещала она.

И Сима поспешила к остановке автобуса. Вся эта история была около двух часов назад, так что если компания куда и собиралась, то, скорее всего, уже давно уехала. Но следующего автобуса она ждать не собиралась. Она забежала в каждый из двух магазинчиков рядом с остановкой спросить, не заходила ли к ним девушка с волосами черно-зеленого цвета. Но нет, не заходила, а такую бы они не пропустили.

Сима вернулась на остановку. Так вот же расписание — автобус в сторону города ушел в половине третьего, то есть час назад. Следующий почти через два часа… Да, это засада.

Так, что же делать? Брать такси и ехать до этой остановки «Винзавод»? Как из пушки по воробьям. Кто сказал, что они там? Кто сказал, что даже если они там были, они там и остались? Но ничего не делать — это еще глупее.

Сима снова забежала в магазин и спросила, не знают ли они номера вызова местного такси.

— А позвоните Жорику, — предложила продавщица. — Это мой сосед. Если он сейчас никого никуда не повез, то вас захватит куда надо.

Симе сегодня явно везло, и Жорик был свободен. Остановка «Винзавод» была всего в десяти минутах езды на машине.

— Подождать вас? — спросил Жорик, когда они доехали до места. — Я только долго не могу, мне везти сегодня людей в Феодосию. Минут пять.

Наверное, он подумал, что эта странная заполошная женщина хочет затариться алкоголем…

— Да, подождите, пожалуйста, я недолго, — попросила она и поспешила в магазин.

Там она повторила свой вопрос насчет девушки с волосами двух цветов — изумрудного и черного — и пирсингом на лице.

— Да, была такая, — сразу отозвалась продавщица. — С зелено-черными волосами, полненькая.

— Там целая компания была, — уточнила вторая и сразу стала оправдываться, потому что у Симы был вид довольно обеспокоенный: — Эта девочка, с пирсингом, хоть и размалевана была так… знаете… агрессивно, мне показалась совсем молоденькой и… какой-то растерянной, что ли. Мы ей, конечно, ничего бы не продали, но покупал-то абсент совершеннолетний… И вина они еще купили, две бутылки.

— Абсент! — простонала Сима, которая уже нарисовала себе все возможные ужасы.

«Растерянная». Может, до Стеллы дошло, что она заигралась? Не сумасшедшая же она, в самом деле…

Продавщицы переглянулись. Одна продавщица вдруг толкнула другую локтем.

— А я тебе говорила, — прошипела первая.

— Что ты мне говорила! — огрызнулась вторая. — Я что сделаю?! Что я ей, мама, что ли?! А у того паспорт был!

— Вы, случайно, не знаете, — прервала ее Сима, — куда они могли отправиться дальше?

— Ну… — пожала плечами первая продавщица. — Они что-то говорили про Щебетовку, Лисью бухту и спорили.

— Щебетовка — это что?

— Поселок городского типа, — объяснила вторая продавщица. — Он большой довольно, и рынок там хороший, туда ездят все по средам…

— А Лисья бухта — это что? — прервала Сима, про рынок ей было слушать неинтересно.

— Там хиппи собираются, нудистский пляж там еще…

«Этого еще не хватало», — в ужасе подумала Сима.

— Слушай-ка, — вспомнила, обратившись ко второй, первая продавщица. — Они вроде туда пешком предлагали идти. Не в Лисью, а в Щебетовку. У кого-то из них там знакомые, что ли… Но вот не знаю, пошли или нет.

— А Щебетовка — это в сторону города? — спросила Сима.

— Да нет, это в стороне…

Час от часу не легче…

— А сколько километров дотуда?

— Около четырех, наверное… — ответила продавщица.

— Или трех… — возразила ей ее товарка. — Я пешком, правда, не ходила, но вроде как не очень далеко. Да и погода неплохая, не жарко, почему бы не прогуляться?

— А расскажете, как туда пешком идти?

— Да вон дорога. Так вот по ней и идите.

— Спасибо… — задумчиво сказала Сима, видя, что больше ничего полезного не узнает.

— Спасибо, — выйдя из магазина, сказала она и Жорику, которому уже нужно было уезжать на заказ, расплатилась с ним и в отчаянии смотрела, как удаляется его машина обратно, в сторону Курортного.

Что делать дальше, она не знала. Вот не догадалась она зафрахтовать какую-нибудь машину на несколько часов! Хотя зачем? Куда ехать и нужно ли ехать, она все равно не знала. Хорошо хоть она, как овчарка, действительно сразу напала на след, но что ей это дает?..

Да что же это она, в самом деле! Надо же позвонить Леше, узнать, как у них дела, рассказать, какие у нее самой новости, попросить совета или помощи! «В пылу сражения» она совершенно забыла об этом.

Но здесь ее ждало не просто разочарование, а настоящая паника. Ее телефон разрядился в ноль, и экран был черный и мертвый. Давно надо было купить новый — этот, если зарядки оставалось процентов десять, очень быстро падал до нуля. И что теперь делать?! Без связи, без помощи, почти без надежды. Сима готова была расплакаться, но слезами горю не поможешь. Надо срочно собрать себя в кучу, как говаривала Полина.

Так. У нее есть цель и направление. А время у нее есть, интересно? Время для чего?..

Дорога была действительно простая — иди себе и иди. Пейзаж обычный, южный. Удивительной красоты горы, какой-то храм… монастырь?.. Виды потрясающие, конечно, но до видов ли ей сейчас. Виноградники. Странные, точно заброшенные. Почему за ними никто не ухаживает?.. Какие-то очень забавные деревья, у которых словно бы не крона, а волосы — лохматые какие-то деревья.

Внезапно эта лохматость напомнила Симе описание парня в синей футболке — что его светлая шевелюра стоит над головой ореолом. Внезапно Сима почувствовала к нему лютую ненависть. С девочкой он поспорил! Абсентом он ее хочет напоить! «Увижу — убью!» Ну, ладно, она дурочка малолетняя, а он-то уже должен соображать, что к чему! Но если он соображает в другую сторону…

Вдалеке виднелись какие-то заброшенные маленькие строения. И вдоль дороги, и поодаль. Как будто кто-то строил дом или дачу, а потом передумал и бросил. Так, коробушки какие-то, которые таращатся в мир пустыми провалами окошек и дверей, и через них уже начали прорастать деревья… Да и в Курортном таких было немало. Целую многоэтажную гостиницу еще в советские времена бросили недостроенную — она в конце пляжа на холме стояла. Вид был у нее печальный и бесприютный. Да у любого брошенного здания вид какой-то постапокалиптический и безнадежный.

А интересно, машины тут ездят? Машины здесь точно ездили — вон следы от протекторов, а вдоль дороги стояли какие-то продавцы. Вот небольшой лоток с разнокалиберными емкостями меда. Сима не остановилась — зачем ей сейчас мед? А была б на машине, возможно, и взяла…

— Ялтинский лук! — приглашающе повел рукой в сторону своего товара другой продавец. — Лучок слаще, чем тот мед.

Пройдя было мимо него, Сима спохватилась и вернулась — ей, понятное дело, нужен был не лук…

— Можно мне три луковицы? — тем не менее зачем-то попросила она, а пока продавец взвешивал их, сказала: — Отстала от своих. Скажите, тут проходила компания молодых людей, не обратили внимания?

— Тут много кто проходит, — улыбаясь, ответил продавец лука.

— Девушка с зелеными волосами, — уточнила Сима.

— С зелеными? — улыбнулся продавец. — Нет, не видел! Такую бы точно заметил.

Сима изрядно упала духом.

— А до Щебетовки далеко еще?

— Ну… — продавец задумался. — Может быть, километра два.

— Спасибо…

Что-то ее смущало, только она не могла понять что. Внезапно она вспомнила из какого-то фильма: «Хочешь поймать преступника, думай как преступник». К чему это она, интересно?..

А вот к чему.

Как думает Стелла? Стелла, скорее всего, сто раз пожалела уже, что пошла — или поехала? — неизвестно с кем пить жуткое пойло семидесятипроцентной крепости. Продавщица сказала, что девочка была растеряна. Она, судя по каким-то отрывочным сведениям, не такая уж и бойкая — наоборот, избалованная и подавленная авторитетом матери. В Америке ей не нравится. Получается, ей понравилось бы пить абсент не пойми с кем, но на родине? Вряд ли. Хорохорилась, доказывала, что чего-то стоит. Но за время пути могла устать, передумать, захотеть домой, к родным. Вся эта задумка с «местью» — детская истерика. Но всякая истерика кончается. А как подростку признаться в компании незнакомых людей, свободе и легкости которых она, видимо, просто позавидовала, что она просто домашняя девочка?! Невозможно, надо держать марку. Или?..

А как, интересно, думают остальные из этой компании? Ведь она, Сима, их не видела даже. Что она о них знает? Только то, что один из них приезжает сюда тусить и отдыхать не первый год. Этот, с копной волос. Какой он? Вряд ли маньяк или преступник. Но точно так же вряд ли его можно назвать нормальным. Он по меньшей мере безответственный. Может, тролль. Он же видел, что она подросток. Нет, поспорил, что она выпьет и не свалится. А допустим, она выпьет и свалится? Что он будет делать? Оставит ее там, где она свалилась? Или?

А остальные? Кто они? Какие-то безликие статисты, эти парень с девушкой. Если они парочка, им нет дела до остальных, у них собственный микрокосм. Они тоже молодые. Дурные на всю голову, если повелись на такое сомнительное развлечение, как увозить черт знает куда размалеванную, как кукла, девчонку с вызывающим поведением. Приняли всерьез? Хотели поставить на место? Решили поиздеваться?

Эти вопросы роились в голове Симы, не давая ей покоя, и все они оставались без ответа, точнее, ветвились кучей ответов, один другого неприятнее.

И еще кое-что не давало ей покоя. Продавец лука сказал, что не видел девушки с зелеными волосами. А в магазине ее видели и сказали о том, что вся компания пошла по дороге в Щебетовку. По той самой дороге, по которой сейчас шла Сима. Не могли они разминуться.

Продавец соврал? А зачем ему врать? Или не заметил их? Ну, как можно было не заметить четырех человек, двое из которых довольно яркой наружности? И куда тогда могла испариться компания с этого участка дороги?

Стоп. Она же прошла мимо продавца меда, ничего у него не спросив.

Сима, уже пройдя в сторону Щебетовки метров сто, круто развернулась и пошла обратно. Когда она проходила мимо лукового продавца, тот приветствовал ее:

— Может, еще возьмешь, красавица? Лук сладкий, во рту тает!

— Хорошо, на обратном пути! — не останавливаясь, кивнула Сима.

До продавца меда было метров двести, возможно. Небольшой, но шанс.

Сима поравнялась с ним:

— Здравствуйте! Мимо вас, конечно, народа ходит много, но я хочу спросить о сегодняшних. Часа два назад, не больше. Видели вы девушку с черно-зелеными волосами? Она не одна была. Четыре человека, один в синей футболке, с копной светлых волос.

— Цирк, что ли, какой? — не понял торговец медом.

Сима рассердилась, но вовремя прикусила язык. Он же не виноват, что описание в самом деле подходит для каких-то клоунов…

— Цирк… с огнями, — расстроенно сказала она. Руки у нее совсем опустились.

— Ну… — подумав, сказал продавец. — Народу тут и вправду немало ходит иногда. Таких не упомню сегодня. Но вроде какая-то компания там, откуда вы идете, вдалеке мелькала. Я не очень присматривался. Но они не по дороге шли, а свернули.

— Куда ж тут можно свернуть? — растерялась Сима.

— Ну, если хочешь посидеть компанией, чтобы не мешал никто, где угодно свернуть можно, — резонно отозвался тот. — Сейчас где только не отдыхают, везде хорошо, когда дождя нет. Хочешь, загорай, хочешь, шашлык жарь, хочешь, вино пей…

— Точно! — прошептала Сима.

Как ей сразу в голову не пришло! «Вино пей…»

Да, они обсуждали, куда пойти, в Щебетовку или в Лисью бухту, но до этих пунктов было далековато. Стелла могла устать, закапризничать, что ей не хочется тащиться в такую даль пешком. У них с собой было вино. И этот треклятый абсент. Вероятно, в рюкзаках было чем закусить. Рюкзачки, понятно, не походные, а городские, но ведь они собирались именно устроить что-то вроде пикника, значит, могли озаботиться и какой-никакой закуской…

«Хочешь поймать преступника, думай как преступник…» Куда она бы сама пошла, если бы была зачинщиком всей этой истории? Подальше от посторонних взглядов, раз белый день. Не посреди улицы же из горла пить, правильно? И не в кафе рассесться. Значит, куда? Если бы рядом было море — в камнях, подальше от прочих отдыхающих. А здесь? В тень под дерево, подальше ото всех прохожих и проезжих. Или… или в какой-нибудь вот такой брошенный зародыш дома. Его стены ведь тоже тень дают.

Вот поэтому оба продавца никого и не видели. Компания до них просто не дошла и, соответственно, мимо них и не проходила.

А ведь она сама недавно миновала такой «зародыш домика», не обратив на него особого внимания. Надо бы вернуться… Просто так, на всякий случай, для очистки совести. А потом?

— А потом сесть посреди дороги и завыть белугой, — рассердилась на себя Сима. — Все, это последний шанс. Иди. Потом поймаешь машину обратно. Скажешь себе «сдаюсь». Но это потом.

И Сима упрямо зашагала в обратном направлении — туда, где она видела с дороги чуть поодаль какую-то беленькую мазанку-недострой. А вот и она. Последние несколько десятков метров Сима почти бежала, потому что ей показалось какое-то движение возле этой мазанки, и пакет с луком колотил ее по ногам…

…Ей не показалось. «Да отвали уже!» — это голос Стеллы или ее воображение заставило услышать голос этой несносной девчонки?! И смех в несколько молодых голосов.

Они были не внутри, а позади строения, четырех полуразрушенных стен, в тени, которую те отбрасывали. Как говорится, «картина маслом» — импровизированный столик из каких-то досок, на нем бутылки, пластиковые стаканчики, еще что-то…

Они уставились друг на друга, и первые секунды все молчали. Сима пыталась оценить обстановку — у них там мир или война?! Может быть, она помешала? И Стелла ей сейчас тоже скажет отвалить куда подальше? А она была здесь — толстенькое исчадие с двухцветной шевелюрой, черной и зеленой.

— Дама, вы что-то ищете? Не меня? — с ленивым превосходством спросил у Симы парень в синей футболке и копной белобрысых волос. Хм, именно так она его и представляла.

Его приятели засмеялись, им было весело.

— Тетя Сима! — внезапно взвыла Стелла со слезой в голосе, совершенно непритворной. И, бросившись к «противной тетке не нашего круга», всей своей немалой тушкой навалилась на нее, пытаясь, по-видимому, вжаться ей под мышку, как это делают котята.

— Тетя Сима, пусть они отвалят от меня на хрен! — отчаянно попросила Звезда Дакоты, превратившись в обычную перепуганную девочку-подростка.

Сима проглотила комок в горле. «Да я за нее сейчас порву», — со внезапной свирепостью поняла она, обнимая глупое, юное и пьяное исчадие двумя руками, не прекращая буравить глазами троицу.

Юнцы как юнцы. Не маньяки, не бандиты. Просто охамевшее дурачье.

— Дамочка, вы тут каким боком? — продолжал хорохориться белобрысый.

Сима, ни слова ни говоря, внезапно метнула в его сторону пакет с луком, вдруг осознав, что он все еще в ее руке. Как ни странно, попала. Белобрысый от неожиданности матюкнулся, а девица из их компании тихо пискнула.

Сима решительно задвинула притихшую Стеллу себе за спину и пошла на белобрысого:

— А ну делай отсюда ноги, пока не пожалел, что родился.

Она услышала свой голос со стороны — странный такой голос, незнакомый, низкий, с угрожающей хрипотцой. Блатной.

Тот отшатнулся, быстро обменявшись взглядом с приятелями.

— Да ты ох…ела?! — начал он.

— Еще нет. А щас — да! — процедила Сима, не останавливаясь. Она схватила за горлышко ближнюю бутылку, резко и коротко ударила ее о камень — в руке ее осталась торчащая острыми стеклами «розочка». И с этой «розочкой» Сима продолжала двигаться вперед:

— А ну крутите педали отсюда!

Троица подорвалась моментально. Они похватали свои рюкзаки, забыв обо всем остальном, и поспешно ретировались, оглядываясь и что-то выкрикивая. Сима нагнулась, бросила свое бандитское оружие, подхватила с земли невесть как подкатившуюся к ее ноге луковицу и метнула ее вслед убегавшим с безумным криком:

— Сладкий, как мед!

Ей сегодня везло — она снова попала, на этот раз другому парню между лопаток. Тот завопил и, высоко вскидывая колени, помчался, как подстреленный заяц.

После этого Сима обернулась к Стелле, которая, расширив глаза и открыв рот, наблюдала за происходящим, и подошла к ней:

— Ты как?

— Ну, вы даете… Ну, вы даете… — бормотала она, снова бросаясь к спасительнице в попытке вжаться в нее. Девушку колотила крупная дрожь. — Как это вы их так…

— Да не знаю как, — пробормотала Сима, обнимая ее и похлопывая по спине. — Сама не ожидала от себя… Ну, все-все, они свалили.

И тут, как на заказ, в небе заворчало. Никому не приходило в голову до того посмотреть наверх, где незаметно появилась тучка, расползлась чернильным пятном и заволокла голубизну неба. Звуком рвущейся ткани раскатился гром.

Вторя ему, разревелась и Стелла.

— Ну, вот тебе раз, — пробормотала Сима, крепче обнимая ее. — Ливня не хватало еще…

Она вспомнила, что, кажется, около полудня кто-то что-то говорил про сегодняшние осадки. Ну, вот они и пролились, и с неба, и из глаз. И что теперь делать? Ни связи, ни машины, одни в чистом поле, девочка пьяная — спасибо, не в умат. Но какое же счастье, что нашлась эта дурында! После этого можно хоть пешком на край света.

— Ты идти-то можешь? — дружески встряхнула она девочку.

— А… куда?

— Ну… — прикинула Сима, перекрикивая ливень. — Здесь не спрячешься нигде, поэтому нам просто придется пойти пешком обратно до винного магазина…

— Не пойду туда! — взвыла Стелла.

— Ладно, — сразу согласилась Сима. — Но там остановка автобуса!

Им приходилось кричать, чтобы звуки непогоды не заглушали слова.

— Ладно! — крикнула Стелла.

Южный ливень — это то, с чем нужно смиряться сразу, если уж ты попал под него. Как говорится, расслабиться и получать удовольствие. Правда, в самом конце августа ливень даже на юге — удовольствие еще то. Тонны и тонны прохладной воды весело и яростно обрушиваются на твою голову, и небесам нет никакого дела, что ты забыл зонтик, что у тебя дорогие босоножки и что ты вообще-то собирался провести день совершенно не так! Бурные потоки несутся по улицам, захватывая по пути все, что могут захватить, — обертки, детскую тапочку, чью-то панаму, размокшую газету. Ливневки не справляются с напором воды, которая закручивается водоворотами у решеток, намывая песок и камушки, с ревом устремляясь все вперед или же вниз.

Здесь же ливневок и вовсе не было, а до дороги надо еще было добраться. Высокая мокрая трава мешала идти, длинная юбка летнего платья облепила ноги. Стелла была в брюках, что от ливня, разумеется, тоже не спасало — через несколько секунд у обеих вся одежда была насквозь. Все радости сразу!

Но, оказывается, совершенству нет предела — шедшая немного позади Стелла вдруг вскрикнула и упала, скрывшись в мокрой траве по маковку.

— Что?! — бросилась к ней Сима.

Девочка сидела на земле, скривившись от боли, и кричала в голос:

— Нога!

«Сломала!» — в ужасе подумала Сима, опускаясь перед ней на колени. Она закатала ей брючину, расстегнула сандалет — без каблука, но все равно же упала! — и принялась аккуратно, кончиками пальцев, ощупывать голень и лодыжку. Каждое прикосновение вызывало новый крик. Но буквально через несколько мгновений Сима поняла, что девчушка кричит больше от страха — перелома не было. А перед глазами вновь встало то видение — голеностоп того старика со сместившейся в сторону косточкой. И как нахальная Сима лихо вправила ее. У Стеллы на вид было то же самое. А ведь с вывихнутой лодыжкой девчонка идти точно не сможет. И останутся они вдвоем сидеть в этой луже в полном бессилии и беспомощности… Ну уж нет!

И на Симу вновь напало то странное состояние, которое накрыло ее, когда она неслась на белобрысого, как разъяренная фурия, — сосредоточенность, холодность и уверенность в себе.

— Тихо! — прикрикнула она на Стеллу, и та моментально присмирела, точно ее выключили.

Сима прикрыла глаза, сосредоточилась и взялась за ее ногу так, как показывал Валентин. Открыла глаза, убедилась, что руки помнят все. Глубоко вздохнула и дернула. Стелла издала какой-то мяукающий звук и снова притихла.

— Меньше болит… — через несколько секунд удивленно сказала девушка. — То есть… болит, но не так ужасно. Я думала, сломала… Камень был мокрый. Нога поехала…

Сима в это время возилась с подолом своего платья. Хорошо, что сегодня она надела трикотажное, а не льняное. Лен бы она не осилила… Сима рванула подол. Еще и еще раз.

— А это зачем? — уже совсем кротко спросила Стелла.

— Зафиксировать, — коротко и деловито ответила та.

— Вы… врач, что ли? — вдруг напуганно и почему-то почтительно спросила девушка.

Сима фыркнула:

— Нет. Но укол шарахнуть могу. И вывих, было дело, вправляла.

Сима с удивлением заметила в своем голосе интонации Полины Андреевны. Что ж, ничего удивительного. С кем поведешься, от того, как говорится, и наберешься. Сима порадовалась, что именно этого она и набралась…

— Я парикмахер в прошлом, а сейчас мастер маникюра, — объяснила она. — Но в жизни много чего пригодиться может…

— Угу, — подтвердила Стелла, внимательно глядя, что делает Сима.

А та ловко бинтовала лодыжку девушки.

— Платье-мини, — кивнув на укоротившийся подол «тетки не нашего круга», заметила Стелла и истерически хихикнула: — Ниче так…

Через секунду обе нервно хохотали.

— Слушай, — спросила вдруг у нее Сима. — А ты правда пила абсент?

Стелла скривилась:

— Меня с одного глотка скрутило. Ну и дрянь! Отрава…

Она трезвела на глазах — стресс, адреналин и прохладный ливень сделали свое дело.

Сима вздохнула:

— Ну, чего? Попробуем все же двинуться? Все равно ж придется… О, смотри! Рояль в кустах.

— Какой еще рояль? — не поняла девочка.

И Сима подняла с земли крепкую палку — когда-то отломившуюся ветку дерева, довольно толстую. Постучала ею о землю — нет, не сломается.

— Рояль-костыль, — пояснила она, и обе снова хихикнули.

Опираясь на палку и на Симу, Стелла худо-бедно заковыляла по направлению к дороге.

— Лиса Алиса и кот Базилио, — проворчала Сима.

— Скорее, парочка зомбаков, — хмыкнула Стелла и вдруг резко остановилась.

— Что?

— Папе… — пробормотала она, — не говорите, пожалуйста.

— Я-то не скажу, — отозвалась Сима. — А ты тогда дыши в сторону от него.

— Что, пахнет?! — перепугалась Стелла.

— Ну… Даже если пожевать кофейных зерен и ликвидировать запах, — серьезно сказала Сима, — тебе придется рассказать все врачу. Суди сама — сейчас доползем домой, и с твоей ногой надо обязательно в травму. И лучше в город. А врачу сказать придется — потому что он будет назначать лекарства. Уколы, возможно. А некоторые лекарства с алкоголем несовместимы, понимаешь?

— Бли-ин… — растерялась девочка.

— Тихо. Ничего страшного. Просто скажи врачу, что тебе нужно кое-что сказать ему, но с глазу на глаз. Папе ты это сказать стесняешься, а врачу можно. Папа выйдет, ты врачу и признаешься про свои несколько глотков абсента.

— Гениа-ально, — расширив глаза, признала Стелла. — А что мне… а как я… э…

— Как ты объяснишь, что оказалась так далеко от дома? Ну… Просто скажи, что психанула, оставила дома телефон и решила прокатиться до города. А по дороге передумала, еще раз психанула и вышла неизвестно где. А тут и ливень.

— Потря-ас… — покачала головой Стелла уже почти восхищенно.

— Только и ты папе не говори, ладно?

— Что?

— Что я тебя врать учу…

И они снова засмеялись.

— Скажи, а что от тебя хотели эти… ну, ЭТИ? — осторожно спросила Сима. — Надеюсь, они не…

— «Не» — что?… А! — дошло до девушки. — Нет, ТАКОГО ничего не было. Да я бы их просто поудушивала! Они просто… козлы, и все.

— Ну и хорошо, — успокоившись, мирно заключила Сима. — И пусть козлят где-нибудь в другом огороде.

Стелла снова фыркнула.

Потихонечку, поливаемые веселым непрекращающимся ливнем, они добрались до дороги. Мимо них проехало несколько машин. И не успела Сима подумать — без особой, правда, надежды, — что хорошо бы проголосовать, как рядом притормозил видавший виды «жигуленок». Водитель, сухонький старичок лет эдак под семьдесят, бибикнул и опустил стекло:

— Дивчины — что, намокли? Сидайте!

«Дивчины» переглянулись.

— Мы не просто намокли, у нас… нога… — сказала Сима и честно предупредила: — Мы вам тут все намочим!

— Та сидайте уже, — кивнул на заднее сиденье старичок. — Вы ж с откуда?

— С Курортного…

— Та недалеко, — кивнул тот.

— Спасибо, вы нас спасли просто, — сказала Сима.

И только сев в машину, они обе поняли, насколько замерзли. Там, снаружи, было просто не до того…

— А еще, — внимательно посмотрев на девочку, сказала ей Сима, — в таком виде являться домой… э…

Она достала из чудом не вымокшей сумочки зеркальце. Заглянув в него, обе «дивчины» в который раз разразились смехом.

— Нет, это не зомби, — призналась Стелла. — Это гораздо хуже…

— Кто может быть хуже зомби?

— Как кто? МЫ!!

Хохоча и пытаясь стереть размазанные по обоим лицам остатки макияжа, они и доехали до Курортного, прямо до самых ворот «Розового фламинго». «Добрый самаритянин» попытался было откланяться, но старшая из «дивчин» буквально вцепилась в него:

— Как вас зовут, спаситель? Кому свечку за здравие ставить?

— Мыкола из Щебетовки я, — проворчал тот. — На рынок к нам приезжайте в среду. У меня лук знатный…

— …сладкий, как мед! — заключила Сима.

Глава 16

Каркнул ворон: «Никогда!»

Первой их увидела Марго. Она несла над собой огромный, как парус, кусок полиэтилена и, колыхаясь, бежала им навстречу, выкрикивая:

— Жива! Жива!

Надо ли объяснять, сколько было возгласов, объятий и попыток зарыдать? Все это прекратила Сима.

— Немедленно в горячий душ, фен и в травмпункт, — таким непререкаемо командирским тоном гаркнула она, что все — и Александр, и Таня, и Лиза, и Алексей, высыпавшие встречать их без зонтиков, — подавили желание вытянуться во фрунт.

Таня со Стеллой пошли — точнее, попрыгали, потому что Стелла не рисковала наступать на больную ногу, — в душ в обиталище Леши и Симы, потому что это был первый этаж. А сама Сима попросилась к Лизе и с наслаждением встала под тугие горячие струи. Нет большего наслаждения, чем, как следует промокнув и продрогнув, отогреться в горячем душе. Может, конечно, и есть, но для Симы в тот момент про альтернативу и не думалось. Ну, разве что полежать в тишине и покое у себя в кровати переодетой в сухой теплый халат, покуда вся ликующая компания собиралась в путь.

— Сима, я… я в долгу перед тобой на всю оставшуюся жизнь! — заглянул перед отъездом к ней Леша.

Встал на колени, зарылся на мгновение лбом в ее ладонь.

— Когда ты так говоришь, мне не по себе, — призналась Сима.

— Тогда я просто тебя люблю. И буду звать тебя Ангелом.

— Потому что я — Серафима?..

— Потому что ты — Ангел…

Когда все уехали, Сима, поставив свой телефон на зарядку, наконец позвонила своей лиловой даме и, поскольку сегодняшняя детективная эпопея закончилась полной победой, рассказала ей все.

— Знаете, Полина Андреевна, у меня интересное впечатление от этого дня, — заключила она. — У меня такое впечатление, что… вы в меня вселились. Я стараюсь думать как вы, я разговариваю почти что вашими фразами, и когда я думаю о вас, то мне становится легче.

— Это похоже на признание в любви, — заметила, помолчав, вдова.

— А это оно и есть, — сказала ей Сима. — Не будь вас, не было бы и меня — такой, какая я сейчас. И — да, это признание в любви. Я вас люблю. Очень.

— Теперь и умереть не страшно, — ответила та.

— Вот еще — такие разговоры, — напряглась Сима. — У вас день рождения на носу, а вы мне тут такое… Вы себя нормально чувствуете?

— Более чем, — уверила Полина.

— Соскучилась без вас. Привезу вам ракушек. В них шумит море!

— Море — это хорошо…

…Остаток отпуска прошел довольно мирно, разве что не так бурно — Стелле пришлось беречь ногу от нагрузок. Кстати сказать, травматолог оказался понимающим дядькой, с сочувствием выслушал признание про абсент и в ответ повинился, что сам грешен. Поклялся, что под страхом падения с девятого этажа никому ничего не расскажет, но в обмен взял с девушки обещание, что больше никаких абсентов до совершеннолетия.

— Буэ-э, — скривилась Стелла. — До пенсии!

— Там тем более не захочется, — уверил травматолог.

Он признал, что вывих вправлен хорошо, но не ограничился фиксацией бинтами, а загипсовал несчастный голеностоп. Так что все подвижные пляжные игры были девушке заказаны. Она, впрочем, не очень-то и расстроилась — сидела в тени с электронной книгой.

А кроме того, Стеллу от Симы внезапно стало не отлепить. И в отпуске, и в поезде, когда они возвращались в Москву. «Сима прикольная», — объявила Лизе Стелла уже в тот же день после возвращения из травмпункта, но в чем ее «прикол», так и не прояснила. Они словно заключили между собой молчаливый пакт о неразглашении их общей тайны о неудавшейся пьянке и бандитской Симиной выходке в развалинах. В глазах девочки Сима стала кем-то вроде супергероя под прикрытием.

Тщетно все вокруг пытались вызнать, о чем они там периодически секретничают. «О своем, о девичьем», — говорили они и больше ничего не добавляли. Лиза даже обижалась.

Но они и в самом деле говорили «о девичьем», прогнав отца в соседнее купе к Александру и Татьяне. Стелла расспрашивала у Симы о том, о чем ей было почему-то неудобно узнавать у Татьяны и тем более у матери, — о месячных, о мальчиках, о планах на жизнь. Вместе они разработали программу похудения. А заключалась она в очень простом образе питания — есть можно все, что угодно, только небольшими порциями и часто, и жевать по возможности медленнее. А вместо перекусов сладостями пить воду — простую, и ни в коем случае не сладкую газировку. Никакого фастфуда — фрукты-овощи. «Простота» Симы располагала девочку к откровенности куда больше, чем жизнерадостная болтливость родной тети, Татьяны, и уж точно больше, чем холодный расчет и продуманность матери, ее снобизм. С Симой ей словно легче дышалось.

— Я хочу кому-нибудь помогать или кого-нибудь спасать, — призналась ей девушка, пытливо вглядываясь в реакцию — не осмеет ли.

— А вот на твоем месте я бы не постеснялась посоветоваться на этот счет с отцом, — заметила Сима.

Стелла подумала и согласилась.

Вернувшись в Москву, Сима первым делом помчалась домой к Полине Андреевне и нашла ее в умиротворенном настроении и наушниках — она внимала классике в современной обработке. Но, получив от Симы южный подарочек, она сказала:

— О! Послушаю-ка я море…

И поднесла к ушам две раковины рапанов. Ее задумчивый и мечтательный вид говорил сам за себя.

— Знаешь, — сказала она Симе. — Это хороший переход. От классики к морскому шуму в раковинах, потом — к полной тишине. Нет ничего лучше полной тишины…

Сима не нашлась с ответом. «Она мой гуру», — с нежностью и затаенной тревогой подумала она.

— По поводу тишины, — осторожно сказала Сима. — Мы со Стеллой внезапно нашли общий язык. Девочке просто было отчаянно необходимо внимание. Вчера она заявила мне, что хотела бы перекраситься в какой-нибудь человеческий цвет. Она так и сказала — «человеческий», представляете?

Лиловая дама улыбнулась.

— И завтра с утра я тряхну стариной — арендовала кресло у нас в салоне, — продолжала Сима. — Буду из нашего двухцветного исчадия делать человека. А еще… ну, по поводу тишины. Она просится к вам в гости. Можно?

— Попробуем, — снова улыбнулась Полина. — Кажется, у вас с этой девочкой тоже диффузия произошла, как и у нас с тобой.

— Она ведь, оказывается, такая хрупкая, — покачала головой Сима. — А прячет свою ранимость под этой шелухой.

— Защита, что ты хочешь, — прикрыла глаза тетушка Полли.

Она засыпала. Сима прикрыла ее пледом и, неслышно ступая, пошла к себе. Вскоре приехал Леша. Полина вполне благосклонно восприняла его идею «великого переселения народов» — его переезда к лиловой даме.

— Только как будешь приходить, не звони, пожалуйста, вдруг она спит, — попросила Сима.

— А я тебе эсэмэсочку напишу: «Приеду во столько-то», хорошо?

— Да. Ну, и ключи тебе надо будет тоже сделать. Ох, как же я волнуюсь! Я же дочку твою завтра перекрашивать буду!

— Да, это с ее стороны шаг серьезный, — посерьезнел и Алексей. — Ты на нас с ней определенно положительно влияешь…

— Хитрец и льстец!

— Ты говоришь, как Полина…

* * *

Перед самим действом переживали обе — и мастер, и клиент.

— Ну, ты в курсе, что мы с тобой провозимся минимум три-четыре часа? — уточнила Сима, усаживая Стеллу в арендованное в салоне кресло.

— Ja, ja, natürlich! — бодро отозвалась девочка, не очень умело скрывая волнение.

— Какой ты хочешь цвет? — спросила у нее Сима.

Стелла задумалась.

— А давай ты сама решишь, — сказала она наконец. — Так будет лучше. Я хоть посмотрю, какой ты меня видишь…

«Ого, — подумала Сима. — Я такое доверие просто не имею право не оправдать».

— Я вообще глаза открывать не буду, — сказала девушка. — Только когда ты все закончишь. Ладно?

— Так ты уснешь у меня, пожалуй, — засмеялась Сима. — На подготовительной части глаза закрывать не нужно, а она самая долгая, особенно на темной части головы — пока старую краску смываем, пока обесцвечиваем. Ну, и когда буду новую краску наносить. Знаешь, это отлично, что у тебя такие толстые и жесткие волосы!

— А это что, хорошо? — удивилась Стелла.

— Просто будь они тоньше, я бы побоялась за один раз такую процедуру делать. Тут нужны довольно агрессивные средства.

— Да я сама агрессивная, — хмыкнула девушка. — Значит, все должно получиться.

— Несомненно, — уверила Сима. — Ну что, приступим, помолясь. Хотя я, конечно, атеистка…

«Что-то мне это напоминает, — подумала она. — Кажется, когда-то так говорила Полина…»

И они приступили.

Давно Сима не занималась своим, когда-то любимым, делом и, если честно, начала этот процесс с удовольствием. Ее руки ничего не забыли, да и весь процесс обесцвечивания с последующим окрашиванием она помнила от и до.

— Знаешь, даже хорошо, что это ты для меня цвет выберешь, — говорила Стелла, честно не открывая глаз. — А то меня бы опять куда-нибудь не туда занесло. В готично-черный, например. Я так одно время западала на готику… «Ворона» Эдгара По наизусть выучила, и по-русски, и в оригинале. «Quoth the Raven: „Nevermore!“» — «Каркнул Ворон „Никогда!“» Тебе нравится «Ворон»?

— Я не читала, — привычно смутившись, призналась Сима.

— Прочти, классные стихи. Хотя тебе, может быть, слишком мрачными покажутся.

«Эх, какая же я все-таки необразованная, — с грустью думала Сима. — А Стелла совсем молодая девочка, а сколько всего знает… Мне вот у нее есть чему поучиться даже. И меняется она на глазах в лучшую сторону…»

Стелла в самом деле становилась все более естественной и человечной. Наносная заносчивость таяла с каждым днем, и сейчас девушка уже была совершенно нормальной, живой, любознательной и адекватной «интеллектуалкой из хорошей семьи».

— А сейчас хочу чего-нибудь… не знаю, солнечного, что ли, — продолжала Стелла.

— В смысле цвета волос? — улыбнулась Сима. Она уже знала, что в итоге выйдет из-под ее рук. Только бы девочке понравилось…

— Не только. Вообще по жизни.

— Все будет, — заверила Сима.

Но почему-то сосало под ложечкой. Что это за ощущение и к чему оно и почему, Сима не знала. Но когда внутри ее эхом отдалась произнесенная Стеллой строка из стихотворения: «Каркнул Ворон: „Никогда!“», — Симу накрыло ощущение безнадежности. Никогда не говори «никогда»… Да что с ней такое творится сегодня, в конце концов! Надо срочно сосредоточиться на работе.

Когда дело дошло до финальной стадии, Сима сказала:

— Если хочешь, закрывай глаза сейчас. Потому что все, что ты видела, — это было только подготовкой.

— Да уж я поняла, — со вздохом сказала девушка. — Но я верю, что все кончится хорошо…

— Давай так — все хорошо продолжится, — предложила Сима.

— Да, мне так больше нравится, — согласилась Стелла, закрывая глаза.

И терпеливо ждала еще около часа, пока ее волосы, разделяемые на проборы, красились, пока смывались, пока сушились…

— Вуаля, — немного растерянно произнесла Сима, глядя на дело рук своих.

И Стелла открыла глаза.

— Ой, — вырвалось у нее. — Я такая милая?!

Сима перевела дух.

— Да, — сказала она. — Ты именно вот такая милая.

Из зеркала на нее смотрела нежная полноватая девочка-подросток — трогательная, распахнутая миру.

Сима практически вернула ей ее первоначальный цвет волос — хотя, собственно, и не видела, каким он был когда-то. Видела только ее сестру Лизу — светло-русую.

— Этот цвет называется «Стокгольм», — сказала Сима. — Только я еще немного поколдовала с оттенками.

— Там и жемчуг, и перламутр… — восторженно прошептала Стелла. — И они переливаются… Офигеть! Сима, ты… ты просто космос!

Когда они выходили из зала, хозяйка салона, которая прекрасно видела, какой Стелла села в кресло к Симе, а какой стала сейчас, так и ахнула.

— Сима! — воскликнула она. — Вы почему же не говорили мне, что вы у нас первоклассный парикмахер?..

— Да ладно, скажете тоже… — засмущалась Сима.

Но хозяйка салона ее уже не слушала, она обратилась к Стелле:

— Девушка, то, что сделала с вами Серафима, — это просто потрясающе! Вам очень идет. Вы уж простите за откровенность, но первоначальный вариант ваш… Это просто исчадие какое-то было.

«Ну, все, — в ужасе подумала Сима. — Сейчас девочка моя обидится как пить дать. Только б не нагрубила».

— Так и было задумано, — спокойно согласилась Стелла. — А сейчас я решила кардинально сменить имидж.

— Очень правильное решение, — заверила хозяйка и, понизив голос, снова обратилась к Симе: — Я бы советовала вам очень подумать. Понимаю, что нагрузка будет больше… Но как я, по-вашему, упущу такого мастера, а? Смогли бы вы…

— …клонироваться? — подхватила Сима и засмеялась. — А знаете, я попробую!

В это время Стелла набрала номер отца:

— Па-ап?! Если ты сейчас за нами не приедешь, это будет твоей непростительной ошибкой. Может быть, не роковой, но о-очень значительной.

— Девочка права, — не отрывая глаз от обновленной Стеллы, сказала хозяйка и снова перевела взгляд на Симу: — Так я могу на вас рассчитывать?

— Ладно, — улыбаясь, согласилась та.

— Завтра приведете мне голову в порядок?

— Приведу, — пообещала Сима.

— Сейчас папа за нами приедет, — сказала Стелла.

И Сима отбила Полине эсэмэс: «Дорогая моя тетушка Полли. Сейчас мы все приедем поздравлять вас с днем рождения. Очень волнуемся. Обновленная Стелла больше всех».

«Жду», — ответила лиловая дама.

Леша приехал быстро и, садясь к нему в машину, Сима тихо и торжественно произнесла:

— А теперь самое главное. Сегодня у моей дорогой тетушки Полли, лиловой дамы, день рождения.

— Вау, — сказала Стелла.

— Да ешь твою клеш!!! — шепотом закричал Алексей. — Забыл!!!

— Тихо, — засмеялась Сима. — Я-то помню. Поехали за подарками. Я все давно заказала, подарки нас ждут в пунктах выдачи — только забрать.

— Ты самая предусмотрительная женщина на свете, — с восхищением сказал Алексей.

И они поехали забирать подарки. Массажную накидку на кресло, теплые красивые домашние угги и солевую лампу-ночник.

— Я куплю букет, — решила Стелла. — Какие цветы любит Полина Андреевна?

Сима засмеялась:

— Она любит черные розы. Ну, как черные… Чтобы цветы были настолько темно-красные, что почти черные. Бархатные. И обязательно свежие и крепкие.

— Найдем! — пообещала Стелла.

После цветочного заехали в супермаркет, накупили вкусностей на праздничный стол. Конечно же, не обошлось без меренг из кондитерской внизу. Стелла тащила огромный букет шикарных бархатных роз — темно-красных, почти черных.

— О, какой восторг, детка, — пробормотала лиловая дама, встречая их в передней.

В честь праздника она сменила свой обычный лиловый халат на кипенную блузку и прямую дымчато-сиреневую юбку.

— Угги, конечно, не подходят к этому наряду, — сказала Полина, — но я все равно их надену. Кто их там, под столом, разглядит, правда?

Она восседала в своем кресле, как на троне, во главе стола. И на спинку кресла была наброшена массажная накидка.

— Слушайте, это аж неприлично, — тихо улыбнулась лиловая дама. — Я как на коленях у страстного мужчины сижу. Симушка… давай с массажем потом, хорошо?

— Без проблем, — подошла к ней Сима. — Отложим ее пока в сторону.

— Но мне понравилось, — подмигнула Полина.

На некоторое время над крытым парадной скатертью столом повисла пауза — все отдали должное праздничной трапезе.

— Мы такие чинные, — заметила Стелла, прервав затянувшее молчание. — Просто персонажи Диккенса!

— Ты полагаешь? — отозвалась Полина Андреевна и обратилась к Алексею: — Мне всегда нравилась старая добрая англоязычная литература. А Диккенс или Марк Твен, мне даже не принципиально.

— Марк Твен? — в первую секунду не поняла Стелла, а потом до нее дошло: — А, тетушка Полли!

— Ну, необыкновенно начитанный ребенок, — Полина Андреевна была очень довольна и просто лучилась. — Но сегодня ладно, держим атмосферу Диккенса…

Однако где-то через полчаса лиловая дама сослалась на усталость и сказала, что хотела бы вздремнуть.

— Спасибо, дорогие мои, — сказала она. — Так приятственно я давненько не проводила время. Жаль, для «Монополии» я сегодня не гожусь…

— May be, в следующий раз? — смеясь, предложила Стелла.

— May be, — согласилась Полина. — Детка, тебе необычайно идет новый образ. А теперь, с вашего позволения, я откланяюсь. Да и меренги кончились.

— Полина Андреевна, с вами все в порядке? — встревожилась Сима.

— Разумеется, — тоном царственной особы заверила та. — Что со мной может случиться? Просто отдохну после обеда — только и всего.

— Мы отвезем Стеллу к Александру и вернемся, — заверила Сима.

— Не спешите. Торопиться некуда.

И лиловая дама торжественно уехала в спальню, и двери за ней закрылись, точно закрылся занавес.

— Па-ап, она просто чумовая! — прошептала Стелла отцу — для нее это было высшим комплиментом.

А когда они поехали отвозить ее к дядюшке и тетушке, объявила по дороге, что собирается стать врачом.

— Неожиданно, — озадачился Алексей.

— Ну, во‐первых, меня вдохновил вправленный Симой вывих, — сказала она. — Во-вторых, это к нашему разговору, тетя Сима.

— Да, поняла, — кивнула та, вспомнив намерения девочки «кому-нибудь помогать или кого-нибудь спасать».

— А как тебе такая идея? — неожиданно произнес Алексей. — Попрактиковаться в уходе за пожилым человеком. Рассматривай это как работу, я обещаю спонсировать.

Стелла задумалась.

— Если ты спонсируешь, — сказала она наконец, — я не буду считать это настоящей работой. Но сама идея мне очень нравится! Я хоть человеком себя почувствую.

— А я рядом с вами чувствую себя ну очень счастливым человеком, — смеясь, сказал Алексей.

— Заметано, — спокойно сказала Стелла. — Я точно остаюсь в России.

Алексей и Сима переглянулись.

— Уверена? — спросил он.

— А вы оставите меня у себя жить? — испытующе глядя на отца, спросила девочка. — Ты же прекрасно понимаешь, что ТАМ я никому не нужна. Или ты ее боишься?

Конечно, и Сима, и Леша поняли, кого Стелла имеет в виду.

— Просто сейчас я еще ребенок по законодательству, — пояснила Стелла, и голос ее чуть дрогнул и зазвенел, выдавая скрываемое за напускным спокойствием волнение. — Но я же не вещь! Разве мнение несовершеннолетнего ребенка не учитывается?

— Учитывается, конечно, — сказал Алексей, тормозя на светофоре. — Но без юриста нам точно не обойтись.

— Так ты согласен?! — подскочила Стелла.

— Эй, потише, — засмеялся художник. — Машину перевернешь.

— Не переверну, я, кстати, уже худеть начала, — гордо объявила Стелла. — Минус два кило. Держу уже три дня. Значит, и потом они ко мне не вернутся. И пойду дальше на снижение, я упорная! Сима, я упорная?

— Еще какая, — уверила та, смеясь. — Дай тебе точку опоры, ты Землю перевернешь, не то что машину! И я вовсе не про вес…

— Ур-ра-а! — шепотом прокричала Стелла и начала сидя выписывать какие-то тихие, но очень выразительные антраша.

— Жанна звонила, — встретили их Таня с Александром. — Эй, Стелла! Шикарно ты, однако, преобразилась… Сима, твоя работа?!

— А чья же еще… Нет, ну нормально? — обернулась Стелла к Симе с Лешей. — А вот мне — МНЕ — мама и не подумала позвонить. И что она сказала?

— Что возвращается завтра из Питера.

— Куда бы сбежать? — проворчала Стелла.

— Не набегалась еще? — в тон ей проворчал Алексей. — Зайчик-побегайчик… Давай уже посерьезнее, раз хочешь, чтобы тебя принимали всерьез.

— А что стряслось-то? — полюбопытствовал Александр.

— Дядь Саша, я хочу остаться в России, — твердо сказала Стелла. — Это не каприз.

— Тогда тебе придется это доказать, — быстро сказал дядя.

— Как?!

— Примерным поведением, — отрезал он. — И тем, что тебе придется засесть за зубрежку, чтобы экстерном сдать экзамены. Ты что, думаешь, достаточно твоего желания? А то, что программы обучения у вас, в Дакоте, и здесь, в Москве, отличаются, это ты знаешь?

— Дядь Саш, — спокойно сказала Стелла, выдерживая его взгляд. — Да, я не подарок, но я и не дура. Сдам я все. А насчет английского — еще ваши педагоги ко мне придут совета спрашивать.

— Ты посмотри — девка наглая какая, все рассчитала! — засмеялся Александр. — Ладно, давайте уже с этой мыслью переспим. А наутро выработаем тактику поведения. Будет нам нужен юрист, не будет нужен… Ну, в общем, не надо колготиться.

— А-а, значит, ты тоже согласен?! — взревела Стелла и, подобравшись к нему со спины, прыгнула на него. Они стали бороться.

— А-а! Нога!! — периодически завывала хитрая девчонка. — Меня низя бить!

И снова нападала:

— А между прочим тетя Танечка могла бы и мне диету подобрать! А Сима одна со мной корячится…

— Ба-атюшки, — посмотрела на нее Таня. — Кто ж знал, что тебе это интересно будет?

В это время Александр, старательно пыхтя, все же поборол племянницу и свалил ее на диван.

— Справился с маленькой… Да с больной ногой… Конечно, интересно! Я хочу красивую фигуру, а не… это вот все.

— Да нет проблем, — отозвалась Таня. — То есть проблем нет, а работа над собой — есть.

— Да я готовенькая работать над собой-то! — воскликнула Стелла. — Ты только скажи, с чего начать…

— Так. Давайте уже это как-то без нас, — сказал Алексей. — У нас там Полина Андреевна одна.

Расцеловались, и Сима с Лешей поехали домой — к тете Полли. Леша, правда, сказал, что зайдет за меренгами, так как ненасытные гости все умяли, а Сима одна поднялась наверх — ей не терпелось поделиться с Полиной Андреевной новостью.

В квартире было тихо. До сих пор спит? Что-то долго. Осторожно приоткрыв дверь, Сима заглянула в большую комнату. Лиловая дама сидела спиной к двери, за круглым столом, укрытым темно-зеленой скатертью со златоткаными драконами, и, склонив голову на бок, думала над разложенными на столе картами Таро.

— Полина Андреевна, миленькая, у меня новость — упасть не встать, — сообщила Сима. — Такой водоворот будет, чувствую… Стелла категорически заявила, что намерена остаться в России — представляете?!

Лиловая дама ей не ответила. Может быть, не слышала? Сима ведь говорила с ней от двери. Но нехорошее предчувствие кольнуло сердце, и она поспешно подошла ближе, обошла стол, заглянула в неподвижное лицо:

— Полина Андреевна!

Та не реагировала. Сима дотронулась до ее руки — та была холодна как лед.

— Полина Андреевна, миленькая, замерзли?

Дверь на балкон была приоткрыта.

Но все внутри Симы уже знало, кричало каждой клеточкой, что ее лиловая дама не замерзла и не думает над раскладом Таро…

— Нет-нет-нет, — забормотала Сима, пытаясь растормошить, обнять, согреть… — Полина Андреевна, миленькая, любимая! Ну, что же это вы делаете…

От ее прикосновения лиловая дама наклонилась вбок, и если бы Сима не подхватила ее, то та упала бы.

Сима взяла ее на руки, как ребенка. Господи, да она же ничего не весит! Сима села на диван, баюкая свою лиловую даму:

— Ей просто плохо… Просто давление. Нет-нет-нет…

— Сима, ты дверь не заперла, — крикнул из прихожей Леша.

Он заглянул в большую комнату:

— Не разбужу?..

Леша понял все моментально, хотя Сима ничего и не сказала, и не взглянула в его сторону. Он увидел, как ее трясет в беззвучных рыданиях и как шевелятся ее губы, шагнул в кухню и набрал номер, назвал адрес, сказал негромко:

— Человеку плохо. Возможно, смерть. Девяносто один год… Хорошо, ждем.

Он вернулся в комнату, взял плед, укутал Полину Андреевну вместе с Симой, обнял обеих.

— Лешенька, Лешенька, что же делать… Она была тут одна… без нас…

— Тш-ш… Симушка, я «Скорую» вызвал, о Полине Андреевне позаботятся, хорошая моя. Пока ждем…

«Скорая» приехала через десять минут. Врачи констатировали смерть… Остановка дыхания. Полина Андреевна частенько говаривала, что хочет умереть, как выключиться, и ничего не понять.

— Симушка, наша тетя Полли раскладывала Таро. Скорее всего, она и вправду не поняла того момента, когда ее не стало, ничего не почувствовала, — говорил Леша, гладя безучастную руку Симы. — Она сидит за столом там, в лучшем мире, и спокойно раскладывает карты. Хорошо, что она не была прикована к постели, не мучилась. Правда же?

— Правда, — кивала Сима равнодушно. — Пусто как, Лешенька. Пусто и холодно. «Каркнул Ворон: “Никогда!”» — она чувствовала. И все вокруг чувствовало. А я не поняла. А я не поняла…

Она сама закрыла ей глаза, поцеловала в прохладную щеку, погладила по волосам:

— Спи, моя хорошая. Спи…

Полина Андреевна в самом деле выглядела спящей. Спящей и очень торжественной в своей кипенной блузке и дымчато-сиреневой юбке. Леша помог санитарам вынести носилки. Симу не пустил: «Подожди меня, пожалуйста». Он вернулся очень быстро. Сима сидела за столом и смотрела на карты.

— Холодно ей там одной… Очень холодно, Лешенька…

— Сейчас, маленькая, сейчас.

Он собрал наскоро какие-то вещи, накинул на плечи Симе ее плащ, повел на улицу, посадил в машину, привез в свою мастерскую. Все было словно во сне. Леша, кажется, поил ее чаем. Потом дал какое-то лекарство, уложил на кровать, накрыл одеялом, лег рядом, обнял. Так они уснули.

— Куда ее увезли, Лешенька? — спросила Сима наутро, едва открыв глаза.

— Ты просто лежи, Симушка, — сказал он. — Отдыхай. Я уже обо все позаботился. Вообще ни о чем не думай, хорошо?

— Хорошо… «Каркнул Ворон: “Никогда!”» Никогда, Лешенька, понимаешь?..

Он обнял своего ангела и молча баюкал, как ребенка.

Ее безучастие продолжалось два дня. Потом зазвонил сотовый Полины Андреевны, который Леша забрал с собой и даже, оказывается, заряжал.

— Здравствуйте, — раздался в трубке женский голос. — Я могу поговорить с Полиной Андреевной?

— Здравствуйте, — ответил Леша. — Она умерла два дня назад. А кто ее спрашивает?

— Сорокина Ирина Александровна, нотариус. А Серафиму Викторовну Смирнову могу я услышать, если можно?

Алексей посмотрел на Симу — та ответила ему спокойным взглядом.

«Что?» — беззвучно спросили ее губы.

— Нотариус, — тихо ответил он. — Ты в силах поговорить?

— Думаю, да, — кивнула она, взяла трубку и внимательно слушала, что ей говорили на другом конце, периодически кивая, точно это могла увидеть ее собеседница, и вставляла какие-то односложные ответы. Потом нажала отбой.

— Лешенька, поедем? Нотариус назвала адрес, сказала, все объяснит и расскажет.

И они поехали.

Сорокина Ирина Александровна оказалась приветливой и участливой женщиной лет сорока пяти.

— Присаживайтесь, пожалуйста… Я знаю Полину Андреевну уже давно, она была подругой моей покойной мамы, — рассказала она. — Поэтому у нас с ней договоренность скорее личного характера. Мы перезванивались каждые несколько дней, а дней десять назад она позвонила мне и попросила приехать.

«Наверное, мы были еще на море», — догадалась Сима и вздохнула.

— Завещание Полина Андреевна составила уже давно, — продолжала нотариус. — А при той встрече отдала мне письмо и попросила передать его вам. Вот, — она достала из стоящего на большом столе лотка для бумаг незапечатанный конверт и протянула его Симе.

Та сразу узнала старчески-неловкий почерк Полины Андреевны и с некоторыми заминками в самых неразборчивых местах прочла следующее:

«Милая моя Симушка!

Раз ты это читаешь, значит, меня уже нет в живых. Черт, как эта фраза мелодраматично звучит, как во второсортном романе… Но куда деваться — когда жизнь берется подражать литературе, то это почему-то редко бывает классика. Очень жаль мне, что я так и не сумела приучить тебя читать… Но ладно, сейчас речь не о книгах, а о нотариусе.

Ирочку, как она, наверное, тебе уже объяснила, я знаю давно, с самого ее рождения. И в последние годы мы общаемся часто. Мы договорились, что она будет мне позванивать, если я сама не объявлюсь в течение трех дней. Не отвечаю сразу — это значит, могу и спать, а не перезваниваю день-два — значит, заснула навсегда.

Худо я себя стала чувствовать в последнее время — значит, время-то мое и подходит. До сих пор не могу этого осознать. Мы замечаем, как стареют другие, но почему-то твердо уверены, что с нами все иначе. Уже и немощь накрыла, и болячки навалились, и в зеркале показывают такое, что страшно смотреть, — а ты все надеешься, что проснешься завтра утром — и все это пройдет, все будет по-прежнему, как когда-то.

Знаю, моя девочка, ты будешь плакать, как меня не станет. А вот не нужно. Только представь, какая у меня была долгая жизнь и как я, черт побери, устала. Отдохнуть хочу.

Все у меня было в жизни. А самое главное — любовь была, огромная и безбрежная, как океан. Полвека с мужем в любви и согласии — это редко кому так везет. Так что твоя «тетя Полли, лиловая дама» — везучая штучка.

А как я совсем уж было закисла, ты у меня появилась, подарок судьбы. Без тебя бы я совсем закисла в воспоминаниях. Знаешь, Симочка, наше прошлое, наши воспоминания — это как сокровища. Сами по себе они ценны, для хозяина — даже очень. Но если запереться в своем подвале памяти и только и делать, что перебирать сокровища — превратишься в Скупого рыцаря. Сокровища бесполезны, если ты не делишься ими с другими.

Так что спасибо тебе, что ты у меня есть. И не спорь. Ты мой лучик света, такая неиспорченная девочка, прямо ужас. Мама у тебя хорошая. Береги ее, но к ее юбке не пришпиливайся! У тебя впереди целая жизнь, и она, поверь, только началась. Проживи ее достойно и радостно, и пусть вам с твоим Лешей повезет в любви так же, как мне с моим Мишенькой. Картину твой Леша славную написал. Могла бы, так поклонилась бы ему до земли, да не согнусь — а если согнусь, так больше не разогнусь, пожалуй… Просто поцелуй его от меня.

Ты мне дала очень многое — все эти годы жизни с тобой мне и подарила, мой живой заботливый огонек. Надеюсь, я, твоя ворчливая старушенция, не очень тебя изводила. Люблю тебя. Ты мне заменила всех моих нерожденных детей, других и не надо.

Что могу подарить тебе взамен? Только квартиру. Я буду счастлива, если — КОГДА! — она наполнится детскими голосами. И обязательно ставь им елку в гостиной. Наряжать елку было нашим с Мишей любимым занятием, которое я совсем забросила, когда не стало Миши. Не стало смысла этого делать. А елки у нас с ним были традицией. Мы покупали самые славные игрушки — знаешь, какая это сейчас редкость, елочные игрушки СССР?! — и еще сами делали. На антресолях в прихожей есть большая коробка, на ней так и написано — елочные украшения. Так и спит она там двадцать лет с хвостиком. Разбуди ее, сделай милость!

Смерти совсем не боюсь — она для меня как долгожданный отдых.

А вам с Лешей желаю долгой-предолгой и счастливой жизни и деток. Пусть у тебя все будет хорошо, моя дорогая девочка! На самом деле быть счастливой в семье совсем не сложно. Рецепт настолько прост, что я всю жизнь удивлялась, почему так мало людей им пользуется. Только-то и надо, что научиться ставить себя на место другого и не требовать, чтобы он жил по твоим правилам. Расходитесь во мнениях — сядьте, спокойно поговорите и договоритесь. Не так уж сложно найти компромисс. Ну уж а если совсем не получается договориться — надо расходиться. Это лучше, чем продолжать биться об стену и отравлять жизнь друг другу и в первую очередь — себе. Но я больше чем уверена — у вас с Лешей такого не случится. Вы всегда будете понимать друг друга и дорожить друг другом — а это самое главное.

И еще. Сохрани, пожалуйста, мои карты Таро. Мне будет приятно знать, что их касаются твои руки. Может быть, когда-нибудь и ты заинтересуешься этой темой — кто знает.

Прощай, Симочка. Надеюсь, увидимся не скоро.

Твоя лиловая дама,

тетя Полли».

Сима тихо заплакала и передала Леше листок. Прочитав письмо, он бережно обнял Симу. Ирина Александровна попросила секретаря принести воды и терпеливо ждала, когда Сима успокоится и можно будет заняться делами.

…Организация похорон — дело крайне невеселое, очень хлопотное и весьма затратное. Но Полина Андреевна заранее о многом позаботилась и распорядилась, чтобы ее похоронили на Ваганьковском, рядом с Мишей — у них была там семейная могила. Остальными делами занимался агент, которого наняли братья Орловы.

Провожало Полину Андреевну довольно много народу — Сима не знала никого, кроме родных Алексея. В основном это были младшие сослуживцы полковника Михаила Исакова и дети подруг лиловой дамы — и у каждого из них нашлось доброе слово о покойной и какая-нибудь история с ее участием.

Стелла настояла, чтобы ее взяли на похороны, плакала, положила в руки Полины Андреевны две темно-красные, почти черные розы.

— Вы самая лучшая лиловая дама, тетя Полли, — прошептала она ей. — Я постараюсь хорошо себя вести. Правда… И в Дакоту не поеду!

* * *

Жанна приехала на другой же день после того, как умерла Полина Андреевна. Никто ее не встречал. Конечно, узнав, что всем не до нее, она была не особо довольна, но из уважения к чужой смерти присмирела — по крайней мере, на время, поскольку вернулась с новостями. Сима узнала это только после похорон. Она давно постигла нехитрую истину, что самый лучший способ отвлечься от переживаний — это заняться делом. Вот она и вышла на работу — дарить людям красоту и думать о хорошем.

«Помни, Симочка, страдать нас заставляет не событие, а наше к нему отношение, — так и звучал в ушах голос Полины Андреевны. — Радоваться, впрочем, тоже».

В один из вечеров, встретив Симу у салона после работы, Леша рассказал ей следующее.

Утром, проводив Симу, он заехал в мастерскую забрать кое-какие мелочи и был немало удивлен, увидев на лестничной площадке сидящую на подоконнике женскую фигуру.

— У меня дежавю? — вместо приветствия сказал он. — Вот точно так же сидела здесь недавно дочка.

— И я тоже рада тебя видеть, — не смутилась Жанна — а это была именно она. — Я не могу попасть внутрь, у тебя что-то с замком.

— Все у меня нормально с замком, я его сменил, — спокойно ответил Алексей. — Потому что я не вижу смысла тебе туда попадать. Что тебе нужно?

— Фу, как некультурно, дорогой, — проходя, сказала она весело. — Мы же все-таки не чужие люди.

— Чужие, и уже давно, — ответил он. — Давай не тратить время друг друга. Говори, что тебе надо.

— И проваливай? — невесело рассмеялась Жанна. — Мне нужно с тобой поговорить. Будем делать это на лестнице?

— Ладно, заходи, — вынужден был пригласить Алексей.

Ему хотелось кофе, и он сварил его на двоих, что Жанна явно восприняла как свою маленькую победу.

— Ну, как тебе отпуск с нашим чертенком? — отпивая глоточек, спросила Жанна. В глубине глаз ее плескалось то ли торжество, то ли плохо скрываемая насмешка. — Намаялся?

— Ну, как тебе сказать, — сдержанно ответил Алексей. — Суди сама. По-моему, мы неплохо провели время.

Он показал ей несколько фото из последних — селфи, которые сделала Стелла, выходя из парикмахерской. Их общее селфи — папа, дочка с новым цветом волос и Сима. И еще одно — где они все вместе пили чай с лиловой дамой и одновременно откусывали каждый от своей меренги, а на столе красовался шикарный букет темно-красных, почти черных роз…

Если Жанна хотела его укусить, спрашивая об отпуске — за уничтоженный портрет ли или за какое иное прегрешение в ее глазах, — то можно считать, что укусила она воздух.

— Вот даже как, — помолчав, сказала она. — Ты все еще с этой, своей?

— Да, с этой. Своей. И, надеюсь, надолго. Эдак до конца жизни. Они и со Стеллой отлично поладили.

— А я думала, дурит наша девочка… Сказала мне, что не хочет домой, в Дакоту.

— Мне она это тоже говорила, — кивнул Алексей. — Только в отличие от твоей версии Дакота ей домом так и не стала. Ну, что, будем и дальше играть в мексиканский сериал или ты спокойно займешься уже своими делами?

— Это какими, к примеру?

— Галереей, — невозмутимо ответил Алексей. — Давай уже ты наберешься мужества признать, что семья — это не твое. Ты отличный коммерсант, у тебя прекрасно идут дела. А у меня прекрасно идут мои дела.

— Готовишь и дочь к нищебродству? — сощурилась Жанна.

— Не смеши… Да, по поводу нищебродства и прочих радостей бытия. Мы, конечно, можем бодаться и дальше, тратиться на юристов, портить девочке нервы… А можем прислушаться и к ее желаниям. Как вы говорите — о’кей?

Жанна помолчала.

— Ну, это я еще подумаю, о’кей или не о’кей… — пробормотала она наконец. — А что у дочери с ногой?

— А разве она тебе не сказала?

— А я хочу услышать это от тебя…

Один-один.

— Ничего страшного, обычный вывих. Оступилась на пляже. Камни были скользкие, — спокойно сказал Алексей.

— И какой же ты после этого отец, если не смог уследить? — Жанна сама вступила на скользкую дорожку.

— Ты хочешь мне напомнить, что я точно так же виноват в смерти сына? Да?

Он смотрел ей прямо в глаза.

Это уже был бой без правил. Но Жанна опустила глаза. Два-два в этой смертельной схватке.

Он хотел было еще добавить, что она может утешиться другой игрушкой вместо дочери, если уж совсем в Дакоте скучно, — например, забрать туда искусствоведа Пашу… но подумал, что лишний раз злить ее не стоит.

Внезапно взгляд Жанны упал на одну из «картиночек», как она их называла, Симы. Там было изображено дерево-дом — с горящими окошками, с кучей мелких деталей, с деловито карабкающимся по лестнице в это окошко котом… Глаз Жанны загорелся, и она быстро сменила тему.

— Ты стал такие забавные штуки ваять? — с нескрываемым интересом спросила она.

— Шутишь или вправду нравится? — Алексей постарался, чтобы его голос прозвучал как можно равнодушнее, но внутренне весь напрягся. При всех своих недостатках Жанна обладала одним немалым достоинством — верным чутьем на талант и успех.

— Это продавабельно, и весьма, — пробормотала она, рассматривая работу. — А есть еще?

— Да, вот, смотри…

И Жанна углубилась в изучение работ Симы. В ней тотчас включились оценщик, коммерсант и галерейщик в одном лице.

— Сколько ты за них хочешь? Правда, такого количества мало… Хотя, конечно, можно сделать и мини-выставку… Просто понимаешь, такая мимимишность сейчас в тренде.

— В этой твоей Дакоте?

— Ну почему только в Дакоте? — скривилась Жанна. — Узко мыслишь, дорогой, будто в прошлом тысячелетии живешь. Сейчас, знаешь ли, век интернета на дворе. Мои клиенты живут по всему миру. Ценители искусства есть везде, их и в России немало… Так сколько?

— А если я тебе скажу, что это не мои работы?

— Не твои? — Жанна снова вгляделась в «картиночки». — Прилично написаны… Да, рука не твоя. Я думала, ты стиль сменил…

— Сколько раз тебе повторить, что я пишу только в крайнем случае и только для «поддержания штанов»? Или ты мне все еще не веришь?

— Да верю, верю, — отмахнулась Жанна и призналась: — В принципе, мне положа руку на сердце даже и все равно, кем они написаны. Говорю тебе, они продавабельны. Так сколько?

— Тебе действительно все равно, кто их писал? А если я тебе скажу, что их писала «эта, моя»?

— Да иди ты! — вылупила на него глаза Жанна и снова перевела их на Симины «картиночки». — А она так еще может?

— И может, и хочет, — кивнул Алексей. — Это я уже сдулся… Так что предлагаю тебе вместо войнушки тройственный союз. Хочешь, и «четверственный». И Сима будет поставлять тебе свои картиночки. А дочка перестанет воспринимать тебя в штыки, когда ты перестанешь на нее давить. Наоборот, ты станешь для нее национальным героем.

— Хм, — сказала Жанна. — А ты у нас, оказывается, психолог… Как думаешь, сколько эта твоя… Сима, да? — попросит за свои работы.

— Ну, ты же не сейчас уезжаешь? — вопросом на вопрос ответил он. — Подумаем, посоветуемся.

Жанна помолчала, потом провела рукой по его плечу:

— А когда-то мы советовались с тобой… помнишь?

Он подавил усмешку и аккуратно, но решительно снял с себя ее руку:

— У тебя все? Извини, но теперь мне нужно идти. И тебе тоже.

Вот такая сцена разыгралась у Алексея в лофте, о чем он в тот же вечер рассказал любимой женщине.

— Ангел мой Серафима, — спросил он, — что ты думаешь насчет продажи своих работ и дальнейшего сотрудничества с Жанной?

Сима надолго задумалась.

— Знаешь, мне трудно в это поверить… — смущенно призналась она и впервые после смерти Полины Андреевны улыбнулась. — Но почему бы не попробовать?

Эпилог

Это началось через месяц с небольшим.

И началось с того, что Стелла вдруг загорелась идеей научиться гадать на Таро и после сорока дней выпросила себе принадлежавшую лиловой даме колоду карт. Посидела несколько вечеров в интернете на специализированных сайтах, затем примчалась к Симе и заявила с порога:

— Сейчас сделаю расклад на тебя.

— Ну, давай, — пожала плечами Сима.

Стелла с важным видом уселась за стол, разложила карты, сверилась с планшетом… И вдруг заявила:

— Знаешь, что тут написано? Сочетание карт Императрица, Солнце и Шут в раскладах для женщины означает беременность.

— Да ладно тебе! — отмахнулась Сима, не принимая этих слов всерьез. В конце концов, какой из Стеллы таролог? Она только учится, наверняка что-то напутала… Но девочка стояла на своем:

— Да точно тебе говорю! Тут у тебя еще и Мир есть. И Туз Пентаклей, и Луна… Их сочетание говорит о том, что ты беременна, но сама пока еще этого не знаешь.

И тут Сима невольно призадумалась…

Она действительно стала чувствовать себя очень странно. Во-первых, ей все чаще хотелось присесть и отдохнуть, а еще больше полежать или лучше поспать. Во-вторых, ее мутило от вида некоторых продуктов. Например, она не могла видеть сырое мясо. Оно вызывало у нее отвращение до тошноты. Но к приготовленному относилась совершенно нормально. И в‐третьих, и в самых главных, — задержка, а такое с ней случилось только один раз — но тогда ожидаемого чуда не произошло. Тогда это было четыре дня. Теперь — девять. Приличная такая задержка…

«Спокойно, — говорила она себе. — Это может быть все что угодно. Помнишь, как тебе врач тогда сказала? “Простыла или перенервничала”. Мало ли…»

Но конечно, надежда, которая была неистребима, немедленно проснулась снова. Проводив Стеллу, Сима отправилась в аптеку и купила тест, даже два — и оба показали положительный результат. Но она все равно боялась поверить — где-то слышала, что тесты могут ошибаться. Показывать беременность — а ее на самом деле нет.

Но голос Полины Андреевны спокойно сказал внутри ее: «Ты обещала мне наряжать елку вместе со своими детьми».

«Полиночка Андреевна, ну… не надо так, — взмолилась Сима почти сердито. — Если это снова ложная надежда, я не выдержу… В мои-то годы».

«Все будет хорошо», — строго сказала лиловая дама.

Сима записалась на УЗИ — утром, перед работой. К счастью, у Леши в этот день были какие-то дела, он не провожал ее на работу, и ей не пришлось изворачиваться и врать.

Надо ли говорить, что Сима ждала результата, как осужденный — приговора. И приговор прозвучал:

— Пять недель.

— Не может быть… — прошептала Сима.

— Ну, плюс-минут несколько дней… Да что с вами? Вы побелели вся. Вам плохо?

— Я… слишком рада и… напугана, — пролепетала Сима.

— А чего пугаться-то, — засмеялась врач. — Что не прокормите, не доносите или не родите?

— Всего сразу…

— Ничего, — уверила врач, улыбаясь. — Все боятся, и все рожают. Но это еще не все.

Сердце Симы ухнуло куда-то в пятки. Осложнение?!

— Что? — еле выдавила она из себя.

— Двойня у вас.

— ЧТО???

— Да вот, взгляните сами.

И Сима увидела, как выглядят ее пять недель на экране. А выглядело это довольно смешно, и она засмеялась.

— Что такое? — не поняла врач.

— Похоже на сову в дупле… Видите, как будто глаза?

— Точно, — засмеялась и врач. — Вот так они и выглядят, эти малюськи, в пять недель. Ну что, пришли немного в себя? Тогда идите, звоните мужу, обрадуйте.

…Когда-то Сима ждала этой новости с нетерпением, потом — с отчаянием. Теперь ее состояние было чем-то между робостью, нерешительностью и эйфорией.

Ей почти тридцать шесть. Беременность в таком возрасте — не шутка, тем более первая! Да и потом… «Обрадуйте мужа». Леша ей не муж…

Нет, она и одна сможет поднять детей — не вопрос…

«Так, почему “одна”? — вопросил ее строгий внутренний цензор голосом лиловой дамы. — Что за перекосы опять? “Сама, одна”… Может, хватит уже?!»

Леша вновь пришел встретить ее после работы. Она шла ему навстречу и молчала, улыбалась. Он тоже молчал — смотрел во все глаза.

— Ты другая, — прошептал он. — Совсем другая… Так хочется остановить этот момент…

«Ох, знал бы ты, милый», — почти беспечно подумала она.

— Я хочу к тебе в мастерскую, — сказала она. — Для начала выпить кофе с корицей.

— А потом?

— О-о… Потом… — многообещающе промурлыкала она. — Хочу, чтобы у нас было много маленьких красных свечек.

— А я хочу — тебя… — прошептал он. — Но свечки тоже обязательно будут!

Эта их ночь была прекрасной и нежной. Симины страхи улетучились совершенно, и она уснула у него на плече. Как же это прекрасно — засыпать на плече у любимого человека…

Но под утро ей приснился очень странный сон. Словно она проснулась, хотела сказать: «Обними меня, мне тревожно», но не обнаружила рядом никого, кто мог бы ее обнять. На подушке лежал только крест. Но и он с каждой секундой становился все бледнее, покуда не исчез вовсе, точно всосался в подушку.

Сима тихонько вскрикнула и проснулась.

Было уже светло. Она посмотрела на соседнюю подушку, вспомнила свой сон… Леши рядом не было.

Сердце тревожно стукнуло.

«Да хватит себя пугать уже, — снова строго сказал голос Полины Андреевны. — Вот же дурында».

Снизу раздавалась какая-то приглушенная негромкая возня. Сима встревоженно прислушалась, потом набросила халат. Леша недавно купил ей лиловый, большущий, пушистый — не такой торжественный, как у Полины Андреевны, просто очень уютный, в какой будет так приятно заворачиваться долгими зимними вечерами. Она закуталась в него и стала осторожно спускаться по лестнице — что там происходит, на первом этаже?

Алексей обнаружился в другой части мастерской, отгороженной занавеской, — большом зале с драпировками и подиумом. Туда он не заглядывал уже очень давно — было незачем.

Ощущение брошенности, запустение. Но теперь там кипела жизнь.

Вокруг были разбросаны листы, листы, листы с эскизами, набросками, этюдами.

И на каждом — Сима, нарисованная по памяти. В разных ракурсах, разных образах — обнаженная, в одежде, грустная, смущенная, смеющаяся, задумчивая, фигура во весь рост, лицо крупным планом. И такая, какой он встретил ее вчера после работы, — совершенно нездешняя, незнакомая, светящаяся, с затаенной и нежной улыбкой Мадонны.

— Симушка! — изрядно взбудораженный, обратился он к ней. — Разбудил? Прости… Ты спала так прекрасно, что… я стал тебя рисовать. А потом не смог остановиться. Спустился сюда — и видишь? Всю ночь рисовал, рисовал и рисовал. А потом набросал эскиз. Ты только посмотри! Здесь вся твоя суть… Ангел! Мне так легко и быстро не работалось уже очень давно. Я быстро его напишу. Портрет жены художника. Помнишь такой фильм?..

— Помню. Тогда… — щеки Симы порозовели. — Тогда уж надо назвать твою работу «Портрет беременной жены художника»…

Он сглотнул.

— Я идиот, Сим… — помолчав, сказал он. — Для меня уже так естественно считать тебя своей женой, что я так и не сделал тебе предложение… Что? ТЫ БЕРЕМЕННА?

«Он идиот, — сказала Полина Андреевна. — Но не безнадежен. Вот теперь все точно будет хорошо, моя дурында…»

Примечания

1

Строчка из песни Елены Ваенги «Абсент».

Content

Олег Рой
Натурщица

Пролог

Часть I Как Сима дошла до жизни такой

Глава 1 «Ну что, стрекоза, отлеталась?»

Глава 2 «В Москву! В Москву…»

Глава 3 Лиловая дама

Глава 4 ЯВЛЕНИЕ «ПРИНЦА ДАТСКОГО» И ПРОЧИЕ ВИДЕНИЯ

Часть II Это мой крест

Глава 5 Роковая пропажа

Глава 6 Длинный белокурый волос

Глава 7 Детективщицы

Глава 8 Следствие все еще ведут

Глава 9 Тайны Мадридского двора

Часть III Великое таяние ледников

Глава 10 Сбежавший из алжирского плена

Глава 11 «Куколка»

Часть IV Звездулька

Глава 12 Freedom for everyone

Глава 13 Учитесь принимать заслуженную похвалу

Глава 14 И мстя ее была страшна

Глава 15 «Сладкий, как мед», или «Хуже, чем зомби»

Глава 16 Каркнул ворон: «Никогда!»

Эпилог

Примечания