Роман Меркулов

Империя в войне. Свидетельства очевидцев

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Р. С. Меркулов, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

Предисловие

Как известно, война никогда не меняется. Только внешне: вместо колесниц по равнинам едут танки, грабеж сменяет реквизиция, а меч Бренна на чаше весов – «экономически обусловленная» контрибуция. В остальном же отличий не слишком много, а наскоро вырытые могилы – обычные наследники «поля брани» – выглядят почти одинаково что во времена ассирийских царей, что в наши дни. А наиболее «несправедливая и захватническая» война и вовсе похожа на самую «справедливую и оборонительную» как ее сестра-близнец. Вопль умирающего в Тевтобургском лесу легионера ничуть не слабее крика французского солдата, получившего смертельное ранение у Саламанки.

Пацифизм мог бы стать правильным ответом, но он не разрешает главной проблемы, сформулированной много лет назад: «Не может добрый в мире жить, коль злой сосед того не хочет». В Первой мировой войне сотни миллионов человек увидели друг в друге именно таких «злых соседей». В большинстве своем и англичане, и французы, и немцы, и австрийцы, и турки, и итальянцы, и русские, и все остальные были искренне убеждены в том, что именно они, вместе со своими союзниками, ведут «справедливую оборонительную войну». В результате старый европейский мир был безвозвратно утерян, а на развалинах государств появились уродливые заросли всевозможных «народных режимов».

Стоили ли того мечты о «Царьграде», о непрерывной полосе африканских владений от Каира до Кейптауна, о победоносной реваншистской войне за Эльзас и Лотарингию, о «Великой Сербии» или о «Срединной Европе»? Вопрос риторический. В конечном счете «победители» пострадали не меньше побежденных, а статус некоторых стран и вовсе трудно было определить. Так, в Мировую войну вступила автократическая Российская империя, в 1917 году превратившаяся в демократическую Российскую республику, а следом – во «всеобъемлющее» советское государство, поспешившее заключить в Брест-Литовске «похабный мир» с Центральными державами. Какая же именно из этих «трех стран» потерпела поражение?

«Мозаика мнений», собранных в этой книге, должна передать изменчивую атмосферу тех роковых лет: от исполненного надежд первого военного лета до «социального одичания» последней весны Мировой войны. За каждым из фрагментов созданного на этих страницах витража кроется человеческая судьба, во всей ее противоречивости. И вот они предстают перед вами: несколько сотен жителей Российской империи – от императора, правителя великой державы, до мобилизованного солдата, вчерашнего крестьянина. А рядом с выдержками из их дневников и личных писем – газетные статьи и заметки, являющиеся обратной стороной медали общественного мнения.

Кроме того, я дополнил книгу обширной авторской хронологией, которая поможет сориентироваться читателю неопытному, и, надо надеяться, станет пищей для размышлений читателю бывалому. В конечном счете это должно вызвать максимально ощутимый эффект присутствия «на большой войне» – и с ощущением подступающей исторической катастрофы. Не возникнут ли у вас некоторые аналогии? Кто знает. В любом случае, вы не должны винить за это меня, ибо как уже было сказано: «War Never Changes».

Замечания и благодарности

Приведенные в книге выдержки из дневников, писем и статей приводятся как целиком, так и с изъятиями, обозначенными <…>. В некоторых случаях я внес минимальные орфографические правки, не меняющие ни духа, ни буквы записанного. В других – оставил без изменений, чтобы подчеркнуть, чем дневник великого князя отличается от безыскусных записей солдата-артиллериста. Кроме того, я счел необходимым предельно сократить, даже «примитизировать» приводимые в книге «биографии» авторов дневников и писем. Определяющим для меня являлось не то, кем были прежде или станут позже эти люди, а то, какую роль им довелось сыграть в разворачивающейся исторической драме. События таких масштабов умаляют всех – оказавшиеся в одной лодке царь и самый последний его подданный должны были или вместе добраться до берега, или вместе пойти ко дну. Именно поэтому я ограничился краткими характеристиками, дающими читателю общее представление о социальном положении того или иного автора.

Завершая предисловие, я хочу поблагодарить своего друга Андрея Скрипниченко, не раз оказывавшего мне неоценимую моральную и вполне оценимую техническую поддержку во время работы над этой книгой. Не меньшей признательности с моей стороны заслуживает и украинский историк Евгений Пинак, чьи точные и выверенные комментарии к этой рукописи заставили автора тщательнее относиться к линейным и легким крейсерам. Кроме того, вовсе не из страха, но от всей души выражаю благодарность моей теще Елене Юрьевне, без известных усилий которой я не был бы окружен вниманием и заботой любимой супруги, отчего эта книга могла бы и не появиться на свет. Наконец, я искренне надеюсь на то, что после ознакомления с этой скромной попыткой навести мостик между настоящим и прошлым, у читателей останется такое же сильное впечатление, что и у маленького жителя Лисичанска, после того как он впервые в жизни рассмотрел мозаичное панно, находящееся сегодня на улице Александра Довженко.

Приятного чтения!

1914

Хронология

17 июля. Мобилизация

Самая большая армия в Европе, численность которой в мирное время достигала полутора миллионов человек, должна была теперь увеличиться до пяти с половиной миллионов солдат и офицеров. Всего же за годы войны будет призвано около пятнадцать миллионов подданных царя. Это была грозная своей массой сила русского «парового катка», от которого в Европе ожидали столь многого.

В 1914 году на вооружении у пехоты имелось почти пять тысяч пулеметов, заслуживших уважение русских еще во время сражений в Маньчжурии, а также около семи тысяч легких и тяжелых орудий. Относительно малый запас артиллерийских снарядов и слабая моторизация царской армии должны были компенсироваться предполагаемой непродолжительностью военной кампании и наличием мощных союзников.

На море император Николай II располагал солидным списком боевых кораблей, в число которых входили двенадцать линкоров и крейсеров, более сотни миноносцев, тридцать субмарин и десятки вспомогательных судов. Помимо сухопутных и морских, Российская империя обладала еще и нарождающимися на тот момент военно-воздушными силами, состоявшими летом того года из почти трех сотен самолетов и дирижаблей.

Репутация царской армии, изрядно подмоченная последней войной с Японией, все еще была весьма грозной. И союзники, и противники России отдавали должное и численности, и стойкости российской пехоты – ее «нижних чинов», готовых, как считалось, бессчетно «умирать за царя и отечество».

В бравурной статье, напечатанной в феврале 1914 года в «Биржевых Ведомостях», военный министр В. А. Сухомлинов яркими красками обрисовал военную мощь России, заявив, что царская армия покажет себя «не только громадной, но и хорошо обученной, хорошо вооруженной, снабженной всем, что дала новая техника военного дела».

Оставалось лишь доказать это на деле, а пока миллионы жителей империи спешили «исполнить свой долг» и встать в ряды вооруженных сил Российской империи. Не всегда и не везде этот процесс происходил в нормальном режиме. Так, перепившиеся новобранцы совершенно разгромили Барнаул, в котором от пожаров и стрельбы, начатой вызванными властями войсками, погибло около трех сотен человек. Аналогичные, но куда менее катастрофические по своим последствиям события, происходили в ряде других местностей империи, однако в целом мобилизация прошла достаточно спокойно. Немалую роль в этом сыграл новый «сухой закон».

19 июля. Сухой закон

Императорский указ, которым на время мобилизации (в более поздней редакции, опубликованной спустя месяц, – на все время войны) запрещалось изготовление и употребление алкогольных напитков, был издан по ряду рациональных и иррациональных причин.

Прежде всего опасались повторения событий прошлой войны, когда пьяные солдаты сперва громили железнодорожные станции по дороге на фронт, а затем – во время возвращения домой. Теперь, в 1914 году, большинства подобных эксцессов удалось избежать, но Николай II решил не останавливаться на достигнутом и продлил действие «сухого закона» вплоть до окончательной победы над «тевтонскими державами». Решение царя опиралось и на его давнее желание избавить монархию от упрека в зарабатывании «пьяных денег» (к этому времени алкогольная монополия приносила в бюджет около пятой части всех государственных доходов) на «спаивании народа». Запрещая продажу алкогольных напитков, в Санкт-Петербурге надеялись и поправить дела крестьянства, которое, как считалось, больше всех претерпевало от «зеленого змия», и уменьшить распространение «хулиганства» в городах, что в условиях войны приобретало особое значение.

Однако, вызвавший сперва весьма одобрительную реакцию в обществе, царский указ, как и практика его осуществления, были впоследствии подвергнуты жесткой критике.

Благотворный эффект от запрета действовал недолго и уже очень скоро был полностью нивелирован за счет нелегального производства алкогольной продукции, а также ее суррогатов. Уже к концу первого года войны «самогон» варили практически в каждой деревне, для крестьян самогоноварение стало постоянным источником спекулятивных доходов, в конечном счете оказавших немалое влияние на положение с продовольствием в империи. Для малообеспеченных же слоев городского населения «сухой закон» стал наглядным свидетельством собственной дискриминации, поскольку несмотря на все запреты и преследования, при наличии средств приобрести качественную продукцию было несложно, тогда как беднякам предлагалось употреблять «кумушку», «ханжу» и т. п. суррогаты. Уже к середине 1915 года наблюдатели отмечали рост «пьянства» в России даже по сравнению с предвоенным периодом, что прямо указывало на провал антиалкогольной кампании императора.

19–24 июля. Война с Германией и Австро-Венгрией

В рамках прокатившегося по всей Европе обмена дипломатическими угрозами, Германия потребовала от России прекратить начатую мобилизацию, а, получив отказ, объявила войну. От волнения и спешки германский посол вручил 19 июля российскому дипломату сразу два перевода с немецкого на русский язык, породив тем самым легенду о двух вариантах самой ноты, будто бы предрешавших войну вне зависимости от ответа Санкт-Петербурга на требования Берлина.

Пятью днями позднее настал черед габсбургского представителя, который, обвинив российское правительство в провокационном потакании «сербским интригам» на Балканах и подготовке совместно с остальными странами Антанты нападения на державы Тройственного союза, объявил состояние войны между Россией и Двуединой монархией. Союз «трех черных орлов», в течение двух веков определявший политику в Центральной и Восточной Европе, приказал долго жить.

20 июля. Верховный главнокомандующий

После долгих колебаний император Николай II отказался принимать непосредственное командование войсками и, неохотно уступив доводам министров, возложил обязанности Верховного Главнокомандующего на великого князя Николая Николаевича – долговязого сухопарого кавалериста, которому царь приходился племянником. Из своей Ставки в маленьком белорусском городке Барановичи великий князь должен был осуществлять руководство действующими армиями и флотами, одновременно получив практически неограниченные полномочия в «прифронтовой зоне», население которой превышало по численности некоторые европейские страны. Однако, в тот момент, когда счет войны еще отмерялся неделями, никто не задумывался о неудобствах, вызванных фактическим разделением империи на две части.

Имелись куда более насущные проблемы. Николай Николаевич пытался координировать действия своих войск, одновременно ревниво следя за действиями военного министра В. А. Сухомлинова, чье влияние на слабохарактерного племянника великого князя представлялось главнокомандующему крайне опасным. Он не доверял стратегическим способностям военного министра, считая его приспособленцем, ловко использующим монаршую чету для своих карьерных устремлений. Опасаясь того, что придворные интриги лишат его плодов предстоящей победы, Николай Николаевич устроил Сухомлинову настоящую обструкцию, фактически не информируя военного министра ни о собственных планах, ни о ходе боевых действий.

Ирония заключалась в том, что в качестве военного деятеля великий князь не представлял из себя ничего сколько-нибудь выдающегося, а, по мнению многих, и вовсе был неспособен исполнять обязанности верховного главнокомандующего. Недостатки Николая Николаевича никоим образом не умалялись присутствием в Ставке двух его ближайших помощников – начальника штаба Верховного главнокомандующего Н. Н. Янушкевича и генерал-квартирмейстера Ю. Н. Данилова. Последний являлся не более чем усердным рутинером, а первый общепризнанно считался бездарностью даже по не слишком высоким стандартам командного состава императорской армии. Тем не менее, именно на них была возложена обязанность привести русские армии к победе.

Царь выставил на поле боя огромное воинство, но российским железным дорогам требовалось не менее сорока пяти дней, чтобы доставить каждого призванного человека в расположение его части. Согласно предвоенным планам, русские военные усилия должны были исходить из действий Германии: если немцы двинут большую часть своих армий на Восток, то Россия прибегнет к «стратегии 1812 года», отступая из Польши и выигрывая время, но если немцы отправятся на Париж, оставив свои границы на востоке уязвимыми, то русские перейдут в наступление, не дожидаясь завершения мобилизации. Еще за год до начала войны начальник русского Генерального штаба твердо пообещал это французам. Теперь настало время исполнять обещанное.

Для этого в распоряжении у великого князя имелись немалые силы: на «германском» Северо-Западном фронте к концу июля были готовы отправиться в бой двадцать шесть пехотных и кавалерийских дивизий, сведенные в две армии, а на «австрийском» Юго-Западном фронте русские располагали еще сорока шестью дивизиями, распределенными среди четырех армий. Это были лучшие войска Российской империи.

26 июля. Государственная Дума и российское общество

На «чрезвычайном» заседании Государственной Думы депутаты вотировали военные кредиты. Длившаяся всего один день парламентская сессия завершилась торжественной демонстрацией политической поддержки монархии в условиях «оборонительной войны» с Германией и Австро-Венгрией, после чего работы Думы была прекращена до следующего года.

«Патриотическое единство» депутатов не было абсолютным. Возглавляемые Р. В. Малиновским и Н. С. Чхеидзе думские фракции большевиков и меньшевиков, расколовших в теоретических ссорах Российскую социал-демократическую рабочую партию, вместе проголосовали против кредитов царскому правительству. Остальные социалисты предпочли занять позицию «оборончества», то есть поддержать военные усилия России. Вместе с этим один из ведущих левых ораторов думы А. Ф. Керенский в своем выступлении недвусмысленно заявил о том, что русская армия, «завоевавшая победу» на поле брани, непременно завоюет и «свободу». Намек был весьма очевиден.

Не столь откровенно высказанными, но весьма схожими с этим оказались упования центристов и умеренно правых политических групп Государственной Думы. Для кадетов (общераспространенное сокращение от «конституционных демократов») и октябристов, чьи лидеры П. Н. Милюков и А. И. Гучков одинаково оценивали императора Николая II как недалекого и мистически настроенного автократа, поддержка правительства представлялась процессом, носившим обоюдный, взаимный характер. Они хотели расширения прав законодательной власти, а в перспективе – и появления парламентских правительств, по образцу конституционных монархий Европы. И Милюков, и Гучков не испытывали особых иллюзий насчет готовности «бюрократии» и лично «самодержца» пойти навстречу «желаниям общества», но рассчитывали на то, что предугадываемая ими напряженность войны с Центральными державами должна была принудить монарха к уступкам.

Безусловную поддержку царю готовы были оказать лишь немногочисленные, разрозненные и не блиставшие талантливыми людьми крайне правые, всерьез рассчитывавшие на то, что «великая европейская война» укрепит режим надежнее, чем это удалось «маленькой победоносной», обернувшейся поражениями при Мукдене и Цусиме. Даже несмотря на собственный скепсис в отношении союза с республиканской Францией и «парламентарной» Англией, такие правые государственные деятели, политики и публицисты, как П. Н. Дурново, Н. Е. Марков или М. О. Меньшиков надеялись поднять популярность монархии и за счет шовинистической истерии, и за счет ожидаемых ими значительных территориальных приращений.

Последнее сближало их позиции и с кадетами, и с тучковским «Союзом 17 октября», которые в области внешней политики демонстрировали не меньший радикализм, нежели их противники слева и справа. П. Н. Милюков, получивший вскоре насмешливую приставку «Милюков-Дарданелльский», был зримым воплощением этого «либерального империализма», требовавшего установления российского господства в Восточной Европе и на Балканах, раздела Персии и Османской империи, овладения Константинополем и Черноморскими проливами. К предполагаемым завоеваниям были равнодушны лишь левые, выстраивавшие свои внешнеполитические концепции на основе предвоенных теоретических положений международной социал-демократии.

30 июля – 2 августа. Чехи, словаки и поляки

Решение о формировании «Чешской дружины» свидетельствовало о необратимом характере российской политики. Вместе с последовавшими позднее обращением великого князя «К народам Австро-Венгрии», создание «дружины» говорило о том, что в Санкт-Петербурге «не видят будущего» Двуединой монархии, на месте которой должны были появиться национальные государства, всецело зависимые от Российской империи и ее союзников. Таким образом, задолго до появления знаменитого германского «пломбированного вагона», царское правительство положило начало практике непосредственного обращения к гражданам воюющих с Россией держав, отвергая тем самым принцип безусловной легитимности их властей.

В дальнейшем империя будет неоднократно прибегать к подобным способам ведения войны, что станет одной из причин резни на Кавказе, устроенной османскими властями в борьбе с «армянским сепаратизмом», а созданная в 1914 году «дружина» превратится в настоящую армию, вошедшую в историю Гражданской войны в России под названием «Чехословацкий корпус».

Выпуская свой знаменитый манифест «К полякам», великий князь также рассчитывал заручиться поддержкой жителей разделенной некогда Польши. Однако, призыв Николая Николаевича поддержать русские армии взамен на сомнительное обещание объединить в будущем все польские земли под властью царя не оказал особого воздействия на население по обе стороны границ, вызвав зато немалое недоумение в российских правительственных кругах, внезапно для себя оказавшихся поставленными перед фактом неких политических обещаний «Привислинскому краю», как после подавления польского восстания 1863 года неофициально назывались территории российской Польши. Не слишком довольной оказалась и общественность, а русские националисты и вовсе удивленно пожимали плечами, опасаясь того, что усилия империи в конечном счете сведутся к появлению фактически независимого польского государства, связанного с Россией лишь эфемерными обязательствами. Убежденные же монархисты были недовольны еще и тем, что великий князь пообещал то, что мог дать лишь сам царь.

4 августа – 1 сентября. Поход в Восточную Пруссию

Генерал Я. Г. Жилинский, назначенный летом 1914 года командующим Северо-Западным фронтом, был именно тем начальником Генерального штаба, что за год до этого от имени России подписал с французами военную конвенцию, обязывающую русских наступать на Германию не дожидаясь завершения мобилизации. К началу августа уже было очевидным, что большая часть германской армии сосредоточена на Западе, и теперь Жилинскому, в распоряжении которого находилось около полумиллиона солдат, предстояло нанести поражение немецким войскам, оборонявшим Восточную Пруссию.

Жилинский начал неплохо. В сражении под Гумбинненом войска Первой армии генерала П. К. Ренненкампфа не без труда, но все же отбросили атакующих немцев, сумев обратить часть их пехоты в бегство. Но эта победа оказала русским дурную услугу: командующий немецкой армией, предложивший отвести войска за Вислу, был немедленно смещен вместе со своим начальником штаба. Вместо них из только что захваченного бельгийского Льежа был вызван Эрих Людендорф, а из отставки – Пауль фон Гинденбург, принявший на себя руководство военными операциями в Восточной Пруссии.

Немецкий военный тандем, получивший на Западе название «Ужасающая двойня», нашел положение на Востоке трудным, но не безнадежным. После первоначального успеха военные усилия русских разделились: Ренненкампф неторопливо двигался в сторону кенигсбергских укреплений, а южнее, отделенная от него цепочкой Мазурских озер, наступала Вторая армия А. В. Самсонова, беспрестанно подгоняемая из штаба Жилинского. Растянувшиеся и уставшие русские войска должны были преследовать врага, но в действительности шли прямо к своей гибели.

Немецкий замысел был очень прост и основывался еще на предвоенных планах обороны Восточной Пруссии: пока одна русская армия осаждает Кенигсберг, следует обрушиться всеми силами на другую и уничтожить ее. Приехавшим на Восточный фронт генералам оставалось лишь взять за основу уже подготовленные приказы подполковника Макса Гофмана, начальника оперативного отдела штаба армии. Людендорф придал этому плану масштабности, черпая поддержку в спокойной уверенности Гинденбурга. Выставив против армии Ренненкампфа незначительную «завесу», немцы атаковали войска Самсонова.

После недельных боев от русской Второй армии остался только один корпус, бесцельно простоявший на внешнем кольце окружения и проигнорировавший все попытки своих гибнущих товарищей вырваться из ловушки. Генерал Самсонов застрелился, в плену оказалось почти сто тысяч русских солдат. Торжествующий Людендорф назвал все это «битвой при Танненберге», что должно было служить отсылкой к известному сражению тевтонских рыцарей с польско-литовским войском, случившимся пятью столетиями ранее.

У царской Ставки не было времени для исторических аналогий. Покончив с одной русской армией, Гинденбург немедленно принялся за другую. Об осаде Кенигсберга уже не приходилось думать и, спасая свои войска, Ренненкампф начал поспешный отход, но теперь численное превосходство было у немцев и отступление из Пруссии пришлось оплачивать большой кровью. Почти половина Первой армии была потеряна в боях.

Несколькими днями позднее генерал Жилинский был смещен со своей должности и отправлен военным представителем во Францию, которая имела некоторые основания быть ему благодарной: несколько дивизий, переброшенных немцами с Западного фронта на Восток, опоздали к Танненбергу, но зато не успели принять участие в битве на Марне.

Тем не менее, любые рассуждения на тему «спасения Франции» носят умозрительный характер: очевидно, что без участия России в войне Германская империя выиграла бы Западную кампанию 1914 года. То же самое можно сказать и о Восточном фронте без французских армий. Союзники нуждались друг в друге.

18 августа. Новая столица

Практически одновременно с официальными известиями об «уничтожении двух корпусов» в Восточной Пруссии был обнародован указ о переименовании Санкт-Петербурга в Петроград. И если российское общество, не считая националистически настроенных правых, отнеслось к переименованию либо иронично, либо достаточно равнодушно, особенно в далеких от «патриотической топонимики» кругах, то реакция «простонародья» в лучшем случае могла быть охарактеризована в качестве скептической.

В то же время, переименование российской столицы послужило еще одной демонстрацией отказа от принципа династической лояльности, характерного для империи прежних столетий, в пользу примитивного «черносотенного национализма», представлявшегося Николаю II и его окружению надежным средством укрепления монархии. На смену городу-»парадизу» Петра I и «европейской жемчужине» Екатерины II должен был прийти «русский град».

6 августа —13 сентября. Галицийская битва

Слово «Галицийская» может ввести нас в заблуждение, поскольку исход этого грандиозного военного противостояния, в действительности состоявшего из целой серии ожесточенных сражений, определялся вовсе не среди западноукраинских гор, а на равнинах Южной Польши.

Главнокомандующий армиями Двуединой монархии Конрад фон Гетцендорф намеревался использовать преимущество во времени, которое ему предоставляла относительно медленная российская мобилизация. К сожалению для своих войск, австрийский полководец никак не мог определиться в выборе цели для своего первого удара. Сперва он, как и многие в Вене, не предполагал участия России в войне, а потому собирался организовать «карательную экспедицию» на Белград. Когда же позиция Петербурга приобрела вполне однозначный характер, австрийцам пришлось спешно разворачивать свои войска на Восток: целые корпуса провели решающие дни в путешествиях по железным дорогам от сербской до российской границы.

Помимо колебаний, опасной была и переоценка Бетцендорфом возможностей своей армии, чья боевая эффективность не уступала русской, но имела куда меньший запас прочности. До войны в Вене весьма экономно расходовали средства на собственные вооруженные силы, и теперь это должно было сказаться.

Тем не менее, Гетцендорф начал достаточно уверено. Его армии в Южной Польше добились ряда тактических успехов, которые австрийцы, тем не менее, не сумели превратить в стратегические из-за нехватки подкреплений, только начинавших прибывать на Восток. Между тем, начальник штаба Юго-Западного фронта М. В. Алексеев был совершенно спокоен – австро-венгры наступали прямо навстречу его резервам. Вскоре у русских появилось значительное численное преимущество, а их растянувшийся и уставший противник, так и не достигший Люблина, оказался в весьма уязвимом положении. Но Гетцендорф, напрасно ожидавший от немцев «вспомогательного удара» из Восточной Пруссии, все еще находился во власти иллюзорных представлений о том, что еще один тактический успех приведет к общей победе.

Все закончилось в тот же миг, когда армии А. А. Брусилова и Н. В. Рузского начали наступать в Галиции, без особых проблем прорвав австро-венгерскую оборону. Не желавший и теперь признавать свое поражение Гетцендорф, организовал несколько контрударов, но его армии на Востоке уже дошли до предела своих возможностей – началось стремительное отступление, местами переходившие в настоящее бегство. В конечном счете, Гетцендорфу удалось спасти свои войска, но он потерял более четырехсот тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, нанеся серьезный ущерб моральному духу австро-венгерской армии и не добившись даже видимости успеха. Русские заняли Львов, осадили Перемышль, под угрозой оказался и Краков.

Предвоенные расчеты Берлина на то, что вооруженные силы Двуединой монархии станут основой Восточного фронта были совершенно расстроены. Теперь Вена отчаянно нуждалась в немецкой помощи.

14 сентября. Дарданеллы закрыты

Решению османского правительства перекрыть проливы предшествовал ряд давних и недавних событий, оказавших на правящих в Константинополе «младотурок» (членов партии «Единение и прогресс», стремившихся вестернезировать Османскую империю азиатскими методами) решающее воздействие. Небезосновательно подозревая страны Антанты в намерении уничтожить и разделить «единственную великую мусульманскую державу мира», с началом Мировой войны в Константинополе отчаянно пытались добиться гарантий территориальной целостности. Беспокойство османского правительства можно было понять: в предшествующие десятилетия Россия захватила Карсскую провинцию, Франция – Тунис, Англия – Египет, в 1911 году итальянцы оккупировали Ливию, а в 1912 году Сербия, Греция, Румыния и Болгария лишили турок большей части их европейских владений. Последовавшая вслед за этим Вторая Балканская война вернула туркам Эдирнэ (прежний болгарский Адрианополь), но не рассеяла их опасений в отношении европейских держав.

Турки считали, что теперь русские нацелились на Босфор, Константинополь и населенные армянами восточные провинции Анатолии, французы – на Сирию, а британцы – на нефтяные месторождения Месопотамии (современный Ирак) и Аравийского полуострова. Только у Германии не имелось аннексионистских планов в отношении Османской империи, при этом со времен Гельмута фон Мольтке немецкие офицеры выступали в качестве военных менторов турок. Это позволило османам выиграть войну с Грецией в 1896 году и придало отношениям Берлина и Константинополя атмосферу неформального союзничества. Поэтому вовсе не удивительно, что в 1914 году немецкие крейсеры «Бреслау» и «Гебен», преследуемые Королевским флотом, нашли спасение в османских территориальных водах. Приняв к себе «на службу» германскую Средиземноморскую эскадру адмирала Вильгельма Сушона, турки укрыли ее от преследования англичан, но вместе с тем попытались найти точки соприкосновения со странами Антанты, по отдельности отправив русским и французам предложения заключить союз. И в Петрограде, и в Париже отказались «покупать» османский нейтралитет по предложенной турками цене (включавшей в себя и отказ от ряда дипломатических соглашений прежних лет, закреплявших неравноправное положение турок по отношению к великим европейским державам), а британцы заодно конфисковали несколько турецких кораблей, построенных ранее в Англии по заказу Константинополя. В этих условиях турки оказались весьма восприимчивыми к доводам германского посла в Османской империи и нанесли критический удар по морским коммуникациям России с ее западными союзниками. Это еще не могло считаться «необратимым решением», но турки явно демонстрировали готовность пойти на крайние меры.

15 сентября – 26 октября. Варшава

Победа в Галиции была куплена дорогой ценой, особенно велик был расход артиллерийских боеприпасов. Уже в первые дни сентября отмечалась их нехватка, а к концу месяца все признаки полномасштабного «снарядного голода» были уже налицо. Закончившаяся мобилизация покрыла понесенные потери в людях, но кем было заменить погибших кадровых офицеров и унтер-офицеров? Вместе с тем в Ставке полагали, что общее положение складывается для России благоприятно: большая часть немецких войск оставалась связанной боями во Франции и Бельгии, а австро-венгры считались уже практически небоеспособными. И поскольку на юге русские были скованы осадой Перемышля и гористой местностью Карпат, штаб великого князя решил нанести поражение наиболее опасному противнику, перенеся боевые действия в Германию. Николай Николаевич все еще надеялся закончить войну в самое ближайшее время.

В свою очередь Гинденбург и Людендорф не собирались покорно дожидаться того момента, пока неповоротливые русские армии сконцентрируются на равнинах Польши для удара по Пруссии или Силезии: испытывая нехватку войск, немецкие командиры решили действовать на опережение, атакуя и разбивая своего противника по частям. Однако, прежде чем они смогли обратиться к этой стратегии, им пришлось встретить русское наступление в районе Августова – в течение нескольких недель шли упорные бои, прежде чем немецкий контрудар поставил в точку в этой операции.

Бои у Августова еще шли, когда начался внезапный бросок на Варшаву армейской группы Августа фон Макензена. Отчасти надеясь этой операцией облегчить положение австро-венгров, в немецком штабе все же рассчитывали на отвлекающее наступление, которое обещал организовать Гетцендорф. Как очень быстро обнаружилось, австрийский главнокомандующий вновь переоценил свои возможности – атаки его солдат в районе Ченстохова совершенно не удались. В свою очередь, немцы тоже завязли в районе Ивангородской крепости, после чего были атакованы подоспевшими русскими подкреплениями, спешно переброшенными Ставкой под Варшаву. Признав недостижимость заманчивой цели ворваться в польскую столицу, Макензен начал отход, преследуемый войсками Н. В. Рузского. Однако в итоге великому князю не удалось ни разбить отступающих немцев, ни тем более прорваться в Германию. Большие потери, понесенные русскими войсками в ходе этих боев, стали слишком дорогой ценой за отражение немецкого «набега». В ходе боев у Варшавы Макензену удалось захватить десятки тысяч пленных, что свидетельствовало об упадке морального состояния в царской армии. Намечавшееся уже прежде утомление войск, которых Ставка великого князя использовала с характерной безжалостностью, оказывало все большее воздействие на их боевую эффективность.

10 октября. «Немецкий погром»

Толпы молодежи, разгоряченной слухами о поражениях русских войск в Польше, громили и грабили «немецкие магазины» в центре Москвы, избивая попадавшихся под руку «врагов». Это был не первый «городской бунт» в Российской империи с начала войны, но один из самых масштабных, примечательный еще и составом участвующих в нем: на этот раз «буйствовала» не «чернь», а «образованные» – преимущественно студенты. Вместе с этим погром никоим образом не являлся примером «случайной вспышки» насилия, поскольку с первых дней войны российское общество оказалось охваченным шовинистической истерией.

Еще во время объявления войны Германией в Санкт-Петербурге толпой было разгромлено немецкое посольство, а вслед за этим власти развернули настоящую пропагандистскую кампанию, нацеленную не столько на правительства враждебных России держав, сколько на «немецкую культуру» и живущих в империи немцев. Все немецкое, выражаясь языком XXI века, было отменено: театры патриотично отказывались от постановки пьес «вражеских» драматургов (даже если речь шла о Шиллере или Гете), а оперы – от музыки Бетховена и Моцарта.

Куда более сложным оказалось пережить разрыв экономических связей, но в 1914 году, когда все рассчитывали на скоротечную кампанию, прекращение торгового оборота с Германией и Австро-Венгрией представлялось в России не слишком опасным. Более того, и правительство, и общество сходились на том, что война – весьма удобный момент для того, чтобы покончить с «немецким засильем» в хозяйственной жизни страны. Разгром «внешнего» немца обязан был дополниться победой и над «внутренним» – это означало, что миллионы немецких подданных царя, живших в империи с XVIII века, должны были лишиться и значительной части своих прав, и своего имущества. Наступала заря нового века, возвращавшего давно уже забытые времена «наказаний» целых народов.

К 1914 году у Российской империи уже имелась вековая практика поражения в правах целой группы своих жителей, но если «административные меры» (включая и знаменитую «черту оседлости») против евреев встречали неприятие в либерально настроенной части российского общества, то в условиях военного психоза вступиться за немцев было практически некому. Более того, многие россияне, весьма скептически настроенные к монархии вообще, находили определенную выгоду в действиях царских властей: и остзейские бароны, и поволжские крестьяне считались в России консервативным элементом «социальной мозаики», выступая таким образом в качестве опоры режима, а потому многие русские либералы или даже левые с нескрываемым злорадством следили за тем, как режим «поражает сам себя». Это была та же логика, что прежде заставляла их приветствовать разрыв династического союза Романовых и Гогенцоллернов. Для тех же жителей империи, что не мыслили столь парадоксально, власти развернули эпическое полотно с «немецкими зверствами», ставшее российским вкладом в печально известную «пропаганду ужасов» Мировой войны.

Германскому и австрийскому правительствам, их вооруженным силам и всей немецкой нации приписывались «сатанинские методы» ведения войны, будто бы несовместимые с тем благородным образом действий, которого придерживались Россия и ее союзники. Этот пропагандистский метод, хорошо известный современному читателю, был достаточно новым для отвыкших от больших войн европейцев, и в первый год войны действовал практически безотказно. Основывающая свои статьи на официальных сообщениях, пресса давала волю фантазии собственных журналистов, сообщавших «ужасающие подробности» прямо «с переднего края», находясь при этом за сотни километров от прифронтовой полосы.

Одной из первых таких историй было известие о «Калишском погроме». Согласно получившей широкое распространение легенде, отряд немецкой кавалерии, занявший 19 июля польский губернский город Калиш, расстрелял сотню мирных жителей, среди которых был и городской казначей Соколов, якобы отказавшийся выдавать казенные средства. Известность приобрел и мифический «майор Прейскер», будто бы командовавший немецкими уланами-грабителями – к концу первого года войны он уже оказался в российском плену, последний раз напомнив о себе российским читателям «где-то под Одессой». О «погроме» было снято несколько фильмов, а сама история предваряла любой из многочисленных книжных сборников о «германских зверствах», выходивших в России вплоть до 1918 года. Тот факт, что принявший «мученическую смерть» казначей благополучно пережил бурные события Мировой и Гражданских войн, никак не повлиял на популярность этой пропагандистской «утки». А следом за ней в небо уже спешили подняться новые.

Не менее популярной темой первых недель войны стали истории о «страданиях» русских туристов, вынужденных покинуть Германию после начала боевых действий. Рассказы о чудовищных насилиях, будто бы производимых немецким населением и армией над беззащитными русскими, дополняли легенду о «тевтонской жестокости». На деле же именно российские власти интернировали тысячи германских и австро-венгерских подданных, большинство из которых даже не могли считаться военнообязанными. Так, уже в сентябре 1914 года под Киевом в импровизированном «концентрационном лагере» было размещено четыре тысячи подданных «германских держав», большинство из которых являлись женщинами, детьми или стариками. Позднее их, вместе с десятками тысяч других немцев, депортировали во внутренние губернии России.

Все это ничуть не помешало крикливой пропагандистской кампании, вслед за которой началась и «правовая»: так называемое «ликвидационное законодательство», направленное уже непосредственно против «русских немцев», то есть подданных царя. Оно сильнее подрывало и без того страдавшую от войны российскую экономику. Например, весьма негативный эффект на положение с продовольствием оказала конфискация земель немецких колонистов, чьи образцовые хозяйства вскоре пришли к запустению, из-за чего оказались фактически потерянными двенадцать миллионов гектаров сельскохозяйственных площадей.

Не останавливаясь на произвольном захвате имущества, царское правительство готовило массовую депортацию поволжских немцев в Сибирь, осуществить которую предполагалось в 1917 году. Однако, в конечном счете, поощряемая властями германофобия оказала Российской империи медвежью услугу, став одной из причин падения авторитета царской четы и, таким образом, продемонстрировав известный эффект бумеранга. И если в 1904–1905 гг. императрицу называли «англичанкой», обвиняя ее в том, что она сочувствует союзникам Лондона – японцам, то в 1914–1917 гг. Александру Федоровну именовали не иначе как «немка».

16 октября. «Севастопольская побудка»

Вступлению Османской империи в Мировую войну предшествовала серия атак на Черном море, предпринятых германо-турецким флотом адмирала Вильгельма Сушона. В российском обществе эта «набеговая операция» получила несколько иронически звучащее название «побудки», подразумевавшей неподготовленность Черноморского флота империи к неожиданному нападению врага.

Обстреляв порты Одессы, Севастополя, Феодосии и Новороссийска, Сушон не добился существенных материальных успехов: десятков потопленных или поврежденных торговых и военных судов не могли оказать существенного влияния на баланс сил в регионе. Флот адмирала А. А. Эбергарда значительно превосходил военно-морские силы своего противника на Черном море и в дальнейшем это превосходство должно было лишь увеличиваться. Однако главной целью Сушона и стоявшего за ним Энвер-паши, одного из членов правящего страной триумвирата, была провокация России на объявление войны, что и произошло четырьмя днями позднее. К этому времени турецким противникам альянса с Берлином уже нечего было противопоставить агрессивно настроенной «партии войны» – страны Антанты явно не собирались предоставлять Константинополю какие-либо «гарантии», тем более компенсировать его нейтралитет передачей Карса или иными уступками.

В свою очередь, в России война с Османской империей считалась неизбежной и даже необходимой, а потому была встречена в обществе спокойно и не без энтузиазма (за исключением левых, разумеется). Считалось, что последние события предоставляют прекрасный шанс разрешить наконец-то «турецкий вопрос», то есть «освободить Царьград», установить контроль над Черноморскими проливами и увеличить владения империи за счет ряда других османских провинций. Появление нового, уже третьего, Кавказского фронта не страшило – куда больше беспокоились о влиянии крайне правых и «распутинского кружка» на слабовольного, по всеобщему мнению, императора, с трудом будто бы противящегося кулуарным немецким предложениям сепаратного мира. Таким образом, опасались не столько увеличения пространства или продолжительности войны, сколько ее завершения до наступления ожидаемых уступок со стороны «режима» и достижения ряда внешнеполитических задач.

29 октября – 6 декабря. Лодзь и Краков

Тяжелые бои под Варшавой и развернувшееся в это же время австро-венгерское контрнаступление в Галиции, итогом которого стал провал первой осады Перемышля, не повлияли на решимость Ставки нанести поражение немецким войскам на Востоке. У великого князя все еще было значительное превосходство в силах – почти сто пятьдесят дивизий, в два раза больше, чем у Гинденбурга и Гетцендорфа. Не изменилась и основа стратегического замысла русских – атаковать врага в Силезии, прорвавшись в центральном секторе австро-германского Восточного фронта.

Увы, для реализации планов Ставки армиям Николая Николаевича критически не хватало времени и сил: необходимость совершать многокилометровые марши по уже разоренным областям русской Польши предельно утомляла войска, испытывавшие нехватку продовольствия и зимнего обмундирования. Стремительно увеличивалось количество «пальчиков» – солдат, прибегавших к членовредительству в надежде на избавление от кажущихся бесконечными военных тягот. В критических же ситуациях солдаты демонстрировали слишком охотную, по мнению их командования, готовность сдаваться в плен.

В то же время, фронтовой тыл находился в безобразном состоянии, особое нарекание у солдат и офицеров вызывали совершенно не справлявшиеся со своими задачами армейские медицинско-санитарные службы. Они все более зависели от помощи частных лиц и организаций, сформировавших ряд добровольческих санитарных отрядов. По мнению многих россиян, это было молчаливым признанием властями того факта, что без привлечения «общественных сил» победоносное ведение войны невозможно. Однако, несмотря на множащиеся признаки истощения боевого потенциала российских войск, Николай Николаевич и его штабные офицеры продолжали рассчитывать на еще «одно решающее усилие».

В Ставке великого князя вновь недооценили активность своего германского противника. Переброшенная под Торн «группа Макензена», которую русские считали после ее отступления из-под Варшавы небоеспособной, смогла прорвать линию фронта и создать фланговую угрозу русским войскам, предназначавшимся для вторжения в Силезию. В штабе Гинденбурга, получившего в эти дни звание фельдмаршала и должность командующего всеми германскими войсками на Востоке, рассчитывали окружить русские войска под Лодзью. И немцы почти преуспели в этом, но на десятый день после начала операции стало очевидным, что Макензену опять не хватает войск для того, чтобы захлопнуть крышку «котла».

Между тем, оправившись от первоначального шока, русское командование сумело грамотно распорядиться имеющимися силами, и теперь уже авангарду наступавших немецких войск грозило уничтожение. Генерал-квартирмейстер Ю. Н. Данилов радостно сообщил военным представителям англо-французских союзников при Ставке о том, что вагоны для будущих военнопленных (то есть окруженных под Лодзью немцев) уже прибыли. Это оказалось преждевременной радостью. В последний момент немцы вырвались из западни, сумев вывезти и собственную артиллерию, и тысячи захваченных в плен солдат царя. Затем, перегруппировавшись, они вновь атаковали русских, вынудив их оставить Лодзь.

Разочарование в русской Ставке было велико: свои посты оставили командующий Первой армией П. К. Ренненкампф и командующий Второй армией С. М. Шейдеман. «Ничейный» результат сражения под Лодзью подтвердил действенность стратегии немецкого военного командования на Востоке, сумевшего несколькими контрударами сорвать все планы Николая Николаевича на осень-зиму 1914 года.

5 ноября. Реванш на море

Бой у мыса Сарыч – столкновение германской эскадры адмирала Вильгельма Сушона и Черноморского флота адмирала А. А. Эбергарда, закончившееся бегством двух немецких крейсеров, неспособных выдержать бой со значительно превосходящей их огневой мощью русских. С этого момента и до конца войны немецко-турецкие военно-морские силы на Черном море будут придерживаться осторожной оборонительной стратегии.

18 ноября – 1 декабря. Лиманова – Лапанов

Одновременно с битвой под Лодзью, русские и австровенгерские войска сошлись в сражении под Краковом. Обе стороны пытались совершать обходные маневры, но итогом двухнедельных боев стал позиционный тупик. Несмотря на некоторые успехи, в российской Ставке не имели особых оснований быть довольными достигнутыми результатами, поскольку не ожидали от своего противника настолько сильного сопротивления. Падение Кракова, считавшееся в штабе великого князя делом ближайших дней, было отложено на неопределенный срок. Стараясь нащупать слабое место во вражеской обороне, Николай Николаевич приказал Юго-Западному фронту сосредоточить усилия на захвате карпатских перевалов, но, прежде чем армии А. А. Брусилова и Р. Д. Радко-Дмитриева смогли добиться хоть каких-то результатов, о себе вновь «напомнил» Бетцендорф.

На этот раз неумная инициативность австрийского главнокомандующего оказалась весьма кстати. Найдя уязвимое место в русских позициях, на стыке двух армий между городками Лиманова и Лапанов, Бетцендорф бросил в авангарде наступающих войск тирольских стрелков и германскую дивизию, полученную от благоговевшего перед австрийской монархией Людендорфа. Вскоре армия Брусилова начала поспешно отступать, уже не выдерживая атак противника. Вслед за ней отход начали и войска Радко-Дмитриева. Австрийское контрнаступление отодвинуло от Кракова и Карпат Юго-Западный фронт русских на шестьдесят километров. Австрийская победа подвела итог кампании 1914 года на Востоке: хотя в течение всего декабря еще шли упорные бои, в российской Ставке уже не рассчитывали закончить войну в этом году. Восточный для немцев и австро-венгров или Западный для русских фронт замер, обозначенный изломанной линией наскоро оборудованных позиций, обозначивших предельные возможности трех императорских армий.

9—25 декабря. Сыракамышское сражение

После ряда неудач на Кавказском фронте, заставивших русских отступить к Батуму, Энвер-паша задумал повторить успех немцев при Танненберге. По его настоянию османское командование решилось на военную авантюру, начав зимнее наступление, фокальной точкой которого стал небольшой населенный пункт Сарыкамыш в Карссой области, созданной в Российской империи после победы в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

Амбициозный замысел Энвер-паши не соответствовал ни погоде, ни возможностям турецких войск. Солдаты Османской империи справедливо считались хорошими солдатами, особенно стойкими в обороне, но общая подготовка турецкой армии значительно уступала ее российскому противнику. В ходе последовавшего в декабре сражения обе стороны совершили массу ошибок, но, в конечном счете, выгоды оборонительной позиции и грамотные действия генерала Н. Н. Юденича, фактически принявшего на себя управление русскими войсками, привели к полному разгрому турок, усугубившемуся сильнейшими зимними холодами.

Важным последствием этой битвы, а точнее – ее драматического начала, когда русская армия казалась почти окруженной, стала просьба о помощи, обращенная великим князем к западным союзникам России. Обозначившаяся необходимость сделать что-то для ослабления турецких военных усилий, в конце концов подвела Лондон и Париж к решению организовать комбинированную военно-морскую операцию непосредственно против османской столицы. В следующем году это привело к знаменитому десанту в Галлиполи, где солдаты Британской империи и Франции оказались втянутыми в безуспешные кровопролитные бои. Для Кавказского же фронта поражение турок означало переход инициативы в руки российского командования.

Свидетельства очевидцев

Июль

В. К. Нейман, 17 июля

В 12 часов ночи объявлена мобилизация, общая тревога. На базаре – плач и вой жен запасных; солдаты за бесценок продают свои вещи.

А. П. Дитрих, 17 июля

Днем по пыльной улице проехал рассыльный из волостного правления. Стучит палкой под окнами, созывает сход. А в деревне почти никого, кроме ребят, страдная пора, все в поле, бабы дожинают рожь, мужики на сенокосе за 10–12 верст. Через ребятишек разыскивали старост и десятских. Вечером все в деревне, возле правления толпа. Запасным велено явиться на другой день в Корцово. Мужики внешне спокойны, а вот у баб заметна тревога: «Что, мил человек, всех наших мужиков погонят на войну или как?»

В газетах опубликован Высочайший манифест. Несмотря на глубокий патриотический смысл, слова, взятые из времен Александра Благословенного, звучат в наш век не так, как должно. Театрально-старомодно, что ли? Впрочем, не мне судить.

Мужики вернулись из уезда, уже зачисленные в ряды войск. Пехоте дан срок на сборы 5 дней. Мало. Многие обращаются с просьбой снять их на фотографическую карточку. В деревнях сборы запасных, приготавливают лошадей на сборные пункты. Доставка призванных до мест явки по закону возлагается на население. Если село от места явки не далее 25 верст, призванный добирается за свой счет. Если дальше, – должен добраться до сборного пункта, а оттуда по 3 человека на подводе до города. Оплата за доставку по особой таксе за счет земских средств. До Корцова идут пешком.

Напутственные молебны и гульба – водка льется рекой. Тут и противники пьянства не прекословят. «Пущай подурят, там их усмирят». В проводах участвует вся деревня. Сквозь толпу пробирается старушка, сует в руку новобранца последние гроши, долго крестится, желает доброго пути. Призываемый всех целует, с малых до старых, просит, чтоб семью не оставили.

С. С. Прокофьев, 18 июля

Но второму отделению не суждено было кончиться: какой-то оголтелый тип стал громко читать телеграмму о разрыве сношений с Германией, публика взволновалась, стали кричать «ура», появились флаги и концерт сменился манифестацией. Какой-то любитель музыки обиделся, что мешают наслаждаться, но его побили, и он еле убежал от воинственной толпы. Кто-то плакал, на улице громко кричали «Долой Австрию», какой-то знакомый скрипач испуганно держал меня за рукав. Я походил с Дамскими в толпе и, простившись и посоветовав приехать в Кисловодск, отправился в Петербург, где для меня была приготовлена ванна. В поезде все лица были серьёзны и озабочены – война с Германией дело солидное. На неё можно смотреть двояко: если посмотреть с нормальной точки зрения, то это ужас, от которого волосы дыбом становятся; если же посмотреть с исторической, то это страшно интересно!

В. А. Меркушов, 19 июля

В 8 часов 30 минут вечера было принято радио, что Германия объявила нам войну. Сейчас же поехал на «Окунь» и объявил об этом команде. Новость не произвела на матросов никакого впечатления, офицеры же дивизиона удивлялись, как могло случиться, что не Россия, а ей объявили войну. Большое недоумение вызывало то, что Россия воюет с Германией, а не с Австрией, которая как будто занята одной Сербией.

Никогда не думал, что объявление войны пройдет так спокойно, не вызвав ни в ком никакого волнения или чего-нибудь в этом роде. Офицеры продолжали спокойно играть в домино, и только все жалели, что нет газет…

И. С. Ильин, 19 июля

Начальник дивизии генерал Зайончковский телеграфирует, что Германия объявила войну, с чем и поздравляет. Никак не могу понять, с чем тут поздравлять?! Итак, значит, война. Массовое избиение, разорение, сотни тысяч изувеченных, разоренные города и села, целые страны! Отправился за лошадьми. На станции Спасская Полесть стон и плач. Откуда-то вдруг взялась масса женщин. Пристают, спрашивают – правда ли, что война? Одна баба так рыдает, что меня даже зло взяло: и чего ревет! Ведь даже точно ничего еще не знает. Она была в шляпке и, видимо, не крестьянка, бабы попроще, деревенские, ее же утешали.

М. С. Анисимов, 19 июля

С похмелья трещит голова, а сердце ровно кто сковал железным обручем и сильная тоска, все на свете опротивело и поскорее отправится из дома. Начали приготовляться к отправке. Взял кой-какое белье, необходимое на первый случай. Шесть часов вечера отправился из дома, провожало очень много публики со слезами на глазах и каждый с пожеланием, чтобы Господь даровал победить врага и в добром здравии вернуться домой! Очень трудно было расставаться со старушкой матерью, убитой горем и разлука с милым, дорогим сыном, а также с малолетней дочерью Аней, которая обвившись маленькими ручками около отцовской шеи и никак не хотела расстаться с отцом. «Куда тятя хочешь», – рыдала бедная девочка. Какая была разлука! Расставаться с родными, нет возможности всей горечи описать.

Р. М. Хин-Гольдовская, 19 июля

Москва точно вымерла. На всех лицах растерянность и – ужас, который одни – еле скрывают под маской напряженной сдержанности, а другие – кто попроще – выкладывают напрямик. Мы были в нескольких магазинах – у Мюра, у Прохорова, у Феррейна, в химической лаборатории. Всюду пусто. Приказчики – бледные, у продавщиц – заплаканные глаза, все говорят о войне с возмущением простых людей, которые почувствовали – себя, своих кровных – на краю пропасти. У Мюра вчера взяли триста служащих. Часа в 3 на всех углах Москвы появились синие плакаты, что призываются ратники ополчения. Ужас панический. Наш дворник Макар – недели две как вернувшийся с учебного сбора – узнав, что он должен идти на войну, сразу почернел и осунулся. Когда мы ехали на вокзал в Быково – бабы с детьми и родственники провожали – кто мужа, кто сына, кто отца… И так плакали! У газетчиков рвут газеты. Читают с жадностью, точно хотят вычитать не то, что напечатано, а то, что хочется, чтоб было, то есть что войны не будет. Все железнодорожное движение для пассажиров сбито. <…> Когда мы в 6 часов вечера ехали на Казанский вокзал – мы встретили две манифестации. Человек двести оборванцев несли «портреты» и пропитыми голосами орали – так отвратительно, что хотелось только одного – от них подальше…

М. К. Лемке, 20 июля

Царь с членами своей фамилии прибыл из Нового Петергофа на яхте к Николаевскому мосту, пересел там на катер и подъехал к дворцу. Толпа забывшего все его зло народа кричала «ура». При прохождении царя к Иорданскому подъезду густые толпы стали на колени, кричали «ура» и пели «Боже, царя храни». <…> Толпа ревела всей грудью, опустилась на колени, склонила национальные флаги и запела гимн. Царь и царица кланялись на все стороны, а затем с семьей вернулись тем же порядком в Петергоф. Впереди толпы были видны флаги, плакаты с надписью «Боже, царя храни». Беспрерывно то в одном месте, то в другом поют гимн и «Спаси, Господи, люди твоя». То здесь, то там слышны возгласы: «Долой Германию!», «Да здравствует Россия!», «Да здравствует Франция!»…

Через толпу проводят запасных. Они под командой нескольких офицеров в сопровождении жен и матерей. Громкое «ура» несется за ними все время, пока они видны на площади.

Громадная площадь живет; толпы сменяются – народ считает долгом побыть на ней хоть несколько минут. <…> Как легко править таким народом! Каким надо быть тупым и глупым, чтобы не понять народной души, и каким черствым, чтобы ограничиться поклонами с балкона…

Л. В. Саянский, 20 июля

Вот она! Война, которую ждали так долго. Долго она висела над нами. Ну, что же, чем скорее и сильнее стряхнем мы ее с плеч России, тем лучше.

Теперь уже все вырешено. Еще вчера и третьего дня мы боялись, чтоб мобилизация не кончилась впустую. Какая громадная разница с прошлой войной! Офицеров на улицах встречают с восторгом. Качают и носят на руках.

Е. Манакова, 20 июля

Газеты пишут, что в Европе Германия и Австрия одиноки. Франции – наш друг, Англия за нас, друзья Англии и Франции – наши друзья; Италия, союзница Германии, объявила нейтралитет, как и многие другие государства. Господи! Что-то будет? Спаси и сохрани нас, Христе Боже!

Сегодня вечером я ходила на вокзал провожать воинский поезд. Народу было масса. Слезы, истерики… А отъезжающие выглядят бодрыми. Говорят: «Не тоскуйте, не поддадимся». Грустно было, когда тронулся поезд. Один из отъезжающих, интеллигентный мужчина, крикнул из вагона: «Оставайтесь с Богом, не унывайте, вернемся героями». Громкое «ура» было ответом ему. Мужчины сняли шапки, махая ими, кричали «ура», пока не скрылся поезд, женщины плакали.

Ю. В. Арсеньев, 21 июля

Познакомился с проезжавшим полковником Крашенинниковым, командиром Новомиргородского уланского полка, он очень одобрительно говорит о войне, заставшей нас готовыми и опередившими на три дня Германию по мобилизации. Он предвидит решительную борьбу Славян с Тевтонской расой за свободу и национальное существование.

Т. Л. Сухотина-Толстая, 21 июля

Третьего дня Германия объявила войну России. Мы это узнали сегодня из «Орловского вестника» от 20 июля. Московские и петербургские газеты не пришли. Пишут и рассказывают о патриотических манифестациях в городах. А у нас в деревне с лихорадочным ожиданием ждут «забастовки», или, иными словами, земельного бунта. Страшный суд наступает, и жутко, что будем привлечены к ответу.

«Одесские новости», 21 июля

Мировой нарыв вскрылся. И, как это ни странно, настроение вчера уже менее угнетенное. Наоборот: город и окраины вчера были как-то бодрее. Всюду чувствовалась твердая решимость гордо и мужественно встретить надвигающиеся испытания. На всех углах толпы народу.

Газеты и телеграммы берутся нарасхват. Тут же устраиваются митинги, на которых горячо обсуждаются события. И во всех речах и разговорах чувствуется твердое решение слиться воедино, чтобы достойно встретить врага. <…> И русский, и еврей, и поляк, и татарин одинаково хотят мира и одинаково понимают, что нет другого исхода, как война.

«Донецкая жизнь», 22 июля

Манифестации в Луганске.

В 11 часов утра третьего дня часть публики устроила патриотическую манифестацию. Толпа двинулась от Николаевского собора по направлению к Петербургской улице. По бокам улицы шли подростки с флагами, а в центре толпы несли портрет Государя Императора. Раздавались крики: «Да здравствует Государь Император!», «Да здравствует Сербия!», «Да здравствует русское воинство!», и т. п. Публика отвечала криками ура. Аналогичные манифестации были устроены накануне в садах клубов Горно-Коммерческого и клуба общества Взаимопомощи, где публика попросила оркестры сыграть гимн, дважды повторенный. Манифестанты не расходились почти до 2 часов ночи.

«Харбинский вестник», 22 июля

Прошло первое отрадное впечатление от патриотических манифестаций Харбинской молодежи, и невольно бросаются в глаза и отрицательные стороны этих событий. Неприятно, что манифестации приурочиваются к ночному времени. Конечно, днем население занято работами и освобождается только к вечеру. Но манифестанты начинают свои шествия не вечером, а после полуночи. На иных темных улицах Харбина это полуночное пение не только лишается своего торжественного характера, но производит обратное впечатление. Таких чувств, как патриотизм, стыдиться нечего, их следует проявлять днем, на виду всех. А по ночам манифестации кажутся чем-то робким, несмелым и в то же время слегка походят на ночной дебош.

«Петербургский листок», 23 июля

После митинга на Невском проспекте огромная толпа манифестантов с флагами и портретами обожаемого Монарха направилась по Невскому проспекту, а затем по улице Гоголя к германскому посольству. По пути манифестанты бросили несколько камней в редакцию немецкой газеты «Цайтунг» и в расположенный под ней немецкий магазин.

С ресторана «Вена» на улице Гоголя манифестанты сняли флаги с подъезда. У германского посольства манифестантов встретил большой отряд жандармов и конных городовых. С криками «ура» и «долой немцев» толпа прорвала цепь полиции и проникла к зданию германского посольства. <…> Манифестанты прежде всего бросились на крышу.

Дружными усилиями они свалили германский герб и сорвали германский флаг. На флагштоке взвился русский флаг.

– Ура! Да здравствует Россия и русское воинство! <…> После этого в посольских комнатах начался форменный разгром.

М. Л. Казем-Бек, 24 июля

Все мы тревожно ждали прибытия на германскую границу… Тревога, однако, была напрасной. В Базеле все обошлось благополучно. Поезд вовремя отошел к Берлину, а мы отлично поместились в наших спальных вагонах. Поездная прислуга была вполне корректна, а кондуктор на наши расспросы уверял даже, что все спокойно. Шли мы, однако, тише обыкновенного и больше обыкновенного видели на всех станциях военных с их солдафонской прусской выправкой.

В Берлин приехали в пятницу 18-го утром, с двухчасовым запозданием. По счастью, оказалось, что тот утренний поезд, на который мы должны были пересесть, тоже, в свою очередь, запоздал откуда-то и пришел как раз вовремя, чтобы мы успели в него перейти. <…> Большинство пассажиров были русские, спешно возвращавшиеся на родину. Все между собой разговорились, справляясь друг у друга о новостях дня… Поразил меня патриотический подъем, которым все были охвачены… Молодые люди рвались в Россию, чтобы поскорее поступить в ряды воюющих. Все мечтали о войне с Германией. Все хотели сразиться с немцами. Все боялись, как бы вдруг дипломатическими переговорами не отстранили эту надвигающуюся войну, которая уже ясно чувствовалась в воздухе, хотя все в поезде шло обычным порядком и кондуктора продолжали сохранять спокойный и вежливый тон. <…>

Было темно… Тем не менее все пассажиры прижались к стеклам окон и жадно вглядывались в местность в мучительно-нетерпеливом ожидании увидать заветный мостик и дорогого сердцу русского солдатика.

– Россия!., слава Богу!.. Мы дома!.. В России!.. – раздались вдруг голоса со всех сторон и замелькали руки, творящие крестное знамение.

Счастливые, улыбающиеся, выскакивали мы на родную землю и сразу заговаривали с носильщиками, забрасывая их вопросами и делясь своими впечатлениями. Носильщики тоже улыбались в ответ, понимая наше настроение… Чувствовалась общность между всеми, чувствовалось, что надвигающаяся война будет желанной, популярной войной, чувствовалось, что мы дожили до великого исторического момента, до выполнения нашей исконной миссии… Такого национального подъема, такой патриотической солидарности я не видела никогда…

Н. А. Иванова, 24 июля

К обеду приехал муж и рассказал, что в Пензе прием запасных прошел хорошо – только в Троицке (Арапово станция) бунтовали – напились пьяные и когда становой и урядник стали их уговаривать, что хотели их бить. Пришлось стражников позвать и стрелять по запасным. Слух есть, что 4 ранили и кого-то убили. Проезжал случайно в это время Зальц, командующий Казанским военным округом, и усмирил бунтующих. Власти нашли это хорошо – говорят, что сразу надо пресечь всякое желание бунтовать. <…> В уезде еще был скандал – в Ломовской аптеке стали продавать киндер-бальзам и отпускать в большом количестве. Запасные его покупали и пили вместо водки. Четверо отравились и умерли. Едут делать дознание – аптеку закрыли, послали циркуляры, чтобы отпускать лекарства в малых дозах. Вот и предусматривай! И в голову не придет, чтобы вместо водки будут напиваться лекарством.

Б. В. Никольский, 25 июля

Если бы Вы знали, сколько я простил нашему полковнику (Николаю II – Прим, авт.)! Теперь я боюсь только за ликвидацию войны после победы. Если он и там не напортит, то видит Бог, я все ему прощу. В мои студенческие годы у меня висела карта Европы, где наша западная граница шла по Эльбе. Теперь я соглашусь даже на Одер. Наконец, если мы проведем ее по Висле, так и то я согласен стерпеть. Но не меньше.

Думаете ли Вы, что эта война – конец? Горе нам, если мы так подумаем. Впереди Япония, Америка, впереди Англия, славяне, – тут масса войн и вооружений. Но, ликвидировав Германию, мы должны прежде всего создать могучий боевой флот, и в том числе на Тихом океане; мы должны получить Персию. Вот из-за Персии-то у нас и могут возникнуть первые столкновения с Англиею. Вы скажете, что смешно теперь об этом думать? А я Вам говорю, что преступно об этом не думать.

Не во мне дело: что такое я? Ах, если б обо всем этом думал и все это понимал наш полковник!

Сколько бы нам ни говорили о готовности Германии, никто этому не поверит. Разве это готовность – иметь разбросанный флот, рискуя войною с Англиею? Но как же не учесть этого риска? Да, Гогенцоллернам конец.

Н. Н. Врангель, 25 июля

Оказывается, что призыв запасных и мобилизация, столь удачно прошедшие в России, – вызвали много протестов в Сибири. Запасные буйствовали во многих местах, были вызваны войска и произошло кровопролитие. Барнаул сожжен и разграблен, о чем в газетах – и вполне основательно – нет ни слова.

«Русское слово», 26 июля

В Варшаве.

Сегодня и вчера жителя толпятся на улицах и устраивают овации проходящим военным. Энтузиазм небывалый. Крики «ура» и «Niech zyje Rossja! Niech zyje armia rossyjska!» («Да здравствует Россия», “«Да здравствует русская армия!») – не умолкают на улицах в течение последних дней.

Проходящих солдат снабжают деньгами, папиросами и мелкими вещами. Некоторые стоят на углах улиц с ведрами воды для утоления жажды проходящих войск. Офицеров забрасывают цветами.

Русские, поляки, евреи слились в одном порыве.

«Новое время», 27 июля

В Зимнем дворце состоялся Высочайший прием членов Государственного Совета и Государственной Думы. Государственный Совет и Государственная Дума проявили полное единодушие с правительством. Палаты распущены до 1 февраля 1915 г.

П. Е. Мельгунова, 28 июля

Водка не продается, а вчера я видела совершенно пьяного солдата – вокруг толпа, городовой нежно уговаривает его встать и идти, тот собрался с силами – встал, да как замахает руками, видно, воображая, что кругом враги, и тут же опять бухнулся, так его и оставили. Видела еще двух пьяных мужиков, державшихся за нетвердо стоявшего на ногах солдата, очень хмурого, верно, от сознания своей вины.

В. Меньшов, 29 июля

Подъем духа в России неописуемый, а для неприятеля совсем неожиданный. Как выяснилось теперь из всех военных планов, составляемых и в Германии и в Австрии, немцы именно и рассчитывали главным образом на наши смуты, на восстание поляков, финнов и прочих. Как показало «историческое» заседание Думы, поляки, евреи, мусульманине, армяне готовы жертвовать всем для отечества. Прекратились начавшие принимать грозный признак забастовки, прекратились сразу как под действием магического жезла. Недовольства и ропота совершенно не слышно. Все хотят положить как можно больше усилий на ниспровержение бронированного кулака. Всем немец надоел, всем он достаточно насолил. И не только среди русских, – но и в Англии, Франции, Бельгии – везде-везде хотят оплатить зазнавшимся немцам за их грубо-наглое обращение…

Интерес к событиям огромный. Газеты выходят по три раза в день. Но правительство сохраняет и просит всех сохранять молчание. Были стычки наших войск и с немцами и с австрийцами, но мелкие. Очевидно, враги собираются с силами.

«Петербургский листок», 30 июля

21-го Июля ехал в конке по городу Вильно запасный нижний чин Бейнас Мееров Зубальский и в пути позволил себе обвинять русское правительство в войне с Германией, высказывая, что он желает победы последней над Россией.

Публика остановила конку. Был составлен протокол.

Резолюция командующего армией гласит: «Так как по суду ему существенного наказания не предстоит, то всыпать Зубальскому сто розог, – да основательно, а затем направить в свою часть в передовые линии”.

С. В. Быковский, 31 июля

В 9 часов утра пролетал 1-й для нас неприятельский аэроплан над местечком Симново и попал как раз над теми дворами, где размещались казаки. Раньше было передано, что с аэропланов бросают бомбы; бомбы разрываются и причиняют вред. Казаки, слыша шум аэроплана, быстро некоторые спрятались, боясь опасности. Бомбы не были брошены, выстрелов не было.

Август

В. Меньшов, 1 августа

Все газеты полны известиями о «зверствах» «культурных» немцев. (Верить ли им?)

Рисуется мне картина: русским и союзникам их война представляется, как средство избавиться от давления «бронированного кулака», а немцам – бунтом Европы.

3. Н. Гиппиус, 2 августа

Писатели все взбесились. К. пишет у Суворина о Германии: «… надо доканать эту гидру». Всякие «гидры» теперь исчезли, и «революции», и «жидовства», одна осталась: Германия. Щеголев сделался патриотом, ничего кроме «ура» и «жажды победы» не признает. Е., который, по его словам, все войны отрицает, эту настолько признает, что все пороги обил, лишь бы «увидеть на себе прапорщичий мундир». (Не берут, за толщину, верно!).

Тысячи возвращающихся с курортов через Швецию создали в газетах особую рубрику: «Германские зверства». Возвращения тяжкие, непередаваемые, но… кто осуждает? Тысячными толпами текут евреи. Один, из Торнео, руку показывал: нет пальца. Ему оторвали его не немцы, а русские – на погроме. Это – что? Или евреи не были безоружны? А если и мы звери… кому перед кем кичиться? Впрочем, теперь и Пуришкевич признает евреев и руку жмет Милюкову. Волки и овцы строятся в один ряд, нашли третьего, кого есть.

Это война… Почему вообще война, всякая, – зло, а только эта одна – благо?

«Новое время», 2 августа

Первым георгиевским крестом награжден казак Козьма Крючков, убивший 11 Немцев и получивший 16 ран пикой.

«Русское слово», 3 августа

В Москве.

Вчера, в связи с появлением воззвания к полякам Августейшего Верховного Главнокомандующего, среди московских поляков с утра царило оживление. В отдельных группах и кружках живо обсуждали, как должны московские поляки реагировать на этот акт. В общем, с самого начала определилось, что воззвание принято с чувством глубокого удовлетворения.

М. Л. Казем-Бек, 4 августа

Третьего дня Верховный Главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич издал «воззвание к полякам», в котором они призываются сражаться изо всех сил за славянство и где им, в случае победы, обещается стереть границы растерзанной на три части Польши и восстановить ее «со своей верой, со своим языком и со своим самоуправлением под скипетром России»…

Это воззвание произвело страшную сенсацию. Поляки ликуют и служат молебны, пресса аплодирует, большинство общества находит эту меру гениальной, чтобы обеспечить себе сочувствие всех, как русских, так и зарубежных поляков… Только старое поколение, наученное горьким опытом, упало духом от этого смелого воззвания.

Я всецело принадлежу к этим последним и предвижу целый ряд войн и бездну горя для России от этого неосторожного поступка. Один вопрос за другим восстают предо мной, и прежде всего я с изумлением спрашиваю себя: как мог Главнокомандующий, хотя бы он именовался «Верховным» и носил титул Великого Князя, провозгласить, такое обещание, имеющее не военное, а общегосударственное значение, и почему такой серьезнейший и могущий иметь громаднейшие последствия акт провозглашен не Государем? И почему не был обсужден хотя бы в Совете Министров. А затем: не роняем ли мы своего достоинства, заманивая таким способом поляков на свою сторону?

«Петербургский листок», 5 августа

Сегодня на Рязанском вокзале жандармы обратили внимание на молодого человек, одетого в форму моряка. Молодой человек был в нервном настроении. Приглашенный в жандармскую комнату, молодой человек сознался, что действительности он переодетая в форму моряка девица. Костюмировка вызвана была страшным желанием отправиться на театр военных действий.

В. А. Теляковский, 6 августа

Говорил с А. А. Карзинкиным. Московское купечество настроено очень покойно и уверяет, что в России промышленность потерпит менее других стран. Денег много. Большое успокоение вносит закрытие винных лавок. Все люди прямо переменились.

Р. М. Хин-Гольдовская, 7 августа

Ждали манифеста, амнистии политическим, равноправия евреям… Ничего, кроме милостивого приема и «благодарности» за щедрые жертвы. По-видимому, идут ужасающие сражения, но точных известий нет и не может быть. Это, кажется, первая война без военных корреспондентов – и даже Василий Иванович Немирович-Данченко сидит в Петербурге и не «оказывает» молодецких подвигов. Тем не менее чувствуется, что немцев бьют.

Е. Манакова, 8 августа

Известия с войны не очень печальны для нас. Немцев бьют хорошо все: и англичане, и французы, и русские; у бельгийцев они просят пощады. <…> Немцы обращаются с нашими, оставшимися в Германии, по-зверски. Вот тебе и культурный, цивилизованный народ! Говорят теперь о них: «Варвары, звери, свиньи!»

На днях их очень много привезли к нам; все они такие на вид интеллигентные, рослые, здоровые. Расхаживают они у нас свободно, над ними не издеваются здесь так, как они над нашими в Германии.

С. В. Быковский, 9 августа

На фронте тишина. Немец отступает. Отдохнув, войско стали готовиться к преследованию немца. День солнечный, ясный, дул легкий ветерок. Командир был в веселом настроении, разговаривая и одабривая казаков. Большею частию разсказывали о победах и о том, что немец пойдет до самой крепости (Кенигсберга – Прим, авт.), а мы его будем преследовать, не давая ему укрепиться.

Н. А. Миротворская, 10 августа

Из Скопина ушел 140-й Зарайский пехотный полк. Одну часть полка мы провожали. Сколько слез! Вот прощается совершенно молоденький, красивый высокий солдат со своею женою. Они, вероятно, только недавно женились. Он плачет, она рыдает. Ему стыдно плакать, он и смеется, и плачет, и сам целует, целует ее с мыслью: последний раз он видит ее, последний раз целует ее; и так все думают, хотя, конечно, у многих есть надежда, что они возвратятся и увидят дорогие лица.

К. И. Звирбул, 11 августа

3 дня разъезжал по деревням, описывая состав семей и бедность тех семей, из которых отцы, братья или сыновья, и мужья призваны в армию на войну. Вернулся совсем разбитый физически и духовно. Сколько слез, сколько стенаний, проклятий мне пришлось увидеть и услышать – это не описать. Многие жены остались без мужей с 5–7 малолетними детьми, без куска хлеба, даже без крова. Если бы эти монархи – герои войны, видели эти слезы, слышали бы стенания, почувствовали бы эту разруху и несчастье, и если есть у них сердце в груди, хоть и железное, тогда вздрогнули бы они и, всё-таки, не осмелились бы начать войну. Деревня Алешино потрясла меня. На войну призваны мужчины, в деревне свирепствует дизентерия, многие больны. По четыре трупа в день, больные дети находятся без присмотра. Стенания со всех сторон. Мне стало так тяжело на сердце. Почувствовал себя хорошо и облегченно только тогда, когда сидел снова в телеге, под тиканье часов лошади трусили вперед через сосновый бор. Долго, долго будут проливаться слезы невинных детей и баб во всем мире; долго будет звякать оружие, грохотать пушки, и правда будет за тем, у кого сила. Но должен всё— таки наступить мир на свете, должны высохнуть эти слезы!..

С. И. Вавилов, 12 августа

Наших опять побили под Замостьем. Опять дивизия или две разбиты, обоз отступает, хотя и в порядке. Около 2 часов была слышна сильная артиллерийская пальба. Сейчас около 7 часов, известия более утешительные. <…> Замостье, кажется, еще в русских руках. А, впрочем, достоверно ничего не знаю.

Все это, увеличившись в солдатской фантазии, и доводит до погромов. Сейчас бьют лавки у жидов.

«Петербургский листок», 14 августа

Рекомендуем германским газетам перепечатать следующие сведения: 12-го Августа яйца лучшего сорта продавались в Петербурге по 25 копеек десяток, лучшее кухонное масло по 42 копейки фунт, картофель мерками по 1 рублю за меру. Есть тенденции, что цены эти понизятся вследствие отсутствия вывоза в Германию. Не видать немцам финляндских раков, астраханской икры и русских сельдей, – все это останется у нас.

Г. А. Гоштовт, 15 августа

Говорим о солдатах. Приходим к тому мнению, что опасности в войне они долго не замечали и относились к ней, как к безобидному спорту; после же боя под Каушеном, с его многочисленными жертвами, наступил перелом – более серьезное и вдумчивое отношение.

Здесь в Пруссии их не интересуют ни народ с его чуждым, непонятным языком, ни аккуратные города, ни имения. Их внимание останавливает на себе и вместе изумляет лишь крестьянское хозяйство во всех его подробностях.

Б. В. Никольский, 16 августа

Наши в Пруссии великолепны. Что ни день, то успех. Сегодня англичане взяли на воде маленький реванш за вздрючку, заданную немцами на сухом пути; но ясно все-таки, что немцы ломят, и вся надежда союзников на нас. Хорошо бы, кабы немцы их еще почистили, пока мы Львов будем забирать. Война все равно нами выиграна и чем крепче вздуют немцы французов, тем вернее будет наша победа.

Н. М. Щапов, 17 августа

Пьяных нет: продажа водки, вина, спирта запрещена всюду, кроме ресторанов 1-го разряда, до 11 часов вечера. Все этим очень довольны. Наш дворник Иван Кононов выпивал регулярно, теперь радуется; собирается водку бросить, хотя бы и разрешили. Дума просит не разрешать до конца войны.

Отношение к войне населения: эта война – неизбежное зло. Война 1905 г. где-то далеко, была непонятна; эта ясна: немец напал, он силен, опасен, надо от него защищаться, нужна победа. Воюй и терпи.

«Петербургский листок», 18 августа

Немцы без галош.

Почти вся Германия носила резиновые галоши российского производства, не имея своих фабрик. Теперь немцы остались на зиму без галош, так как вывоза нет. То ли еще будет, когда они без сапог останутся: кожа тоже наша русская была.

Николай II, 18 августа

Получил тяжелое известие из 2-й армии, что германцы обрушились с подавляющими силами на 13-й и 15-й корпуса и обстрелом тяжелой артиллерии почти уничтожили их. Генерал Самсонов и многие другие погибли!

«Новое время», 19 августа

Славянские заметки

Столица самого главного славянского народа, волею Государя Императора, стряхнула с себя свое иностранное название и окрещена по-славянски. Петербург стал Петроградом.

Простонародье и раньше говорил: Питер, Питербурх. А та часть его, которая отстаивала «старую веру» всегда называла его не иначе, как Петроградом. <…> Правда часть интеллигенции находила, что столице нашей следовало бы дать название в великорусском духе. Предлагалось – Петровск, Петрогород, Святопетровск и просто Петров. Но слово Петроград тоже в русском духе. Его можно сопоставить с Царьградом, встречающегося уже в былинах и народных песнях и ставшего родным всем русским людям.

Н. Н. Врангель, 19 августа

Зловещие слухи подтвердились и сегодняшнее правительственное сообщение гласит о серьезных неудачах. Тем бестактнее Высочайшее повеление, опубликованное сегодня, о переименовании Петербурга в Петроград. Не говоря о том, что это совершенно бессмысленное распоряжение прежде всего омрачает память о Великом Преобразователе России, но обнародование этого переименования «в отместку немцам» именно сегодня, в день нашего поражения, должно быть признано крайне неуместным.

Кто подбил Государя на этот шаг – неизвестно, но весь город глубоко возмущен и преисполнен негодования на эту бестактную выходку.

Однако, мне думается, что такого рода факты – не случайные эпизоды, а предзнаменование весьма значительное. Это один из признаков того падучего и глупого ложного национализма, который в завтрашний день нашего существования обещает стать лозунгом дня. Это самодовольная влюбленность в себя и свою псевдокультуру и будет одним из признаков российско-славянского одичания.

Н. И. Иванова, 19 августа

Печальные известия: страшно много потерь у нас. Германцы, кажется, перевезли новые корпуса и, вероятно, наших здорово потрепали. В телеграмме сказано туманно: много потерь, погибло 3 генерала. <…> Не разберешь в телеграмме, заставили нас отступать или мы не ушли с наших позиций. Вот это важно. Конечно нельзя, чтобы мы все время били и гоняли немцев, наверное, и нас здорово будут бить – только бы, в конце концов, раздавить Вильгельма. А душа болит за своих. Господи, сколько, должно быть, их полегло там. Верно Вильгельм от Бельгии отнял несколько корпусов и перекинул к нашей армии, чтобы ее немного остановить. Зато теперь легче будет союзникам. Только энергию и мужество терять нельзя.

В. А. Сухомлинов, 20 августа

О Самсонове Его Величество выразился, что напрасно он это сделал. Известие об этой неудаче Государь встретил спокойно – настроен тверд и отлично понимает, что не могут быть только одни успехи на таком обширном пространстве военных действий.

И. С. Ильин, 20 августа

Вдруг в моих ушах раздался страшный, оглушительный свист, и в ту же минуту все смешалось в полной темноте. «Убит!» – промелькнуло у меня в голове, и в следующую минуту я почувствовал, что валяюсь в пыли, перед глазами стояло черное облако. Кто-то дико, пронзительно, тонко визжал. Почувствовал, что могу подняться на ноги, меня шатало. Сквозь туманную пелену дыма, грязи, копоти и пыли я увидел около себя лежащих и ползающих людей. Ермолаев лежал раздетым: вместо шапки на голове будто красная ермолка, а вместо живота дымилась кровавая пена и каша, ног ниже колен не было, одной руки не хватало, а открытый рот испускал тонкий бабий визг, даже не бабий, а поросячий, крик, когда колют или режут поросят. Пытался подняться Бедке, но падал и ползал на четвереньках. Тут же лежал тоже голый человек, тело которого было сплошь в ссадинах и ранках, но мелких, словно царапины… Где-то кричали: – Санитары, санитары!!! Я пошел машинально вдоль передков и увидел еще лежащего солдата – это был ездовой Андреев, с рябым лицом, весельчак-парень, отличный солдат. Теперь он лежал, раскинув руки и неподвижно глядя куда-то вверх.

«Донецкая жизнь», 20 августа

Трезвый месяц.

Месячное прекращение торговли водкой и спиртными напитками вообще, не замедлило сказаться на жизни нашего города. Единогласно отмечается, падение преступности. Кражи уменьшились наполовину. Поножовщины нет. Хулиганство почти нигде не проявляется.

Обыватели окраин с радостью отмечают, что теперь и они могут безопасно возвращаться вечерами домой.

Самоубийств не наблюдается. Несмотря на войну, в сберегательных кассах появились новые вкладчики, по преимуществу рабочие и ремесленники. Ночная жизнь города неузнаваема. <…> Обыватели с тревогой ждут:

– Откроются трактиры или, Бог даст, еще на месяц продолжится трезвость.

«Русское слово», 21 августа

Ликование в Москве по случаю победы.

Вчера, около 9-ти часов вечера, в Москве стала известна телеграмма Верховного Главнокомандующего о победе, одержанной русской армией над австрийскими войсками. Весть об этом вызвала общий восторг. Переполнявшие улицы, по случаю дня флагов, москвичи поздравляли друг друга и сообщали знаком и незнакомым содержание телеграммы. То там, то здесь слышались клики «ура!» <…> До глубокой ночи радостное возбуждение царило в Москве.

И. В. Карпов, 21 августа

В Бродах мы достали все, что только желали; запаслись вином, великолепной польской вишнянкой, коньяком. Город очень приличен; у нас не всякий губернский сможет с ним поравняться; мостовые великолепны; трамвай, водопровод, электричество, несколько кино, телефон. И это пограничный городок. Как можно сравнить с нашим Дубно или Радзивиловым?

Л. Н. Пунин, 22 августа

День насыщен событиями. Продолжаем ждать вестей с фронта <…>. Сообщили о больших потерях русских в Восточной Пруссии и о смерти генерала Самсонова. На всех нас это произвело тягостное впечатление. А мы меж тем стремимся на войну, но о нашем производстве говорят, что раннего выпуска не будет. Очень обидно. Перед вторыми занятиями принесли каску германского солдата. Когда она попала в наш класс, ее все стали бить – а, по-моему, это просто глупо. После занятий в спальное помещение пришел Сахновский и принес газету с телеграммой о победе наших войск под Львовом. После двукратного чтения мы принялись кричать «ура».

С. П. Мельгунов, 23 августа

Опять пытаюсь записывать. При теперешнем отвратительном настроении это совершенно необходимо. Много интересного для характеристики общественных настроений. Происходит полная путаница в представлениях. Патриотизм не отделяют от верноподданничества. <…> Все потеряли как-то сознание. Лишились критики. Например, повсюду видишь почти поголовный восторг от объявления главнокомандующего относительно Польши. Неужели, действительно, верят? Конечно, если Польша в результате войны будет объединена, то вынуждены будут дать автономию или признать даже ее независимость. Сейчас же все призывы к Польше простая демагогия. Характерно, что редакторы московских газет вызывались к градоначальнику. Им разъяснили, что в объявлении от имени Николая Николаевича подразумевается лишь земское самоуправление. Редакторы спрашивали – можно ли разъяснить это читателям. Ответ: нет, это только к вашему сведению.

Со всей печатью творится нечто безобразное. «Речь» с момента объявления войны начала с критики. Ее закрыли. Через несколько дней к. – д. (конституционных демократов – Прим, авт.) орган вновь вышел и заговорил иным тоном: о единении царя с народом. Такая быстрая метаморфоза понятна была со стороны сытинского «Русского слова». Всем памятно, как неприлично оно изменилось после подавления московского восстания в 1905 г. Но Милюкову и Петрункевичу как будто бы должно быть несколько стыдно!

«Русские ведомости» под редакцией Мануйлова в свою очередь не могут найти подходящего тона. И они говорили при посещении царем Москвы о единении царя с народом. Передовая статья была написана Кизеветтером. Теперь дикие суждения слышишь в связи с пресловутыми зверствами немцев. <…> Орган гг. Рябушинских именует немцев не иначе как мерзавцами. Слова «немецкий стервятник» и прочее пестрят на столбцах «Утра России» и «Русского слова». На собрании у градоначальника одиноким оказался Н. М. Иорданский. И представителя оппозиционного органа поддержал только сам московский градоначальник. Но сами “Русские ведомости” пишут сегодня о “тевтонских” зверствах и о том, что тевтонская техника спасует перед силой русского штыка. Можно ли предположить такую наивность со стороны Мануйлова? Сообщать что-либо “положительное” о немцах цензура не позволяет. Но никто не может заставить так безудержно глупить.

«Одесские новости», 24 августа

Вильгельм – антихрист.

«Колокол», обличая Вильгельма и проводя параллель между ним и Навуходоносором, делает поразительное открытие:

Какое, кстати, страшное совпадение: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть», читаем мы в Откровении (глава 18 стих 18): и число двурогого имени тевтонского чудовища – «Вильгельм Второй».

К статье приложен, в виде оправдательного документа, подробный расчет имени Вильгельма. Действительно – 666.

М. Л. Мирчин, 25 августа

Целый день лежали мы в окопах и стреляли по неприятелю, залпами, частым огнем!.. Неприятельские войска, наступали целыми колонами, и безпрерывно пулеметы их, сыпали по нас пули, много раненых было тогда, которых отправляли к перевязочному пункту, а убитых переносили в закрытое место. Я смотрел на всю эту картину, как на какое-то зрелище забавное!! Казалось; что какая-то игра происходит!!! до того овладело мною тогда, спокойствие и равнодушие!! что при виде, падающихся замертво… возле меня товарищей!! сраженных пулею!.. – меня ничуть не волновало, и не трогало! <…> Все время мы безпрерывно стреляли по неприятелю, но бороться без сил невозможно; патроны ружейные и пулеметные истощились; стрелять не чем было, артиллерия не действовала, и что же? решено было вступить с неприятелем в рукопашный бой; ибо неприятель был близок!!! И этим последним решением взял конец! <…> мы очутились между штыками неприятеля, который как жадный тигр; бросился на нас! и в 6 часов вечера забрали нас в плен…

М. М. Пришвин, 26 августа

«Вешать надо!» – Я спрашиваю, в чем дело у длинного рыжего, а он меня передразнивает: «В чем дело! какое тут дело, это не дело, а подлость: отравили, целый полк отравили наш австрийцы, а мы-то их… сам видел, как наш офицер, какой-то мерзавец, еще руки им пожимал, вешать надо, а не пожимать». Другие тоже мне рассказывают, что австрийцы целый полк отравили. «А откуда это известно? – спросил я. – Да вот этот солдат рассказывает». Я подхожу к солдату и спрашиваю, как же это отравили австрийцы наших солдат. «Да это еще неизвестно, – говорит он, – сказывают тоже с голодухи после боя яблок объелись. – Сам ты видел? – Как видел? да я ж туда только еду. – Кто же вам говорил, что отравили. – А вот! – и показывает на рыжего». А тот уже в другом углу твердит, твердит безостановочно своим деревянным, злым языком, нечеловечески, что австрийцы наш полк отравили, и какой-то мерзавец офицер руки им пожимал, вот какие офицеры у нас!

«Петроградский листок», 26 августа

Театральный курьер.

Драматург И. Н. Потапенко заканчивает военную пьесу, название которой держится в тайне.

Г. Смолдовский закончил свою пьесу «Двуглавый орел». Пьеса принята театром Корша.

В репертуар московских и многих провинциальных театров включена пьеса Н. Н. Евреинова «Война».

Композиторами написаны новые произведения.

С. В. Рахманинов написал большую симфоническую картину «Великая война»; Ц. А. Кюи закончил торжественную кантату «С нами Бог!»; А. Н. Скрябин работает над симфонией «Воскрешение славян»; М. М. Иполитов-Иванов закончил «Военную рапсодию».

П. Е. Мельгунова, 26 августа

Извозчик, например, говорит Василию Михайловичу: «Как наши дела плохи». – «А что?» – «Да ведь взял враг Петербург!» – «Как взял?» – «А как же, все правительство в какой-то Петроград переехало». – «Да нет, это царь велел Петроград по-русски называть». – «Да что вы говорите, разве это по-русски, да я из газет знаю». Так и остался при своем.

Т. Я. Ткачев 28 августа

Утром я поехал к своей дружине в деревню, которая находилась приблизительно в трех километрах от форта. Сюда перешла дружина из Сецехова. Кемпицы – маленькая деревушка, совершено покинутая жителями. Офицеры дружины поместилась в двух крестьянских избах. Здесь остались запасы дров, сена, соломы, осталась утварь и кое-какой домашний скарб. Солдаты хозяйничают, как у себя дома.

– Зачем вы берете, ведь это чужое? Люди заготовили запасы на зиму, а вы грабите.

– Так что, вашескородие, совсем поколотые дрова. Хорошо!

А офицер заявляет:

– А лучше, если все это сгорит, как горит все вон в соседних деревнях?

Н. И. Реморов, 30 августа

Тяжело мне приступать к обычным школьным занятиям. Я почему-то думаю, что война сильно отразится на количестве школьных детей в новом учебном году. И в самом деле – отцы большинства моих учеников призваны на войну, материальная помощь семьям военных еще не организована, а ведь многие из крестьянских девочек не посещают школу от неимения теплой одежды и обуви… <…> Однако, вчера я несколько утешился. Мои старшие девочки бегали по селу и приглашали в школу новых подруг. И вот вечером к моему дому явилась целая ватага детей, – это наши старшухи привели новеньких знакомиться со мною… <…>

– Саню Буслаеву так и не отпустила мать, говорят старшухи.

– Это почему? Я знаю, она еще с весны собиралась в школу!..

– Да так… Отца недавно угнали на войну, и мать не отпускает теперь Саню… Говорит – мне без нее скучно, ведь она у меня единственная. Они, обе с матерью, весь день плачут об отце, говорят мне.

Мне как-то тяжело сделалось на душе от такого сообщения, но я не подал вида детям…

– Придет в школу и Саня!.. Я поговорю при случае с ее матерью… Плакать совсем не следует, а нужно бы радоваться им, что отца взяли в защитники Родины… Бог пошлет, Санин отец вернется с войны невредимым, утешал я детей.

– Нет уже, с войны никто не вернется целым, если не убьют до смерти, то без руки придет, или без ноги, пищит одна «новенькая».

– Почему так?

– Дедушка говорил… Он сам был на войне с «туркой»…

– Это все не правда, решился протестовать я…

– Нет правда!., вступила в разговор другая, – а наш дедушка говорит, что немцы замучают, кто попадется к ним в плен… И дядя слышал, в Мордове когда был, в газетах читали… Невольно завязался разговор о войне. Девочки еще много рассказали мне, что слышали от взрослых за последнее время о жестокостях немцев…

В. П. Кравков, 31 августа

К сожалению, действуем мы без игры ума и без артистического вдохновения, не сумевши врагу устроить Седана; привыкли мы действовать лишь стеной да закидывать шапками, не ухитрившись воспользоваться дорогим моментом, чтобы окружить противника и захватить его в мышеловку! А он теперь подсоберется в Перемышле, который нам предстоит осаждать, и положит еще много десятков тысяч жизней. с… > Смешной вид представляют наши солдатики, уже перерядившиеся в австрийские шинели и снаряженные австрийскими ранцами и другими доспехами… А как сравнить нашего солдатика и австрийского, то досада берет: наш в отношении пригонки мундирной одежды – медведь-медведем, австриец же – картинка!

Сентябрь

Н. Н. Врангель, 1 сентября

Сегодня опубликованы известия о нашем отступлении по всему фронту в Восточной Пруссии. Такое известие несомненно повергнет в уныние русскую публику, ибо ее единственное стратегическое суждение: если идут вперед – побеждают, если – назад – побеждены.

Конечно, это происходит от наивности и полной невежественности в военных вопросах, ибо для стратега интересен только вопрос о пригодности позиции для сражения, а находится ли она на неприятельской, занятой нами территории, или на нашей – для исхода операций безразлично.

«Приходской листок», 2 сентября

Съезд депутатов духовенства Благовещенской епархии, обсудив вопрос о хулиганстве, расползшемся, как скверная зараза, по всему лицу Русской земли, и признав, что главной причиной деморализации народа является пьянство, высказался за необходимость принятия самых решительных мер в борьбе с этим корнем всех зол Русского народа путем организации обществ трезвости, кружков ревнителей веры и благочестия и воскресных чтений.

«Приднепровский край», 3 сентября

Верховный Главнокомандующий обратился к народам Австро-Венгрии со следующим воззванием, напечатанным на 9 языках народностей, населяющих Австро-Венгрию.

«Народы Австро-Венгрии! Венское правительство объявило России войну за то, что Россия, верная своим историческим заветам, не могла оставить беззащитной Сербию и допустить ее порабощение. <…> Австро-венгерское правво веками сеяло между вами раздоры и вражду, ибо только на вашей розни зиждется его власть над вами. Россия, напротив, стремится только к одному, чтобы каждый из вас мог развиваться и благоденствовать, храня драгоценное достояние отцов, языки веру и объединенный с родными братьями».

М. М. Пришвин, 4 сентября

Дежурный по станции вычел штраф за неоплаченную мною станцию из денег, которые я дал проводнику, чтобы купить кое-что для себя на станции. Напрасно объяснял я дежурному, что совершает незаконный поступок: он меня совершенно не понимал. В вагоне я это рассказал своим случайным спутникам и прибавил, что начинаю понимать, как можно любить своего врага: в мирное время немцы это хорошо бы поняли. Почему же вы не живете в Германии? – спрашивала меня дама полная, белая, с широким лицом. Потому что я живу в России, – отвечаю я даме. А она продолжает: Вот у нас так всегда свое заплевывают. Что называть «своим», – возражаю я даме, – вот, сударыня, костюм, я уверен, что он у вас немецкий. Все из Парижа! – с негодованием воскликнула дама. Мода – это дело вкуса, – заступился старый полковник за даму. Конечно, обрадовалась дама, – мода существует только парижская… Чтобы не подливать масла в огонь, я принужден был весь остаток пути выслушивать даму и полковника о немецких зверствах и беззакониях.

«Группа», 5 сентября

Ваше Императорское Высочество (великий князь Николай Николаевич – прим. авт).

Группа русских людей, горячо любящих Царя, родину и Вас обращается к Вам с горячей мольбою: пожалейте армии северные, которые губят печальной памяти герои штабов Японской войны, ведь ни генерал Жилинский, ни генерал Орановский в боях не бывали, сидели в тылу и привели к разгрому нас, их винить нельзя, раз бездарные, ничего не поделаешь, но оставлять их теперь, когда Россия должна победить, нельзя, эти люди, как ни будут стараться, победы не дадут.

В Северной армии все офицеры недовольны порядками, нет связи между отрядами, почему в Южной армии порядок, а тут Самсонов погиб (застрелился), Ренненкампф тоже едва выскочил; все это показывает, что нет связи, а ее должен был создать Жилинский с Орановским, но они не годятся; неужели нет достойных героев из молодых, не выскочек вроде Артамонова и Кондратовича, а истинно русских честных воинов.

Спасайте Россию, мы все ляжем за нее в бою, но под командованием героев. <…> Фамилий наших Вам не надо, так как вероятно подписалась бы вся Россия.

О. Козельский, 6 сентября

Опять залетали неприятельские аэропланы. Негодяи разбрасывают с них прокламации, обращенные к нашим войскам. Вот текст их воззваний:

«Солдаты, у австрийской границы русская армия разбита и отступает. Много русских солдат остались на поле сражения. В Польше – мятеж. В Москве и Одесе революция и скоро распространится на всю Россию. Чтобы вы не сдавались в плен, вам начальство говорит, что мы мучаем раненых и пленных.

Не верьте этой клевете. Да где же нашлись бы палачи, чтоб убивать стотысячную армию русских пленяных. Ваши пленные теперь спокойно проживают внутри нашей страны, вместе с французами, бельгийцами и англичанами. Они очень, очень довольны. Не стоить умирать за потерянное дело, живите для жен и детей ваших, для вашего родного края, для новой и счастливой России». Таков наш вероломный враг. Солдат оценивают его по достоинству, а прокламации употребляют на «цыгарки»; бумагу одобряют, говорят тонкая, для табачного дела самая подходящая.

«Голос Москвы», 7 сентября

С войны сообщают: «Немцы не имеют обыкновения подбирать и перевязывать наших раненых. Известны многочисленные случаи подстрела наших раненых. В последнее время немцы стали провозить свою тяжелую артиллерию по усеянному нашими ранеными полю. Свои пушки они провозили несколько раз взад и вперед по полю в разных направлениях.

У поручика Смирнова, попавшего в плен к немцам, они отрезали нос. Когда Смирнов лежал тяжело раненый на поле, мимо нога проходила немецкая рота. Каждый немец считал своим долгом подойти к Смирнову и ударить его или ногой или винтовкой. Некоторые в каком-то остервенении хватали поручика за нос и трясли; скаля зубы, с злобной радостью шипели: – О, russicher offizier!.. Один из солдат не удовольствовался этим и, выхватив тесак, отрубил поручику нос.

«Правительственный вестник», 8 сентября

На германском фронте 28 августа, когда обнаружился глубокий обход левого фланга генерала Ренненкампфа, последний начал отходить. Очевидно, что за эти дни германские войска продвинулись вперед, но также очевидно, что к этому передвижению наши войска особых препятствий не чинили. Сведения, полученные в эти дни, указывают, что происходили лишь небольшие бои, в которых, однако, саксонская кавалерийская дивизия, прибывшая из Франции, понесла большие потери. Наконец, имеются сведения о том, что 4 сентября генерал Ренненкампф окончательно задержал наступление германцев. Вместе с этим имеются указания на то, что германцы в некоторых пунктах отходят и также производят перемещения.

Сумма всех этих данных показывает нам, что германцы находятся в том положении, когда им приходится спросить себя самих, что же нам делать дальше?

П. Е. Мельгунова, 9 сентября

Третьего дня С. (С. П. Мельгунов – прим. авт.) был на интересном заседании писателей, ученых, общественных деятелей и артистов, собравшихся с целью выразить протест против немецких зверств.

Заседание открыл Ю. Бунин, заявив, что его брат, Иван, составил воззвание к русскому народу или ко всем, и что все собравшиеся, конечно, не могут молчать и должны подписать. Южин, председатель, предложил всем высказаться – молчание. Тогда С. сказал, что раньше, чем обсуждать, надо знать воззвание и попросил его прочесть. Иван Бунин прочел лирическое воззвание. Грузинский заявил, что оно прекрасно и надо только два-три слова вставить; потом Ледницкий патетически вопиял, что надо протестовать и т. д. Швецов, потрясая кулаками, кричал: «Наша армия должна на штыках нести это воззвание!», и т. д.

Тогда встал Сакулин и, воздав великую хвалу таланту Бунина, раскланявшись и расшаркавшись перед ним, сказал «но» – если бы был жив Толстой, он бы сказал свое слово, и его услышали бы все, но, к сожалению, среди нас «нет Толстых» и «все мы вместе не можем составить Толстого», поэтому он предложил бы говорить в воззвании не о немецких зверствах, а о зверствах вообще, о зверствах войны со всех сторон.

За ним С. (С. П. Мельгунов – Прим, авт.) начал с того, что с ним согласен и что хотя и не знает еще, надо ли вообще воззвание, не будет ли оно играть в руку желтой прессе, он считает, что если и будет воззвание, оно должно быть обращено ко всем. Он подошел к вопросу с исторической точки зрения, сослался на исследование комиссии Карнеги о Балканских зверствах, где так блестяще опровергаются свидетельства очевидцев, и выставил два пункта, разрешив которые, можно выступить с воззванием: 1) доказательство зверств немцев и 2) уверенность в истине того, что русские этого не делают.

После него Вересаев высказался еще сильнее против всяких воззваний, говоря, что это желтая пресса подцепит. Иван Бунин оскорбился (он сам же говорил, что мы многого не знали и не узнаем из-за цензуры). Тогда их троих стали называть «защитниками немцев»; но настроение уже изменилось. Выступил поляк – австрийский подданный Тедеуш Мицинский, который вопил, что С. оккультист и эстет и смотрит мистически, а что тут жизнь и надо рвать горло пруссакам, что он своих родственников, которые теперь в прусском мундире, сам убьет при встрече. Орал он патетически фальшиво.

Ледницкий возопил: «Да, хорошо С. П. говорить, сидя в кабинете, а что было в Калише!» – «Вы там были?» – спросил С. – «Нет, но у меня сидят беглецы оттуда, это ужас, беда и т. д.» Южин тоже сказал: «Я согласен с С. П.; но когда сама жизнь вопиет в лице этого польского представителя, надо протестовать», – а сам Южин, по словам П. С. Попова, не подал руки артисту немецкого подданства. Постепенно большинство склонилось против протеста, выбрав комиссию для выработки к 13 числу проекта. У Бунина попросили его воззвание в качестве материала – он с негодованием отверг это. Ледницкий подошел к С. и спросил: «Вы меня осуждаете?» С.: «Я уже три недели удивляюсь вам» (с воззвания к полякам, на которое Ледницкий ответил чувствительной статьей). Ледницкий: «Конечно, и я ничему не верю, вы не понимаете, это политика, надо кричать, чтобы потом легче было вырывать то, чего не дадут». С.: «Ну, в таком случае, дело другое».

Очень рада, что С. победил этих кликуш.

«Трудовая копейка», 9 сентября

«Раскрепощение России от влияния австро-германской промышленности».

В воскресенье, в цирке Никитина, В. В. Шепетовский устраивает лекцию на тему «Раскрепощение России» от влияния Австро-Германской индустрии, в торговом и заводском отношении».

В. А. Сухомлинов, 9 сентября

С двумя задачами трудности у нас неимоверные: ускорить перевозку войск, благодаря размыву путей, очень и очень трудно; <…>. Вторая беда – артиллерийские патроны. Расход громадный, невероятный, а производительность наших горных заводов слабая.

В. П. Кравков, 10 сентября

Действительность же неприкрашенная такова, что солдаты наши (сегодня осматривал остальные два полка 46-й дивизии) буквально голодают, получая уже в счастливые дни не более фунта хлеба, а то все время – на сухарях, да и тех-то не в полной даче; в один голос несчастные вопиют: «Дайте, в-ство (Ваше превосходительство – прим. авт.), только хлебушка!» Трагическая картина. Кроме того, солдату не додают чаю и сахару, а также каши. Самое большее – если иногда дадут по одному пиленому куску сахару в день! Солдаты все оборвались; у многих нет шинелей, сапоги развалились, нет белья, кроме того, которое на теле преет. Все обовшивели, исчесались! Один ужас и ужас. Второй раз сегодня обо всем этом докладывал новому командиру. Надо еще удивляться, что пока не появляется пандемических заболеваний, но они, кажется, недалеко! Бивуаки загрязняются до невероятия.

С. И. Вавилов, 11 сентября

Пешанув. Совсем застыли. По-прежнему жизнь вертится вокруг халупы, в которой имеем свою резиденцию. Обвыклись великолепно. Каждый знает свое место и дело. В халупе все приспособили для спокойного существования. Печка с лежанкой – за кухню, в горнице маленькая печурка согревает помещение, ненужные кровати вынесли в сени; стол для чая, обеда, писания, скамейка, <…>, стулья – и все, на полу, конечно, солома. Целый день пьем чай, раз 6–7 в день, ужинаем, обедаем. Табачная голодовка сегодня для некоторых кончилась, какой-то обозный продал фунта 3 листового табаку; занимаются резкою, свертыванием сигар. Курю и я. <…> Житие ведем совсем не военное, винтовки, мирно ржавея, стоят в углу халупы, на телеграфной станции работают 4, а мы все прочие в полном смысле живем штатской жизнью. Приспособляемся. Жизнь, конечно, выходит грязная и скверная, и поневоле за обедом разговор сбивается на то, как хороша кулебяка, рябчик в сметане etc. <…> Вши всех донимают, перед сном единственное занятие всех – охота за вшами.

М. Л. Казем-Бек, 12 сентября

У меня опять полон дом гостей. Кроме Лёли, Нади, Александрика и Мары, приехала Е. Н. Зыбина, возвращающаяся в Казань из немецкого плена. Полтора месяца просидела она в Берлине; физическим мучениям не подвергалась, но наслушалась немало оскорбительного по адресу России. Там распространяют слухи, что у нас внутренние беспорядки и что на войне нас побеждают.

Н. А. Кудашев, 13 сентября

По приблизительному подсчету, Ренненкампф потерял 135 000 человек из общего числа 210 000. Потеряно также громадное количество припасов. Хорошо еще, что сама армия осталась. Дух ее – непоколебим, несмотря на поражение и потери! Только что вернулся оттуда священник Шавельский, который говорит, что некоторое утомление заметно у офицеров, а что солдаты вполне оправились и бодры!

«Московская газета», 15 сентября

Спектакль Шаляпина.

Шаляпин, устраивающий в Мариинском театре спектакль в пользу раненых, обратился к Горькому с письмом, в котором просит его принять участие в этом спектакле. Вчера Шаляпин получил от Горького письмо, в котором он высказывает несколько интересных мыслей о войне.

«Эта война, пишет Горький, меня точно переродила. Раньше я всегда быль горячим противником войны, готов был принести все свои силы для того, чтобы предотвратить всякую войну, но теперь свою грязную окровавленную лапу немцы наложили на священнейшие места. Где они побывали, там трава не растет, и все это разрушение и вандализм только потому, что в них нет и тени той культуры, которой они так часто и кичливо хвастали. Ваше начинание, дорогой Федор Иванович, я приветствую от всей души, нужна большая помощь нашим солдатам, нашим серым могучим героям. Всем им мы должны помочь, кто чем может. Я неприменно приеду в Петроград для участия в устраиваемом Вами вечере».

На этом спектакле Горький будет читать законченную им на днях новую поэму.

«Южная копейка», 16 сентября

Памяти Нестерова.

Киевский городской голова, И. Н. Дьяков намерен возбудить в городской думе (в сегодняшнее заседание) вопрос об участии города Киева в увековечении памяти погибшего геройской смертью авиатора Нестерова. И. Н. Дьяков предложил думе открыть в Киеве подписку на сооружение памятника Нестерову, с тем, чтобы первое пожертвование в размере 1000 рублей было сделано от имени города Киева. Надо полагать, что предложение И. Н. Дьякова встретит в думе полное сочувствие, так память Нестерова должна быть особенно близка Киеву, где покойный авиатор совершал свои замечательные опыты воздухоплавания, где он, первый в мире, совершил «мертвую петлю», откуда он отправился на поле битвы.

В. А. Меркушов, 18 сентября

Правительственное сообщение указывает на вызывающее поведение Турции. По неизвестным причинам турки закрыли Дарданелльский пролив для иностранных судов, нарушив сообщение наше с Францией и Англией и нанеся убытки русской торговле.

Русское правительство предупреждает, что если в ближайшее время не выяснится, что закрытие Дарданелл является временной мерой, вызванной чрезвычайными обстоятельствами, Тройственное Согласие примет это как решительное выступление Турции на стороне противников…

Между тем, сейчас – самый удобный случай разрешить вопрос о проливах, и если теперь им не воспользоваться (когда Англия и Франция с нами, а Германия является общим противником), то дело снова будет отложено на долгое и долгое время.

К. К. Романов, 19 сентября

Нас с женой позвали к Их Величествам в Царское в 5 часов пить чай. Было просто и уютно. Привез Государю адрес Всероссийского Союза христиан-трезвенников со всеподданнейшим ходатайством, чтобы запрещение продажи водки осталось в силе и по окончании войны. Царь с радостным выражением лица сказал мне, что так и будет.

Н. А. Иванова, 22 сентября

Ездила с Надей по банкам, устраивать ее дела. Туго ей приходится. Завод почти готов, но курить вино не начинали, а говорят, что теперь и курить нельзя, некуда будет продавать спирт, в виду закрытия винных лавок. Беда будет заводчикам, все разорятся. Надя ухлопала на постройку этого завода почти 50000 – т. е. половину своего состояния, и как не во время она его построила. Надо бы подождать хоть год. Телеграммы о войне весьма всех нас обрадовали – дело с немцами пошло на лад – стали их гнать. Поскорее бы кончилась война. <…> Сегодня узнали из телеграмм, что Государь едет на войну и это очень всех волнует. Не надо бы ему ехать туда – очень он несчастливый. Как бы не отвернулось от нас военное счастье с его приездом. Он очень несчастливый и неудачный. Лучше бы Государю на войну не ездить.

«Раннее утро», 23 сентября

Заболеваемость населения Москвы упала.

Запрещение продажи спиртных напитков отразилось очень благотворно на санитарном состоянии города. Число заразных заболеваний и общая заболеваемость населения резко упали.

Такого благоприятного положения, по мнению представителя санитарного надзора, никогда не наблюдалось.

«Новое время», 23 сентября

Государь Император прибыл к действующей армии.

Газета «Temps” считает присутствие Государя Императора в действующей армии знаменующим наступление момента великих решений для тех, кто еще медлит высказаться.

От Главного Управления Генерального Штаба, 25 сентября

Германский генеральный штаб при посредстве телеграфного «Агентства Вольфа» передал за границу известие о полной победе немцев, одержанной в боях у Августова и Сувалок. Спешный отход германской армии от Немана и Бобра к границам Восточной Пруссии, превратившийся в отдельных случаях под натиском наших войск в бегство, и потери орудий, пулеметов, обозов и большого числа пленных ярко свидетельствуют о степени правдивости германских официальных извещений <…>.

«Новое время», 25 сентября

По вступлении в Сувалки германские войска занялись секвестром и перевозкой в Германию не только казенного, но и частного имущества.

Л. В. Саянский, 26 сентября

Но что делают газеты! Боже, как далека Россия от представления о войне. По-моему, это даже не уважение к умирающим тысячами бойцам, это цветистое сюсюканье над победами и трудностями войны… Ведь вы же там не были, господа! Как же вы смеете писать – «мы отбили жестокую атаку», «над нами с гулом пронесся чемодан»… Да знаете ли вы, что такое атака! И кто назвал из вас эти снаряды «чемоданом». Мы, боевые, так легкомысленно не зовем их. Мы знаем их силу и смертоносность и не придумываем для них развязных, придуманных в кабинете кличек. Везде, куда ни взгляни – во всех журналах, газетах – война. Какие-то неслыханные рассказы «участников», часто наивно путающиеся в определениях: что такое пушка и пулемет.

Какие-то неведомые санитарные чиновники описывают геройские подвиги свои «под градом пуль и штыков». Сочиняют нелепые басни о том, чего не было. Приписывают нашему тихому, молчаливому, но и железному солдату, шинели которого они сами не стоят, или какое-то бессмысленное ухарство и презрение к врагу и к смерти, или же наивную жалость и ухаживанье за раненым врагом и братство с ним «на поле брани в тьме жуткой ночи».

Тьфу! Вас бы, господа, кабинетные храбрецы, вот в эту «тьму жуткой ночи» засунуть, да промочить вас насквозь трехдневным дождем, высушить потом хорошей перестрелкой, когда люди за только что убитого друга ложатся без сожаления о нем, делая из него бруствер, еще теплый и, быть может, дышащий… Посадить бы хоть одного из них в ту канаву, где я недавно отсиживался от прусских драгун, да чтоб он почувствовал уже холодное железо прусского приклада над усталым телом…

Вот тогда как бы вы засюсюкали…

«Кто испытал то, что мы испытали, – тот знает – как ужасна война», – пишет развязно и горделиво неизвестный и собственный корреспондент», сидящий с продранной подметкой в пятом этаже где-нибудь на Полянке и ждущий субботнего гонорара, как манны небесной, чтоб починить, пользуясь военным временем, подметки.

Да разве стоят все его переживания хоть что-нибудь, в сравнении с бессвязными словами сквозь слезы стыда и горя изнасилованной немцами девушки-польки или с воплями седой матери, у которой на глазах ее повешены за шпионство три сына сразу на одних воротах? Вот испытайте-ка необходимость повесить этих трех парней, таких молодых, с симпатичными, полудетскими еще харями… А нужно! Нужно для того, чтобы этими тремя смертями спасти не одну тысячу жизней…

И зачем, кому нужны эти развязные строчки?

Б. П. Трифон, 27 сентября

Путь был невероятно трудный. Трудно себе вообразить эту картину. Ночь, темнота, глубокая, по колено, грязь, дорога совершенно разбитая тяжелой артиллерией и обозами. По ней тянутся, иногда в два или три ряда, длиннейшие обозы со всеми прочими вещами, измученные, исхудалые лошади еле тянут, постоянно останавливаются, везде крики: сукины дети, мерзавцы и пр.; вопли помогающих; везде лошади: но-но, родная, цоб-цобе; матерная ругань, перебранка: «Держи вправо, дай проехать…». Моросит мелкий холодный дождик… Остановились в Ярославе, где пили чай в цукерне. Прекрасный живописный городок.

И. В. Карпов, 28 сентября

Мы сошли в сторону и пошли целиною, только придерживаясь направления шоссе. Стало темно. И в темноте почувствовался неприятель. Целый ряд прожекторов, как хищные звери искали добычи, останавливались всем, казавшемся подозрительным и передавали артиллерии. Дотоле молчавшие пушки вдруг заговорили, заговорили грозным повелительным языком. Еврейчики, которых в партии из 200 человек было около 150 и почти все обвиненные и обвинявшиеся в шпионаже, все они притихли. Темнота также способствовала усилению жуткости. Конвойные стали бояться, как бы кто не утек. В двух шагах не было ничего видно. Внезапно полил сильный дождь, с громом и молнией. Внезапные вспышки молний слепили и делали мрак еще гуще, еще непроницаемее. Арестанты стали роптать, жаловаться на усталость. Маленькие ребятишки (в партии были 12-тилетние еврейчики) подняли плач; конвойные, ожесточившиеся и также уставшие, прикладами отвечали на вопли и штыками подгоняли отстававших.

3. Н. Гиппиус, 29 сентября

У нас в России… странно. Трезвая Россия – по манию царя. По манию же царя Петербург великого Петра – провалился, разрушен. Худой знак! Воздвигнут некий Николоград – по казенному «Петроград». с… > Я почти не выхожу на улицу, мне жалки эти, уже подстроенные, патриотические демонстрации с хоругвями, флагами и «патретами».

Д. В. Фибих, 30 сентября

Недавно видели в «Кинемо» драму «Подвиг казака Крючкова». Очень понравилась. Не знаю только одно: был ли это артист, игравший роль казака, или же сам Крючков. Когда ему повесили «Георгий», то видно было, как по лицу его текли слезы. Сегодня в одном журнале я прочел пророчество одного средневекового монаха о нашествии Антихриста. Главное то, что все приметы указывают на Вильгельма и на происходящую теперь войну. Если это не утка и не вымысел, то, в самом деле, приходится окрестить немцев «сторонниками Антихриста». Предсказание заканчивается разгромом германской и австрийской империи и наступлением царства всеобщего мира. Последнее высказывает, как я читал в «Русском Слове», и Уэльс.

Октябрь

Л. В. Саянский, 1–2 октября

В центре страны – война далека, ее никто не понимает. Но все, в большинстве просто из стадного чувства, говорят о ней притворными, выспренными словами. Хвалят «солдатиков», носят им Эйнемовский шоколад в лазареты и искалывают флажками аляповатые, на скорую руку набранные карты.

Собираясь по вечерам на очередной журфикс к Ивановым, Петровым и прочим «овым», запасаются модными мнениями газетных стратегов, чтоб там, на журфиксе, сначала блеснуть талантом стратега, а потом засесть до утра в винт.

Ближе к периферии – обыватели встревожены и обозлены. Они уже не кричат: «Мы» должны раздавить Пруссию… «Мы» должны встать твердо на всем Немане… О! нет! Это самое громкое «мы» – превратилось в испуганное «я». И это «я» кричит без трескучих фраз, но искренно.

– Помилуйте! Что же это! У меня именье разграблено австрийцами… Не понимаю, где были наши войска! И вообще какой черт нас потянул драться!..

И искренне убежден тупоголовый обыватель, что войска должны были прежде всего защитить его именье, его завод, его рухлядь…

О войне и о стратегии он уже не говорит. Какая там, к черту, стратегия! У меня весь скот угнали – вот это поважней стратегии!..

Война, значит, их уже коснулась своим махровым черным крылом и выбила истерическо-патриотическую дурь из голов… <…> Я помню, как еще в России одна немолодая уже дама делала зверское лицо, сидя в спокойной и уютной столовой, среди «домашних стратегов», и горячо говорила:

– А вы знаете, N пишет с войны, что шпионы одолевают их и что их полк уже шесть человек повесил… Мало, мало! Я бы их сто шесть повесила, жидов пархатых… Я, знаете, – разразилась она самодовольным птичьим смехом, – ему написала, что не ожидала за ним такой слабости, и советую ему не нежничать, а еще штук сто жидов повесить… Это моя просьба к вам, пишу ему… Ха-ха-ха!

И разливался бессмысленный, но переполненный самолюбованием, смех – вот, мол, я какая… Смотрите-ка! Жаль, что я не мужчина!

Бедная, глупая женщина! Если б знала она, что думали о ней мы, бывшие перед лицом смерти и познавшие ее роковую, полную ужаса, близость. Интересно, чтобы эта птица зачирикала, если б ее детей, как шпионов, вздернули на ворота австрийцы…

О. Козельский, 3 октября

Общий смех и вместе с тем досаду вызвало у нас чтение статей некоторых военных обозревателей. Особенно возмутителен один из Петроградских стратегов, успевающий, говорят, выбрасывать из себя сотни газетных и журнальных строк. Апломба хоть отбавляй, но по содержанию – детский лепет. Все знает и все объяснить может! И наше отступление к Неману хорошо и наше вторичное наступление к границами Пруссии прекрасно, и все это совершается по заранее выработанному плану. Даже тогда, когда нас бьют и то, по его мнению, по-видимому, великолепно. Чушь, которую однако же печатают и читают. Что же, распределение труда! Одни воюют, другие пописывают. Ну, и пускай их пописывают.

В. А. Теляковский, 4 октября

В Москве по поводу войны распространяются самые нелепые слухи. Так, упорно говорят, будто у нас в высших сферах желают прекращения войны и будто Великий Князь Николай Николаевич, узнав об этом, на один час приезжал в Царское Село. Слух этот держится упорно.

И. В. Карпов, 6 октября

Прячемся в своих окопах. Неприятель взял поразительно точный прицел и бьет по флангам наших окопах шрапнелью. Снаряды рвутся в самых окопах. Того и гляди заденут тебя.

Сегодня нам выдали муку, соль. Обещали крупы… Кажется, будет что-то серьезное. С левого фланга передают, что австрийцы двигаются большими колоннами из Ярослава к Радымно, т. е. к нам, вместе с обозом и артиллерией. Перестрелка не смолкает ни на минуту. Перестает стрелять наш участок, начинает трескотню следующий. Ночью все время стреляли из винтовок: неприятель цепью расположился в прибрежных лозах на левой стороны Сана шагах в 50–60 от наших часовых. Уснуть нельзя было ни на минуту. Кроме того, ужасные мучения причиняют вши. Это проказа, египетская казнь, от которой нет даже надежды избавиться, которую не выведешь ничем.

В окопах сидим уже вторую неделю, а дело только что начинается. С минуты на минуту ждем рукопашных схваток.

М. С. Анисимов, 7 октября

Слышна канонада из-под Иван Города (Иваногородская крепость возле Демблина, в российской Польше – прим. авт.). Не слыхавши, первый раз, нас приводит в ужас артиллерийская сильная канонада.

И. С. Ильин, 8 октября

Тут (Пенза – прим. авт.) имеется несколько госпиталей. Один, самый великолепный, дворянской организации, в котором во главе стоит тетушка, как вице-губернаторша. Ходили вместе с ней в этот лазарет, она нам его показывала. Раненые солдаты живут как институтки – их кормят шоколадом, нянчатся с ними, и тетка с гордостью рассказывала, что она и дамы их сами моют в ванне! Я сначала думал, что это шутка, но, оказывается, нет – на самом деле Вера Михайловна Толстая, супруга вице-губернатора, помещица, моет в ванне здоровенного «земляка» и чувствует себя на верху блаженства от сознания исполненного долга. А вот «мужичков» те же Толстые презирают и брезгливо к ним относятся! В чем тут дело? Как понять весь этот сумбур и всю эту неуравновешенную галиматью?! Я начал было возражать и даже возмутился, но, разумеется, ничего не достиг, и тетя не пожелала даже меня слушать, упрекнув, что я бесчеловечно рассуждаю. А я, во-первых, говорил, что всех этих солдат, за которыми такое нездоровое ухаживание, развратят, и они явятся назад в строй никуда не годными, а во-вторых, что такое отношение родит зависть, ибо, например, в казенных госпиталях постановка другая, а может быть и в земских, и вот получается абсурд: солдаты встречаются и обмениваются впечатлениями, неожиданно получаются выводы вроде того, что «в казенном госпитале крадут, нашу кровушку пьют, деньги отпускают, а ни шоколаду, ничего другого не дают!». И т. д. и т. д.!

Н. И. Иванова, 8 октября

За обедом много говорили о войне. Я и мамаша весьма печально глядим на все – чего хорошего, если почти до Варшавы немцы дошли, а мы, несмотря на миллионы солдат, не можем их прогнать с земли нашей. Немцы дерутся на два фронта, и до сих пор ни единого неприятеля у них на земле прусской нет. На меня все нападали, но что же делать, факт остается фактом. <…> Тоскливо на душе, ни о чем не хочется думать, дело валится из рук – боимся, что отдадим Варшаву и этим откроем путь к Петербургу. Неужели опять повторение Японской войны. Не дай Бог, народ не вынесет позора – опять революция и уже не такая как была. Не только жечь будут, а перевешают всех нас.

Н. А. Кудашев, 9 октября

Настроение здесь (в Ставке – прим. авт.) за последние дни значительно оптимистичнее, нежели на прошлой неделе. Наш успех под Варшавой, под Ивангородом да, впрочем, и по всему фронту приободрил штаб. Но, как и при прежних наших успехах, при первом известии о них, значение их преувеличивалось: генерал Данилов потребовал немедленного оповещения о них наших представителей во Франции и Англии. Между тем, теперь обнаруживается, что разгрома немцев не было. Они просто спешно стали отступать, как только заметили, что перед ними превосходные силы. Конечно, и за это мы должны быть благодарны и благодарить бога. Но о победе над германцами можно будет говорить только тогда, когда они поспешно будут отступать на собственной территории.

Ю. В. Буторова, 10 октября

Ужасно тяжело было видеть этого несчастного мальчика Витю Гербель. Паралич нижней части тела, глубокое страдание в глазах, жажда жизни, прямо не понятная при таких страданиях. Умрет, наверное, или вечный паралитик-хроник. Все просил: «Сестрица, расскажите что-нибудь красивое, чтобы унестись отсюда и не видеть, и не слышать то, что вокруг меня». Я говорила ему стихи, описывая красоту Босфора, Неаполя, Крыма. Он прапорщик, взят из Москвы, где служил в каком-то банке. <…> Все держал меня за руку, просил не уходить, не хотел верить, что у меня, кроме него, еще 7 вагонов и все тяжелораненые.

Н. А. Миротворская, 12 октября

Сейчас только приезжали за вещами для раненых. То ходили с кружками, а теперь с возами. Гимназистки и реалисты собирают вещи и кладут на возы. Для такой огромной армии фабрики не успевают наготовить теплой одежды, а она нужна, потому что холода становятся сильней. У нас (Скопин – прим. авт.) хоть дождей нет, а на западе беспрерывно идут дожди. Солдатам приходится скрываться в траншеях, а траншеи залила вода. Они по колено, а иногда и по пояс стоят в воде и отстреливаются от неприятеля. Оля Щепетильникова рассказывала про своего папу, что у него ревматизм, а ему теперь приходится часами, а иногда и днями стоять в воде. У него в доме-то ноги болели, что теперь с ним? Помоги ему Господи! Он недавно писал, что им пришлось три дня стоять по колено в воде. Вчера Оля сказала, что он контужен, и очень сильно. Из Зарайского полка почти все офицеры или перебиты, или ранены. Убыль невозможная, офицеров недостает. Министр просвещения пишет, что студенты 1 и 2 курсов будут поступать в юнкерские училища, а через скорое время – на войну. Они считаются способнее, чем мужики-солдаты. Вероятно, скоро отнимут все льготы. Сейчас жизнь идет своим чередом. На улице столько же мужчин, сколько было и до войны. А если затянется война? Будут брать и учителей, и псаломщиков. В псаломщики теперь многие поступили, чтобы избавиться от солдатчины. Что-то будет? Чем все кончится?

Н. Н. Врангель, 13 октября

Слышал забавный анекдот. Когда Государь Император ездил в Москву для объявления войны кто-то подслушал в толпе следующий разговор. Корявый мужиченка, стоя на Красной площади и наблюдая Государя и Его Свиту, спрашивает соседа фамилии всех.

– Кто энто?

– Граф Фредерикс.

– А энтот?

– Граф Бенкендорф.

– А тот с одноглазкой?

– Барон Корф, обер-церемониймейстер.

– А энтот, старый?

– Фон Грюнвальд.

– А энтот?

– Флигель-адъютант Дрентельн.

– Ишь ты, сколько немцев в плен забрал. Да, только зачем энто он их с собой возит!

Т. Я. Ткачев, 14 октября

С понятием о торжестве наших войск связывается представление о лицевой стороне дела… Могучие раскаты «ура», бравый вид солдат, музыка, георгиевские кресты, которыми украшает грудь солдат сам великий князь Николай Михайлович, и т. п. О том, чем победы куплены, скольких человеческих жизней это стоило, сколько народных денег на это ушло, сколько тысяч семейств осталось нищими и вдали, и здесь, в разоренном краю, мы забываем, и часто очень искренно. Точно этого и не было, точно победы были веселой прогулкой с интересными развлечениями, точно «враг» был смертельно напуган одним видом наших войск и оставил свои укрепленные позиции, побросал оружие, оставил поля, усеянные трупами своих солдат… В действительности картины мест, где происходили бои, производят иное впечатление.

В окопах, куда попадали снаряды, лежат груды окровавленных и изуродованных тел. В разных позах разбросаны они по полю, которое буквально засеяно шрапнельными пулями. Разбитые головы, оторванные ноги, размозженные грудные клетки… Вот застыл труп солдата, почти в стоячем положении: он собирался или перекреститься, или прикрыть лицо рукой…

В. К. Нейман, 16 октября

Со слов Буренина узнал, что Карлуша (сын В. К. – прим. авт.) был убит при наступлении батальона при деревне Урож в Карпатах южнее Самбора. Пуля ударила его в лоб и сорвала на лбу кожу поперек, после чего он упал без чувств, а может быть, и мертвым; но неприятель так сыпал пулями, что батальон сейчас подобрать его не мог. Произошло небольшое замешательство; говорили, что батальонный убит, но вероятно, оставшись без руководства, пришлось батальону отступить на прежние позиции, причем 5–6 раз делались попытки вынести его тело, вероятно, главным образом потому, что знали, что у него на руках казенные деньги. Было это после 4 часов пополудни; скоро наступила ночь и только в 4 часа утра удалось подобрать его тело, причем обнаружилось, что мародеры сняли с него сапоги, вырезали карманы в брюках, в которых, вероятно, находились кошелек и проч., сорвали погоны, пенсне, шашку, бинокль, причем нашли, что он получил еще штыковую рану в сердце и удар, вероятно, прикладом в левый висок; и судя по тому, что висок был покрыт кровью, можно предположить, что его добили мародеры еще живого, хотя он, может быть, был в бессознательном состоянии.

Николай II, 17 октября

Находился в бешеном настроении на немцев и турок из-за подлого их поведения вчера на Черном море! Только вечером под влиянием успокаивающей беседы Григория (Г. Е. Распутин – прим. авт.) душа пришла в равновесие!

В. П. Кравков, 17 октября

Передают, будто турки на днях бомбардировали наши некоторые черноморские города. Начинается всемирная война, обещающая, как полагают мои превосходительные соседи по обеденному столу, затянуться надолго. «А хватит ли надолго у нас запаса снарядов?» – спросил прямодушно генерал Янов. Оказывается – не хватит.

«Донецкая жизнь», 18 октября

«Новобранцы».

16-го сего октября по Петроградской улице часов в 7 вечера разгуливала с диким пением партия новобранцев, человек 16, а за ней, как всегда, толпа зевак; встречная публика избегала «новобранцев» и пряталась. Не мешало бы, кому следует, прекращать подобные хождения во избежание могущих быть эксцессов.

С. П. Мельгунов, 20 октября

Не менее характерно было чрезвычайное общее собрание Литературно-Художественного кружка, созванное 10 октября для изгнания немцев из среды членов. Было это довольно глупо, ибо шла речь о таких «немцах», как придворный фотограф Фишер, едва ли не родившийся в России. Но наши «патриоты» страшно стремятся выявить свой патриотизм. Произносились в полном смысле слова погромные речи. Главными заправилами выступали «Федька-дурак» (по постоянному выражению Сытина) – формальный редактор «Русского слова» (зять Сытина) Благов, архитектор Кузнецов, присяжный поверенный Варшавский, Кожевников, директор театра. Не совсем уместно примкнул к ним С. Л. Толстой, что подало повод С. В. Яблоновскому напомнить сыну, кто был его отец. Речи были таковы, что неожиданно для меня решительно возражал Пазухин, ссылаясь на несвоевременность такого выступления Кружка, когда на Мясницкой происходят «антинемецкие» погромы. Поговорили и при содействии председателя Брюсова «немцев» изгнали. Мне не оставалось ничего больше, как уйти из состава членов кружка.

А. С. Арутюнов, 21–22 октября

Была дневка. Дул холодный сильный осенний ветер, и как-то на душе было тяжело в неприветливой на первый взгляд Турции. По дороге за Чингилём попадались трупы курдов. Затем мне встречались масса беглецов армян из города Баязета, который был взят нашими 22 октября.

Затем проследовала небольшая партия армян добровольцев в Баязет из России. Солдаты их провожали с криками «Ура». Все сознавали настоящий важный момент, и чувствовалось какое-то единение русской армии с армянским народом, который веками замучен Турками и курдами. И вот настаёт момент, когда этот истерзанный народ должен быть освобождён и спасен от гибели, весь Армянский народ ждет освобождения от векового гнета и произвола курдов.

Взоры всех обращены на спасительницу всех славян и защитницу их Великую Россию, которая уже поднялась как один человек за братьев, за честь и достоинство нашей Родины. В свою очередь, армянский народ желает оказать посильную ей помощь в этом святом деле. Да поможет нам Бог.

М. Л. Казем-Бек, 23 октября

Может быть, и лучше сразу покончить со Славянским вопросом, чем снова начинать войну, чтобы выгнать турок из Царьграда и проливов. Пока это не совершится – миссия России не будет выполнена. Но теперь она должна быть доведена до конца!.. Это горячее желание всех русских уже не может уступить никаким интригам придворно-немецкой партии. Московское купечество по этому поводу послало Государю превосходный адрес, где прямо выставило свои беспокойства по поводу слухов о возможности слишком скорою заключения мира и сказало, что война должна быть доведена до конца, в самом сердце Германии, хотя бы для этого пришлось напрячь все силы Русского Государства. Государь ответил телеграммой, что тревоги купечества напрасны и что война будет доведена до конца.

Этот ответ Государя и отъезд его в армию несказанно радует всех истинно русских людей. Очевидно, влияние Великого Князя осилило влияние Распутина и компании.

По этому поводу рассказывают, будто Великий Князь приезжал инкогнито из армии в Царское село, всего на сорок минут, и в разговоре с Государем якобы сказал: «Я справлюсь с Немцами, а ты – справься со своей Немкой».

«Коля», 25 октября

Еще что я вам пропишу я теперь стал пулеметчик. Буду стрелять из пулемёта выпускать 400 пуль в минуту, всех Австрийцев побью. Тогда приду опять к вам на свиданье и снова заживем а сичас помолитесь Богу за меня, чтобы Господь дал силу и крепость и расторопность победить врага злого и непокорного и выгнать его из нашей земли. Да оно так и будет мы ему зададим немцу колбасе проклятому. Сичас он уже отступает, и мы заняли несколько ихних окопов.

Р. М. Хин-Гольдовская, 2 6 октября

Я больна от этих ужасов, от озверения и изуверства, которые уже принесла нам эта «освободительная», «священная война»… А что еще она принесет! В обществе – «передовом» – невероятный шовинизм, антисемитизм и панславизм. <…> На «верхах» притаившаяся реакция ждет «момента», чтобы воспрянуть с новой силой, а в «низах» – фантастическая нищета, голод, несчастье… Я боюсь повального одичания и с каждым днем меньше верю напыщенным уверениям о грядущем российском «Renaissance”’e… Много раз обещали!.. Славны бубны за горами… Улита едет, когда-то будет… По Сеньке – шапка… Плетью обуха не перешибешь… Вот это – испытанные заветы!..

А. В. Романов, 28 октября

Когда Государь был у нас в Седлеце, 26 октября в 8 часов вечера, то из разговоров за столом и затем частной беседы Рузского с Государем было видно, что он вовсе не в курсе дела. Многое его удивляло, многое интересовало. Рузский представил ему карту с боевым расписанием. Когда Рузский уходил, Государь вернул ему карту, на что Рузский сказал: «Ваше Величество, не угодно ли сохранить эту карту?» Государь спросил: «А можно ли?» Это мелочь, конечно, но характерно то, что он три дня был в Ставке, и там ему общего плана войны не указали (да был ли он, вот еще вопрос?). А боевого расписания и подавно ему не дали, а то не обрадовался бы он так, когда Рузский ему отдал карту. Что Государю говорили в Ставке, – думается, что ничего. Да и не ему одному ничего не говорят, но и Верховному главнокомандующему тоже.

Государь, как всегда, был бесконечно ласков со всеми, как всегда, все очарованы им, но его полное незнание обстановки войны глубоко всех смутило. Два-три вопроса, заданных за столом генералам Рузскому и Орановскому, ясно на это указывало. Все были глубоко убеждены, что Государь все знает, и разочарование было тяжелое, и невольно всякий задавал себе вопрос, как могли в Ставке его так плохо ориентировать. Конечно, все ж знают, что сам Верховный главнокомандующий ничего не знает, и при этих условиях что мог он сказать Государю – ровно ничего.

«Утро России», 29 октября

Чистенький уютный лазарет округа путей сообщения. Среди раненых необыкновенное оживление. Погасло электричество.

Среди раненых их жены, приехавшие на побывку к мужьям с далекого юга, несколько чьих-то ребятишек, и белеющие своими косынками сестры.

На экране появился светлый дрожащий круг и все стихло.

Послышался граммофон, играющий какой-то торжественный марш, и появилась картина торжественного выхода в Москве Высочайших особ в Романовские дни. Стройными рядами идут придворные чины в расшитых мундирах.

– Гляди, какие солдаты-то. Вся грудь в золоте, – слышится сдержанный шепот.

За картинами торжеств следует ряд комических, сразу все еще больше веселеет, и в зале стоит уже неумолкаемый хохот. Особенно нравится Макс Линдер и всего больше в картине: «Хочу иметь ребенка».

Окончились картины. Зажгли свет, и весело смотреть на оживленные, довольные лица этих раненых больших детей.

Граммофон играет народный гимн и раненые поют дружными хором.

Н. И. Реморов, 30 октября

– А вот Анюточка Буслаева получила от отца письмо с ним!.. Послал ей еще подарки из австрийской земли: карандаш, ручку для перьев, ножичек, докладывала мне одна воетруха… Наша Анюта в восторге. Только и знает, что вертит в руках какой-то синий карандаш, белую костяную ручку…

– Что же тебе Анюта, пишет твой батя? – спрашиваю малютку. Вместо ответа, Анюта дает мне в руки письмо. Читаю его. Оно по обычаю начинается бесчисленными поклонами всей родне… Только в конце сообщение:

Служу и нахожусь я при обозе в земле, которая прозывается Галицией… Служба моя пока нетрудная, в боях я еще не был. Сейчас стоим в иноземном городе (название замазано), который наши выбрали у немцев… Ну, немцев мы бьем, хорошо они бегут от наших… Ну, и в плен забираем много… Немцы живут не по-нашему: наших деревенских изб здесь не увидишь, везде чистые домики на манер господских… В избах столы, стулья, зеркала, как у купцов, а живут в них простые мужики ихние… Свою дочку Анюту прошу как ни можно хорошо учиться… Насмотрелся я, что без грамоты плохо и бабе… У немцев все грамотны… Если Господь приведет мне вернуться домой живым, стану радоваться, коли она хорошо грамотой займется… Занимайся же лучше, Анюта, я помни меня… Попросите батюшку отслужить молебен моему Ангелу, чтобы Бог сохранил меня… есть слухи, что мы скоро заступим в бой…

Такое внимательное отношение к своей дочке простого мужика, глубоко тронуло мое сердце. <…> Разговорились о войне с другими девчатами…

– Мы думали, что немцы черные, одеваются вон как те дикари, которых показывали вы нам на картинках… Кто попадется к ним в плен, замучают, изжарят и съедят… А вишь все они, как мы, белые, одеваются чисто и живут в хороших домах, как господа…

– Знамо дело, такие же, как мы… И Карпуха так вон рассказывает…, вставляют другие девочки.

– У них, говорят, и церкви есть, как у нас! кресты на церквах! говорит кто-то…

– Это уж не ври! Они не крещенные, батя сказывал перебивает другая: – если бы крещеные были, не стали бы воевать с нами, не стали бы наши церкви разорять…

– Нет, крещеные! настаивала первая…

Заспорили… Разрешаю детский спор.

– Нет, дети, немцы крещеные, как и мы, христиане… Веруют также во Христа Спасителя, есть у них и церкви… Правда, хотя они и христиане, но христиане не православные… И обряды церковные и верование у них несколько иные, нежели у нас…

– Вот как! Немцы – христиане! удивились некоторые из них… Почему же они мучат пленных наших, разоряют паши церкви? – вдруг, к удивлению моему задают мне вопрос мои малыши…

Мне, признаться, стало стыдно за прославленную европейскую цивилизацию. Простые детские сердца поняли, что это не нормальное явление…

Ноябрь

Н. Н. Врангель, 1 ноября

Раненые офицеры, которых у нас десять, – рассказывают: в армии среди солдат множество симулянтов, притворяющихся ранеными. Все они стреляют себе в мякоть левой руки и, таким образом, становятся негодными к строю. В одном только нашем поезде таких подозрительных «пострадавших» свыше 40 человек.

Еще более позорящие слухи ходят о наших санитарах. Все они, набираемые из отбросов армии, занимаются грабежом. Сегодня один из раненых офицеров рассказывал мне, что он собственноручно застрелил одного и ранил другого русского санитара, которые на его глазах, полагая, что он лежит мертвым, прикалывали его раненого товарища, чтобы поживиться его деньгами.

Л. В. Саянский, 1 ноября

А уж дети-добровольцы – те совсем вздор!

Конечно, каждая часть их приютит, хотя бы потому, что во всех русских ротах, эскадронах и батареях живет обычай иметь что-нибудь живое и беспомощнее при своем общем котле. В мирное время во взводах и конюшнях казарм – носятся разные «Шарики» и «Пестрики» с репееподобными хвостами и с наеденными «на вольной еде» пузами. А теперь «Шарики» разбежались. А надо же хоть кому-нибудь быть нужными, сунуть огрызенный кусочек сахару или позеленевшую от сырости копейку! Надо же приласкать кого-нибудь и излить на него всю нежность и ласку, не имеющую выхода здесь, вдали от родных и желанных, в чужом краю.

И вот солдатишки нянчатся с малышом, сидя у привальных костров. <…> А в бою жалость всякая развинчивает и нервирует. Поглядишь, да и своих ребятенков вспомнишь… и тяжело станет… Да и вообще всем он мешает… Тычется зря, под пули лезет… Болтает… <…> А много их ведь и ранено бывает и убито. К чему, зачем? И без того лазареты полны…

«Новое время», 2 ноября

Государь Император в Высочайшей телеграмме на имя московского городского головы подтвердил свою волю о продолжении войны до осуществления Россиею ее исторических задач.

И. Е. Мельгунова, 3 ноября

За это время самое тяжелое впечатление произвели погромы магазинов в Москве, иностранных, а за ними и русских, погромы с грабежом, два дня громили. Полиция бездействовала (фабрику Эйнема «охраняли» 12 городовых!!!), потом запретили, и все прекратилось. Было хулиганство, но тяжело, что участвовала учащаяся молодежь, гимназисты, расхищавшие конфеты у Эйнема, и студенты, стоявшие перед памятником Александру II на коленях. (В Петербурге они стояли на коленях перед Зимним дворцом.) Еще тяжело было это дурацкое изгнание из Художественного кружка всех иностранцев, где выступавшим против кричали: “Защитники немцев, немцы!”

М. С. Анисимов, 4 ноября

Наши батареи принялись работать, наблюдатель (то есть корректировщик – прим. авт.) был очень хороший. Скоро обстреляли неприятельские окопы, наши стрелки не дремлют, свое дело делают, пошла винтовочная стрельба, затрещали пулеметы, понесли раненых и везут в двуколках, дорога плохая, рев, стон: «ой, ой, ой, ой», а кто говорит: «потише, братцы, ох, как тяжело…» Раненых много, от воплей и слез дрожь по коже пробегает.

Послышалось громовое «Ура! Ураа! Урааа!» Наши в атаку пошли, наша артиллерия работала очень превосходно, выбивали метким огнем из окопов. Бой происходил очень ожесточенный с обоих сторон. К 2 часам дня наши стали пленных партии приводить. К 5 часам вечера 45-й полк взял более 400 человек австрийцев, чисто одеты и у каждого очень теплые одеяла, просят хлеба у нас, а у нас у самих по несколько сухарей.

А. С. Серебровский, 6 ноября

Какой отчаянный вихрь пошлости носится сейчас над нашим отечеством, может быть, и над всем воюющим миром, сейчас, в эти многотрудные дни. Русский человек очень любит крайности, хотя его и считают холодным северянином, не способным на взрывы чувств. Но это неверно. Мы очень охотно идём на крайности, но это вовсе не от пылкости темперамента, от неспособности сдержать порыв, а от нашей недостаточной принципиальности. Мы не «переходим пределов», а просто «перемахиваем». Белим мы известью стену – перемахиваем разок и по иконе. Требуется сплотиться против общего врага – сейчас же начинаем идти. Боже, у храма вывешивают царские портреты и отказываются от своего символа веры, свято выношенного в течение многих годов. Это показывает, что, в сущности, этот символ веры вовсе уже и не так дорог, не так свят – уже слишком легко мы от него отказываемся.

Вчера мы считали казаков зверями, сегодня их зверство направилось в другую сторону, и они стали нашими спасителями, – и глядишь, русский человек уже успел забыть, что спасители-то наши вчера лупили нас нагайками – и пришпилил на видном месте портрет Козьмы Крючкова, хотя Крючков-то этот и есть самый неприкрытый зверь, только выпущенный в другую сторону. Вот это мучительно тяжело. Впрочем, будущим историкам полезно знать, что это отречение от принципов выражается в газетах (от «Русского слова» до «Зодиака») всё-таки гораздо сильнее, чем в жизни. Но, боже мой, и в жизни так много озверения.

Вообще, так ясно сейчас, какое огромное зло – война, даже не тем действительным своим ужасом, а тем, что люди отодвигаются сразу на много ступенек культуры назад. И что всего удивительнее, это то, что чем дальше человек стоит от войны, тем сильнее он звереет. Я сколько ни говорил с солдатами, ни разу не встретил злобного отношения к немцам, к врагам. Совсем наоборот. А поговори, например, с какой-нибудь Кирой или подобными ей – так совершенный зверь – вешать немцев, уничтожать всё немецкое.

«Русское слово», 8 ноября

Арест депутатов.

Сегодня в одном из помещений Государственной Думы состоялось частное совещание членов Государственной Думы, принадлежащих к оппозиционным фракциям. Предметом обсуждения служило распоряжение властей об аресте 5-ти депутатов, принадлежащих к с.-д. (социал-демократической – прим. авт.) фракции.

А. Ф. Керенский предложил немедленно отправить к председателю совета министров И. Л. Горемыкину депутацию, с целью выяснить мотивы ареста депутатов. Однако, большинство участников совещания признало необходимым до отправления депутации к г. Горемыкину тщательно выяснить причины ареста депутатов. В понедельник состоится новое совещание по этому вопросу, с участием председателя Государственной Думы М. В. Родзянко.

В. П. Кравков, 9 ноября

Прошла колонна солдат. Боже мой, что за картина: многие укутали свои головы цветными платками, кто укрылся коридорной дорожкой (половиком), идут озябшие, еле плетутся, постукивая ногой об ногу. Такой вид имеет наша надежда – защита родины! Мерзнут люди на позициях, мерзнут больные и раненые в транспортах. Теплой одеждой снабдят только к весне! А мы, правящие, сытно жрем, пьем и не зябнем!

Николай II, 9 ноября

Последние дни были тревожные вследствие очень неясных и кратких сведений о прорыве между нашими 1-ю и 2-ю армиями и о глубоком наступлении германцев именно в это пространство в направлении на Петроков. Слава Богу, к вечеру пришли более успокоительные донесения! Наши войска с разных сторон атакуют неприятеля. Дай Бог, чтобы наши успехи оказались решительными.

Н. А. Кудашев, 10 ноября

В той путанице, которая произошла от неожиданного смелого наступления германцев из Торна, до сих пор, как кажется, не разобрались, как следует, сами военачальники, а тем менее могу высказывать я какие-либо суждения. Уже хорошо то, что размах наступления сломлен или, во всяком случае, приостановлен. Между Лодзью и Брезиной какая-то германская часть (корпус?) продвинулась вперед и там оказалась окруженной нашими войсками. Успеют ли захватить или уничтожить ее – не знаю.

Последние дни здесь, в штабе, царит некоторое замешательство, так как даже, если и удастся вывернуться из создавшегося положения (а удасться должно при нашем превосходстве сил), все же вторжение германцев так близко к Варшаве было полною неожиданностью для нашего штаба и, надо думать, смешало их карты. Все теперь зависит, как кажется, от того, успеем ли мы использовать превосходство наших сил на месте до прихода подкреплений из Германии? Наше наступление в Восточной Пруссии, вследствие наступления немцев, приостановлено, и войска Ренненкампфа отошли от Сольдау, а Млава уже занята германцами. В общем, хотя положение теперь спасено, невольно испытываешь досаду, что критическая обстановка так быстро сменяет положение, признаваемое штабом блестящим.

М. Л. Казем-Бек, 10 ноября

К числу благоприятных событий последних дней надо отнести и объявленный в газетах отъезд Распутина в Тюмень, последовавший немедленно по возвращении Государя из армии. Кстати, в газетах всегда сообщается о приездах и отъездах Распутина как о лице официальном или интересующем всех, причем всегда перед фамилией выставляется сокращенно и его имя (Григорий), вследствие чего получается как будто графский титул. И вот, прочтя об отбытии этого своеобразного «графа», я подумала: не есть ли это результат влияния на Государя Великого Князя Николая Николаевича, который, как говорят, ненавидит Распутина? Очевидно, такая мысль промелькнула не у меня одной, так как Лиля из своих гимназических сфер уже принесла слух, будто отъезд Распутина в Тюмень – не более как официальная версия, а что на самом деле Распутин увезен к Великому Князю, чтобы быть там казненным. «Слух», разумеется, нелепый и вздорный, но рисующий отношение общественного мнения к Распутину и всеобщую ненависть, которую он снискал.

«Раннее утро», 10 ноября

Вчера в аудитории университета Шанявского С. М. Соловьев прочитал лекцию на тему «Религиозный смысл борьбы с Германией». Отметив экономические и культурные причины, породившие войну с Германией, лектор подчеркнул еще и религиозный фактор, который мы наблюдаем в эту великую войну.

Антихристианский характер германской культуры был вы-выяснен лектором с достаточной полнотой и ясностью. Лектор подкрепил свои положения ссылкой на философские и религиозные системы целого ряда немецких мыслителей. Современная Германия это смесь протестантизма с возрождающимся язычеством. Победа Германии повлечет за собой разрушение христианства. Такова мысль лектора.

Лектор противопоставил Германии Россию, как хранительницу церковного предания и христианской культуры.

Г. Л. Гар, 12 ноября

Большинство раненых прямо доставлялись из позиций (верст за 30–50). Легко раненые большей частью приходили пешком, а тяжело раненые и в ноги – подводами, причем их везли сутки и больше, и как положена была повязка, так уж не снималась. При перевязках прежде всего бросалось множество раненых пальцев преимущественно левой руки, затем предплечья, а затем ноги. <…> Впечатление от всех раненых получается конечно самое тяжелое. Те мытарства, которые они претерпевают от момента ранения и до момента посадки их на поезд, настолько велики (и их много, например боли при переноске, перевязке и транспортировке, голод, холод, жажда, отсутствие ухода) делают их положение настолько тяжелым, что они по выздоровлению с большой неохотой возвращаются в строй, и думаю, что на эти мытарства % 50–80 нежелания и надо отнести. И почти все страстно желают эвакуации и отправки домой, хоть на несколько дней побывать дома и отдохнуть от ужасов войны.

«Алтайское дело», 12 ноября

<…> из Каинска пишут местные шинкари, несмотря на запрещение продажи водки, не унывают и торговля у них идет бойко. Правда, предлагается не «очищенная» и не «мерзавчик”, а просто денатурированный спирт настоянный для «крепости» на стручковом перце и для цвета смешанный с красным вином. Смесь эта именуется «горючкой» и является предметом потребления бедных. Для потребителей же людей побогаче предлагается «самосидка» с примесью лимонной кислоты, отбивающей запах. Эти продукты, в массе выброшенные на рынок, имеют то преимущество перед казенкой, что положительно одурманивают людей и следствия этого дурмана ужасны.

Н. Н. Врангель, 14 ноября

Кельцы. Кошмар, который я видел сегодня, превосходит всё, что можно себе вообразить. Поехав с докторами моего поезда в город для принятия раненых я сразу попал в обстановку Дантова ада. Недавние бои, накрошившие человеческое мясо, вывели из строя свыше 18 тысяч человек только в районе Мехова. Здесь в лазаретах на 200 человек помещается 2500 стонущих, кричащих, плачущих и бредящих несчастных. В душных комнатах, еле освещенных огарками свечей, в грязной соломе валяются на полу полу-мертвые люди. Несчастная сестра – одна на тысячу раненых – мечется днем и ночью, бессильная чем-либо помочь. Перевязочного материала нет и сегодня мне говорили, что нельзя даже делать ампутаций из за отсутствия марли и ваты. <…>

Еще страшнее было утром, при нагрузке нашего поезда. Узнав, что явилась возможность уехать из этого ада – всё способное хоть кое-как двигаться – часто безрукие, безногие, полуживые – ползком, волоча свои тела, добрались до станции. Вопли и мольбы наполняли воздух ужасом и смертью. Этой картины я никогда не позабуду, сколько бы мне ни пришлось прожить.

<…> келецкий губернатор – тип «начальника губернии» почти опереточного характера. «Зорко наблюдая за порядком» (которого не было), он тоже хотел показать свое участие в деле. В толпе стонущих и рыдающих калек, – какой-то безногий почему-то обратил его внимание.

«Где жандарм, позвать сюда жандарма», – заорал губернатор.

Жандарм вырастает перед ним.

«Почему этот раненый сидит на земле? – подать ему камень!»

Ю. В. Буторова, 15 ноября

Везем с собою в офицерском вагоне русского и австрийского офицеров, два друга, но ни бум-бум ни на каком языке как на родном. Объясняются, несчастные, и друг за другом ухаживают, подают подушки, воду.

Другой – молодой мальчик 19 лет, отняли обе ноги. Трагичным голосом говорит: «Сестра, что я буду делать таким уродом, мне вот всего 19 лет. Денег нет, и служить не могу».

«Русское слово», 15 ноября

Отравился известный в Москве куплетист Убейко, увлекавшийся также и авиационным спортом. Убейко выпил 3 фунта политуры и скончался.

«Муравтичка», 16 ноября

Рассказы о каком-то разорении Германии и недовольстве там – сущие пустяки. Они ведут победоносную войну, их не удастся сломить всему миру – таково настроение их, и в значительной степени верное, так как у нас нет и тени успеха против них. Все только частичные успехи, и масса больших, очень больших неудач, начиная с Самсонова, которую мы ощущаем особенно ввиду совпадения района: натыкаемся на остатки его армии в лесах. Из писем офицеров знаем, что в Данциге 1300 русских офицеров, а всего до 150 000 пленных русских. И тем обиднее, что надежды последующими успехами смыть это пятно не оправдываются: число наших пленных растет, равно как и число взятых у нас орудий. Это общее ощущение среди нас, и в частности среди офицеров Генерального штаба, наиболее компетентных. Враг серьезный, с которым нам трудно тягаться. Особенно вредит нам наша беспечность – недостаточно охраняемся по ночам, мало и поздно окапываемся. Наша артиллерия не долетает, командный состав очень вял, недостаточно энергичен. Аэропланы наши почти не летают, у них же – все время, не говоря уже про разницу в перевозке по железным дорогам и по шоссе. Так они даже у нас возят пехоту на подводах, а мы заставляем ее шагать пешком, к тому же часто взад и вперед до 40–50 верст в день.

Т. Я. Ткачев, 17 ноября

За бои под Ивангородом к наградам были представлены все офицеры. Основанием для наград, за неимением других заслуг у дружинных офицеров, служило одно: мы способствовали возведению окопов. Между прочим, в число представленных к наградам попал и один прапорщик, который еще перед наступлением неприятеля уехал сопровождать в К. сожительницу командира. Во время боев этот прапорщик отсутствовал, но и ему поставлено в заслугу «возведение окопов».

Во время приезда царя многие получили награды. Некоторым были подарены золотые часы. Эти часы до того разволновали нашего командира, что он несколько дней не мог ни о чем говорить, не вспомнивши часов.

– Вот они какие – пролезли вперед и получили! А за что, спрашивается? – убивался он совершенно непритворно.

– Оставь, Митя, говорить все о часах, – смеялась даже сожительница полковника.

– Чего там – оставь: ведь можно было бы получить, – вздыхал он.

За этим горестным вздохом следовал не менее горестный рассказ о том, как получил часы какой-то знакомый подполковник, заведующий только автомобилями, получил даже шофер…

О. Козельский, 19 ноября

Опять ночь, и опять я не сплю. Но, слава Богу, спит бедный Р. Он лежит первым от входа. Он – калека; у него отрезана правая нога и ступня левой. Целые дни Р. молчит, неохотно отвечает на вопросы врача, и его ничто не занимает. Самый нуждающийся в посторонней помощи, поручик реже всех прибегает к ней. Без кровинки в лице, он лежит все время с полузакрытыми глазами, не слышно, как дышит, и, кажется, будто не живет. Сегодня я в первый раз говорил с ним. Случилось так, что в палате мы остались вдвоем.

– Вы не спите? – неожиданно спросил меня Р.

– Нет. Вам что-нибудь надо?

– Какой я видел сейчас чудный сон, – не отвечая мне, тихим голосом продолжал раненый. – Я видел что-то очень прекрасное, цветы и солнце и самого себя здоровым очень сильным, взбирающимся на высокую, высокую гору… И будто с целью взглянуть на себя, такого необычайного, я встал с кровати и подошел к окну… И я проснулся. Это был сон.

Поручик замолчал, а вслед за тем я услышал какие-то странные, хрипящие звуки. Я понял, что Р. плачет. Но что я мог сказать ему в утешение?

Не подумайте, что я оплакиваю себя, – погодя и поминутно запинаясь, опять заговорил раненый. – Но я женат… всего год… и у меня маленький сынишка… И вот, когда меня ранило, я дал телеграмму жене, что я остался цел. Я не знал, что у меня будут отрезаны ноги. И теперь каждый день я жду приезда жены и все время провожу в напряженном ожидании… Даже когда сплю, и тогда прислушиваюсь. Я боюсь, что вот-вот войдет моя Танечка, счастливая, что я жив, радостная подойдет ко мн. Но прежде, чем поздороваться, я должен буду сказать ей: – не радуйся. Затем я откину одеяло, и она увидит, что у меня нет ног. Неправда ли, я должен начать с этого? Скрыть нельзя… Пятью минутами позже удар будет сильнее… надо сразу… Я много уже об этом думал. Ну, а потом что? Впереди? Нищая, никому ненужная, больная жизнь. Дал бы Бог, чтоб она была короткой…

– Голубчик, вы смотрите очень мрачно… Вы не один искалечены и как можно вам говорить о нищете? Защитникам родины общество, государство…

– Что? Помогут? – с некоторой живостью перебил меня Р.: – не забудут, вы думаете? Пройдет немного лет, и все забудется. И именно потому, что нас, искалеченных, очень много. Да и что в нас особенного? Что особенного сделали мы? Я, по крайней мере? Стоял у орудия и даже немцев не видел, и даже боя почти не было, – упал откуда-то снаряд, совсем случайный, как будто только для того, чтоб, разорвавшись, меня поранить. Вот и все.

Я не спорил, но неужели прав Р.?

Александра Федоровна, 20 ноября

Мне пришлось перевязывать несчастных с ужасными ранами <…> они едва ли останутся «мужчинами», так все пронизано пулями, быть может, придется все отрезать, так все почернело, но я надеюсь, что удастся спасти, – страшно смотреть, – я все промыла, почистила, помазала иодином, покрыла вазелином, подвязала, перевязала – все это вышло вполне удачно, – мне приятнее осторожно делать подобные вещи самой под руководством врача. Я сделала три подобных перевязки, у одного была вставлена туда трубочка. Сердце кровью за них обливается, – не стану описывать других подробностей, так как это грустно, но, будучи женой и матерью, я особенно сочувствую им.

Ф. А. Степун, 20 ноября

Недавно мы вошли в город, только что покинутый отброшенными неприятельскими войсками. Ужасное впечатление. Весь город буквально перевернут вверх дном. Улицы и вокзал завалены, загромождены всяким домашним скарбом. Очевидно, жители пытались кое-что вывезти и не успели. <…> Над всем городом стоит вой оставшихся жителей. Происходит необходимая реквизиция керосина, сена, овса, скота. У уличного фонаря дерутся из-за керосина две русинские женщины. Их, восстановляя порядок, разгоняют казаки. У каждого под седлом бархатная скатерть или вместо седла шитая шелками диванная подушка. У многих в поводу по второй, по третьей лошади. Лихая публика. Какие они вояки, щадят или не щадят они себя в бою, об этом мнения расходятся, я своего мнения пока еще не имею, но о том, что они профессиональные мародеры, и никого и ни за что не пощадят – об этом двух мнений быть не может.

«Московская копейка», 22 ноября

За последнее время в Москве замечается сильное вздорожание продуктов первой необходимости. Мука поднялась в цене на 5 – 10 копеек на пуд. Дорожает и овес, поднявшийся с 1 рубля за пуд до 1 рубля 35 копеек. Все товары шедшие к нам из заграницы: кофе, какао, перец, горчица, рис и другие сильно поднялись в цене – некоторых из этих продуктов даже совсем невозможно встретить на рынке.

Начало сильно повышаться в цене масло и яйца. Это объясняется тем, что прекратившийся было первое время вывоз начал налаживаться вновь. Эти продукты стали вывозить в Швецию и Англию. Фрукты сильно поднялись в цене и особенно те, которые шли из Италии, Греции, Египта. Апельсинов совсем нет, а лимоны продаются по 20–25 копеек штука. Их имелось очень немного и скоро совсем не будет. Предполагается наладить получение апельсинов и лимонов из Японии и Персии.

Спички в настоящее время уже начали продавать по 5 копеек две коробки. Вздорожание спичек объясняется акцизом на них. Некоторые торговцы повышают цены на товары самостоятельно, независимо от рыночных цен.

«Утро», 23 ноября

«Фельдмаршал Пруссии» – пьеса на тему дня и самая худшая из таких и без того обыкновенно плохих пьес. С. Д. Разумовский потерял всякий стыд и написал не «хронику-памфлет», к чему он стремился, а какую-то сплошную околесицу, лишенную всякого смысла, бессодержательную. Видите ли, – это «хроника». Но ведь в хронике требуется соблюдение истории. А почтенный автор воскресил зачем-то Бисмарка, и он беззастенчиво стал требовать у одной славянской земли пропуска войск, отправленных для карательной экспедиции в другую славянскую страну. Что это значит? Может быть, одна «славянская» страна – Бельгия, а другая – Франция? С таким замечательным выводом С. Д. Разумовского можно поздравить. Это – памфлет! Но ведь писать о том, что кайзер все время пьет пиво, а придворные кричат «hoh”, – это значит ничего не писать. Вообще эта пьеса прямо опозорила своего автора, и С. Д. Разумовский должен сгореть со стыда. Следовало бы сделать то же самое и Незлобину, поставившему пьесу в своем театре. Ведь если и написать подобную пьесу – позор, то и поставить ее – позор. <…> В общем – кошмар, но этот кошмар имеет успех – наша публика любит сильные ощущения.

Н. Д. Мурсатов, 25 ноября

Утром позавтракали и пошли мы в местечко Новорадомск, разыскали мы тут своих. Тут выдали хлеба, не знаю по сколько, но хлеб был вовсе сырой, даже нельзя было есть – я не получил. А можно было тут купить – за фунт черного хлеба платили по 10 копеек. Это было в 12-й день нашего похода. В местечке Новорадомском половина колокольни разбита снарядом.

Мы пришли в местечко, где штаб 33-й дивизии, и чем ближе мы подходили к позициям, тем больше слышны выстрелы из орудий, как страшный гром гремел под Краковым – были мы в 20-ти верстах от Кракова. <…> Нам целые сутки не давали есть. Я вечером написал письмо на родину, и лег спать, и не мог уснуть. Вдруг скомандовали: «Вставай живо! Одевайсь!». Мы встали и оделись в поход. Шли мы ночью 2 батальона. Не на Краков, а повели нас в Галицию, через реку Вислу. Шли мы всю ночь голодные 33 версты.

И. С. Ильин, 26 ноября

Сколько ни всматриваюсь, никак не могу увидеть ни у кого желания не только пылкого, а даже скромного ехать на позиции вторично. Не знаю, чем это объяснить, – может быть, тем, что все уже раз ранены и это психология людей, которые были ранены?.. Кадровые офицеры сдержаннее и молчаливее, они обязаны, это их долг – война, но те, кто из запаса, и прапорщики, те проще и меньше стесняются высказывать свое мнение и свое настроение.

Р. М. Хин-Гольдовская, 27 ноября

Дела наши неважны. Лодзь взята немцами. Газеты пренебрежительно относятся к этому немецкому «успеху». Лодзь, оказывается, нам совсем не нужна, и мы просто ее «эвакуировали»…

Д. В. Фибих, 28 ноября

Дела наши идут плохо. Немцы, разбитые под Варшавой, делают снова попытку овладеть ею и взяли уже Лодзь, от которой уже были отражены. От теперешнего исхода этих боев зависит судьба этой войны, хотя мы и захватили всю Галицию, но Перемышль, не говоря о Кракове, все еще держится. Но удивительна также и стойкость немцев! Ведя войну на двух различных фронтах, немцы могут еще одерживать победы. И в самом деле: вся Бельгия в их руках, французы с англичанами уже несколько месяцев напрасно стараются выгнать их из своих пределов, у нас же Калиш, Ченстохов, а теперь и Лодзь в их руках.

В. М. Векилова, 30 ноября

В четверг приезжал государь. Гимназия его встречала. Какое милое, славное лицо, бледное, грустное. По дороге он получил телеграмму о взятии немцами Лодзи. Лицо безучастное. На обратном пути из собора, говорят, он улыбался. Я, кажется, сделалась патриоткой. <…> А что такое Я? – Тринадцатилетняя девочка с красивыми глазами, вьющимися волосами, крупным носом и плохим цветом лица? А много ли еще таких девочек с красивыми глазами и дурным цветом лица? Бесчисленное множество. И мне нет до них никакого дела и они меня даже не знают.

Декабрь

Т. Я. Ткачев, 1 декабря

Трудно сейчас быть пророком, а еще хуже быть панегиристом и, захлебываясь от тупоумного, а, может быть, и преднамеренно нечестного восторга, воспевать героизм и доблести. Теперь эти слова звучат диким и бессмысленным анахронизмом. Во времена Гекторов и Ахиллесов – они, может быть, и выражали сущность вещей, а в эту войну им не должно быть места в нашем лексиконе. Нужны новые слова для определения понятий этой чудовищной бойни. Вместо героев здесь имеются просто люди, выполняющие закон железной необходимости. Они мерзнут, простуживаются, не доедают, не досыпают, стреляют, умирают… Но только без эффектов, без бутафории, без красок и красочности, которая связана в нашем представлении с героизмом. Это все теперь нужно отбросить, как ничего не выражающие понятия. <…>

Досужие хвалители с апломбом присяжных сутенеров и альфонсов слова восторгаются и проституируют на страницах печати и ради красивой фразы не щадят ни своего имени, ни своего ума, ни своих седин. Вечные проститутки «Русского Слова», «Биржевки», «Нового времени» создают шумиху и так называемое «общественное мнение». И когда читаешь эти слюнявые слова, полные риторического пафоса, краска стыда и обиды заливает лицо. Хочется крикнуть этим сознательным и бессознательным кликушам прямо в лицо самыми последними непечатными словами: «Постыдитесь, добрые люди. Нельзя же танцевать канканы на похоронах».

Но эта война имеет удивительное свойство так извращать человеческие понятия о дозволенном и недозволенном, что фантастическое восхваление массой и сплошное безумие приобретает вполне закономерный характер. Видел я одного путейского инженера, читающего лекции в одном из высших русских учебных заведений, который говорил убежденно:

– Германию нужно уничтожить, заводы Круппа взорвать. Я бы сам поехал это делать. Нужно раздавить милитаризм в корне.

А когда ему задали вопрос, что он намерен сделать с заводами Крезо и Амстронга, удивленный путеец заявил:

– Так это же заводы наших союзников!

Значит, этот интеллигентный и неглупый, должно быть, человек в простоте сердечной забыл, что наши сегодняшние союзники вчера были нашими врагами и могут быть ими завтра, что они и не переставали никогда быть врагами. <…>

За обедом зашел «непринужденный разговор» о положении евреев в России.

Наш генерал – академик. У него длинная, с изломом голова и физиономия добродетельной приживалки, каждый день гадающей на кофейной гуще. Против генерала сидел штабс-капитан. И вот эти господа начали решать между первым и вторым блюдом судьбу нескольких миллионов людей.

– Выселить их в Палестину! – резюмировал свои умозаключения генерал.

– Ваше превосходительство! А как же быть с тем, что некоторые ученые серьезно доказывают, что европейские евреи – потомки мавров, т. е. к Палестине не имеют никакого касательства?

– Лишить их возможности размножаться путем поголовного оскопления, – заливается в тон генералу штабс-капитан.

А после еврейского вопроса разговор перешел на геологию, а с геологии на женщин. с… >

По улицам города (Радом – прим. авт.), особенно вечером, гуляет много военных. Здесь и нижние чины, и чиновники канцелярий частей, и интендантства, и офицеры, и проститутки. Кинематографы битком набиты той же публикой. В гостиницах, отдельных кабинетах – тот же состав. И все проникнуто одной доминирующей мыслью: здесь, в тылу армии, можно купить женщину, купить вина, несмотря на строжайший запрет продажи последнего. На станциях и в вагонах гвардейского экономического общества достают коньяк. При помощи маклеров достают целыми четвертями чистый спирт. В публичных домах достают… все: триппер, сифилис, вино.

М. С. Анисимов, 3 декабря

Четыре часа утра, опять в поход. Дороги очень разбиты, кони постоянно делают остановку, часто прислуга пособляла кто за постромки, кто за колеса. Все перегрязнились, руки, шинели – всё в грязи. Грязи до колена, ноги невозможно выдернуть, то и смотри, что подборы отлетят, а где чуть в гору подпрягали, так что в орудие 5 упряжек или 10 лошадей, да еще и прислуга помогает. Обозы с великим трудом везли, так что на дороге приходилось кормить лошадей, а так же кухни походные с великим трудом везли.

Рев женщин, солдаты скота берут, а женщины не хотят продать ни за какие деньги. С ревом провожает корову с малюткой на руке, умоляя того, кто корову у ней взял: «Пане добрый, пожалей нас, будь добрый, смилуйся над нами, малых деток маю, а хлеба нема, шо буду робити. Ой, Матка Возка! Смилуйся над нами!» А то на землю падет и все плачет.

В. П. Кравков, 4 декабря

Сейчас только получил потрясающее известие: застрелился полковник Краевский, наш интендант, человек, безусловно, хороший; я не обманулся в предвидении: мне за последнее время при встречах с ним всегда казалось, что он или сойдет с ума, или покончит с собой; он страшно болел душой за необеспеченность нашего солдата предметами первой необходимости и мрачно взирал на ближайшее безотрадное и безнадежное в этом отношении его будущее; застрелился он на моем любимом для прогулок месте – кладбище! Это именно он был той фигурой, которая рано утром ежедневно прогуливалась внизу по берегу озера, когда я постоянно в это время прохаживался возле кладбища к обрыву. Да будет тебе земля пухом, несчастный страдалец, не обладавший толстой кожей переживших тебя сослуживцев!

Н. А. Митурич, 5 декабря

Тьма санитаров в Варшаве и все ходят, бродят, очень странное впечатление от этого. Сестриц видел мало. Офицеров и солдат всяких частей, занятых и свободных тоже очень много. Вообще странно кажется их спокойное разгуливание, когда в 50 верстах идет бой. Вечером случайно узнали, что сообщение с Андреевым телеграфом закрыто – может быть что-нибудь новое в расположении? Варшавяне поражают спокойствием, рассудительным отношением к передвижениям войск – к отступлению наших к Варшаве: мне здесь же только и объяснили всю выгоду завлекать германцев по дважды пройденному ими пути, теперь уже совершенно разоренному и безлюдному. Они не пробудут близ Варшавы и двух недель – отойдут с голоду – здесь все верят, что наши Варшаву не сдадут. Вообще много войск без дела – как-то успокаивают обывателей. Даже евреи, сбежавшие кто мог в первый раз – теперь еще сидят.

С. И. Вавилов, 6 декабря

Начинаю понимать главные диссонансы, из которых вытекает все мое теперешнее tragische Lage (нем. «трагическое положение» – прим. авт.). Прежде всего, я попал “в народ”. Все эти строевые, обозные, с которыми сижу вот сейчас в халупе, – рабочие, мужички, народ частью сметливый, умный, частью грубый, глупый – но все же «народ». Вчера начальник нашего отделения Бартенев получил от сестры для солдат отделения мешочки с махоркой, мылом и пр. Как радостно расплылись сегодня все физиономии при получении этих мешочков, Николин день обратился воистину в праздник. Все это трогательно и мило, материал для корреспондента, материалу, одним словом, сколько угодно. Но Боже мой! жить тут, жить 5 месяцев, ни разу не поговорить о чем говорится и что на языке, сразу «опуститься» и «опроститься», становится невыносимо. Не привык я ухаживать за собой. Дома все делалось, а мне оставались книги и я «сам». Теперь я без книг и без «себя самого». Чистка, блохи, добывание еды – вот и все, что осталось. Исковеркано все существование. Ужас переходов, постоянное недомогание, грязь, скука халуп, скука войны <…>.

Н. Д. Мурсатов, 7 декабря

Стрельбы у нас не было, мы сидели в окопах. Артиллерия тоже перестала стрелять. Я ходил в хату и купил картошки 2 котелка за 20 копеек – сварили и поели. Потом принесли нам на позиции жертвы из России: табак, спички, папиросы, сухарей белых, соль, иголки, нитки, конверты, бумагу, карандаши, чай, сахар, сало, портянки суконные, теплые рубахи, башлыки, пиджаки суконные и несколько пар сапог. Мы все это разделили по частям: табаку досталось по 1½ осьмушки, белых сухарей по горсточке, соли по ложке, спичек по коробку, каждому по иголке. Нитки – у кого вовсе не было; сала было немного – всем не досталось, чаю досталось всем, и по 10 кусков сахара; конвертов и бумаги было довольно – кому сколько надо; карандашей тоже много было, пополам разрезанных; папирос было только три пачки – забрали двое; портянки достались не всем, теплые рубахи тоже не всем – у кого вовсе не было, только тем давали; башлыки тоже у кого вовсе не было, только тем выдали; сапоги выдали у кого вовсе плохие были. Когда все мы это получили – поблагодарили тех, кто нам пожертвовали – с радостью мы все это приняли. А для курящих – табак дороже всего, потому что у многих курящих не было вовсе табаку; находились без курения, а купить было негде. Я сам слыхал от многих курящих: «Эх бы сейчас покурить табаку, и ничего бы больше не надо, и без хлеба бы прожили». Ночи были холодные, другой раз так бы и покурил табаку, а табаку не было. Сидишь в окопе и тубами щелкаешь. Я сам курящий человек – знаю по себе. Вечером получили по ломтику хлеба и принесли суп и порции, но только суп и порции были вовсе негодные – сильно пахучие – но пришлось есть с голоду.

«Русское слово», 7 декабря

В судебной палате, без участия сословных представителей, слушалось характерное бытовое дело о крестьянине Волошине, обвинявшемся в оскорблении Вольской земской управы.

Обратившись в земскую управу с прошением, Волошин поместил в него следующую фразу: «Для взимания с меня земских податей явился урядник, который под нагайкой выдрал с меня 17 рублей. Это не земское учреждение, ваша управа, а учреждение дранья нашей шкуры».

Окружной суд, где это дело слушалось первоначально, приговорил Волошина к 3-м неделям ареста. Судебная палата приговор этот утвердила.

В. А. Теляковский, 9 декабря

Ужасные новости я вчера услышал по поводу войны и наших действий в Царстве Польском. Оказывается, дела не блестящи. Штер читал телеграммы, полученные Джунковским от своих подчиненных. Это, я думаю, единственные новости без цензуры и правдивые. Рузский оказался морфинистом и, получив два Георгия, теперь отставлен. С Ивановым у него трения. Войска наши отступили и на Варшавском театре, и на Галицийском. Будучи в 15 верстах от Кракова, теперь они в 100 верстах. От бедного Государя многое скрывают. Рассказывал Штер, что за завтраком генерал-адъютант Нилов стал сожалеть о некоторых неуспехах, и, когда Государь его спросил: «Откуда вы это знаете? Я об этом не слыхал», Нилов заявил, что ему сказал Джунковский. Все это очень характерно.

«Голос Москвы», 10 декабря

Отсутствие вина начинает сказываться. Врачи отмечают увеличение злоупотреблений наркозами. Опять появились на сцену эфир, морфий, а главное – кокаин. Года три назад эти наркозы были в моде, потом постепенно спрос на них пал, отсутствие же вина вновь их воскресило.

Особенно увлекаются кокаином и эфиром артисты. Тут играет роль стадное чувство. Начнет кто-нибудь из труппы, например, нюхать кокаин, и через некоторое время «заражает» всю труппу. На днях в одном из театров миниатюр чуть было не произошел несчастный случай. Артист М., нанюхавшись кокаина, впал в обморочное состояние, и еле-еле привели его в чувство.

Н. И. Реморов, 12 декабря

Читаю сегодня историческую статью из книги для классного чтения и разговорились о военных героях…

– А в текущую войну есть у нас герои? спрашиваю я.

– Есть, есть! кричат в один голос девчата: казак Кузьма Крючков! Один десять немцев убил!..

– У нас дома есть и картина, как он бьет немцев! заявляет одна.

– И у нас есть!.. И у нас! слышу голоса других… Оказывается, Кузьма Крючков сделался народным героем.

А. Н. Савин, 13 декабря

Забыл записать, что несколько дней тому назад ко мне заходил Кончаловский. Он артиллерист, служит в Сибирском дивизионе, на восточно-прусском фронте, у Мазурских озер, в горной батарее. Солдат очень хвалит, младших офицеров тоже; но начиная с подполковника офицеры часто не на высоте современной военной техники и даже не всегда на высоте мужества: нередко стараются держаться подальше от огня. Я слышал то же самое от другого офицера (поручика), по случаю раны приехавшего на время с восточно-прусского фронта. <…>

Вчера я был у Поржезинского. Говорили о будущем Галиции и об ее «обрусении». Поржезинский слышал, что львовский польский университет собираются перенести в Варшаву, а варшавский русский университет во Львов. Малорусские же кафедры со всякими малорусскими учеными учреждениями, по-видимому, будут уничтожены. Все это конечно в том случае, если Галиция останется за Россией. Сегодня в газетах известие, что видный вождь украинского движения, М. Грушевский, арестован в Киеве. Я отнюдь не украинофил. Наоборот, когда я, правда очень поверхностно, ознакомился с украинским движением, я не без удивления нашел в себе явственные кацапские инстинкты, сильную тягу к общерусской, единой культуре. Но и я боюсь, что в Галиции москвофилы ведут себя грубо и наделают русскому делу немало бед.

3. Н. Гиппиус, 14 декабря

Вообще, хочется молчать. Я выхожу из молчания, лишь выведенная из него другими. Так, в прошлом месяце было собрание Религиозно-Философского Общества, на котором был мой доклад о войне. Я говорила вообще о «Великом Пути» (с точки зрения всехристианства, конечно), об исторических моментах, как ступенях – и о данном моменте, конечно. Да, что война – «снижение», это для меня теперь ясно.

Я ее отрицаю не только метафизически, но исторически… т. е. моя метафизика истории ее, как таковую, отрицает… и лишь практически я ее признаю. Это, впрочем, очень важно. От этого я с правом сбрасываю с себя глупую кличку «пораженки». На войну нужно идти, нужно ее «принять»… но принять – корень ее отрицая, не затемняясь, не опьяняясь; не обманывая ни себя ни других – не «снижаясь» внутренне.

Нельзя не «снижаясь?» Вздор. Если мы потеряем сознание, – все и так полусознательные – озвереют.

«Северокавказский край», 16 декабря

Запили! В 25 ноября у нас открыли ренсковые погреба с продажею виноградного вина. Начался опять пьяный разгул. Отдохнули за четыре месяца некоторые семьи без дебошей и побоев.

И казалось, что уже та пьяная, грязная жизнь не вернется, ан нет: пьяные «физии» опять, зачастую, встретишь на улице. Крестьяне так накинулись на вино, что казалось наступили святки: соскучились! Да и нельзя их за это осуждать, ибо негде нашему мужичку горе свое размыкать, как только «утопить его в вине». Ведь других у нас развлечений нет…

А. В. Романов, 16 декабря

Офицерский состав почти во всех пехотных полках не превышает ю-15 и лишь в редких случаях достигает в некоторых полках 25. Были полки с одним офицером. Этот вопрос сильно озабочивает всех корпусных командиров и командующих армиями. Без офицеров вести атаки почти невозможно. Даже сидение в окопах без офицеров пагубно действует на людей. Командир I армейского корпуса рассказал случай, когда пришел из окопа унтер-офицер просить дать им в окоп офицера <…> чтобы сидел у них, а то, как он выразился, “мы сбегим”.

А. Колоярцев, 17 декабря

Гонят нас уже пять месяцев и никакого результата. Бугульминский полк забастовал, не хочет воевать и много уходит в плен. У нас из роты 7 человек ушло.

А. С. Арутюнов, 17 декабря

По дороге тяжелая картина, всюду двигаются масса армян беженцев, мужчин, женщин, детей, некоторые дети от холода и усталости падают, и их подбирают наши солдаты и многим способствовали матерям, неся на руках детей, кто идет пешком, кто в санях едет, словом тянутся несчастные беженцы в сторону России, побросав всё своё имущество и жилища. Картина очень тяжёлая и нет слов передать то, чего видено много. Многие старцы и женщины, больные, еле передвигают ногами, падают, и тут их сажают наши артиллеристы на сидения орудий и зарядных ящиков. Словом, где только можно в обозы и т. п. сажают и подвозят… Все убиты горем и несчастьем. Такая же плачевная картина и в городе Кара-Килис. Кругом слезы, плач и каждый житель армянин старается выбраться из места боевых столкновений с турками и курдами.

И. С. Ильин, 19 декабря

Юзефович говорит, что в артиллерии почти нет снарядов и часты случаи, когда пехота совсем без поддержки своей артиллерии. Недурно, нечего сказать! Много говорили с ним о войне вообще, и оба были согласны в полной бессмысленности этого массового убийства.

То, что Юзефович оказался такого же взгляда, как и я, меня очень подбодрило, он мужественный офицер, порт-артурец, имеющий все боевые награды до Золотого оружия, и, следовательно, его подозревать не приходится ни в трусости, ни в малодушии. Сам же я приписывал свой взгляд и обращение к войне исключительно страху…

Ф. Ф. Фидлер, 20 декабря

Еще ни разу я не видел Гинцбурга, этого, как правило, добродушно спокойного, ироничного человека, в таком язвительно-возбужденном состоянии. «Знать больше ничего не желаю про наших писателей. Ведь они, хамы, стали угождать правительству, лгут, клевещут и занимаются травлей под маской патриотизма. На сто лет вперед подавили свободу в России! Уже теперь вся наша интеллигенция – рабская, что же будет после войны?! Германская жестокость, германское бескультурье! Ха-ха-ха! Да ведь немцы в этом отношении – просто несмышленыши по сравнению с нами. Что вытворяют наши казаки в Польше, что творили англичане в Индии?.. А Вы – еще собирали у себя писателей и создали Общество для помощи жертвам войны. Никогда не стану членом этого Общества, да и Вам советую из него выйти. Потому что я против войны, этой лицемерной затеи, когда под предлогом помощи Сербии хотят аннексировать Галицию. Тут я полностью солидарен с Горьким, полностью!.. Да, да!»

А. Н. Бенуа, 21 декабря

Только что разбрелись по всей Москве газетчики, которые кричали: «Второе издание «Вечерних известий”. Сведения о призыве ратников. Ополчение первого и второго разряда!». И вместе с ними повсюду точно расползаются слова «ополчение», «разряд», «тебе сколько лет?», «ты какого призыва?» и снова «ополчение», «ополчение» и т. д. Это говорят извозчики, городовые, прохожие самого разнообразного характера, дамы, бабы, мужики – весь город. Даже с проезжающих экипажей и с платформ пролетающих трамваев раздаются многоречивые слова.

М. Л. Казем-Бек, 23 декабря

Сегодня я опять получила письмо от Лёли. Откуда? Не знаю. Их полк, кажется, отошел на юг и находится где-то около Радома. Лёлёша пишет между прочим: «Мне хочется верить, моя милая, голубушка мамочка, что в последних боях, после того, что наш обожаемый Великий Князь и полководец имел мужество оставить негодные и ненужные Ловичские позиции и встретить немцев в Равской долине, что тут об отчаянную храбрость нашего войска сломится храбрая отчаянность немцев и начнется новая глава войны» – и кончает так: «будем верить, что Новый Год дарует Великой России великую победу и что наши дети и вы все, мирные жители, будете долгие годы жить плодами русских побед».

Я выписала эти строки, чтобы подчеркнуть, во-первых, что Великого Князя «обожают» в армии вопреки всем козням его врагов; во-вторых, я подчеркиваю и справедливость сообщения главнокомандующего, что Ловичские позиции оставлены потому, что они были неудобны. В-третьих, мне приятно подчеркнуть веру Лёли в «Великую Россию» и в ее будущность и бодрое, победоносное настроение, которое, очевидно, царит вокруг него.

С. И. Зимин, 24 декабря

Война все тянется и тянется, даже жутко, сколько убитых, искалеченных и сошедших с ума. Жертв миллионы, настроение скверное и с трепетом ждем конца. Вернулся с войны племянник Ваня, явился героем, контуженным, с Георгием за храбрость, рассказывал ужасы, которые они там переживают, и по повседневности привыкают к ним и перестают замечать. Гремят орудия, гром, визг, треск. На его глазах бомба попала в стоящего солдата, прямо в голову, и Ваню забрызгало мозгами, разлетевшимися из разбитого черепа; рядами падают герои-солдаты. Идут все новые наборы солдат. Ратников взяли уже до 1902 года, недалеко очередь и за нами, ведь я, Ваня и Саня 1897 года. Хочется весны, покоя, цветов, а тут кровь льется реками и у нас леденит сердце.

В. А. Меркушов, 25 декабря

У нас пока все есть, но цены быстро растут, что заставляет с тревогой смотреть на будущее, так как прибавками к жалованью вряд ли можно будет долго компенсировать возрастающие цены.

«Петроградский листок», 27 декабря

Из России в Германию ежегодно отправляли большие транспорты клюквы, но так как теперь этот транспорт прекратился, а клюквенного синдиката у нас, слава Богу, еще нет, то цена на клюкву упала до рубля двадцати копеек за пуд. Пожалуй клюква – единственный предмет, дешевый в Петрограде.

«Московская газета», 29 декабря

Простой народ – главные потребитель казенного вина, примирился, по большей части, с трезвостью, и только незначительная часть населения все-же не могла обойтись без спирта. Но так как спирта достать нельзя было, то в ход пошел денатурированный спирт, пошли в ход отвратительные пойла, излюбленные на Хитровом рынке, «ханжа» и новоизобретенный напиток «квасок». «Ханжа», как известно, приготовляется из воды и денатурированного спирта, а «квасок» это сложное изобретение, в котором, главные составные части составляют простой квас и денатурированный спирт.

«Голос Москвы», 30 декабря

Не весело у нас, да и думается, и повсюду прошли праздничные дни. Ни танцевальных вечеров, ни маскарадов, ни елок… Совестно танцевать в такие дни и у нас даже с благотворительной целью не решаются танцевать. Обычный студенческий вечер, – в пользу серпуховского землячества московского университета, – не привлек на этот раз много публики, хотя вечер нужно считать очень удавшимся. Участвовали москвичи: оперный артист Диков, скрипач из оркестра Кусевицкого г. Белоусов и имевший большой успех литератор В. Е. Ермилов, прочитавший стихотворения на современный темы и ряд сценок и рассказов,

Целую сенсацию произвели у нас неожиданные обыски в общественном и артистическом клубах, произведенные чинами, искавшими напитки. В клубе, по слухам, нашли шампанское, а в артистическом – прямо на месте преступления задержали одного неисправимого гражданина с бутылкой.

Обыски вызвали переполох. Говорили, что будут обыскивать и жилища, в которых граждане успели благополучно запастись алкоголем во всех видах. Многие, посему, стали прятать подальше, приобретенные в соседнем тарусском уезде и привезенные под видом картофеля, четвертные и бутылки.

Ведь, этакие пошли строгости! Перед праздником аптеки, как теперь полагается, были завалены рецептами местных врачей на спирт. Прописывали, не имея мужества отказать, и друзьям, и знакомым, внезапно заболевшим простудой.

Теперь сделано распоряжение о том, чтобы рецепты на спирт подписывались и уездным врачом… По рецептам же врачей решено будто бы не отпускать спирта. Все можно отпустить – и цианистый калий, и сулему, но Spiritus vini поставлен под строжайший запрет…

Мера решительная, если только действительно будет проводиться…

Николай II, 31 декабря

Молились Господу Богу о даровании нам победы в наступающем году и о тихом и спокойном житии после нее. Благослови и укрепи, Господи, наше несравненное доблестное и безропотное воинство на дальнейшие подвиги!

«Со спокойствием и достоинством…»

Жители столицы в день объявления войны с Германией

Русская армия составила себе историческую репутацию благодаря своей пехоте – неприхотливому и безотказному инструменту войны

Одержав победу в Галицийской битве, русские войска устремились в австрийскую Польшу, безуспешно пытаясь нанести противнику окончательное поражение

Передний край

Еще одно последствие выигранного сражения

Юный «доброволец»

Враги! Немецкие солдаты встречают Рождество на Восточном фронте

Австро-венгерские солдаты встречают Рождество на Восточном фронте

Русские солдаты под Сарыкамышем

1915

Хронология

7 января – 2 апреля. «Резиновая война»

Желание Конрада фон Гетцендорфа деблокировать Перемышль (уже во второй раз осажденный русскими) натолкнулось на волю великого князя, приказавшего Юго-Западному фронту овладеть карпатскими перевалами и выйти на венгерские равнины. Это привело к серии боев в Карпатах, получивших название «резиновой войны»: продвижение на одном участке фронта «компенсировалось» отступлением на другом. Жестокие холода внесли свою лепту в череду страданий австро-венгерских и русских солдат: винтовки приходилось «разогревать» на кострах, целые отряды буквально замерзали насмерть. Понеся тяжелые потери, обе стороны не добились поставленных задач.

Командовавший русскими войсками Н. И. Иванов мог поставить себе в заслугу провал австрийских попыток прорваться к Перемышлю, что предрешало падение этой важнейшей крепости Двуединой монархии, однако бои в Карпатах бросали тень на стратегические таланты великого князя. Увлеченная венгерским миражом Ставка оказалась неспособной скоординировать действия многочисленных русских армий и предложить своим полководцам общий план действий на 1915 год. Вместо этого, как будто опасаясь наступать на немцев, была предпринята операция, до предела истощившая армии Юго-Западного фронта, в то время как германским войскам предоставили «свободу рук», которой Гинденбург не замедлил воспользоваться.

25 января – 9 февраля. Мазурские озера

В Германии эта наступательная операция получила название «Зимнее сражение в Мазурии». Получив долгожданные подкрепления в размере четырех корпусов, Эрих Людендорф наконец-то мог дать сражение в излюбленном немецком стиле. Внезапно обрушившись на удерживаемые русскими в районе города Августов позиции, немцы окружили и пленили целый армейский корпус, а в целом войска Десятой армии Ф. В. Сиверса потеряли более половины своей численности. Вместо Карпат Николай Николаевич вынужден был отправлять подкрепления в Литву.

Тем временем, сведения о крупном поражении (пленными было потеряно до ста тысяч человек) на Северо-Западном фронте распространились по России. Собравшаяся 27 января Государственная Дума еще раз проголосовала за военные кредиты, но, предупреждая возможные запросы со стороны депутатов, озабоченных ходом ведущейся войны, правительство поспешило распустить ее до лета.

7 февраля —17 марта. Реванш

Сражение под Праснышнем началось с чрезвычайно успешной немецкой атаки, приведшей к окружению и капитуляции русских войск в этом польском городке. Однако, дальнейших успехов Людендорфу достичь не удалось – своевременно введя в бой резервы, русские отбросили противника, вновь заняв Прасныш. Теперь уже немцы вынуждены были перейти к обороне, и линия фронта замерла.

Обе стороны заявили о своей победе. Немецкое сообщение указывало на большое количество пленных, а русское – на освобожденный город и два десятка захваченных у врага пушек, но фактически бой закончился вничью. Тем не менее, после предыдущей неудачи это стало моральной победой русской Ставки. Обратной стороной успеха стало возобладавшее в штабе великого князя представление о том, что упорной обороной и оперативными резервами можно парировать любое крупное германское наступление. Все это, вместе с победным известием из-под Перемышля, настраивало ближайших помощников Верховного главнокомандующего на благодушный лад.

9 марта. Перемышль

Капитуляция Перемышля – крупнейший успех русского оружия в Мировой войне. Первый раз крепость была окружена еще в сентябре 1914 года, но после нескольких неудачных штурмов и подхода деблокирующих войск противника, осаду пришлось снять. Вторая осада, начавшаяся в ноябре того же года, беспрепятственно проводилась вплоть до начала марта, когда гарнизон решился прорываться из крепости. Неудача этой попытки и истощение запасов продовольствия заставили австро-венгерские войска поднять белый флаг. К немалому удивлению русского командования, в Перемышле капитулировало более ста тысяч вражеских солдат, тогда как в Ставке рассчитывали на треть от этого числа.

Падение крепости было воспринято российским обществом как предвестие полного крушения Австро-Венгрии, а великий князь организовал торжественную поездку императора по «освобожденной» Галиции, в ходе которой Николай II посетил и Перемышль.

18 марта. Военный суд приговаривает полковника Мясоедова к смерти

Поиск Ставкой «козлов отпущения» за недавний разгром в Мазурских озерах, неприязненные отношения военного министра В. А. Сухомлинова с великим князем Николаем Николаевичем и думским лидером А. И. Гучковым, а также носившая патологический характер шпиономания генерал-квартирмейстера Севера-Западного фронта М. Д. Бонч-Бруевича самым жестоким образом сказались на судьбе С. Н. Мясоедова.

Еще до войны он неосторожно навлек на себя недовольство могущественной «охранки» – политической полиции царя, а несколько позже стал жертвой голословных и ничем не подтвержденных обвинений со стороны А. И. Гучкова. Лидер «октябристов», назвавший его немецким шпионом, целился нанести удар по военному министру В. А. Сухомлинову, чьим помощником тогда и являлся Мясоедов. А в 1915 году занимавший должность переводчика при штабе Десятой армии полковник был арестован военной контрразведкой.

Он полностью отрицал все обвинения, фактически построенные только на крайне сомнительных показаниях одного русского офицера, который после возвращения из германского плена заявил, что был завербован кайзеровской разведкой, будто бы указавшей ему на Мясоедова, как на «своего человека» в царской армии. Но, несмотря на колебания военных судей, по личному указанию великого князя был вынесен обвинительный приговор, коснувшийся не только самого полковника, но и его жены, а также многих их родственников и друзей. Узаконенное убийство очевидно невиновного человека пало на благодатную почву шпиономании и шовинизма, тем более что многие из знакомых С. Н. Мясоедова были евреями, на которых не без активного участия Ставки вешалось клеймо прогерманских симпатий и предательства.

На российскую общественность так называемое «дело Мясоедова» и казнь полковника произвели потрясающее впечатление. Убежденность в том, что предатели проникли в самые высшие сферы, была практически всеобщей, а любые, даже самые неправдоподобные обвинения в адрес властей стали теперь, после «подтверждения» довоенных обвинений Гучкова, восприниматься совершенно не критически. О реакции солдат нечего было и говорить – даже годы спустя они вспоминали об «измене военного министра».

7–8 апреля. «Мясной бунт» в Петрограде и «хлебный бунт» в Москве

Картины случившегося не слишком отличались друг от друга – громившие рынки толпы, по большей части состоявшие из женщин и подростков, обвиняли торговцев в спекулятивном повышении цен на продукты первой необходимости. В этом была изрядная доля правды, однако, для роста цен были и объективные предпосылки, к которым обычно относят и сокращение посевных площадей у крупных частновладельческих хозяйств, чьи работники были призваны в армию, и нежелание крестьян продавать хлеб в условиях постоянно растущей инфляции, и практически непреодолимые транспортные трудности, вызванные низкой эффективностью работы железных дорог империй, и даже отсутствие удобрений, обычно доставляемых из Европы. Свою роль сыграли и власти империи, неумелым администраторством лишь усугублявшие трудности.

В дальнейшем положение с продовольствием будет постоянно ухудшаться, вызывая недовольство у городских жителей, вынужденных часами стоять в хлебных, мясных и тому подобных очередях, не без юмора прозванных «хвостами».

14–24 апреля. Либава

После провального русского «набега» на Мемель, закончившегося бесславным бегством перепившегося в городе сводного отряда из пехоты и моряков, германское командование Восточного фронта решило нанести ответный удар и организовало масштабный «рейд», использовав для этой цели кавалерийскую дивизию. Неожиданно форсировавав Неман, она открыла немецкой пехоте дорогу на Либаву, вынудив Ставку поспешно эвакуировать эту крупнейшую военно-морскую базу российского Балтийского флота.

19 апреля – 2 июня. Горлице

Стоявшие за представительной фигурой фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга Эрих Людендорф и Макс Гофман не ладили с начальником Генерального штаба Германии, фактически исполнявшего обязанности главнокомандующего. Эрих фон Фалькенхайн сравнивал стратегическое положение Германии с осажденной крепостью, запасы которой нужно расходовать с предельной осторожностью. Поэтому, считая любые наступательные операции против бескрайней Российской империи бессмысленной тратой сил, он искал ключи от победы на Западе. Мир же с Россией мог бы быть достигнут при помощи оборонительных действий – по мнению Фалькенхайна, понесенные русскими потери рано или поздно заставили бы царя прислушаться к доводам «партии мира».

В отличие от начальника Генерального штаба, Людендорф и Гофман не испытывали в отношении монархии Романовых ни малейших сантиментов. Если Германия хочет выиграть эту войну, то ей необходимо нанести удар по слабейшему звену в цепи вражеской коалиции – Российской империи. Ее армию, уже потрясенную неудачами прошлых сражений, нужно разбить в серии классических сражений на окружение, настаивали они, а для этого Восточному фронту нужны резервы, которые Фалькенхайн удерживает на Западе. Перепалка между кайзеровской штаб-квартирой и «восточными полководцами» продолжалась в течение многих месяцев, до тех пор, пока начальник Генерального штаба не счел положение германских войск на Западном фронте достаточно обеспеченным.

После этого Фалькенхайн решился на время перенести тяжесть германских военных усилий против России. Он рассчитывал не только поддержать австро-венгерскую армию в ее попытках отвоевать потерянные в 1914 году территории, но и придать изломанным линиям Восточного фронта более выгодную конфигурацию.

Вместе с тем, осторожный Фалькенхайн не собирался «ставить по-крупному» и, тем более, рисковать. Предложения штаба Гинденбурга организовать для русских армий гигантские клещи были отвергнуты им как слишком амбициозные. Вместо этого Фалькенхайн обратился к Конраду фон Гетцендорфу, который с радостью ухватился за возможность поучаствовать в задуманном немцами предприятии. На австрийском участке Восточного фронта, между городами Горлице и Тарнув, незаметно для русских была размещена «фаланга Макензена» – ударная немецкая группировка из одиннадцати дивизий, включавших в себя и две гвардейские. Гетцендорф выделил еще девять австро-венгерских дивизий, включая и одну кавалерийскую. Важнейшим элементом предстоящего наступления была артиллерия – около двух тысяч орудий, появление которых на пятидесятикилометровом фронте предстоящего прорыва не было оценено русской Ставкой. В Барановичах офицеры штаба великого князя знали о переброске германских войск на Восток, но оказались неспособны предвидеть место и силу вражеской атаки. Считалось, что немецкое наступление не достигнет слишком больших успехов и вскоре выдохнется.

Действительность не оправдала этих благодушных ожиданий. Несмотря на то, что в Третьей армии генерала Р. Д. Радко-Дмитриева было даже больше дивизий, чем у Августа фон Макензена, значительная часть их состояла из вчерашних крестьян, только что призванных в армию. Теперь им надо было выдержать обстрел германской тяжелой артиллерии на своих плохо оборудованных позициях. Немцы действовали быстро и умело (начальником штаба Макензена был Ганс фон Сект, будущий создатель вермахта), после четырехчасовой канонады в бой пошла пехота, имевшая инструкции не ввязываться в затяжные бои, а стараться продвинуться вперед как можно дальше. Это были предвестники штурмовых отрядов 1918 года. Химическое оружие продемонстрировало свою ужасающую эффективность – русские батареи вынуждены были замолчать.

Несмотря на поспешный ввод резервов, сходу бросаемых в безнадежные контратаки, остановить австро-германскую группировку оказалось невозможным. Позиции Юго-Западного фронта были прорваны, а только что завоеванная Галиция оказалась под ударом. 23 мая германские и австро-венгерские войска вошли в Перемышль.

Поражение было абсолютным, потери колоссальными, а боевой дух пехоты – подорванным. Для солдат и офицеров царской армии война навсегда разделилась на до и после Горлицы.

27–29 мая. «Немецкий погром»

Грандиозный городской бунт в Москве, количество участников которого превысило сотню тысяч человек. Как и прежде, разгоряченные известиями о военных неудачах царской армии горожане высыпали на улицы и, действуя при полном попустительстве полиции (а иногда – и при прямом подстрекательстве с ее стороны), принялись вымещать свой гнев на предполагаемых немцах. Пострадало и много иностранцев, подданных союзных с Россией стран, а также и «настоящих русских». Пожары, грабежи и убийства охватили всю Москву, став прообразом печальных событий будущего. Городские власти оказались бессильны справиться с беспорядками. В конце концов были вызваны войска, открывшие огонь.

Тем не менее, никто из участвующих в погроме не был привлечен к ответственности, а социально-экономические факторы, игравшие решающую роль в возрастающем ожесточении жителей российских городов, были проигнорированы властями империи, в то время как кампания против «немецкого засилья» продолжала набирать обороты.

12 июня. «Снарядный голод»

В начале лета Россию облетело известие об отставке военного министра В. А. Сухомлинова, преемником которого стал близкий к оппозиционным думским кругам генерал А. А. Поливанов. Его назначение в обществе связывали с давно уже ожидаемыми уступками монархии Государственной Думе, в то же время рассматривая увольнение «запятнанного мясоедовской историей» Сухомлинова как попытку окружения Николая II снять с себя ответственность за военные неудачи. Отставку также связывали со «снарядным голодом» и общей нехваткой военных припасов, которыми в Ставке и обществе объяснялись все поражения последних недель.

В действительности же эти проблемы носили комплексный характер, весьма опосредованно связанный с личностью известного своим «жизнелюбием» и неизменным оптимизмом Сухомлинова, и отражали общую неготовность России к той тотальной войне, что началась летом 1914 года. Русская армия испытывала нехватку вообще всего – от винтовок и патронов к ним до грузовиков и самолетов. В разгар германского наступления 1915 года кто-то из стратегов Ставки предложил вооружать прибывающих на фронт солдат бердышами – настолько отчаянным было положение с вооружением.

Подобный же вызов был брошен всем странам-участницам войны. Предвоенные маневры не смогли подготовить полководцев, солдат и народы Европы к размаху предстоящих боевых действий. Так, французская артиллерия начала испытывать нехватку снарядов уже в битве на Марне, в сентябре 1914 года, а британская армия и через полгода после начала войны не могла осуществить задуманных операций, поскольку не располагала ни необходимым количеством тяжелой артиллерии, ни достаточным запасом снарядов. Немцы и австрийцы тоже оказались не готовы к тому чудовищному расходу боеприпасов, которые потребовались в боях во Франции или Польше.

Разница была в реакции на эти проблемы. В Великобритании и Франции общество сразу было поставлено в известность об имевшихся трудностях, а военная промышленность попала под централизованное управление государственных структур. В Германии и Австро-Венгрии военная бюрократия осуществила схожие меры, продемонстрировав миру возможности «военного социализма». В Российской империи власти, в том числе и военный министр Сухомлинов, в публичных заявлениях утверждали, что никаких проблем нет и в армии имеются разве что трудности санитарно-медицинского характера.

Когда же в мае 1915 года скрыть поражение на Юго-Западном фронте оказалось уже невозможным, бодрые рапорты «с переднего края» сменились паническими сообщениями, призванными заретушировать бездарность Ставки нехваткой снарядов и военной амуниции. О частной корреспонденции солдат и офицеров действующей армии нечего было и говорить – столкнувшаяся с германским наступлением российская пехота чрезвычайно остро реагировала на молчание собственной артиллерии и постоянное присутствие в воздухе вражеских аэропланов. Теперь-то Сухомлинову припомнили все, хотя военный министр уже в сентябре 1914 года пытался наладить производство боеприпасов.

Это оказалось невозможным по двум причинам. Во-первых, из-за промышленной отсталости Российской империи по сравнению с ее союзниками и противниками, а во-вторых, из-за отсутствия организации, способной взяться за разрешение возникших проблем. Ни царь, ни Ставка не могли заменить ее – и колесо российской бюрократии продолжало крутиться впустую. Военные заказы на Западе размещались бессистемно, в прифронтовой полосе усилиями великого князя был создан настоящий административный хаос, а в остальной России правил царь, неспособный даже провести элементарное заседание собственного правительства.

Однако теперь, когда козел отпущения был и найден, и изгнан, монархия все же решилась обратиться к обществу за помощью в преодолении трудностей с военным производством.

16 июня – и августа. Начало «Великого отступления»

Поражение у Горлицы привело к «моральному кризису» среди российского генералитета. Седобородый командующий Юго-Западным фронтом Н. И. Иванов отправлял в Ставку панические донесения, призывая готовиться к сдаче Киева, одновременно приказав начальнику Киевского военного округа взять заложников из числа местных немцев. Ему вторил начальник штаба великого князя Н. Н. Янушкевич, видевший в еврейском населении западных губерний Российской империи исключительно симпатизантов Германии и Австро-Венгрии.

Между тем, в штабе Фалькенхайна с некоторым опозданием, но все же оценили размах достигнутого в Галиции успеха и теперь начальник германского Генерального штаба решил пойти навстречу замыслу своих генералов Восточного фронта. Дивизии Гинденбурга должны были нанести удар с севера, а Макензена – с юга, окружая выступ Русской Польши и значительную часть войск великого князя. Однако после вступления в войну Италии Фалькенхайн стал еще более осторожным и решил приберечь резервы, а потому наложил вето на оперативные планы Людендорфа, предусматривающие куда более широкий охват русских армий.

Макензен атаковал в Галиции, освободив 9 июня Львов и разом лишив Россию почти всех завоеваний этой войны, а войска Гинденбурга прорвали русскую оборону на Нареве. Ставка создала новый Северный фронт, но не смогла остановить ударные немецкие группировки. Необходимо было сделать выбор: сражаться ли за Польшу и, вероятно, потерять армию, или же начать стратегическое отступление.

Признав необходимость вывести войска из завязывающегося «польского мешка», Николай Николаевич и командующий Северо-Западным фронтом М. В. Алексеев решили прикрыть отход упорной обороной крепостей. Их огромные гарнизоны, насчитывавшие десятки тысяч солдат, сознательно приносились в жертву, поскольку Ставке требовалось время на осуществление избранной тактики «выжженной земли». Оставляемые немцам территории необходимо было полностью разорить, а проживавшее там население – эвакуировать.

Великий князь и его подчиненный переоценили возможности своих крепостей, не осознав изменение ситуации по сравнению с 1914 годом, когда у немцев не было достаточного количества войск и тяжелой артиллерии, а русские гарнизоны действовали в локтевой близости с полевыми войсками. На этот раз все было по-другому: Новогеоргиевская крепость пала после недельной «осады», дав немцам только пленными девяносто тысяч человек (и миллион снарядов, в которых так нуждались русские войска), а не менее грозная цитадель в Ковно была захвачена за десять дней, причем немцам досталось почти полторы тысяч пушек. Коменданта крепости генерала В. Н. Григорьева военный суд отправил на каторгу, но положения на фронте этим исправить было нельзя.

Росли потери. В летних боях около миллиона солдат сдалось врагу, вызвав негодование у штабных генералов Ставки, усмотревших в этом не провал собственной стратегии, а недостаточно патриотический настрой. Для поднятия последнего был принят ряд карательных мер, включавший в себя, в том числе, прекращение выплат семьям сдавшихся в плен; но число «сконфуженных», как тогда иронически говорили (отсылка к «контуженным»), солдат и офицеров продолжало стремительно расти. 22 июля немцы вошли в Варшаву, а 13 августа заняли Брест-Литовск.

«Великое отступление» сопровождалась масштабными грабежами и насилиями в отношении местного населения: традиционно слабая структура военной полиции в царской армии дополнялась присутствием казачьих частей, для которых грабеж являлся неотъемлемой частью войны. Прежде русские войска уже успели снискать себе мрачную славу во время недолгого похода в Восточную Пруссию и почти годичной оккупации Галиции, теперь же изначально слабая дисциплина наложилась на расстройство порядка в отступающих частях, вызвав у солдат ощущение вседозволенности, поощряемое к тому же распоряжением Ставки оставлять за собой пустыню. Все, что нельзя было разграбить – безжалостно уничтожалось, а вслед за армией тянулись бесконечные вереницы «эвакуируемого» населения.

Миллионы людей были вынуждены бежать вместе с русской армией – организованное по приказу великого князя «перемещение» было таким же бездарным, что и эвакуация промышленности, проводившаяся в то же время. Десятки тысяч человек погибли «на маршах», а уцелевшие заполонили «внутренние губернии» империи, не входившие в «прифронтовую зону». «Беженцы» стали постоянной темой российской печати, причем особую остроту этой проблеме придавало то, что значительная часть эвакуируемых состояла из евреев, все еще находившихся под запретом для проживания в ряде местностей империи.

Между тем, немцы продолжали наступать.

27 июня. Земгор и ВПК

Организация Главного комитета по снабжению армии и подчиненной ему сети Военно-промышленных комитетов (ВПК) стала результатом усилий двух видных «кадетов»: князя Е. Г. Львова, возглавлявшего Всероссийский земской союз, и городского головы Москвы М. В. Челнокова, представлявшего Всероссийский союз городов. Созданная ими организация, получившая общераспространенное название «Земгор» (ее сотрудники, щеголявшие в полувоенной форме, иронически называли «земгусарами»), была признана царским правительством, надеявшимся на то, что «общественные силы» помогут исправить катастрофическое положение со снабжением войск. Официально, Земгор и ВПК преследовали ту же цель, но на практике с самых первых дней между ними и властями империи развернулась подспудная борьба.

Николай II и его министры рассматривали возглавлявших эту организацию людей (среди которых был и «личный враг» монаршей семьи А. И. Гучков) исключительно как хитрых интриганов, надеявшихся проложить мостик от Государственной думы в действующую армию. Такая характеристика вполне соответствовала когнитивному горизонту царя, судорожно цепляющегося за обломки самодержавия и видевшему в Государственной думе только лишь врага. Для «кадетов» же создание Земгора и ВПК было вопросом выживания – как партийного, так и государственного. Будучи патриотами, они желали поправить военное положение общими усилиями, а как политики, естественно не могли не учитывать создавшейся возможности заручиться симпатиями армии.

Таким образом, обе стороны заранее были настроены неискренне: царь рассчитывал использовать «земгусарство» только в разрешении практической задачи перевода отечественной промышленности на военные нужды, а П. Н. Милюков надеялся превратить военно-промышленные комитеты в источник политического влияния «кадетов», связав военные усилия страны с необходимостью расширения полномочий Государственной Думы, а именно – создания правительства «общественного доверия». Связать монархию формируемым на базе парламентской коалиции кабинетом было давней целью либералов, и теперь ее достижение казалось близким, как никогда прежде. Терпящая военное поражение «бюрократия» обязана была признать невозможность управлять империей при помощи одних лишь чиновников. Будущее показало, чего стоили эти расчеты умеренной думской оппозиции.

Куда труднее оценить непосредственную эффективность деятельности военно-промышленных комитетов. Критики обычно упирают на то, что государство выделяло земгусарам огромные средства, бесконтрольно распределявшиеся внутри их организации (а на практике – нескольким, подчас конкурирующим между собой структурам), вследствие чего коррупция стала повсеместным явлением. В то же время им не удалось повторить ни достижений немецкой бюрократии, организовавшей чрезвычайно эффективное управление военным производством, ни англо-французской оборонной промышленности, объединившейся в общенациональные централизованные организации. Земгор и комитеты получили военные заказы на сумму в более чем шестьсот миллионов рублей, а выполнили – менее чем наполовину. Вместо этого, как утверждалось тогда, земгусары предпочитали укрываться от военной службы на почетных и хорошо оплачиваемых местах, где могли спокойно «заниматься антиправительственной агитацией».

С другой стороны, фактическое начало деятельности комитетов совпало с завершением немецкого наступления на Востоке и наращиванием поставок в Россию военного снаряжения из стран Антанты. Тысячи сотрудников, занятых в работе «общественных структур», трудились над улучшением военного снабжения армии, и это тоже не могло не оказать своего влияния. К началу 1917 году Российская империя самостоятельно производила больше половины отправляемых на фронт снарядов и патронов.

В остальном, как и прежде, царская армия полностью зависела от поставок: половина парка ее тяжелой артиллерии, две трети имеющихся пулеметов, подавляющая часть автомашин и самолетов были получены от союзных или нейтральных стран. Но и этого было недостаточно. Так, на весь российский фронт в феврале 1917 года имелось около десяти тысяч грузовиков, что было ровно в девять раз меньше чем в одной только французской армии. Отсутствие зенитных орудий, тоже ставшее хронической проблемой русской армии, вызывало постоянные жалобы солдат и офицеров, буквально затерроризированных постоянными налетами германской и австрийской авиации.

Таким образом, можно сказать, что хотя появление военно-промышленных комитетов и благоприятно сказалось на снабжении войск, однако роль, сыгранная непосредственно ими, оказалось чрезмерно преувеличенной. Тем не менее, в 1915–1917 гг. представление о решающем значении комитетов в восстановлении боеспособности царской армии было распространено и в войсках, и в обществе. Николай II и крайне правые могли сколько угодно злословить насчет «фрондирующего земгусарства» – российское общество считало иначе, связав все военные неудачи с неспособностью бюрократии эффективно управлять страной, а успехи – с деятельностью Львова и Гучкова.

19 июля. «Прогрессивный блок»

Прерванная войной работа российского парламента возобновилась в сгущающейся атмосфере ожидания военной катастрофы и глубокого недовольства «режимом». Скандал разразился уже на первом заседании, когда подавляющая часть собравшихся в Петрограде депутатов (кроме крайне правых) отказалась поддержать правительственную декларацию. И это было лишь началом кризиса.

П. Н. Милюков увидел в сложившейся ситуации шанс, которого у российской оппозиции не было со времен поражений царских армий на Дальнем Востоке. Он предложил думским фракциям лозунг, способный объединить и умеренных монархистов, и сторонников республиканского строя, и центристов и левых. Лидер «кадетов» потребовал от царя согласиться на «правительство, пользующееся доверием страны», то есть созданное на основе думской коалиции. 20 июля депутаты проголосовали за предложенную «Партией Народной Свободы» формулировку.

Не теряя времени, Милюков тут принялся сколачивать межфракционный союз, получивший название «Прогрессивного блока». Шесть ведущих политических сил страны, от «кадетов» до националистов, вошли в новый блок, собравший под своими знаменами половину депутатов Государственной Думы. Одновременно с этим, Милюков заключает неформальный союз с левыми. Расчет последних очень прост – выступая против «николаевского самодержавия», буржуазия (то есть участники блока) прокладывают дорогу конечному торжеству социализма. Таким образом, если кадеты и октябристы еще надеялись спасти российскую монархию буквально против воли «самодержца», то даже умеренные социал-демократы заранее готовились к «классовым боям» (теоретическим, разумеется) будущего.

А у Николая II, слишком ограниченного, чтобы оценить все возможности и опасности, возникшие с появлением «Прогрессивного блока», весь вопрос вновь сводился к упрямому желанию удержать хотя бы те осколки самодержавия, что еще сохранялись после событий 1905–1907 гг. Отказ от «монарших прерогатив», то есть от права самому назначать и снимать министров, был абсолютно неприемлем – и потому монарх принял «вызов» Государственной Думы. Удивительно, насколько упорно этот человек, не любящий и не умеющий заниматься государственными делами, цеплялся даже не за власть, а за призрак ее.

Тем не менее, у Николая II в распоряжении еще имелись немалые возможности. В августе он демонстративно подавил «министерскую фронду» – все министры, дерзнувшие поддержать требования «Прогрессивного блока», были сняты со своих должностей. А в начале сентября царь отправил Государственную Думу «на каникулы». В то время, как на Западе формировались не партийные, а коалиционные или «общенациональные» кабинеты, в России политический кризис приобрел хронический характер и возможность его разрешения в рамках действующих структур с каждым днем становилась все менее реальной.

26 июля – 8 августа. Рижский пролив

Хотя Эрих фон Фалькенхайн и положил под сукно военные планы Людендорфа и Гофмана, он не мог запретить германскому флоту произвести масштабную «диверсию» на Балтике. Усилив свой флот на Балтике эскадрой дредноутов, немцы сумели прорваться в Рижский залив, однако военный эффект от этого набега оказался минимальным. Обстреляв побережье и потеряв на минах несколько эсминцев, германские корабли вернулись в свои порты. Российская тактика создания «минных позиций» на море продемонстрировала свою эффективность.

28–31 июля. Расстрел в Иваново-Вознесенске

Начавшиеся еще весной 1915 года волнения на текстильных предприятиях Иваново-Вознесенска привели в итоге к жестокому столкновению с полицией и войсками. 28 июля двадцатипятитысячная манифестация направилась к городской тюрьме, куда были отправлены арестованные накануне лидеры забастовщиков. Войска открыли огонь по толпе, убив около сотни человек. «Городской бунт» подавили, но социальные проблемы пулями разрешить было невозможно.

Известие о расстреле в Иваново-Вознесенске облетело страну, став поводом для жесточайшей критики властей, в том числе и с трибуны Государственной Думы. Неспособность местной администрации и провокационный характер действий полиции были очевидны: вместо переговоров последовали аресты, приведшие к открытому бунту и, как следствие, необходимости вызывать войска. Однако, события в провинциальном городе стали лишь проявлением общего кризиса, охватившего к лету 1915 года всю империю.

Начавшаяся годом ранее война потребовала огромных расходов и, как следствие, правительство вынуждено было обратиться к ненадежному средству – эмиссии. Печатный станок заработал вовсю – и это еще было полбеды. Разрыв экономических связей с Центральной Европой привел к потере значительной части импорта, а война добавила к этому и падение собственного промышленного производства. Бумажных денег становилось все больше, а товаров – все меньше. Это создало условия для «идеального кризиса»: инфляция достигла чудовищных показателей в 600 %, а цены в империи в среднем выросли в пять раз. Прежде вполне доступные вещи, например обувь, теперь стали дефицитом – предметом «спекуляции», которая наряду с «дороговизной», стала одной из наиболее распространенных проблем в России 1914–1918 гг.

Таким образом, в течение войны рабочие получали все большую заработную плату, но не могли содержать своих семей. Прибавьте к этому постоянную нехватку продовольствия, вызванную, в том числе, и нежеланием крестьян поставлять зерно в города, которые теперь не предлагали интересующие деревню товары промышленного производства – и мотивы, заставившие рабочих Иваново-Вознесенска выйти на улицы, становятся совершенно понятными.

23 августа. Новый верховный главнокомандующий

Продолжавшееся «Великое отступление» русских армий поставило вопрос о компетентности Ставки, великого князя и его ближайших помощников. А вместе с этим, ближайшее окружение Николая II и сам он считали, что царю следовало принять командование армией еще летом 1914 года. Помимо вопроса монаршего престижа, немалую роль играло и опасение того, что Николай Николаевич, с его общественной репутацией противника «придворной камарильи» и «распутинской клики», мог превратиться в политическую фигуру. И вот теперь, в условиях начавшейся борьбы с Государственной Думой и ее «Прогрессивным блоком», царь наконец решился занять пост Верховного главнокомандующего.

Назначив Николая Николаевича номинальным командующим Кавказского фронта, Николай II приехал в Могилев, где теперь располагалась Ставка. Своим начальником штаба и фактическим руководителем армий он избрал М. В. Алексеева, бывшего прежде начальником штабов Юго-Западного и Северо-Западного фронтов. Он считался лучшим стратегом царской армии и к тому же импонировал монарху своей нарочитой простоватостью. Кандидатура Алексеева была хорошо принята армией и обществом, а вот новый Верховный Главнокомандующий был встречен холодно: говорили о том, что царь неудачлив, что после его приезда в Галицию началось отступление, что командовать войсками он не может. Даже вполне лояльные к Николаю II люди, включая и его министров, открыто опасались того, что, надолго покидая столицу, император в конце концов потеряет контроль над страной, а вполне вероятные еще крупные военные поражения могут привести к мятежам.

8 сентября. Болгарская мобилизация

Поражения России, неудачные наступление англо-французов на Западном фронте и явственный провал десантной операции союзников в Галлиполи определили решение болгарского царя Фердинанда I выступить на стороне Центральных держав. Одержав победу вместе с Германией и Австро-Венгрией, в Софии рассчитывали пересмотреть итоги Второй балканской войны и утвердить Болгарию в качестве ведущего государства региона. Для Берлина и Вены вступление болгар в войну означало не только «приобретение» полумиллионной армии, считавшейся наиболее боеспособной на Балканах, но и возможность нанести фланговый удар по Сербии, установив наконец-то прямое сообщение с Константинополем.

После того, как болгары начали боевые действия против сербов, Россия и ее союзники по Антанте объявили им войну, но Белграду это помочь уже не могло. Поздней осенью 1915 года германо-болгарская группа войск Августа фон Макензена нанесла сербской армии поражение и вместе с австровенгерскими войсками оккупировала балканское королевство.

16 сентября. Фронт стабилизируется

Преследуя отступающие русские войска, Людендорф и Гофман пытались организовать еще одно окружение, на этот раз на территории Литвы и Белоруссии. Прорвав русский фронт в районе Свенцян, германская кавалерия уже подходила к Минску. Однако немцам не хватило войск для того, чтобы замкнуть кольцо: русские оставили Вильно, но не были окружены, а введенные в бой Алексеевым резервы остановили наступление врага.

Эрих фон Фалькенхайн уже перебрасывал армию Макензена на Балканы и не собирался отправлять на Восточной фронт никаких подкреплений. Он не без злорадства приказал Гинденбургу остановить дальнейшее продвижение – отныне стратегия начальника Генерального штаба ставила для восточных германских армий лишь оборонительные задачи. Примерно в это же время неудачей закончилась австро-венгерская попытка начать наступление на Ровно. В свою очередь, российская Ставка также организовала несколько операций, но обессиленные войска попросту не могли наступать и все атаки провалились.

Восточный фронт замер. Теперь его протяженность была вдвое меньшей чем весной – и куда более удобной для Центральных держав. Русские отступили на сотни километров и уже не могли угрожать вторжением в Пруссию или в Венгрию. Царская армия понесла огромные потери, а ее боевой дух, как это стало очевидно в ретроспективе, был бесповоротно надломлен.

Поражения на фронте также стали отправной точкой возобновившейся борьбы между «бюрократией» и Государственной Думой, что в условиях растущей социальной напряженности было чрезвычайно опасным. Тем не менее, надежды Фалькенхайна на то, что действия германских войск на Востоке подведут правительство Николая II к мысли о необходимости заключить с Центральными державами мир, оказались напрасными. Царь и его министры были столь же далеки от какого-либо желания начать переговоры с Берлином и Веной, что и годом ранее.

6 октября. Мятеж на «Гангуте»

Одно из первых «возмущений» на флоте во время Мировой войны. Уставшие от скученности корабельных коридоров и однообразия жизни на стоящем в Финляндии дредноуте, матросы потребовали избавить их от офицеров немцев и попытались захватить оружие. Кровопролития удалось избежать, но почти сотня моряков была арестована и затем осуждена военным судом. Среди них оказался и П. Е. Дыбенко – будущий главнокомандующий военно-морскими силами советского государства.

15 декабря. Приезд фрейлины

Марию Александровну Васильчикову – фрейлину первой супруги императора Александра II – Мировая война застала в ее имении Глогниц, располагавшемся неподалеку от Вены. Рассчитывая сыграть на старых династических связях, австрийские власти не стали интернировать вхожую в высшие петербургские круги подданную Российской империи, следствием чего стали знаменитые «письма Васильчиковой», адресованные императрице Александре Федоровне, а через нее – Николаю II. Первое письмо было написано в марте, а третье (и последнее) – в мае 1915 года.

Васильчикова, имевшая ряд встреч с высокопоставленными австрийскими и немецким дипломатами, включая и министра иностранных дел Германии, предлагала себя в качестве посредника на предстоящих переговорах с Берлином и Веной. Бывшая фрейлина утверждала, что Германия и Австро-Венгрия готовы предложить такие условия сепаратного мира на Востоке, что «честь» России, связывающая ее «обязательствами» по отношению к англо-французским союзникам, не будет задета. Бывшая фрейлина не получила ответа ни на одно из своих посланий.

Наконец, после посещения лагеря для русских военнопленных в Германии, Васильчиковой разрешили выехать в Россию, куда она должна была привезти немецкий меморандум о мире и личные письма от великого герцога Гессена, родственника Александры Федоровны. Отплыв из Данцига в Стокгольм, 15 декабря Васильчикова оказалась в Петрограде, сразу же попросив личной аудиенции у императрицы. Вместо этого ее принял министр иностранных дел России Сазонов, устроивший «посланнице мира» настоящий разнос. Отказавшийся даже ознакомиться с немецкими предложениями, глава дипломатического ведомства пообещал, что «тевтонские державы» будут «стерты в порошок» и никакие интриги «российских немцев» не помешают этому.

Между тем по столице поползли слухи, представлявшие приезд Васильчиковой как часть грандиозного заговора «придворной немецкой партии», среди членов которой называли и саму Александру Федоровну, якобы и вызвавшую «немецкую шпионку» в Петроград. В думских оппозиционных кругах заговорили даже о тайных приемах в Царском Селе, будто бы организованных специально для Васильчиковой.

Таинственная «миссия» фрейлины определила ход разговоров в петроградских салонах накануне нового 1916 года. Немало разгневанный этим Николай II приказал министру внутренних дел выслать Васильчикову из столицы, а заодно лишил ее и фрейлинского звания. По иронии судьбы, «сосланная» в черниговское имение своей сестры, «разжалованная» фрейлина смогла вернуться в Австрию весной 1918 года, когда войска Центральных держав заняли Украину.

17 октября. Персидский поход

Обессиленное государство, еще до Мировой войны разделенное Россией и Великобританией на «сферы влияния», не могло помешать воюющим державам превратить Персию в поле битвы. Русский экспедиционный корпус захватил центральные районы страны, а с юга в Персию вошли британские войска. В то же время, немецкие и турецкие офицеры набирал и отряды из персов в районе Хамадана. К декабрю 1915 года этот город был захвачен русскими, но боевые действия на этом не закончились. Вплоть до 1918 года русские войска вынуждены были вести борьбу с враждебными отрядами на территории Персии, одновременно пытаясь оказать поддержку британским операциям в Месопотамии.

28 декабря – 6 января. Кеприкейское сражение

Весна и лето 1915 года оказались не слишком удачными для Кавказского фронта (официально, для Кавказского театра военных действий, термин «фронт» вошел в употребление с весны 1917 года). Завышенные ожидания после победы под Сарыкамышем привели к недооценке османской армии и транспортных трудностей, буквально парализовавших дальнейшие операции русских войск. Теперь уже им приходилось вести тяжелые и неудачные оборонительные сражения.

Изменить это положение удалось только в ходе битвы у Кеприкея: неожиданно ударив во фланг наступавшим туркам, армия Н. Н. Юденича обратила врага в бегство, в ходе преследования вновь достигнув Эрзерума – ключевой османской позиции в регионе. По меркам Мировой войны, победа не казалась особенно значимой: «всего лишь» тридцать тысяч убитых, раненых и пленных солдат с обеих сторон. Однако поражение турок позволило русским перехватить инициативу и завершить кампанию 1915 года на победной ноте.

Бои на русско-турецком фронте проходили на фоне «армянской резни», получившей у большинства современных историков определение геноцида. Правительство «младотурок», еще до войны настроенное превратить жителей Османской империи в «единую нацию» по турецкому образцу, крайне подозрительно относилось к любому сепаратизму. После высадки союзных войск в Галлиполи и первых поражений на Кавказском фронте, «армянская проблема» приобрела для османского руководства военно-стратегический характер: русские не особенно скрываясь поощряли стремление армянского населения Анатолии к «освобождению от турецкого гнета».

Первые депортации начались еще в феврале 1915 года – из османской столицы и прилегающих районов были вывезены десятки тысяч армян, однако самое ужасное было еще впереди. Апрельское восстание в анатолийском городке Ван, на подавление которого были брошены иррегулярные отряды, состоявшие в основном из курдов, стало поводом для депортации сотен тысяч армянских подданных султана. Производившаяся с крайней жестокостью и намеренно проложенная через пустыни Сирии, она должна была привести к фактическому уничтожению всей армянской диаспоры в Турции. Сотни тысяч армян были убиты бандами местных жителей или погибли от нехватки воды, пищи или болезней. Существует множество свидетельств о том, что провинциальные османские губернаторы получили из Константинополя распоряжение убивать всех мужчин-армян.

Известия о массовых убийствах облетели мир и, хотя османские власти отрицали преднамеренный характер своей политики, подобная же практика в Сирии, где турецкие войска безжалостно преследовали арабских националистов, или же в отношении ассирийцев, говорили в пользу того, что «младотурки» решили покончить с сепаратизмом в империи, не гнушаясь любых средств.

Свидетельства очевидцев

Январь

«Новое время», 1 января

Нужно ли подсказывать России, чего она еще может пожелать в наступающем году? О, как мы все это чувствуем без лишних слов! Мир на земле, конечно, не напрасно сопоставляется со славою Божией в небесах. «Благоволение в человецех» – это и цель, и средство земного счастья. Но ради этой священной цели нужно беречь войну, дабы закончить ее блистательно, со всею полнотою результатов. Наступающий год для России должен быть великим, даже величайшим в ее истории, но это требует продолжения богатырских жертв и усилий. Многое говорит за то, что большинство великой работы уже сделано и осталось, в сущности, лишь добить врага. Но эта часть операции должна быть сделана с хирургической тщательностью. Война, выражаясь шахматным языком, уже вступила в период Endspiel. Идет, в сущности, конец партии. В каком бы углу Доски ни был сделан мат, под Берлином или под Варшавой, – это не меняет дела.

Е. Е. Лансере, 2 января

А Чиковзни, я уверен, дурак. Видно было, что ему страшно трудно было ворочать мысли в своей грузинской башке: «художник», «рисование», «форты», «типы». Вообще, он никак не знал, как со мной держать себя: торжественно благодарил за подарки и не знал, что говорить. Во время разговора я упомянул, что был в Карсе, что там чуть было не разгорелась армяно-татарская резня. Очень возмутился убийством безоружных курдов (и, конечно, справедливо!) и ужасно обрушился на армян: «Какие негодяи, они вызовут поголовное восстание мусульман, 2000000 людей у нас в тылу и нам снова придется покорять весь Кавказ!» Я спросил, что правда ли, что аджарцы были нами вооружены и перешли на сторону турок? Он сказал, что это неправда, что только уже занятые турками селения покорились им, что турки насильно их вооружили и заставляют идти с ними; а что он сам не сомневается в их лояльности и что он сам просил разрешение им раздать ружья!

А вот офицеры 264 Георгиевского пехотного полка (2 батальона теперь в Ахалцыхе и 2 в Батуме) раньше все в Батуми говорили: «Это все-таки замечательно, как турки в 2 недели (после объявления войны) подняли весь Чорохский край, и наши только с крайним трудом пробились из Артвика и других мест к Батуму. Что все курды и аджарцы там, где не боялись русских, перешли на сторону турок. Что теперь 2 роты их полка специально заняты выжиганием тех селений, в которых не находят жителей, считая, что, значит они ушли к туркам».

Кстати, эти же офицеры винят генерала Елшина в этом разгроме (официально в это время объявлялось: «в за-Чорохском крае незначительные перестрелки» и очень над этим трунили). Мне показывали «наказ» этого генерала солдатам, когда он был комендантом Михайловской крепости (Батума). Он очень длинный, начинается с того, что крепости строятся на самых важных местах государства и для того, чтобы с малыми силами обороняться от превосходных сил врага. Я его не прочел всего, мне показали на конец: «Ни под каким видом не отлучаться во время боя с позиций, ни под каким предлогом, ни по болезни, не даже по естественной надобности… если уже приспичит и невмоготу – валяй в штаны». И непосредственно далее: «Унтер-офицерам и Георгиевским кавалерам показывать пример». И далее, как полагается: «Прочесть во всех ротах, командах и проч.»! Говорят, этот несчастный генерал при отступлении с какой-то позиции удирал по шоссе пешком, не желая дожидаться какого-то маленького исправления в испортившемся автомобиле.

А. А. Жданова, 4 января

Объявлена новая мобилизация ополченцев 1906 года, которые по какой-то льготе совсем не обучались. Уходит по этому призыву наш швейцар Матвей. Он в полном недоумении, как он будет воевать, когда не может держать ружья. Вообще новые подкрепления, посланные на войну, не выдерживают критики. Новобранцы говорят, что их обучали из «куля в рогожу». <…> В одно утро показывали насколько приёмов, а на другое уже проходили новые приёмы. Они не знают команды и «уходят со знанием, что идут на авось».

А когда они приезжают с войны раненные, их угощают в госпиталях правилами, инструкциями и приказами. Все стены нашего госпиталя пестрят наставлениями. Обои из наставлений: в карты не играть, в коридорах не курить, в девять часов вечера спать. На улицах вести себя прилично, внутри трамваев не сидеть, отдавать честь офицерам, если ранена правая рука, отдавать левой и т. д. и т. д. Наши раненые смеются, читая приказ:

– Будем всегда отдавать левой рукой. А что нам смеет офицер сделать, если и не отдадим? Там на позициях, он крикнет, а на него – ружьё. Как ты смеешь кричать, такой-сякой?! Ну и помалкивает!..

Сразу видно, что все приказы только и обрушиваются на слабых и немощных, хоть здесь-то покуражиться вволю.

А. С. Арутюнов, 5 января

В 8:30 выступили вперед и заночевали в Бушене. Кара-Килису прошли 3 часа дня, всюду видны разрушенные здания и сожженные курдами при отступлении. По дороге встретили несколько трупов женщин армянок убитых варварами курдами. Видно курды и турки никак не ожидали наше быстрое наступление и в каждом доме остались следы пребывания турок, или оставлено много разных съестных припасов провианта и даже собственных вещей. К 7 часам 5 января мы уже разместились по квартирам в селе Бушенк, занесенном глубоким снегом. Все порядочно устали и проголодались с дороги. <…> Мне вспомнилась разница, как нам всем приходилось радостно, в чистых комнатах, сильно освещенных лампами или электричеством, в кругу семьи встречать крещение, разговляться, и проводить приятно время, а сейчас сидим в грязной, вонючей избушке, слепленной из одной грязи, без всяких окон за исключением маленькой дырки в крыше, служащей светилом. Дома – после хорошего ужина идем на мягкую кровать и ложимся в чистую постель, а здесь не раздеваясь в грязном белье, где еще докучают разные насекомые, ложимся прямо на холодную землю или если найдем постелить себе половы и сумку в головах, а шинелью укроешься, холод дает о себе знать и ноги мерзнут. Долго я в эту ночь не мог уснуть и только к утру немного вздремнул.

М. С. Анисимов, 7 января

Два часа дня, где я стоял, приходили ко мне товарищи – Петр Мельников и Матвей Копылов 48-го Сибирского Стрелкового Полка. Угостил чайком с ржаным хлебом, обменялись разговором кое о чем.

Очень заморенные, похудели от боев, походов и холода, голода. Как выше упоминал, что пехота более страдает из-за пищевых продуктов, а в артиллерии более снабжены всем. Артиллеристов стрелки считают счастливцами. Товарищи очень были рады увидеть меня, а так же с волчьим аппетитом закусили. Хотя и хлеб ржаной, а мы здесь его ценили, берегли, как ценную вещь.

Ко мне взводный унтер-офицер Петр Мельников обращается так: «Вот, Михаил Сидорович, сегодня второй день праздника, у нас в Ново-Николаевске гуляют вдоволь, пьют и едят всего вдоволь, а мы здесь с голоду страдаем. Благодаря Вам Михаил Сидорович, я здесь закусил, в особенности с маслом, я не помню, когда уже так вдоволь кушал – всегда впроголодь. Сахару выдадут несколько кусков и больше не увидишь в месяц сахару, а если два раза дадут, то очень хорошо.

Хлеба дадут когда 1\2 фунта – очень хорошо, и то, если бы давали каждый день, и этого нет. Очень трудно – хуже нашего полка наверно нет из-за пищи. Знайте! Скорее бы хоть ранили или убили, чем мучится нам! А чуть что так задницу пороть розгами любит наш командир полка. Тяжело, тяжело, Михаил Сидорович, в пехоте, с голоду помрешь!»

На прощание я дал по кусочку хлеба и сахару с 1/4 фунта, а потом я пообещался купить у товарищей сахару и хлеба. Душевно простились, даже слезы на глазах…

Н. А. Кудашев, 8 января

Я спрашивал генералов: имеется ли в виду что-нибудь новое, сенсационное, вроде наступления. Генерал Данилов мне ответил: пока не будет достаточно военных припасов, чтобы довести наступление до конца, до тех пор наступления не будет, так как хуже всего начать его и остановиться на полдороге. Он несколько озабочен последствиями такого решения в отношении настроения как в войсках, желающих идти вперед, так и общественного мнения, которое нельзя посвятить в тайну недостаточности у нас военных запасов и в производительную слабость наших заводов. Он меня спросил: не слыхал ли я о неудовольствиях и охлаждении к войне в России? Я мог только передать ему свои петроградские впечатления, которые не оправдывают его опасений.

В. Галафеева, 9 января

Мой муж, Г. И. Галафеев, ротный командир 11-го Туркестанского стрелкового полка, 21-го ноября был ранен в глаз и контужен в голову, после чего его эвакуировали в Москву. Ехать ему пришлось в числе многих других раненых с воинским поездом, который совсем не был приспособлен для перевозки раненых, а возили в нем заразных больных. Доктор предупредил, что перевязочных средств у него никаких нет, а служебный персонал был так ограничен, что раненые должны были сами услуживать друг другу. Измученных до последней степени, 28-го привезли в Москву. <…>

Что делается в помещении комиссии, описать невозможно, более грязного и не соответствующего своему назначению места мне не приходилось видеть. Раненым офицерам по нескольку часов приходилось стоять, дожидаясь своей очереди, в маленькой, битком набитой кухне и таком же узком темном коридорчике, некоторые не выдерживали, и их без памяти вытаскивали на воздух; при мне один капитан, принесенный в комиссию на носилках, грозил застрелиться, если ему придется там пробыть еще немного. Всего не опишешь, было ужасно до невероятности. С мужем тоже сделался обморок, и я назад довезла его почти без памяти.

Врачи мужа не осматривали, а, заглянув в его бумаги, предписали явиться через неделю. Одна мысль об этом приводила нас в ужас, нервы у мужа были издерганы, и после каждого путешествия на Ходынку он чувствовал себя значительно хуже, да и я была измучена безрезультатными хлопотами об улучшении его участи. Больше всего мужа волновало, что при таких условиях он не в состоянии будет скоро поправиться, а ему не хотелось задерживаться дома, т. к. он знал, что в полку большая нужда в офицерах. <…>

Я не могу все это назвать иначе, как издевательством, и над кем? Над измученным и нравственно, и физически человеком, и поэтому, когда муж подал рапорт отправить его в действующую армию, я должна была покориться, т. к. со своей стороны была бессильна чем-нибудь ему помочь. Он предпочитал, если силы не выдержат, лечь где-нибудь в госпитале по дороге, но только не оставаться в Москве, где пришлось столько вытерпеть и пережить.

К сожалению, история моего мужа – далеко не единственный случай.

14 декабря мой муж полубольной уехал в действующую армию, о чем подал рапорт. Десятки раненых офицеров, и более серьезных, чем мой муж, испытали то же самое. Всех я помнить не могу, но на меня особенное впечатление произвел несчастный с раздробленной чашечкой колена и другой, на костылях, с перебитыми ногами, оба обязаны были, как и все остальные, являться в комиссию через каждые три дня. Если к этому еще прибавить, что им всем приходилось там просиживать с 10 утра до 4 часов и позже дня, то будет вполне понятно, что все они давали слово никогда больше не возвращаться в Москву, находя, что на передовых позициях куда лучше.

В. А. Теляковский, 10 января

Приехал в Ярославль вчера около 12 часов ночи. Война очень сказалась в жизни города. В ресторане «Бристоль» мне пришлось обедать сегодня совершенно одному. Не было отпущено ни одного обеда. Все жалуются на застой торговли и на необыкновенное возвышение цен на товары первой необходимости.

В. П. Кравков, 12 января

Продолжают прибывать молодые солдаты, которые еще ни разу не стреляли! Спросил, почему? Покойно ответили мне, что, вероятно, за отсутствием ружей!

«Раннее утро», 14 января

Огни Татьяниной ночи.

Утро напомнило прежнюю «Татьяну». Как будто повеселевший актовый зал университета… Наполнившие его фраки и мундиры… Плавная, медленная речь с кафедры старого ученого… Вечно юная студенческая песня, подхваченная старческими голосами… Утро как будто прежнее, такое знакомое и милое…

Но уже день рассеивает мираж прежней «Татьяны».

Задорная, хохочущая, поющая, она сегодня не та с грустной улыбкой на устах, в блеске темных глаз лучащаяся скорбь о далеких павших… В былое время с утра «Латинский квартал» Москвы Бронная и Козиха – наполнялся веселым шумом. Юные неофиты науки, руководимые бородатыми Онуфриями, уже забывшими, сколько семестров осталось за их плечами, еще в белом свете дня начинали обход грязных пивных.

Теперь… Закрыты излюбленные студенческие пивные, закрыты «казенки», не манят взора граненые рюмки на никелированных ресторанных стойках… И прежде с утра звучавший на Бронных «Gaudeamus» в этом году не разносится по деловым, не покинувшим обычного серьезного вида улицам… Вечереет… Вспыхивают в ресторанах огни. Прежние огни Татьяниной ночи… Но сегодня в их тепле не разгорается прежнее веселье. Многих из тех, кто поддерживал его в прежние годы, товарищи не досчитываются. Да и сами оставшиеся коротают эту ночь с «трезвой» Татьяной.

Немногими небольшими кружками старых друзей собираются они в ресторанах. Но без «продолжения». Без прежних шумных поездок в тропический лес «Стрельны». Одинокие лихачи только изредка проносятся по шоссе. Москва проводит тихую «Татьяну».

«Русское слово», 15 января

Вятка. В виду широкого распространения среди сельского населения некоторых уездов производства опьяняющего напитка «кумушки», губернатор издал обязательное постановление, воспрещающее заготовку и продажу труб из меди и латуни и других материалов, употребляемых для варения «кумушки». Виновные караются трехмесячным арестом или трехтысячным штрафом.

Е. Манакова, 17 января

Хоть бы скорей кончилась война! Хоть бы легче вздохнули все! Сегодня читала я в «Русском слове» выдержки из писем солдат, присланных из действующей армии. Благодарят они русский народ за подарки рождественские. Письма эти не могут не тронуть. Один солдат пишет: «Покорно прошу редакцию Русско-слова упоместить в вашем газетном номере мои сочинения, которые я пережил на театре военного действия»… Вот прямота!

А. Е. Снесарев, 19 января

У меня сейчас в одной роте два милых добровольца (один говорит – ему 16 лет, а другой 17… тот и другой несомненно убавляют); младший с Георгием, старший получит Георгиевскую медаль. Отдал их моей «красной девице»… у меня есть такой ротный командир (слабость моя и всех) – идеалист, мечтатель, службист и несказанного мужества. Теперь он и возится со своими двумя малышами: смотреть и крайне забавно, и умилительно… ребята молодцы и очень храбрые.

А. В. Романов, 20 января

Сегодня у меня был генерал-лейтенант Борис Эммануилович Похвистнев. Он заведует в штабе снабжения артиллерийским отделом и как старый артиллерист близко принимает к сердцу все вопросы об артиллерии. Самый больной вопрос теперь – это снабжение артиллерии. Изготовление артиллерийских патронов на наших заводах идет ужасно медленно. Еле-еле 12 парков в месяц, то есть 360 тысяч патронов, когда потребность около 1 ½ миллиона. Заграничные заказы могут поспеть только около марта – апреля и то не наверное. Теперь же приходится быть до крайности экономным, а это не всегда возможно. За последние дни были снова атаки немцев, и, конечно, огонь был развит сильный. С винтовками тоже не налаживается. Месячная порция наших заводов – 45 тысяч, а сейчас нужно вооружить 800 тысяч новобранцев, а запасов нет. Специалисты говорят, что можно утроить производство, но что-то не налаживается. В Японии куплены винтовки Арисака образца 1897 года калибра 2,56. Чудные винтовки, но патронов мало. Всего 125 шт. На каждую. Всего куплено 300 тысяч. И с вопросом, кого ими вооружить, тоже вызывает споры. Таким числом можно вооружить целую армию, а то хотят их дать ополченцам. Но эти ополченцы уже принимают участие в боях, а при таком распределении винтовок вопрос о снабжении патронами крайне труден. Да и изготовление к ним патронов не налажено, а что можно сделать с 125 патронами. Мало.

«Петроградский листок», 23 января

Вчера, 22-го Января, приказом петроградского губернатора графа А. В. Адлерберга, мещанка Шарлота Палогевич, 67 лет, за распространение ложных слухов и восхваление германцев, подвергнута заключению в тюрьме, сроком на один месяц, без замены штрафом. За такие же деяния крестьянка Мария Макишева, 46 лет, подвергнута тюремному заключению на две недели.

Ф. А. Степун, 28 января

Слава Богу, ночь прошла благополучно. Нас никуда не потянули, и я снова могу писать тебе. С добрым весенним утром. Под окном слышны молодые голоса. Раздаются команды. Это к нам в дивизию пришло новобранское пополнение. Бесконечно жалко смотреть на молодых парней. Можно с уверенностью сказать, что мало кто вернется домой здоровым и неизувеченным, а многие уже в ближайшие дни будут убиты. Полки редеют ежедневно. В победоносных боях, о которых я уже писал тебе, наш полк потерял половину своих людей.

И. С. Ильин, 29 января

Только в Галиции можно постигнуть во всей полноте ужас войны. Деревни наполовину выжжены и почти пусты. Все в окопах – каждая рощица, все дороги, шоссе – все сплошное укрепление. Целы проволочные заграждения и совсем свежие могилы. Вот большой холм и на нем крест и надпись: «173-го пехотного полка братская могила, 86 человек». «Ниско» все в развалинах. Тут стоят казармы 40-го пехотного австрийского полка. Были здесь и «цукерни», и рестораны, парикмахерские, прачечные. Одиноко покосившись, висит вывеска военного портного. Все выгорело, все полуразрушено, а через два дома в третий торчат обгорелые черные трубы. Сами казармы очень хороши, но и на них следы шрапнелей. Крыши сорваны, болтаются железные листы, углы корпусов отбиты. Все здания выкрашены в желтый цвет. Я вошел туда – большой плац, обсаженный деревьями, в конце плаца кегельбан, у двухэтажного, довольно красивого здания погреб с надписью «для вин», видимо, погреб собрания. Остальные корпуса трехэтажные.

Попал, вероятно, дальше в управление, потому что валялись на полу и на столах масса бумаг, газет, бланков – все в полнейшем беспорядке, грудами. Увидел какую-то книжку на полу, поднял, оказывается, французский роман. Я взял его в руку и, не глядя, задумался. Вспомнились Селищи, семь лет, проведенные там. Ярко представилась картина жизни в этих казармах, как живые встали образы всех этих лейтенантов, майоров, оберстов, которые тут служили, ели, пили, читали свои немецкие газеты, играли в кегли, потягивая пиво…

Стало обидно за свою родину – подумать только, на огромном протяжении всего Волхова стоят казармы, где сосредоточена масса войск, – и ни одних порядочных казарм, ни одного приличного помещения. Даже в Гатчине – ни гвардейские казармы кирасир, ни тем более 23-й бригады и в подметки не годятся этим казармам простого армейского австрийского полка в маленьком провинциальном городишке. Какое, в сущности, безобразие, неужели нам, русским, просто присуща свинская жизнь?! А ветер шумел оторванными листами на крыше да гулко и пусто ударял дверьми и ставнями… И война показалась такой ужасной, такой отвратительной!.. Уходя, взял на память листок с широкой траурной каймой с памяткой генералу Рудзинскому фон Рудно. Кто он был, чем отличался? Бог его ведает, но этот траурный кусочек так подходил ко всей обстановке!..

П. М. Мельгунова, 31 января

На днях С. (С. П. Мельгунов – прим. авт.) был у Ледницкого на докладе Котляревского о Галиции, куда он ездил. Доклад был интересен, но выводы Котляревского невероятны – во Львове, по его мнению, надо уничтожить университет и все средние учебные заведения, оставить можно разве одни народные школы. <…> Вообще, настроение интеллигенции боевое – воевать до конца, взять проливы, уничтожить Германию и т. д., и это люди очень левые (Никитин Б. Д. и другие). Очевидно, всех охватил тот психоз, о котором пишет Вера, как о мнении профессора Юнга: врагу приписывается все плохое, и то же самое у себя не замечается. Теперь все пишут о том, что пленным плохо в Германии, но никто ни слова не говорит об их положении у нас, а между тем, в Омске они мрут от холода на улицах (сообщение Сивковой), из Петрова Владимирской губернии офицеры русины пишут, что их поселили чуть не 100 в избе, у них нет ничего, начались массовые самоубийства.

А женщины и дети колонистов с границы – их сотнями везут, замерзших, голодных в Уфимскую губернию. Бобринская Варвара Николаевна еле успевает накормить их в Москве. А наши врачи (в военном госпитале № 18, где я работаю) – четыре пленных врача почти все тащат на себе, они и операции делают, они и в палатах. Гулять же их пускают только на дворик под конвоем – Благоволин, старший врач, боится взять на себя ответственность и вначале даже снял с них штаны, оставив в одном белье. Они измучились совсем.

Зачерствели мы совсем. Да хоть бы гнет в Галиции, где все в обществе закрыты и припечатаны.

Февраль

Н. А. Кудашев 1 февраля

Нехорошие известия принес нам сегодняшний день. Мы не только уходим из Восточной Пруссии, но, кажется, бежим. Я решительно не понимаю, чем объяснить такое неумение у нас предвидеть события. Под Летценом мы уже 3 месяца окопались, укрепились, говорят, не хуже немцев, и вдруг все бросили и стремительно удираем. Зачем же было «огород городить»?!

Т. Я. Ткачев, 5 февраля

Снова был произведен смотр дружине. Приехал, как и в первый раз, все тот же генерал Адлерберг. Первые слова этого генерала были благоприятными: «Вот здесь чувствуется воинская честь: не мужики, по крайней мере».

Подробный осмотр нижних чинов производился как что-то глубоко надоевшее. Чувствовалось, что все это только видимость, совершенно ненужная ни дружине, ни самому генералу. После того, как часть была обойдена, нижние чины отправились по квартирам. Остались только отделенные, взводные и т. п. чины. Им генерал устроил примерный экзамен. В постановке вопросов и в даче ответов было ясно, что испытующий и испытуемые говорят на равных языках.

Задает генерал вопрос:

– Что такое военная задача?

Ответы получаются самые разнообразные.

– Так что, ваше высокое превосходительство, задача – это когда, например, появится неприятельская конница и нам приказано будет по ней стрелять.

Так ответил один из наших унтеров.

– Правильно, братец, только это ты пример приводишь, а ты скажи прямо, что же такое задача?

Понятно, что мышление унтера не ушло еще от образного, но, удивительное дело, и само высокое превосходительство не избегло того же приема и тоже прибегло к примерам.

На вопрос, что должен взять солдат у своего убитого товарища, последовали тоже довольно разнообразные ответы: патроны, бинт, ружье, хлеб, белье.

– Патроны – это правильно, а остальное – нет. Все это есть или легко доставят, – говорит генерал.

– А еще что?

– Деньги, ваше высокое превосходительство!

– Как деньги? Зачем в бою солдату деньги? Это мерзость, это черт знает что такое!

Генерал проявил всю возможную в данном случае степень негодования, но продолжал дальнейший допрос. Оказалось, что солдату нужно еще взять лопатку, но отнюдь не для того, чтобы при ее помощи укрываться.

– Русский не может защищаться – он нападает. Лопатка нужна для рытья окопов, а окопы нужны для того, чтобы можно было удобней стрелять.

В этом экзамене по преимуществу и заключалась вся соль смотра. Для того чтобы произвести его, нужно было держаться на высоте задачи в продолжении 3-х часов до приезда его высокого превосходительства и 2 часа смотра, т. е. мерзнуть пять часов и услышать, что дружина похожа на воинскую часть и что в этом видна «опытная рука»

Никакой руки, конечно, здесь не чувствовалось, так как все мы знаем, что ни полковник, ни офицеры не ударили палец о палец для того, чтобы научить солдат дружины чему-нибудь нужному для них как будущих защитников окопов или даже, как говорят, творцов наступления на врага…

Н. Н. Янушкевич, 5 февраля

Потери громадные, резервисты прямо шли «продавать винтовки за 7р.» Если русские богатыри стали дорожить так рублем, то остается одно, так как ведь добить же немцев надо, – придется им тоже обещать деньги за немецкую винтовку. Авось, отсутствие долга пополнится низкой корыстью.

Николай II, 6 февраля

За последние 4 дня германцы большими силами повели наступление в Восточной Пруссии. Благодаря глубокому обходу правого фланга нашей 10-й армии, ей пришлось отступить от Мазурских озер через границу. Бои продолжаются в пределах Ломжинской и Сувалкской губерний. По-видимому, движение неприятеля приостановлено; донесения Николаши более успокоительны. И на крайнем нашем левом фланге в Буковине и прилегающих Карпатах наши войска тоже отошли под напором подавляющих сил противника.

Грустно и неприятно, но, надо думать, все это преходяще!

В. П. Кравков, 8 февраля

Обед. Внезапно пришла телеграмма от генерала Российского, извещающая, что 20-й корпус по пояс в болотах пробивается и идет авангардом через Пашкинские броды, главными же силами на Гродно, и везет с собой до 200 орудий! Все с радостью обомлели; командующий дрожащими руками взялся за телеграмму и распорядился, чтобы навстречу отправить кухни. Слава Богу, корпус вылезает из петли!

Ужин. Увы! Пришло известие, что 20-й корпус сложил оружие и сдался за израсходованием провианта и особенно снарядов. Сутками раньше пришло бы подкрепление, и корпус, может быть, был бы спасен.

Г. А. Князев, 8 февраля

Последние события тяжело отражаются в народе: «Где нам побить немца, – говорит наш дворник, – Он нас и автомобилями и «чемоданами» так и лупит. Нашим-то и не угнаться за ними. Худо пишет с войны земляк. Не совладать, говорит, с немцем, только зря пропадем». Боже, упаси, если это мнение сделается общим. Надо принимать все меры к тому, чтобы не падало настроение, особенно у войска, чтобы не пропала вера у народа. И как это случилось, что вдруг наша непоколебимая вера пошатнулась. Почти все в один голос теперь говорят, что раньше только думали, если бы не англичане, сидели бы мы теперь на Волге.

Нам так необходимо сейчас, чтобы военное счастье повернулось в нашу сторону. Иначе за упадком настроения поднимется и недовольство, и ропот, а это создаст почву для полного нашего поражения, ну, а если не окончательного поражения, то крушения всех поставленных с этой войной целей, что может быть гибелью для будущего нашей родины.

С. И. Вавилов, 10 февраля

Опять о Восточной Пруссии. Отступление было ужасным, кажется, целый корпус в плену. <…> Сегодня на кого ни посмотришь – в плохом настроении, и командир роты, и телеграфист. Спросишь: «Почему?» – «Да эта Пруссия окаянная». Впечатление вроде 1-го апреля 1904 г. Итак, значит, в душе каждого живет «Россия». Мне хорошо, я спасусь от этой жути у Пушкина и Гёте, в физике и метафизике и, наконец, в Италии. Бэнде цо бэнде, мне национальный стыд не страшен.

Б. Куртасин, 10 февраля

Отпишу Вам свое критическое положение. С 28-го января нас немец вытурил из своей земли, гнал нас 5 суток день и ночь, догнал до города Гродно да и здесь никакого нет спокоя. До сего времени не раздевался из шинели и не снимал амуниции. 5 суток лежали в лесу на снегу при морозе 20. Сначала был аппетит защищать Родину, но теперь хоть черт бы ее взял с ее защитой; замучил нас проклятый немец, в боях не счету; как есть Господь спас. Немец не такой, как Турок; у него на каждую роту по 2 пулемета и состав артиллерии по 12 пушек в батарее, а у нас только 6. Покуда отступали нами было потеряно 25 тысяч войска, были потеряны пулеметы и пушки.

М. М. Пришвин, 11 февраля

Старик просит узнать, почему же они все на месте топчутся и когда будет конец – вот самое главное. Другой пришел узнать: честно ли ведется война? Третий просил справиться, дошел ли до места их вагон с солеными огурцами. Еще хотели узнать, отчего во всех прежних войнах товары дешевели, а теперь дорожают, не обходит ли нас как-нибудь немец через Швецию, не забирает ли себе тайно наши товары.

А. Е. Снесарев, 13 февраля

Между прочим, город полон сестер милосердия, но под этим флагом выступают разные женщины, между ними и прямо легкие. Последний сорт очень остроумно окрещен кличкой «кузины милосердия». Мы много над этим смеялись.

«Новое время», 14 февраля

Петроградской Судебной Палатой по делу социал-демократов приговорены: Петровский, Муратов, Бадаев, Шагов и Самойлов, а также Розенфельд, Яковлев, Линде и Воронин к ссылке на поселение с лишением прав, Ульянова в крепость на 1 год 6 месяцев, Антипов на 8 месяцев, Козлов оправдан.

М. С. Анисимов, 17 февраля

Смотрят на солдат как на зверя, точно солдат каменный везет все на себе с великим терпением, его еще оскорбляют, издеваются, ругают за день страшно и ночью нет ему спокою.

Вечером поручик из злости отпущали поздно в 8 часов вечера. Ничего не видать, а работу не прекращают. Все на свете проклинаем и тот час в который ты родился. И так уже с великим трудом переносим все военные нужды, а тут еще на работе над нами издеваются как над идиотами. Нет возможности как малому дитю хочется плакать и плакать, если найти только утешение в слезах. Никто ни найдет солдата ласковым словом, а все газеты переполненные доблестью солдат. За что его так обижают, чем он виноват, что плохого сделал русский солдат? Кто мужественно переносит под ураганом огня, как не русский солдат, а ему никакого уважения, проливает кровь, кладет жизнь свою.

«Русские ведомости», 19 февраля

В общегородской союз очень часто поступают от солдат из действующей армии указания на полное отсутствие у них развлечений во время перерывов военных действиях, в то время как австрийцы развлекаются почти рядом музыкой, гармониками и т. п. В виду этого отдел пожертвований общегородского союза обращается к жертвователям с просьбой уделить некоторые суммы на приобретение гармоник для солдат действующей армии, среди однообразной и тяжелой жизни которых хотя бы незначительное развлечение имеет громадное значение.

3. В. Арапова, 22 февраля

Как разнится со вчерашним днем, боже мой, что творилось у нас сегодня в палатах… Сплошные умирающие, окровавленные, не перевязанные, со сломанными руками и ногами… Все это доставил нам поезд прямо с позиций… Ничего подобного ни разу еще не было. Я даже растерялась перед полной невозможностью прийти на помощь всем этим страдальцам сразу. Рук не хватало устраивать их и переносить на койки. Надрываясь, мы с волонтерками-помощницами перетаскивали их сами. Запах от гниющей крови стоял такой, что меня несколько раз чуть не вырвало. Я стараюсь не дышать, раздевая и осматривая этих бедняг. В перевязочной в продолжение 10 часов шла безостановочная работа, конечно, наспех, кое-как, что еще больше меня расстраивало. Но что за величие в страдании у нашего народа!

И. С. Ильин, 22 февраля

Вот я и во Львове. Что за вокзал! Ни с чем его сравнить не могу, потому что в России таких вокзалов не видел. <…> Успел побывать в кафе, где светло, шумно, масса народу: офицеры всех чинов и родов оружия и кокотки. В поезде ехал с горцем Дикой дивизии: у него прострелен весь бешмет, оказывается, шел в атаку на деревню и в него из окна из карабина стрелял австрийский офицер. От волнения промахивался, и горец его зарубил. У него четыре креста солдатских, ему сорок-два года, он хорунжий. Призван из запаса. Кроме войны ничего не признает. Большой комик, настоящее дитя природы! Ходит как дома, никого не стесняется, всем говорит «ты». Стал и мне говорить, только в кафе спохватился: Ты уж извыны, такая прывычка, всем «ты» говорю – буду с тобой на ты – хочешь? Ну отчего бы мне не хотеть, конечно, захотел.

Р. М. Хин-Гольдовская, 23 февраля

Война породила массу анекдотов. Самые остроумные – еврейские. Еврей спрашивает: почему вел. кн. Николай Николаевича портрете держит руки всегда в карманах. – Поляк недоумевает. – Потому, – говорит еврей, – что когда он их вынет после войны, все увидят, что в одной кукиш для нас, в другой для вас…

Рассуждают о политике: русский, англичанин и еврей. Мечтают, как бы хорошо взять в плен Вильгельма. – Я бы ему все кости переломал, – говорит русский. – Нет, – возражает англичанин, – я бы его привязал к позорному столбу, чтобы каждый мог его бить. Еврей молчит. – Ну, а вы бы что с ним сделали? – спрашивают русский и англичанин. – Я бы не стал его бить, – сказал еврей, – я бы ему дал свой паспорт и отправил его в Россию!..

«Московская копейка», 23 февраля

Всероссийским городским союзом произведена была анкета о причинах дороговизны на пищевые продукты. Разосланы были анкетные листы всем губернским городам. По полученным от 35 городов (56 % общего числа) ответов причины дороговизны представляются в следующем виде: 12 городов указывают, как на причину дороговизны, на расстройство товарного жел. дор. движения; 5 городов – на спекуляцию торговцев; 3 города – на усиленный спрос на продукты со стороны военного ведомства и запрещение вывоза их из мест производства; 3 – на повышение провозной платы; 2 – на недостаток подвижного состава; 1 – на отсутствие посреднических городских и общественных организаций; 1 – на прекращение доставки продуктов морским путем и 1 – на зависимость города от порайонных комитетов.

«Раннее утро», 25 февраля

На имя харьковского городского головы Д. И. Багалея поступила от харьковских карманных воров характерная «петиция», в которой они просят городского голову не увеличивать числа вагонов трамваев.

«Пока скопляется публика у остановок, пока в вагонах давка, – говорят карманники, – жить еще можно, при увеличении же вагонов публика разредится, и тогда прощай кошельки. Мы люди семейные, а по обстоятельствам военного времени карманы у обывателя тощи, и ежели теперь живем кое-как, то что с нами будет тогда. Надо и об интересах карманников подумать. Мы тоже обыватели».

«Петиция» покрыта подписями, в роде: «Санька студент», «Ванька кривой» и т. д.

В. А. Теляковский, 26 февраля

На днях у Ходотова был вечер, на котором присутствовало около 60 человек; между прочими – Великий Князь Дмитрий Павлович, князь Кокашидзе, Корабчевский с женой, наши артисты Потоцкая, Филиппов, К. Яковлев, Лаврентьев и другие. Вечер окончился тем, что Потоцкая напилась и среди комнаты стала отправлять нужду. Как все это мерзко и непонятно среди артистов в такое тяжелое время войны.

Март

«Раннее утро», 1 марта

Поэзо-вечер.

Пятый поэзо-вечер Игоря Северянина собрал вчера переполненную аудиторию в Политехническом музее. Как и на прошлых поэзо-вечерах, выступлению Игоря Северянина предшествовал реферат. Прочитанный вчера Виктором Ховиным реферат носил довольно вычурное заглавие: «Лирико-критические страницы на тему: «Сквозь мечту».

Референт много говорил о преображении жизни искусством, цитировал Оскара Уайльда, закончив определение творчества Игоря Северянина следующим образом:

– Поэт созерцает мечту сквозь современность, не забывая в то же время и природу. <…>

Равнодушно прослушала публика этот реферат, не менее равнодушно прослушала декламацию М. С. Дымовой и П. И. Старковского. Равнодушие и холодность аудитории нарушил Александр Толмачев, прочитавший несколько «поэз». Это – бледная копия Игоря Северянина, и не даром А. Толмачев посвятил сонет своему другу и учителю.

Выступление Игоря Северянина сопровождалось обычными овациями и поднесением цветов.

Н. Н. Врангель, 2 марта

Петербург. Здесь все только и говорят о кошмарной истории ареста шпионов. Рассказывают, что генерал По, прибывший к Государю, передал ему доставленный французскими шпионами в Германии список шпионов немцев в России. Во главе их стоит полковник Мясоедов – бывший начальник жандармского отделения в Вержболове.

М. С. Анисимов, 3 марта

Восемь часов утра приезжал 3-ей армии командующий его высокопревосходительство Родько-Димитиреев (Р. Д. Радко-Дмитриев – прим. авт.). Поздоровался с войсками и поблагодарил за храбрость сибиряков и спрашивал у Дивизионного почему у нижних чинов мало наград. Был на 4 автомобилях.

В. А. Сухомлинов, 4 марта

Злополучный наш Петроград в последнее время переполнен массою таких слухов и сплетень, что и уши вянут. В этот столично-провинциальный огонь подлили масла мясоедовским арестом. Какие на этом фоне вышивают узоры, нет возможности передать.

В. П. Кравков, 5 марта

Приехавший из Петербурга полковник передавал, что там только и разговоров за последние дни было об открытии якобы широко организованного у нас в армиях шпионажа, свившего себе гнезда во всех ш

табах, включая штаб Верховного главнокомандующего; жандармерия в широких размахах производит обыски; обыску подвергся будто бы и сам Сухомлинов собственно, его жена. Не муссируются ли слухи о шпионаже нашими горе-стратегами, желающими этим прикрыть свои неудачи и оправдать свои действия?! В числе изменников упоминаются люди видного общественного положения.

С. П. Мельгунов, 5 марта

Мясоедовская история. Говорят, что она раскрыта французским контршпионажем. По слухам, в связи с этим приезжал По. Мясоедов будто бы уже расстрелян для того, чтобы скрыть следы. Утверждают, что замешаны высокопоставленные лица.

В. М. Векилова, 5 марта

Боже мой, как скучно. Как прекрасно было время Людовика XIV, или Генриха IV, время убийств, блеска, страданий и борьбы – борьбы прекрасной, настоящей, беспощадной, после которой – слава победителям и горе побежденым. Или время французской революции, заговоры, интриги: Наполеон, герцог Рейхштадтский, Скарпио, Шувалов.

Приписка из 1930 г.:

Спасибо за революции – больше не надо.

«Северное слово», 5 марта —

Нашим «деятелям» наживы.

Что им отчизна, совесть, честь,

Плеск крови, слезы, раны…

Дери, пока возможность есть,

И набивай карманы!

Долг гражданина? Ерунда!

Спешите поживиться;

Подобный случай, господа,

Не скоро повторится.

Сдирай лохмотья с голышей,

Плевать на плач и стоны:

Из кровью залитых грошей

Составим миллионы!

Застой в делах? Нужда? Плевать!

Будь тверд. Возьми в привычку

Без рассуждений стричь и драть;

Подобный случай упускать

Грешно!

Сарынь на кичку!!

«Русские ведомости», 7 марта

Что посылать в армию?

Главноуполномоченный общеземского союза кн. Г. Е. Львов получил от начальника снабжения войск Северо-Западного фронта генерала Данилова следующую телеграмму:

В виду производящихся ныне сборов на пасхальные праздники нижним чинам армии позволю себе сообщить вам, что, как выяснилось из сношений с армиями, наиболее желательными для нижних чинов подарками являются: холодное белье, короткие полотенца, платки, портянки, сало для смазывания ног в маленьких баночках, мыло в виде яиц, сапожный товар, кожа, дратва и шила для чинки сапог, нитки, иголки, пуговицы, английские булавки, почтовая бумага, конверты, карандаши, папиросы, чай, чайные кружки, деревянные ложки, складные ножи, сладости. Прочие съестные продукты нежелательны в виду скорой их порчи.

Если настоящее мое сообщение будет вами принято, то не признаете ли возможным дать ему более широкое распространение.

Генерал Данилов.

Николай II, 9 марта

После утреннего доклада вернулся к себе и начал письмо Аликс, как вдруг Николаша ворвался ко мне с Янушкевичем и Даниловым и объявил радостную весть о падении Перемышля!

О. В. Саводник, 10 марта

Сегодня занятия были только до 12 часов, а потом был молебен, потому что 9-го марта была взята одна из неприступнейших крепостей, Перемышль. После молебна повели всех в залу, и там инспектор сказал речь в честь победы, Соловьев прочел телеграмму к главнокомандующему Николаю Николаевичу, а потом пели «Боже, царя храни» и кричали «ура».

Как-то весело и вместе с тем хочется убежать и плакать, плакать. У нас многие плакали, особенно Антонина Афанасьевна, да как же – у ней муж пропал, кажется, в плену, как дядя Митя, жалко ее ужасно, хочется подбежать, поцеловать и утешить.

Н. А. Кудашев, 12 марта

Вчера вечером я спросил ген. Данилова, как он оценивает положение после взятия Перемышля. Он <…> подтвердил, что штаб твердо решил сперва покончить с Австрией, а потом, чрез труп ее, добраться и до главного противника – Германии. На энергичном действии на Австрию он настаивает и из политических соображений (увлечь нейтральных). В общем, он мне сказал, что считает наше положение лучшим, нежели германское, но просит не ждать быстрых и эффектных последствий падения Перемышля.

Э. А. Верцинский, 13 марта

Перемирие с немцами от 2 до 5 часов дня; похоронено более 200 трупов, преимущественно лейб-гвардии Семеновского полка. Ходил на позицию. Холодный ветер, вновь все замерзло.

«Новое время», 15 марта

К борьбе с немецким шпионством. Объявление главного начальника петроградского военного округа генерала от инфантерии барона Зальца.

«Воинские чины, будьте осторожны в разговорах о войне, особенно при переездах по железным дорогам. Не давайте себя выспрашивать. Неосторожное слово может причинить много вреда на полях сражения. Подозрительно любопытных немедленно передавайте в руки властей. Помните, что для нашего врага все средства хороши и что звание шпиона у него почетное».

Н. И. Реморов, 16 марта

– Тепло стало, весна наступает! А там и Пасха скоро! – рассуждают мои школьницы.

– Ах, если бы и война скоро кончилась и воротились бы все домой! То-то хорошо было!.. – слышу голосок Паши Шевляковой, которая сильно скучает об отце.

– Ты все про войну, Паша! Когда она кончится – никто не знает… – замечаю я.

– Война кончится тогда, когда разобьют поганых немцев! Без победы мира не будет!.. – с достоинством вставляет моя политик – Любочка Рожнова.

– Теперь уже наверно скоро покончат с немцами. Слышно, что взяли много городов у турок! – говорит еще кто-то.

– Скоро да не споро… – спорит опять Люба. Турки слабы, вот если бы с австрийцами и немцами помог бы нам Бог управиться. А скоро возьмем мы их всех в полон, там Франция с Англией нам помогут…

Я сижу и слушаю умный детский лепет.

Б. П. Апрелев, 17 марта

Сегодня ездил на Александровский вокзал для встречи эшелона пленных из Пржемышля (Перемышля – Авт. сост). Наблюдал бытовую картинку. Ко мне, твердо отбивая ногу, направились человек пять австрийских солдат, которых конвоировал наш ополченец в смятой фуражке, тулупе и с очень плохой выправкой. Когда эта группа подошла, то я поздоровался с ополченцем; на мой привет он ничего не ответил, зато австрийцы (оказавшиеся русинами) бодро ответили – «здравия желаем Вашему Высокоблагородию». Тогда вдруг ополченец, держа винтовку в левой руке и жестикулируя правой, начал мне объяснять, что его поднадзорные, увидя на мне форму, отличную от других русских офицеров (я был в черном пальто), просили его меня показать им поближе. Он их просьбу исполнил и вот привел их ко мне. Далее, с оттенком какого-то странного сознания своего превосходства, ополченец произнес следующую фразу, от которой я едва мог сдержать смех – «хороший они народ, Ваше Скородие (Выше Высокородие – прим. авт.), только уж оченно запущены. Дисциплины в их мало». Странно это было слышать из уст небрежно одетого, совсем не воинственного и уже вовсе без всякой дисциплины ополченца.

Л. А. Тихомиров, 19 марта

Невообразимая чепуха со снабжением населения предметами первой необходимости. <…> Всего в России довольно, в огромном избытке. <…> Но бестолковая власть, губернаторы воспрещает вывоз и провоз. Никто ничего не может продать, никто ничего не может купить, нечем кормить людей, нечем кормить лошадей, а сено, овес, хлеб – гниют и пожираются крысами. Это какие-то неисправимые глупцы, не способные понять – где нужна власть, и что она не должна мешаться.

Теперь – дров нет. А живем около лесной области, где каждое лето горит лесу больше, чем нам нужно на отопление. Насколько нужно быть гениально глупым, что бы умудриться замораживать население Москвы?

Но вот – додумали.

Теперь – к Праздникам все караул кричат, нет яиц, нет масла, нет сыра, нет ветчины. Сейчас Катя в лавке покупала яйца (для Фуделей – на Арбат с Басманной!). Стон стоит, приказчики одурели, покупательницы орут и ревут, а яиц нет. Дают по пятку, по десятку. И даже не эксплуатируют, дают по 40 копеек десять (в прочих местах по 45 копеек, в Посаде – 50 копеек), но яиц нет, нельзя давать одним и отказывать другим, поэтому дают понемножку. В этом гвалте хозяин получил телеграмму. Оказывается, что Министр разрешил «пропустить» в осажденный губернаторами город Москву шесть вагонов яиц. <…> Это маленький образчик ерунды, создаваемой властями. Прямо ужасные люди, и зачем только они суют свой нос?

Теперь забирают в военное ведомство и воспретили продавать почти все дезинфекционные вещества. А администрация под страхом штрафов и тюрьмы, велит дезинфицировать дворы. Да и вправду: ведь эпидемии угрожали и будут. Чем же нам защищаться от заразы? Сам Вильгельм не мог бы лучше дезорганизовать, замучить и обессилить врага. Очень возможно, что наперекор стихиям – Россия будет заморена раньше, чем Германия.

«Вестник Союза Русского Народа», 20 марта

Тяжело было жить прошлые годы: народ наш то пил, то спал непробудно, а городские люди, так называемая интеллигенция, разделились по партиям, ведя между собою бесконечные споры.

И вдруг произошло нечто неожиданное: Вильгельм объявил нам войну – внезапно свершилось чудо: народ наш сразу отрезвел. Спал, лежал народ-пьяница, народ-хулиган и… проснулся народ-Богатырь. <…> Было ясно, что проснулся народ, поднялся во весь свой рост могучий: и сразу стало ясно, что победа над сильным врагом будет наша, и действительно: расшатана вконец бесчисленными поражениями Австрия, на краю гибели ввязавшаяся в войну, благодаря своим предателям младотуркам, сама Турция. И только одна Германия еще держится до сих пор. Хотя ни в одной встрече в равном числе она не могла выдержать удара наших чудо-богатырей. И светлым, нежданно счастливым кажется нам наше будущее. Откроется нам наше Черное море. Засияет Крест Православный, наш русский Крест на вратах Царьграда, на чудном, древнем храме Святой Софии. Будет нашим навсегда старинный, чудный, мировой Царьград. Приблизится путь наш к самому Святому месту – к Святой земле. <…> Наконец и сами мы у себя на родине своей заживем в довольстве и счастье. Забудется и горе, и прежняя бедность.

А. В. Орешников, 21 марта

Официально объявлено о повешении полковника Мясоедова за измену. Вчера через Москву вели австрийских пленных, взятых в Перемышле; народ добродушно к ним отнесся, угощали папиросами. Но к чему устраивать такие триумфы победителей? Я не пошел.

С. Смирнов, 22 марта

Зима полная. Кругом церкви ходили – зима, вьюга, под ногами лед и снег. Корм – сено 1 р. 15 к. пуд и вообще все продукты страшно дороги. Пасха невеселая. Да еще вчера телеграмма была с войны, что в нашем штабе обнаружили шпиона полковника (т. е. С. Н. Мясоедова – прим. авт.) – противно и обидно.

И. А., 23 марта

В 1-й день Пасхи т. е. Воскресения вдруг смолкла стрельба враждующих сторон – из окопов нашей позиции и со стороны противника стали появляться условные знаки, потом головы людей и наконец группами стали вылезать из окопов наши и германцы махая руками и крича «Пан пан ходь сюда, стрелять не будем». Сначала несколько смельчаков из наших решились первым пойти на приветствие и зов германцев и вот сошлись обе враждующие стороны на поле брани, начались поздравления с праздником, взаимные пожелания и угощения чем Бог послал хлебом-табаком даже вином, которого как говорят у германцев в изрядном количестве имеется; Обменивались газетами, давали адреса друг другу и т. д. итак продолжалось это свидание до вечера, на следующий день условились опять не стрелять.

И вот сегодня я тоже отправился навестить Германцев, захватив с собой предварительно 4-х товарищей, по пути к нам присоединилась еще кампания – явились гармоники и вот с пением и пляской наша компания добралась до германских окопов. Разумеется вышли и германцы, поздоровались и пошла взаимная беседа через посредство переводчиков, шутки, смех, пляска под гармонику и проч. Но вся беда в том заключалась, что не понимали друг друга, скажешь кому либо из германцев «Вы по-русски понимаете» он только пожмет плечами и больше ничего.

Я подошел к одному молодому германцу стоявшему отдельно от других – обмерили друг друга взглядом, он посмотрев на меня вздохнул и сказал по-русски «да скверно» я его спросил, а что скверно, но больше этого слова ничего не мог добиться от него – бормочет, что то сказать хочется, а ничего не выходит.

Как хорошо Веруся как отрадно сделалось на душе от такого неожиданного события в самом то деле удивительно как-то. Сошлись люди которые за несколько часов перед этим старались как бы удобнее выбрать момент поразить друг друга смертоносной пулей, не знаю сколько бы времени продолжалось это свидание враждующих сторон, каждому из нас не хотелось уходить друг от друга, хотелось подольше побыть в этом радостном, мирном настроении но пришли германские офицера и наши скомандовали к местам, мы разошлись и всему конец.

Т. Я. Ткачев, 24 марта

Не умаляя ничьей храбрости и достоинства, можно сказать, что каждый из сражающихся с величайшим удовольствием отправился бы домой вместо окопов. Это непререкаемая истина. Я не встречал ни офицеров, ни солдат, которые бы этого не хотели.

Вот как заканчивает письмо ко мне один молодой студент: «Желаю Вам и себе, чтобы война скорее кончилась и мир хотя бы немножко пришел в равновесие, чтобы наша эпоха стала менее исторической и менее знаменитой, чтобы на всей земле перевелись герои и богатыри, ибо по всем признакам мы недостойны жить в столь героическое время».

А вот пишет старик В. И. Немирович-Данченко в № 80 от 9/IV «Русского слова»: «Я счастлив, бесконечно счастлив тем, что моя великая родина является теперь тем медным змием Моисея, от одного взгляда на который спасались все обреченные гибели, смерти, страдания. И, оглядываясь назад, я вижу, что такой ослепительной всемирной цели служило все: и наши поражения в прошлом, потому что мы на них учились, и наши несчастья, ибо они были спасительными ударами молота, сбивавшими нас в одну несравненную мощь».

Если бы эти две цитаты были без обозначения, сомневаюсь, чтобы кто-нибудь правильно определил возраст их авторов. Седовласый Данченко блещет всеми цветами зеленой юности, которая кипит и захлебывается от восторга там, где более пожилой возраст скептически качает головой. А здесь – все наоборот: двадцатилетний юноша с большим правом мог бы носить седины, чем вышеупомянутый старец.

С. И. Вавилов, 25 марта

Анекдот. Говорят, к Верховному Главнокомандующему, в его распоряжение прислали миллион яиц к Пасхе. «Что с ними делать?» – сказал Верховный Командующий. «Отдайте их полякам, все равно после войны они не получат ни хуя, так пусть хоть яйца будут».

«Столичная молва», 26 марта

Официально – трезвость еще процветает в Москве, а неофициально – нет дома, где бы не было основательного запаса питья. И те немногие москвичи, что остались к Рождеству без вина, теперь, наученные горьким опытом, сделались умнее и задолго до Пасхи стали готовить запасы.

Впрочем, это не трудно было: комиссионеров развелось – сколько угодно; заходят прямо с улицы в незнакомые дома и спрашивают коротко:

– Сколько и чего?

И в тот же день заказ исполнен, и даже цены «божеские». Почти повсюду есть водка – настоящая «монополька», есть даже пиво, которое привезли, будто бы, из Харькова, где продается оно, будто бы, совершенно открыто.

Так и встретил и проводит москвич праздник в веселии.

В. А. Теляковский, 27 марта

Вечером у меня был Шаляпин, вернувшийся из Киева. Шаляпин говорит, что в провинции существует глухое недовольство, особенное впечатление сделала история Мясоедова. Пока война, все будет покойно, но настроение может иметь влияние после войны. Особой популярностью среди народа пользуется Великий Князь Николай Николаевич, которому очень верят.

А. А. Жданова, 29 марта

Вот навстречу идет серая толпа: пленные австрийцы. Их привезли в Тверь сорок пять человек. Я встретила человек двенадцать. Они были окружены кольцом мальчишек, которые следовали за ними по пятам. Вот они, наши враги; светлые усы на загорелых лицах, серые шинели с пряжкой позади и кепи, надвинутые на глаза. Они шли шумно и громко говорили по-немецки. Один из них сказал по-русски:

– Вот из них красивая прошла.

Все стали оглядываться. Если б не это, я бы, пожалуй, присоединилась к магическому кольцу мальчишек. Ещё недавно эти люди за тысячи верст отсюда видели свои родные горы, города и деревни. Теперь они здесь, в Твери, месят нашу грязь, собирая за собой публику. Вот это я понимаю и завидую им. Жить так страшно интересно, хотя, быть может, и тяжело.

А у нас опять победа, вспоминаю я, русские войска взяли высоту 909 на Карпатах. Где-то за Волгой, у казарм, начинается манифестация. По далёкому гулу «а-а-а-а» я предполагаю, какое оглушительное «ура» раздаётся там. Ветер едва доносит пение. А с другой стороны – барабанный бой. Несколько рот выступают из Твери. Качаются за спинами котелки, мерно но беспорядочно идут серые массы за победой и за смертью.

Н. М. Брадис, 30 марта

Война всем как я наблюдаю, очень надоела. Уже не говоря о солдатах, в особенности прибывших недавно (странно – но так), и гг. офицеры жаждут окончания. Энтузиастов кажется не встречается. Уж если завидуют, если кто нибудь из офицеров ранен и отправляется домой, если сами жаждут получить как нибудь рану, не тяжелую конечно. Дух среди солдат и офицеров не ахти какой геройский. Конечно, восемь месяцев походной жизни со всеми с невзгодами, а в особенности в Карпатах, не может отразиться иначе. А у нас в батальонах несколько человек с самого начала кампании. А настроение такое легко передается, ну и дух соответствующий. И солдаты тоже старых, т. е. выдержанных солдат осталось очень мало: из первоначального состава всего человек 20. Остальное пополнение более или менее старого происхождения: ратники и новобранцы и те и другие конечно считают себя обиженными судьбой. Одним раньше срока, другие вообще не рассчитывали воевать когда либо. Мира ждут с громадным нетерпением…

Апрель

3. Н. Гиппиус, 1 апреля

Эта зима – вся в глухом, беспорядочном… даже не волнении, а возбуждении, каком-то. Сплетаются, расплетаются интеллигентские кружки, борьба и споры, разделяются друзья, сходятся враги… Цензура свирепствует. У нас частые сборища разных «групп», и кончается это все-таки расколом между «приемлющими» войну «до победы» (с лозунгом «все для войны», даже до Пуришкевича и далее) – и «неприемлющими», которые, однако, очень разнообразны и часто лишь в этом одном пункте только и сходятся, так что действовать вместе абсолютно неспособны.

Да и как действовать? «Приемлющие» рвутся действовать, помогать «хоть самому черту, не только правительству», и… рвутся тщетно, ибо правительство решительно никого никуда не пускает и «честью просит» в его дела носа не совать; никакая, мол, мне общественная помощь не нужна. А если вы так преданы – сидите смирно и немо покоряйтесь, вот ваша помощь.

Отвечено ясно, а патриоты интеллигентные не унимаются. Даром, что все «седые и лысые».

В. А. Теляковский, 2 апреля

Возбуждение против немцев русских растет в народе и часто проявляется в разговорах прислуги. Наверное, революционные элементы в свое время воспользуются этим. Немецкие фамилии при Дворе смущают низших служащих. Мой курьер Бывалый убежден, что все эти немецкие фамилии расположены к Германии, рассказывал моим людям, что граф Фредерикс болен, когда бьют немцев, и здоров, когда у нас неудача. И откуда является такая глупая выдумка. Бывалый глуп и, конечно, повторяет чужие слова простого народа. Может быть, и пущено это нарочно.

В. Меньшов, 3 апреля

1-го числа объявили призыв ратников первого разряда до 1900 года. Для чего так много? – встает вопрос. Немцы остановлены, австрийцы накануне позорного мира. Что же ещё? Уж не трение ли между союзниками из-за Константинополя, который у нас все считают уже русским. В Англии уже давно бьют тревогу по поводу предполагаемого занятия этого «ключа» русскими. Ох, сильно мне думается, что мы будем еще говорить о «коварстве Англии»…

В связи с распространением слухов о сепаратном мире Австрии южные государства (главным образом, Италия) начинают энергично действовать-готовиться к войне. Легко теперь подбирать угольки чужими руками. Но не было бы поздно.

В Петрограде большой недостаток угля. Где возможно переходят на нефть и дрова. Газовое освещение уменьшено, хотят сократить также и трамвайное движение. Цены на всё сильно возросли. Администрация принуждена издавать таксы на мясо, масло, яйца, и др. продукты. Несмотря на то, что всё это теперь не вывозится из страны, скорпионы набавляют цены. Городские управления и кооперативные общества, которых пока еще очень не много, но о которых теперь говорят очень много, принимают возможные меры. Благодаря этому грабежи немного регулируются, задерживаются.

«Саратовская жизнь», 4 апреля

Сегодня приезжает в Саратов П. Н. Милюков, который прочтет лекцию «Война и европейская интеллигенция». Особый интерес лекции представляет «Германская Белая книга», печать, палата, воззвание профессоров; затем – «Вопрос о проливах» и «Вред агитации в пользу поспешного мира».

«Новое время», 5 апреля

Беспорядки, вызванные дороговизной продуктов.

5 апреля, в первом часу дня, на Преображенском рынке на почве возвышенных цен на продукты первой необходимости возникли беспорядки, причем толпой были разгромлены мясная палатка, две лавки и булочная. Владельцы этих лавок, по мнению толпы, особенно усердно взвинчивали цены. На место происшествия прибыл помощник московского градоначальника полк. В. Ф. Модль. В то время, когда он разговаривал с окружавшими его лицами, стараясь выяснить обстоятельства, вызвавшие беспорядки, с противоположной стороны рынка было брошено несколько увесистых камней, которыми полковнику Модлю были причинены поранения головы в трех местах, полициймейстеру 3-го отделения Золотареву – поранения головы и околоточному надзирателю Войцику – тяжелые поранения головы. Кроме того камнем ранило какого-то мальчика, которого в бессознательном состоянии отвезли в Бахрушинскую больницу. Толпа после происшедшего быстро рассеялась.

А. В. Орешников, 6 апреля

Будто бы в Царском Селе было заседание министров у Государя 4 дня тому назад: Австрия предложила мир, соглашаясь отдать Галицию, Боснию и Герцеговину России (последние не Сербии), но вопрос остановился из-за требования России пропустить наши войска к границе Силезии. Правда ли все это?

В связи с делом повешенного Мясоедова арестована будто бы жена начальника охраны Филиппова и ювелир Ган; в ящике Мясоедова в одном банке будто бы найдено 1½ миллиона рублей.

Говорят, вчера у Преображенской заставы было побоище из-за дороговизны, вмешалась полиция и Модлю проломили голову.

Н. М. Брадис, 7 апреля

Читать совершенно нечего. Достал какую то прочитанную до дыр газету, читал ее читал, все объявления прочел, все статьи перечитал два раза. От скуки прочищал ручей, дрова стал пилить, хату убирал свою и перед домом устроил веранду.

Ночью ходили на разведку. Далеко не пришлось идти, наткнулись на секрет – не подпустил: шагов на 60 открыл стрельбу. Да с теперешними солдатами нельзя идти на разведку. Идут, как ломовые, шум стоит, слышно далеко. Картошки стали, чтобы им пусто было, искать вместо патруля. Да разве можно какую нибудь разведку сделать с такими солдатами, которые «до плену ходят».

Е. С. Топалова, 8 апреля

В вагоне ехала с нами одна женщина с двумя детьми одному 4 года другому 1 год. Она ехала к своему мужу который должен был отправиться на войну и хочет повидаться с женой и детьми. Она взяла одну плацкарту для себя а для детей не взяла потому что не могла заплатить, а кондуктор требовал чтобы она взяла плацкарту она плакала и мама и Элеонора Ивановна дали ей по полтиннику. Миша угощал своими шоколадками мама дала им бутерброты с ветчиной.

И. С. Ильин, 10 апреля

Сегодня день торжества в Самборе. Город весь разукрашен флагами, арками с надписями «Освободителю» или «Давшему Свободу». Улицы лоснятся чистотой. А день жаркий, совсем летний. Очень тихо. Царский поезд прибыл в час. Мне пришлось ждать у переезда, где пропускали только до одиннадцати часов, а я на несколько минут опоздал, но все же удалось пройти. Очень красиво было зрелище войск, стоящих шпалерами по улицам, по которым проезжал Государь. Государь с вокзала проехал с великим князем Николаем Николаевичем в штаб армии, а затем около трех часов поехал обратно.

Все время до отхода поезда я стоял как раз против окна, из которого смотрел Государь. Рядом с Государем, в другом окне, виднелся Воейков. На перроне стоял генерал Брусилов, сзади него конвой Ставки, штабные и офицерство.

Государь очень бледен, у него необыкновенно скорбное выражение. Он все время держал руку под козырек. Поезд медленно, плавно, почти незаметно начал отходить, и мы все, стоящие на перроне, закричали «ура». Государь поехал в Перемышль. Николай Николаевич стоял на площадке.

Николай II, 10 апреля

Спал отлично и в 8 ½ пил чай. Через час поехал на станцию, где был оперативный доклад. В 10 час. отправился с Николашей и другими по железной дороге в Самбор. Приехал туда около часа и был встречен Брусиловым и моей чудной ротой 16-го Стрелкового Императора Александра III полка – под командой ее фельдфебеля. Проехал в штаб-квартире Брусилова, где назначил его генерал-адъютантом). Он нас накормил завтраком, после чего вернулись в поезд и продолжали путь на юг.

Первая гряда Карпат была хорошо видна. Погода стояла дивная. Около 4 часов прибыл в Хыров, где был собран весь 3-й Кавказский корпус генерала Ирманова. Обошел все части пешком и затем объехал их в моторе и благодарил за боевую службу. Вид полков великолепный. Так был счастлив видеть своих ширванцев. Вернулся в поезд и продолжал путь на Перемышль, куда приехал в 7 час. По улицам стояли шпалерами запасные батальоны и дружины. Заехал в церковь, устроенную в железнодорожном сарае, и затем в дом, приготовленный для Николаши и меня. В 8 часов поехали к обеду в гарнизонное собрание, где было собрано разное вооружение, найденное в австрийских складах. Вечер был теплый, как летом, и с луной.

Итак, я попал в Перемышль, по милости Божией, через месяц и два дня после его падения. Масса сильных впечатлений.

Ф. А. Степун, 10 апреля

Читали мы тут тоже, как русские солдатики ухаживают за юными добровольцами, как берегут им лучшие порции, как покрывают их ночью всяким тряпьем, чтобы не мерзли хрупкие тельца. На самом же деле мы видели нечто совсем другое. В нашей же батарее было семь юных добровольцев (теперь ни одного не осталось, все «поутекали» обратно), что явились к нам с лозунгом «Или грудь в крестах, или голова в кустах».

Солдаты все, как один, относились к ним с решительным недоброжелательством, а подчас и с явным презреньем и ругали их самыми отборными словами. <…> Добровольцев они презирают потому, что добровольцы пришли в батарею «зря», потому что они ничего «настоящего» все равно делать не могут, потому что их привела в ряды защитников отечества не судьба, а фантазия, потому что для них театр военных действий в минуту отправления на него рисовался действительно всего только театром, потому, наконец, что добровольцы эти бежали от того глубоко чтимого солдатами священного, полезного и посильного им домашнего труда, который после их побега остался несвершенным на полях и в хозяйствах. <…>

Хуже, однако, чем ложь фактописи ужаснейшая ложь нашей идеологии. «Отечественная война», «Война за освобождение угнетенных народностей», «Война за культуру и свободу», «Война и святая София», «От Канта к Круппу» – все это отвратительно тем, что из всего этого смотрят на мир не живые, взволнованные чувством и мыслью пытливые человеческие глаза, а какие-то слепые бельма публицистической нечестности и философского доктринерства. Вот тебе пример.

«Война объединила общею скорбью и общею судьбою русских, поляков и евреев» – это из газет, а вот что у нас. Галиция, весна, прекрасная погода. По каменистой горной дороге несутся вскачь паршивенькие санки. В санках, вытрепав наглый чуб из-под папахи, сидит молодой казак. Верхом на запряженной в сани тощей кляче, у которой ребра как ломаные пружины в матраце, трясется в седых пейсах рваный, древний «жид» с окаменевшим от ужаса лицом. Казак длинным кнутом хлещет «жида» по спине, а жид передает удар лошади.

При гомерическом хохоте группы солдат и большинства офицеров этот погромный призрак скрывается за поворотом дороги. Это я видел сам. А вот рассказ очевидца.

На шоссе, пересеченном оставленными австрийскими окопами, встречаются казак и солдат. Остановившись, солдат жалуется казаку, что сапог нет и взять негде. Первый совет казака поискать в окопах, нет ли где на трупике (окопы – надежные склады, и трупы единственно честные интенданты). Но вот на шоссе показывается обутый «жид». У казака мгновенно является великодушная мысль подарить солдату «жидовские» сапоги. Сказано – сделано. «Жид» пытается протестовать. Казак возмущен, и «народный юмор» подсказывает ему следующую штуку: «скидавай штаны», обращается он к солдату. Понимая идею товарища, солдат быстро исполняет приказание. «Целуй ему задницу, благодари, что жив остался», кричит казак «жиду», занося над ним свой кулачище. Совершенно оторопелый «жид» беспрекословно исполняет требование, после чего все трое расходятся по своим дорогам.

Страшно, что все это могло произойти. Страшнее, что всему этому мог быть свидетелем офицер, но самое страшное то, что, благодушно рассказывая этот номер за коньяком, рассказчик определенно имел у своих слушателей огромный успех.

«Раннее утро», 12 апреля

Третьего дня на Садовой, против конторы водочного завода Шустова, разыгралась характерная сцена.

На завод из какого-то склада везли бочку с красным вином. Возчик задержался на рельсах трамвая, и в результате трамвай толкнул подводу; бочка упала, разбилась, и вино янтарными струями потекло по улице.

Толпа тотчас собралась вокруг этого места, и началось усердное собирание во всевозможные посудины драгоценной влаги.

Некоторые даже пили вино прямо из лужи.

М. М. Пришвин, 12 апреля

Бывало, прохожу деревней – знают, что вернулся с войны – проходу нет, все допрашивают, как на войне, и всякая сказанная мелочь глубоко западает им в души. Ныне я прохожу, и никто меня больше не спрашивает, насытились и как будто что-то уже знают свое и ничего уж нового не узнают от человека с войны, боль свою, приходили с войны и уж все пересказали. Только из одной избушки выходит старуха бледная, позеленелая и спрашивает:

– Сына у меня убили: будет ли мне что за это? У него четыре Егория (Георгиевских креста – прим. авт.) и произведен в прапорщики. Будет ли мне какое пособие?

Старуха очень просит меня похлопотать… Спрашиваю, какого он полка. – Геройского, – отвечает старуха. Объясняю, что по этому еще нельзя найти, а в полках есть названия и части. Долго сидела моя старуха и ничего не поняла.

П. Г., 13 апреля

У нас в настоящее время адский орудийный бой. Мы наступаем на немца, но он не поддается. Много пропало нашей братии, убитых валят как дрова по 200 человек в яму… Вообразите себе ряды тяжелых артиллерийских орудий и у последних истомленные истекающие кровью пыльные лица солдат… Пушки дымят и гремят, люди суетятся, заряжают и палят любуются следом своего снаряда, а под ними и над ними шипят, свистят, чивкают и лопаются на сотни кусков и с ужастным треском производят убийство и поранения, у кого руки, у кого ноги, а кто весь плавает в крови; каждый воин стонет: «О боже, жизнь сохрани». Проходят дни недели и месяцы, и скоро будет год, и все тоже и тоже. Конца нету этому делу, и к нам уже закрадывается в душу тоска. Нам она смертельно надоела эта оглушительная музыка, эти суровые лица вокруг нас, еженощная работа… Эти сцены и страдания сначала потрясали нас, а потом они чуть трогают нас, а наконец чувства наши притупляются до того, что мы делаемся совершенно деревом, никакого веселья, никакого участия не видим мы. Нами владеет одно отчаяние… Ах война, война, что ты делаешь из нас бедных солдат.

«Новое время», 14 апреля

Газета «Neue Freie Presse» от 14 апреля в стремлении успокоить своих читателей развязно заявляет, что русская армия заперта в Галиции и не может выйти. Надо надеяться, что австрийская газета неоднократно будет иметь возможность констатировать, что русская армия “заперта” подобным же образом и в других областях двуединой монархии.

А. А. Жданова, 15 апреля

При том же я сильно разочаровалась за последнее время в людях, особенно в раненых. Стало очевидным, что в госпитале они более мягки и стараются быть лучше, и что там, где им не перед кем казаться героями, они способны на какую угодно выходку и жестокость. Особенно грубы они в толпе, когда сознают инстинктом силу массы. Те, кто не хочет быть грубым и циничным, у кого это не в натуре, всё равно должны подчиняться общему тону казарменных ухваток. Теперь у нас очень много раненых с действительной службы. От них так и несёт обстановкой казармы. Среди них ходят по рукам нецензурные анекдоты. Грубый циничный комизм этих анекдотов вызывает не менее грубый хохот.

Такая молодежь считает особенным удальством грязные похождения, которыми они хвастаются друг перед другом. Они гордятся названием «солдат» и чуть не дерутся из-за старшинства призыва. Четырнадцатый год призыва презрительно называет новобранцев пятнадцатого года «старыми». Теперь совсем не попадается мирных запасных, с отвращением глядящих на военную службу, со слезами на глазах рассказывающих о жестокостях войны, стремящихся к своим жёнам и детям, к «своей» работе. С огорчением я вижу, как скверное влияние действует на слабые впечатлительные характеры. Каждый насмешливый грубый пошляк собирает около себя кучку, следящую за его поступками и словами и подражающую своему «светилу».

Странно, что в грубости и цинизме есть какая-то влекущая сила для нас, русских. Нам всем свойственна эта черта. Она нам заменяет недостаток энергии и скрывает непостижимую мягкость характера. Но быть добрым и застенчивым в среде солдат значит обычно переносить насмешки и издевательства. Особенным шиком считается, не опуская глаз, говорить невозможные вещи, от которых небу жарко становится.

Н. Н. Врангель, 16 апреля

Покинув вчера Варшаву, я направился в тыл Северо-Западного фронта для осмотра всех учреждений Красного Креста.

В Вильно царит небывалое здесь оживление: улицы и рестораны полны военными и размалеванными девицами, и первый раз я увидел «тыловое веселие», нечто хотя и отдаленно напоминающее то, что в японскую войну делалось в Харбине.

К тому же во всех ресторанах разрешена продажа легких вин, и посетители этих учреждений старательно усиливают дозы потребления напитков, чем и достигают иногда желаемого результата.

Н.А. Кудашев, 17 апреля

Генерал Данилов мне вчера сказал, чтобы я готовился ко всяким неприятным известиям для конца апреля и начала мая; но он, по-видимому, к ожидаемым событиям относится хладнокровно и не видит опасности даже в крупных наступательных операциях немцев.

Т. Я. Ткачев, 19 апреля

Теперь, сидя в Чухломе и Царевококшайске, совершают или героические подвиги, конечно, в своем собственном воображении, или мечтают о таких изумительных вещах вслух, о каких год тому назад и во сне не могло присниться. И чем дальше затягивается война, тем некоторые становятся все воинственнее.

Здесь, на месте, где совершаются события не фантастические, а реальные, дела обстоят несколько иначе. <…> Шатковице – ближе к Бустувеку, где мы стоим. Здесь пожар произведен последовательными залпами батареи. Время выбрано удачное. Ветер, и довольно сильный ветер, сделал то, что, по-видимому, и было необходимо для обстреливающих: халупа за халупой вспыхивали вдоль деревенской улицы. Огонь дошел до конца. Таким образом, ближайшие к нашим позициям стоянки будут уничтожены.

Смысла в этом в настоящее время мало, так как наступает такое время, что под каждым кустом можно устроить «и стол, и дом». Но трудолюбивый немецкий муравей рассчитывает, если не причинить вред, так хоть досадить русской стрекозе.

Н. И. Реморов, 20 апреля

Утром стряслась в нашей школьной семье новая беда: пришло известие, что убили на войне отца Маши Буслаевой, которой сейчас предстояло ехать экзаменоваться. Девчурка эта так теперь расплакалась, что я стал опасаться, можно ли ее брать с собою. Целый час и я и другие подруги уговаривали малютку: – Послушайся, успокойся, Маша! Быть может, отец твой жив и вернется невредимым. Мало ли получается теперь неверных известий. Но куда? Никого не слушает. Крепко обнимает и мать и подруг и неутешно плачет: – Батю, батю жалко мне. Вижу, что и другие девочки мои, смотря на эту картину, теряются, стали не такие веселые, как всегда. Как быть? Чем, помочь горю?

Д. А. Фурманов, 20 апреля

Мы все время только и читаем о пленении тысяч и тысяч германцев или австрийцев, читаем, что нас «потеснили», к нам «пытались пробраться, но смелой контратакой…» и т. д.

Словом, неуклонная и непрерываемая наша победа – без потерь, без лишений, а между тем нет-нет да и выскочит фактик, вроде того, что оборона Галиции при отступлении от отобранного германцами Перемышля стоила нам ни много, ни мало, как 1 000 000 людей.

А теперь вот совокупите и эти факты.

1). В Москве скандалы, грабежи, пожары. И здесь ведь не одно озлобление против немца – здесь, несомненно, основа экономическая.

2). Улицы в Москве в течение летних месяцев освещаться не будут.

3). Рогатого скота в Москву поставляется крайне мало (1500 голов).

4). В Калужской губернии недосев по отношению к прошлому году достигает 25–30 %.

5). Брат прислал мне письмо, где пишет, что бьют торговцев, повысивших цены; фабрики бастуют.

Все идет к тому, все указывает на то, что голодно всем и жутко. Можно со дня на день ожидать крупных взрывов, больших осложнений. Плоды жестокой войны не может победить даже сила подъема и всяческих организаций.

«Русское слово», 22 апреля

В Галиции, от Вислы до Карпат, бои в течение 19-го и 20-го апреля постепенно разрастались. Неприятельским частям удалось переправиться на правый берег Дунайца <…> неприятельская артиллерия развивает исключительный по количеству расходуемых снарядов огонь.

М. С. Анисимов, 23 апреля

Раньше осуждали дикарей за их глупые нравы, а сейчас образовались и обратились 1000 раз хуже дикарей. Старых времен придите посмотрите ученые люди, как мученически страдает народ и что только творится. Куда, куда бегут страдальцы, далеко ли убежать без сильного войска. Отступают очень скоро, переходы делают большие. Стук колес, блеяние овец, мычание коров, рев детишек, и все в один хвост слилось. Посмотришь на бедных детей, все в поту тащатся за матерью, 5–6 лет, перебирая маленькими ножкками. Бежит, бежит, присядет. Невольно из глаз слезы катятся, смотря на такую плачевную картину. Зачем эти невинные дети страдают, подобно Ноеву Потопу всех волной гонит и все бегут спасаться. Кто плачет, кто тяжело вздыхая. У всех печальный вид.

«Новое время», 25 апреля

Государь Император пожаловал Верховному Главнокомандующему Георгиевскую саблю, осыпанную бриллиантами, за присоединение Галиции.

В. П. Кравков, 25 апреля

Судя по стереотипным официальным телеграммам как с западного, так и с восточного фронта, что-де мы все «успешно и энергично продвигаемся вперед», казалось бы, что мы с союзниками уже давно должны были бы быть в столицах Австрии и Германии. А немцы преподносят да преподносят нам сюрпризы – то пушку выдвинут, стреляющую на 40 верст, то изобретут удушающие газы, служащие «ядовитой завесой» при наступлении, и пр., и пр. Уже мой Сергей-сынишка, большой оптимист со своим дядей Николаем относительно наших военных гениев, – и тот в последнем своем письме по поводу занятия немцами Прибалтийского края замечает скромно, что-де «для меня, профана, кажется, что нами не предусмотрено чего-то элементарного…»

Н. Н. Янушкевич, 27 апреля

Великий князь просит, чтобы Вы (В. А. Сухомлинов – прим. авт.) приказали проверить, приняты ли меры на случай пожаров на заводах. Немцы начали со всех сторон пакостить. Взрывают уже кое-где мосты, склады. Все это за деньги, вероятно, проделывают жиды. Больше некому.

Вопрос патронов и ружей скажу – кровавый. Есть еще один беспокоющий Верховного главнокомандующего – это глухой ропот солдат, что «из деревни пишут, что бабы балуют с пленными». Мысль эта многих гнетет, а других возмущает. Нельзя ли свести на нет размещение по деревням одиночками?

С. И. Вавилов, 28 апреля

Настроение сейчас тревожное. В газетах недомолвки и увертки, по дорогам отступают бесконечные транспорты, сегодня из Конска на Радом прилетело 3 аэроплана. В городе показались штабные и, как кажется, штаб армии уже в Радоме. Связи с Кольцами больше нет. Итак, очевидный отход. Куда? Бог знает. Я теперь сижу со своим обозом и побаиваюсь, как бы о нас не позабыли. Здесь, в этом ужасном тылу, всякая мелочь принимает гигантские размеры. Война нестерпимо затягивается. С нашей стороны какое-то абсолютное отсутствие стратегической талантливости.

Л. А. Тихомиров, 28 апреля

На театре войны мерзко: бьют нас и на севере и на юге. Начинает одолевать тоска. Пока дела русских шли хорошо или сносно – не так еще было тяжело сидеть вне всякого дела. Но если России становится плохо – то страшно тяжко ничем ей не помогать.

С. П. Мельгунов, 28 апреля

Почему «Русские ведомости» наступление немцев на Либаву называют «наглым»? Глупо – словно уличная печать.

Ужасно портятся «РВ» под руководством Мануйлова. И как изменился сам Мануйлов. Но все-таки «Руссские ведомости» газета единственная среди других. «Утро России» не стесняется делать просто доносы (например, по поводу изданной «Задругой» (издательство С. П. Мельгунова – прим. авт.) книги «Галиция»).

Пресловутый Панасюк дал интервью в «Биржевых ведомостях»: немцы мучили его в комнате в присутствии 10 офицеров. А в «Русских ведомостях» Брюсов со слов того же Панасюка писал, что мучили его на площади на глазах толпы…

Н. А. Афиногенов, 29 апреля

После войны, что будет? Ничего не будет, только наложат с нашего брата еще налоги, еще тяжелее будет. Они сейчас, спервоначалу войны относились терпимо, а теперь чуть-чуть – на гауптвахту, пошел, пол-оборота на-право. Ать… два!.. Эти испуганные лица с открытыми ртами, с закрытыми глазами.

– Необходимо, чтобы у Сибири был своей местный парламент, у Кавказа тоже свой, у Польши, у Малороссии, у Средней Азии и выбирался из местных парламентских съездов – в Петрограде или Москве один общий… Кто это твердит… Местные парламенты, срочно, с места в карьер, принялись бы строить железные дороги, заводы, фабрики, школы, распределять налоги и т. д. А то, извольте ли видеть из Владивостока, давайте-ка в Петроград, за двенадцать тысяч верст докладывать о своих нуждах.

Он говорил и говорил и опять раскрывалась завеса, и опять до безумия хотелось жизни…

Жить, жить, жить…

А. Н. Савин, 30 апреля

Я нахожусь в подавленном состоянии. В последние дни военные вести очень плохи (Галиция), даже позорны для нас (Курляндия).

Май

М. С. Анисимов, 1 мая

Наш подпрапорщик Девяткин, от нижних чинов отобрал одеяла, которые солдаты приобрели на свои деньги. И вздумал солдатскими одеялами торговать, продавать за бесценок вольным. Нижние чины доложили своему командиру 2-й батареи штаб-капитану Шаляпину, командир приказал выдать обратно и приказывал возить, но подпрапорщика Девяткина взяло зло, и докладывает командиру, что возить одеяла у нас нет лошадей. Жалко что ему не пришлось поторговать солдатским барахлом, а сколько заводных лошадей ходит бесполезно, а чтобы нижние чины ничего не имели, а сам полно везде возит мародерных вещей. Походная кровать, одеяла, шубы. Для себя все имеет, все удобства.

Ходит-едет, верхом не ходит, в двухколесной рессорной бричке, лучше любого офицера задается, а солдат последнюю кровь пьет, как хочешь так и проводи ночи холодные под одной шинелью. Спи, как хочешь, не усни спокойно бедный солдат, а ему что до солдата, дела нет, всегда спит в любом помещении. Его душа спокойна, а солдат в походах-боях, только что и удовольствия одно одеяло, которое его сердце согреет от холодной ночи. Да и нечасто солдату приходиться спать – то в караул, то куда-нибудь. Когда пули не летят, то Господин Девяткин герой, а если где-нибудь разорвется снаряд, то сейчас заболит живот и подхватит лихорадка. И поскорее со своим резервом куда-нибудь подальше, чтобы не слыхать артиллерийских разрывов. Наш мнимый герой не бывал ни разу на позиции. Разбиватель колбасы (т. е. немцев – прим. авт.), который чужими руками все разбивает. А солдат знает нагайкой бить, да по щекам лупить. Под ранец ставить его дело, да карманы наживать, хороший кляузник перед офицерами, да кричать во всю глотку – это он очень герой.

Т. Я. Ткачев, 2 мая

Командир дружины с прапорщиком явился ко мне утром в настроении самом диком. Оказалось, что он ушел с позиции. Он заявил:

– Пусть меня предают суду, но я не могу… Тридцать пять лет служил, но такого не испытывал!

Несмотря на мои возражения, он подал командиру Ахалцыхского полка, к которому мы теперь были прикомандированы, рапорт о болезни. Была назначена комиссия из врачей. Командира осмотрели, исследовали, написали акт и признали… здоровым. Он взял палку и пошел снова на позиции, хотя мне говорили, что вместо позиции он очутился возле кухонь.

П. Осипов, 3 мая

Много поклали нашего брата, да еще наверно покладут, только поспевают собирать да подвозить, но скоро придет конец и собирать будет некого, потому что очистили все села и города; на пушки мяса не наготовишь. Наши только надеются насилу но черт силен, а воли нет, так и нашим сшибают рога, а у немцев такой убыли наверно нет, потому что делает все умно; например взяли Либаву, наверно сотни человек не потеряли, потому что не было ни слуху ни духу и вдруг Либава занята немцами… Как получили известие о взятии Либавы, солдаты начинают волноваться потому что нашего брата зря губят благодаря все господам офицерам, которые смотрят на дело как сквозь пальцев, а наш брат тёмный народ и ведут нас как с завязанными глазами и толкают в яму.

В. П. Кравков, 5 мая

А немцы-то нас ахнули с Карпат почти на 100 верст, к Ярославу и Перемышлю на линии реки Сан; противник в каких-нибудь 70 верстах от Львова. Сколько тысяч жизней мы положили на пресловутый переход «наших орлов» через Карпаты, и теперь опять начинай сказку с начала – оказываемся почти при том же исходном положении, как и в сентябре прошлого года! Но изворотлив же мошенник-ум человека: продажные перья военных обозревателей ухитряются наше поражение обрисовать как победу!! Благодаря очищению Карпат наши-де армии теперь оказываются с развязанными руками, спала-де с них забота эта – защита перевалов от вторжения германцев в Восточную Галицию (sic!), не мы-де разбиты, а германцы накануне полного разгрома их армий!

«Новое время», 7 мая

Отход наших войск с позиций на Ниде позволил нам перейти от позиционной войны к маневренной и операция у Опатова свидетельствует об удивительно гибком маневрировании наших войск, находившихся под талантливым начальством сумевших в несколько часов сочетанием фронтальных и фланговых ударов растрепать неприятельский корпус.

Н. А. Кудашев, 7 мая

Мне ничего не удалось узнать (в Ставке – прим. авт.) о военном положении ни вчера, ни сегодня. Все хранится в глубокой тайне, и ни о чем не хотят говорить. На все вопросы один ответ: «пока еще ничего нельзя сказать!..» Спрашиваешь: «Ну, что – Перемышль немцами взят?» – отвечают: «Пока – нет. Но ничего нельзя еще сказать». В общем, настроение напряженное, а положение, по-видимому, критическое. Чувствуется, что если, Бог даст, теперь задержим напор немцев (хотя, говорят, два их корпуса, в том числе гвардейский, перешли Через Сан), то все спасено – и Перемышль и Галиция. Если же нет, то дело плохо, и придется, вероятно, лишиться всех наших завоеваний. <…> Будем только надеяться, что выступление Италии последует скоро, раньше, чем нам нанесен будет решительный удар, а то итальянцы будут выставлять себя нашими спасителями, а это уж слишком обидно было бы!

Николай II, 8 мая

После доклада долго разговаривал с Николашей и Янушкевичем. Днем съездил в любимый лес по дороге на Слоним. После чая читал. Вечером поиграл в кости.

Узнал грустную весть о кончине адмирала Эссена от воспаления легких. Незаменимая утрата для Балтийского флота!

Ю. В. Буторова, 9 мая

Тоска, такая тоска. Эти люди страдают, умирают за Родину, а до них нет дела никому. 8-й месяц войны, а они едут, как в первые дни – без помощи, без пищи, холодные и голодные и никому не интересные, такая жалость закралась мне в душу, ну какая им охота в этот бой, когда знаешь такое обращение. Сегодня с 10 часов перевязывала до 9 часов вечера и устала страшно. Эти три последние рейса будут памятны на всю жизнь. Столько видела страданий, горя, муки, такое скопление ужаса, который не может сгладиться из головы. Нет, лучше, 1000 раз лучше, уступить кусок земли, чем такая бойня. Я чувствую, как постепенно становлюсь революционеркой. Привезли морские пушки – снаряды сухопутные. Привезли проволоку, когда уже отступили, а пока мы были в Карпатах, просили-просили – не давали. Пни за что погибли не десятки, а сотни тысяч людей. Мне говорил офицер, что на фронтах перед Перемышлем груды тел были так велики, что лежали в 6 и 7 рядов.

Н. М. Брадис 11 мая

С Сана говорят вести плохи, отбивают будто за Сан. Да трудно чему нибудь верить. Каждый час все новые слухи и каждый раз диаметрально противоположные. Италия будто бы выступила. Но ведь это уже не первый раз. <…> Мизивский переколол 70 пленных за то, что один из сидевших в окопе во время сдачи в плен ранил одного его разведчика. Бр.

В. Н. Чижов, 12 мая

Война объявлена (Италией – прим. авт.), и не в момент наибольших неудач Австро-Германии, а, как казалось, во время наибольших ее успехов. Теперь победа обеспечена. Главный противник еще долго будет сопротивляться. Но Турция, наверное, скоро будет выведена из строя. Моральное значение велико. Сомнения у еще колеблющихся должны исчезнуть. Отрезвление германцев и немцев скоро наступит и тогда… мир. Мир, который окончательно оторвет наше внимание на внутренние дела, ибо все внешние задачи будут осуществлены. Руки у нашей ответственной оппозиции будут развязаны и… позиции правящих кругов будут укреплены. Ряды перемешались. Пуришкевич, Милюков, Гучков – «Земщина» и s.-d. (социал-демократы – прим. авт.) и левые оказываются единомышленниками в вопросе, который теперь наиважнейший – в вопросе о войне и доведении ее до конца и ее последствиях.

Побеждает конечно новая Россия, новая 1905–1914 гг. Условия нашей жизни изменились теперь немного к лучшему, нам стало есть что в ней любить, и мы сделались глубокими патриотами.

«Всеобщая газета», 14 мая

В петроградском окружном суде слушалось дело газеты «Речь». Редактор газеты Иванов обвинялся в напечатании статьи «Наша обороноспособность». В статье указывалось на существовавшую тогда необычайную небрежность в деле технической подготовки обороны, в постановке санитарной части и т. д. Комитет по делам печати усмотрел в статье сообщение ложных сведений, возбуждающих вражду к военному министерству. Суд Иванова оправдал… <…>

В петроградском окружном суде слушалось дело 19-летнего рабочего, переплетчика Сысоева, обвинявшегося в оскорблении Верховного Главнокомандующего. Основанием для обвинения послужили слова, произнесенный Сысоевым на улице при чтении выставляемых «Правительственного Вестника» военных сообщений. Статья, по которой судили Сысоева, предусматривает оскорбление членов Императорского Дома по неразумию и в состоянии опьянения. Суд приговорил Сысоева к аресту на 1 месяц.

3. Н. Гиппиус, 15 мая

Народ ни малейшей войны не ведет, он абсолютно ничего не понимает. А мы абсолютно ничего ему не можем сказать. Физически не можем. Да если б вдруг, сейчас, и смогли… пожалуй, не сумели бы. Столетия разделили нас не плоше Вавилонской башни. <…> Царь приказывает – они идут, не слыша сопроводительных, казенно-патриотических, слов. Общество, интеллигенция говорят в унисон, те же и такие же патриотически-казенные слова; т. е. «приявшие войну», а не «приявшие» физически молчат, с начала до конца, и считаются «пораженцами»… да, кажется, растерялись бы, испугались бы, дай им вдруг возможность говорить громко. «Вдруг» нужных слов не найдешь, особенно если привык к молчанию.

Ф. А. Степун, 16 мая

В ночь с 3-го на 4-е мая случился неожиданный перелом в нашей жизни. О той войне, которую мы вели до 3-го мая, я теперь думаю и вспоминаю, как о самой мирной и уютной жизни. Все то тяжелое, о чем раньше писал тебе и маме, потеряло теперь в воспоминании всякую тяжесть. Все это было, оказывается, сплошным пикником, и войны во всем этом, как я теперь понимаю, вовсе не было. <…> Недели три мы были в беспрерывных безумных боях. Пехота таяла как восковая свеча среди костров ада. <…> Все время против нас были немцы (самым коренным образом отличающиеся от австрийцев). <…> Устал я за период нашего отхода очень. В продолжение трех недель мы ни на секунду не только не раздевались, но даже не снимали сапог, спали не более 3-х, 4-х часов в сутки и были почти все время под угрозой самой реальной смертельной опасности.

Были минуты изумительных по величию и по мрачности своего настроения, минуты истинно апокалиптические.

С. И. Вавилов, 18 мая

И вот судьба послала увидать роту с «гренадерской» культурой. Мордобитие рукой, и стеком, и чем попало, выпученные, окаменелые глаза, рапорта в 5 минут длиной, а за кулисами ненависть и ужас. <…> Гренадерский корпус вообще, а саперный батальон в частности, на войне оказались требухой, трусами и затычкой незначительных мест фронта – просто соединительная ткань, да скверная, рвется при первом нажиме. Дисциплина нужна в армии, т. е., вернее, не дисциплина, а методы внушения дисциплины, как наждак и крокус для полировки скользящих частей. Но, упаси Боже, сыпать наждак в машину при работе, машина полетит к черту, наоборот, нужно масло. А «гренадерская» культура именно и заключается в сыпании наждака во время работы.

Н. С. Кузнецов, 20 мая

Ночь прошла спокойно. Вечером ходил на пост и говорил с полькой – гимназисткой, говорящей на русском языке. Пехота наша ходит около р. Джевички и ловит рыбу. Странно, противник в лесу в 150 саженях, а солдаты и казаки бегают по берегу не только без оружия, но даже разутые.

Н. Н. Врангель, 21 мая

Сидя в канцелярии, услышал следующий разговор. Недавно произведенный в действительные статские советники инспектор варшавских типографий Селиверстов звонит в телефон в Красный Крест. У телефона наш писарь.

«Алло! Это Управление Главноуполномоченного?»

«Так точно-с».

«Кто у телефона?»

«Писарь канцелярии!»

«Знаете ли, кто с Вами говорит?»

«Никак-с нет, Ваше Высокородие».

«Вы стоите или сидите?»

«??? Сижу, Ваше Высокородие».

«Потрудитесь встать: говорит действительный статский советник Селиверстов!»

«Иркутская жизнь», 22 мая

Живуч Зеленый Змий. Из разных мест Сибири приходят вести, подобные следующей корреспонденции из села Ермаковского Енисейской губернии:

Затихшее было совсем в начале закрытая винных лавок пьянство проявляется и даже усиливается. Любители выпивки не обходятся без «самосадки», которую стали продавать по полтора рубля за бутылку, совсем открыто, развозя по улицам и предлагая всем желающим. Раньше все тянулись за «газом», как зовут здесь денатурированный спирт, теперь он перестал служить соблазном, потому что на лицо сколько угодно крепкой, чистой и вкусной «самосидки», согнанной на усовершенствованных аппаратах тайных винокурен. Со стороны подлежащих властей, по-видимому, не замечается особого воодушевления в деле вылавливания этих винокурен.

Б. В. Никольский, 24 мая

Досадно, что Перемышль очистили. Неужели мы не можем сломить этих анафем? В конечном результате я ничуть не сомневаюсь, но тяжело переживать эти колебания, особенно до окончательных известий. Немцы несомненно играют ва-банк и несомненно будут биты, но ждать конца – совершенно невыносимо.

«Петроградский листок», 25 мая

Угомоните немцев.

Русские дачники Лахты убедительно просят нас обратить внимание на дачников немцев, не только не стесняющихся говорить на станции Лахта и в вагонах Приморки по-немецки, но как бы нарочно бахвалящихся своим языком. Временному правлению названной дороги необходимо вывесить всюду на линии аншлаги, приглашающие во избежание недоразумений не говорить по-немецки. <…>

Неужели нельзя по-русски?

Начался одиннадцатый месяц войны с немцем, а до сих пор товарищество «Скороход» выпускает и продает с обувью ваксу, гуталин и пр. в жестянках на которых способ пользования изложен по-немецки. Не немцы ли хозяйничают в этом товариществе?

А. А. Жданова, 26 мая

Та работа, которая так удовлетворяла месяца два тому назад, не кажется нужной и полезной. Окружающие привыкли относиться к делу спустя рукава; перед нами была сплошная стена равнодушия и даже враждебности к больным. Мы видели, как из личного чувства антипатии к раненому его назначали к выписке раньше выздоровления, ни слова не говорили комиссионным врачам о больной груди, о плохом зрении; как из страха перед местью оставляли здоровых в госпитале и они целыми неделями занимали койки, смеясь над порядками госпиталя. За последнее время все наши заявления о состоянии здоровья раненого встречались словами:

– Не обращайте на него внимания: симулирует.

Так Тиморзин в течение четырёх дней «симулировал», пока вся его рука не оказалась поражённой рожей.

При таких условиях наша полезность сводилась к нолю, мы перестали уважать доктора и фельдшериц, их мнение в нашей оценке было ничто.

И. С. Ильин, 28 мая

Всё перемены: теперь отступает уже и III корпус; спешно укладываемся, грузы, которые не можем взять, приказано сжигать. В одиннадцать часов я все закончил и собирался выступать. Вдруг раздались три последовательных взрыва: взрывали мосты ввиду подхода австрийцев. Поднялась форменная паника. Об этих взрывах никто не был предупрежден, и многие приняли их за орудийную стрельбу. Больше всех постарался комендант, который выбежал в растерзанном виде на середину улицы и стал метаться и кричать: «Спасайтесь, кто может!»

Что получилось, и вообразить трудно. Все кинулись на шоссе, мои телеги карьером помчались. Взводные ничего поделать не могли. Были, правда, и храбрые хохлы, которые отнеслись совершенно спокойно. Я сам был готов поддаться панике, но вид несущихся телег, передков и обоза меня отрезвил, и я, встав на краю шоссе, всех останавливал. Мне удалось собрать весь мой транспорт, остановить и привести в порядок, не оставив ни клочка груза.

Тридцать семь тысяч пудов сена и десятки тысяч пудов овса интендантство подожгло.

А. В. Орешников, 28 мая

Вчера вечером начался погром имущества здешних немцев: громили квартиру фабриканта Шрадера в Садовниках; говорят, есть убитые. Сегодня с полудня начали громить Верхние торговые ряды: Эйнема, Цинделя, зрелище отвратительное. Громили немецкие фирмы на Кузнецком Мосту, Тверской, на Варварке (Вогау). Вечером подожгли дом Вогау на Воронцовой Поле. По-видимому, беспорядки организованы опытной рукой. Грабежи, говорят, не допускались.

С. П. Мельгунов, 28 мая

В Москве творится полная неразбериха. Накануне начались забастовки – не желают работать на немцев. Утром перед Хамовнической частью был молебен в присутствии большой толпы. А. М. Васютинский спрашивал, по какому случаю – против немцев. Открылось шествие с флагами и пр. При пении «Боже, царя храни» шествовала тысячная толпа во главе с людьми со значками Общества «За Россию». Сзади начинались погромы. Предварительно во всех московских газетах, кроме «Русских ведомостей», печатались списки высылаемых немцев. Накануне усиленно раздавали листки с перечнем и адресами немецких торговых фирм. Все газеты трубили о зверствах немцев. Решили, очевидно, поднять настроение по ростопчиновскому методу ввиду неудач на войне. Дорогомиловская чайная служила местом сбора какой-то особой дружины. Староста платил манифестантам 3 рубля в день (рассказывал «манифестант» Вас. Мих. Кудрявцеву). Погром разросся и превратился в нечто совершенно небывалое – к вечеру разгромлены все «немецкие» магазины. Вытаскивали рояли и разбивали. Полиция нигде не препятствовала погромщикам. Некоторые банды предводительствовались даже полицейскими. (На Мясницкой видел во главе шествия какого-то крупного чина, а сзади громили и выбрасывали вещи из третьего этажа). Были и убийства.

«Ведомости московского градоначальства», 29 мая

От Главноначальствующего над городом Москвой.

28-го сего мая на улицах Москвы произошли печальные события. Начавшись под влиянием стремления удалить с заводов подданных враждебных нам государству эти события мало-помалу вылились в самые безобразные формы. <…> Одновременно с этим объявляю населению вверенного мне города, что я не допускаю на улицах столицы никаких сборищ или манифестаций.

Генерал-адъютант князь Юсупов.

Граждане! Происшедшие в Москве беспорядки, погромы, грабежи и пожары нарушили спокойствие Москвы и угрожают выздоровлению многих тысяч раненых воинов, находящихся на нашем попечении. <…> Московская Городская Дума обращается к населению города Москвы с призывом немедленно прекратить недостойные Москвы погромы, а к рабочему и фабричному населению Москвы с просьбой напрячь все силы и не допускать приостановки работ на фабриках и заводах, ибо каждый день промедления в работе есть торжество врага.

Московский Городской Голова И. В. Челноков.

Р. М. Хин-Гольдовская, 30–31 мая

Проехали Кузнецкий переулок и должны были остановиться перед зрелищем, которого, конечно, я не забуду до конца дней моих. Весь Кузнецкий мост, насколько хватал глаз, – был закупорен черной толпой, которая подбирала и перебрасывала товары, летевшие из разбитых окон разгромляемых магазинов. Особенно ясно мы видели магазин Цинделя (куда мы, собственно, и направлялись). Огромные окна первого и второго этажа были вдребезги разбиты – и невидимые руки бросали оттуда куски материй, которые подхватывались толпой. Это было что-то до такой степени страшное, постыдное, непостижимое и вместе с тем приковывавшее, что мы – зрители – замерли и не могли оторвать от этого глаз… Из верхнего окна летит огромный сверток белой материи, разматывается зигзагами в воздухе, ветер гонит его вверх, он свивается и развивается, как живой, за белым куском из тех же окон летит розовый, потом красный, синий, желтый, опять белый, опять красный… Батистовые платки взлетают, развертываются веером и, описав дугу, медленно падают на землю… Внизу гудит толпа, ловит на лету добычу, ползает по усеянной товарами мостовой… Одни, захвативши в подол или просто в охапку нежданное даровое богатство, торопливо выбегают на тротуар, другие – больше всего подростки-мальчишки – ныряют в толпу… и с охапкой пестрых лоскутов шмыгают в ворота. Слышен отвратительный лязг разбиваемых стекол… – «Это Мандль трещит, – несется из толпы. – Немецкие магазины!» Публика, случайная (вроде нас), все прибавляется и молчит, как немая. (Вообще, тишина была, точно во время богослужения). Власти абсолютно бездействовали. Погромщики находились внутри магазинов, и я их не видала, а грабители ничего страшного, ни злобного из себя не представляли: обыкновенная городская чернь, хулиганы, бабы, мальчишки, которых вначале ничего не стоило разогнать пожарной кишкой. Настроение «чистой» публики было смешанное. Те, которых возмущало это безобразие, испуганно молчали, иные – сочувственно улыбались. Мимо нас прошел студент с дамой. Студент сказал: – Здорово! Молодцы ребята!.. – Какой-то пожилой извощик нахлобучил шапку и провздыхал: – Господи, и что только делается… <…> Вдруг, повернув с Неглинного, в самый центр погромщиков вошла процессия с портретами Государя и Николая Николаевича. Ее приветствовали криками «Урра-а-а!» Процессия остановилась перед разверзнутыми окнами и дверями магазинов, постояла и поплыла дальше, меся ногами батист, ситцы, обломки стульев, посуду… Это позорище продолжалось целый день и целую ночь 28-го и весь следующий день. Перебиты и разграблены все магазины с иностранными фамилиями. Циндель, Мандль, Жирардов, фотограф Фишер… У Циммермана и Офенбахера летели, как щепки, из окон – рояли, тысячные скрипки… В Петровских линиях разнесен и смешан с пылью и грязью прелестный книжный магазин Гросман и Кнебель, уничтожены драгоценные издания, пущен по ветру труд многих поколений. К вечеру начались пожары и вторжения в частные квартиры. Уничтожены фабрика и аптекарский магазины Феррейна, Келера, Эрманса, которые снабжали нас всех и лазареты медицинским товаром. На фабрике Шрадера убили владельцев, утопили дочь… Ужас!.. И вплоть до вчерашнего дня, т. е. больше суток, наши власти – кн. Юсупов, градоначальник Адрианов и «кадетский депутат» городской голова г. Челноков – предоставили городским подонкам на срам и разграбление Москву. Поразительно, что русские погромы всегда происходят под сенью царских портретов. Национальные флаги, «портрет» и погром… Символическая троица… <…>

И Стась, и Миля, и вернувшиеся из Москвы Клара с Алей, а сегодня Гуго – все рассказывают все более и более страшные подробности о погроме. Громили во всех частях города. На окраинах врывались в частные квартиры, требовали документы у хозяев – и в некоторых случаях – русских людей с немецкими фамилиями – грабили и били за то, что они «в душе – немцы». Убили старуху Энгельс, известную благотворительницу, у которой два сына офицера, сражаются в нашей армии, разнесли лазарет Шёна, немецкую богадельню (несчастные старухи откупались от громил за 12–20 рублей), разорили подмосковные усадьбы Кнопа, Вогау, Бокельмана и еще, еще… Грабили все – и солдаты, и рабочие, и городовые, и бабы, и мальчишки, и «приличные» обыватели. Ночью запылали пожары – и только на другой день власти нашли, что пора положить конец «патриотическим манифестациям»… Солдаты стали стрелять, казаки бить нагайками – и сразу водворился «образцовый» порядок. В больницы возят кучи трупов – частью убитых, частью перепившихся насмерть… Вчера кн. Юсупов напечатал во всех газетах приказ, коим запрещается всем жителям Москвы выходить из дому позже 10 часов вечера, и все едущие на вокзал или приезжающие с вокзалов позже этого часа должны иметь на это разрешение от градоначальника! (Как это устроить – ни один мудрый Эдип не разрешит).

Июнь

Л. А. Тихомиров, 1 июня

Пьянство началось с разгрома немецких винных складов. <…> Пожаров возникло множество (во всяком случае, более 40). Семнадцать частей наших пожарных разрывались в усилиях и не могли справиться. У меня из окон целый день 29 мая и значительную часть 30 мая видны были в направлении центра высокие облака дыма. <…>

Поведение полиции 28 мая вполне пассивное. Малочисленные городовые только смотрели и посмеивались. Мне говорили об одном городовом, который крикнул громившему, безуспешно трудившемуся под окном: «Да ты бей сверху». Я спрашивал, однако, извозчика хорошо видевшего погромы, неужели полиция не мешала громить? «Какое – мешала! – ответил он, смеясь, – помогала». Даже 29 мая, по рассказу очевидца, Никольская, Ильинка, Лубянская площадь и т. д. представляли непостижимое зрелище. Все покрыто сплошной толпой, пронизанной цепями городовых и солдат с примкнутыми штыками. В такой обстановке идет погром! Чистая публика стоит и смотрит, а оборванцы громят. Пылают два дома. Пожарные их тушат, а громилы им мешают. Нечто непостижимое! Лишь к концу дня, говорят, солдаты стали стрелять, причем был дан приказ: не делать промахов, но целить в ноги. <…>

Боюсь, что если война не окончится блистательно, то у нас будет революция без сравнения сильнейшая, чем в 1905 году.

Н. Н. Врангель, 2 июня

Главноначальствующим Москвы недавно назначен князь Юсупов – один из глупейших людей Российской Империи, известный тем, что ему «удалось» полученные им за женой 50 миллионов рублей сократить более чем на половину. Будучи крайне скуп, Юсупов, желая увеличить упавшее ему с неба состояние его жены, пускался в разные аферы и, конечно, достиг результатов печальных. Москва, столько лет прекрасно жившая без генерал-губернатора, получила в подарок это сокровище, вероятно, лишь за то, что сын Юсупова женат на дочери Великого Князя Александра Михайловича и, несмотря на свою всем известную склонность к лицам одного с ним пола, – ухитрился сделаться отцом.

За эти доблести отец «героя» и назначен искоренять крамолу москвичей и изгонять «немецкое засилье» разных московских Эрленгеров и Кнопов. Результаты такой деятельности уже сказались: московские хулиганы, подстрекаемые глупыми приказами нового начальника, начали громить немецкие фирмы, разграбили магазины и произвели постыдные бесчинства.

В. Шевелев, 3 июня

Оставляя в стороне все другие подробности, хочу сообщить Вам только то, что, по моему мнению, представляет особенное значение. Проходя 28 мая у Мясницких ворот в тот момент, когда толпа с национальными флагами и портретами императорской фамилии приближалась к магазину Эйнем, я был очевидцем следующего. Когда толпа подошла к магазину Эйнем, один из несших национальный флаг ткнул этим флагом в оконное стекло соседнего магазина

Эрманс и сделал в нем дыру. В это время присутствующий здесь же, в толпе, чин полиции (судя по форме – околоточный надзиратель), взглянув на какую-то бумажку, находившуюся у него в руке, замахал рукой и крикнул: «Этого нельзя, за это нам достанется». Толпа, разгромив магазин Эйнем, магазина Эрманс больше не тронула. Это было в 3 ч дня.

Вечером же, когда я проезжал на вокзал (около 10 часов вечера), я увидел, что и магазин Эрманс уже разгромлен.

«Вечерний курьер», 5 июня

Товарищество «Русская Лента» на этой неделе приступает к съемкам картины «Немецкий прибой». Картина эта делится на несколько серий и рисует ряд эпизодов из жизни немцев в России до войны. Шпионаж и захват промышленности, – все старались вывести в сценарии авторы. Труд этот разделили трое: Валерская, Нагродская и Чертва.

С. И. Вавилов, 5 июня

Никогда войну никогда еще не было так тяжело, как теперь. Вдруг стало жутко. Это были тогда неудачи и в Восточной Пруссии, и наше отступление от Кракова, но была уверенность в победе. Теперь совсем не то. Эти сонмы и полчища немецких дьяволов приняли какую-то апокалипсическую окраску. Фатально, мы погибнем. Свершается Страшный Суд, но Суд не Бога, а дьявола. С тыла лезут ужасающие вести о беспорядках и бунтах, армия повыветрилась, стала почти сплошь ополченской, нет овса, винтовок. Боже, спаси, не то мы погибнем. О, с каким бешеным злорадством застрелил бы я сейчас бунтовщика-пролетария. Утишь свой голод, умри – совершается Суд. Немцы – не люди. Это марсиане, машины, но не люди.

Идет смертный бой между людьми и апокалипсическим ихтиозавром. Если победят немцы – я должен умереть. Рабом нелюдей быть я не хочу. Боже, дай силы и крепости, одно из двух – победа или смерть. Я завидовал Гете, Гельмгольцу, но я смотрел на них с презрением – вы немцы. О, неужели возможно другое. Милая Европа, неужели ты умираешь. О, напрягись и победи!

«Русское слово», 6 июня

От штаба главнокомандующего армией.

В последние дни в Петроград и других городах стали появляться совершенно вздорные и ни на чем не основанные слухи о несуществующих в действительности военных действиях. Так как слухи эта развивают в населении нервность, штаб объявляет для всеобщего сведения, что извещения от ставки Верховного Главнокомандующего, помещаемые в газетах, полностью исчерпывают обстановку каждого дня, а все домашние, дополнительные, якобы достоверные, слухи, являются измышлением либо трусов, либо людей злонамеренных, заведомо старающихся посеять панику и нарушить спокойное состояние духа народа.

В. П. Кравков, 7 июня

От сестер слышу, что раненые солдатики раздраженно относятся к офицерам: их-де, – говорят, – мы там прямо пристреливаем, думают-де, как бы побезопаснее да поскорее на-получить орденов-отличий. О прапорщиках отзываются лучше – они к ним стоят ближе и отзывчивее на солдатские нужды.

М. М. Пришвин, 9 июня

Война вступила в новый фазис: нас немцы бьют, в обществе что-то назревает, подобное первому подъему при объявлении войны. Только в то время нужно было поднять и отправить войско, теперь назрела потребность подняться самому обществу.

В. А. Сухомлинов, 10 июня

У нас стал шевелиться и внутренний враг, съехались «думцы», прибыл А. И. Гучков, и начинается вороний слет. Каркание их нехорошее, осуждают все и вся; как благородные свидетели на театре войны, порицания невежественные их принимаются без проверки, – и в результате петиции и резолюции в смысле перемены по всем направлениям. В сущности собралась неофициально, явочным порядком, Государственная Дума и желает властвовать. Можете себе представить, какие надо ожидать последствия!

В. М. Векилова, 11 июня

Вот дневник моей прабабушки – она была современницей Великой Мировой Войны, – скажет какой нибудь ветрогон потомок, перелистает, удивится отвратительному почерку, смешному слогу и бросит в камин.

Кстати, о войне у меня ни слова. Но разве я могу переживать войну, чувствовать ее газетами и телеграммами. Ведь если я думаю, что для меня существует только то что я вижу, что живу только я, то я могу усомниться в том – была ли эта война. Пусть люди пишут, что она была. Я этого не видала.

В. А. Теляковский, 12 июня

Сегодня, 12 июня, узнали, что Львов очищен нашими войсками и сдан австрийцам. Настроение в провинции подавленное, все не понимают, почему наши войска отступают. Все повторяют, что у нас нет снарядов. Раненые нижние чины в Ярославле рассказывают разные небылицы, будто есть измена и они сами видели закованных в цепи наших генералов, которых к ответу притягивает Великий Князь Николай Николаевич. Вообще, конца нет безрассудным выдумкам, и народ верит этим небылицам. Большое испытание послано России, и надо много терпения и смирения, чтобы быть спокойным. Все это действует на нервы.

Н. Ф. Финдейзен, 13 июня

Начинается обычное лганье. Всякий неуспех выставляется в розовом свете. О главном замалчивают. Снова печать сведена на роли гимновоспевательницы. Скучно, тошно, больно.

А. В. Тыркова-Вильямс, 14 июня

Дорогой в поезде встретила Гучкову. Она прямо из Шавель. В отчаянии оттого, что там нашла. Войск почти нет. Снарядов еще меньше. Полк растянут на 7 верст. При нем одно орудие и 11 снарядов. И солдаты и офицеры упали духом, не видят как можно с немцем справиться. Ее знакомый офицер ушел из строя в штаб – «все равно, все бесполезно».

Помощь раненым почти не организована. Везут, кладут на землю и лежат без конца в ожидании перевязки и отправки.

Напала на меня Гучкова за кадетов, за их неискренность, что на словах одно, на деле другое. А главное, за то, что мужа ее не провели в 4-ю Думу, где он был необходим в комиссии обороны. Много в ней раздражения. Это не личное, это отголосок среды. А теперь надо бы всем вместе быть. Только в этом и спасение. <…>

Говорила я с солдатами 220-го. Стояли под Гуминым. Три дня под огнем 3000 снарядов и деваться некуда, такие плохие окопы. Артиллерия наша молчала. «А у него и бойницы-то железные, где же взять». Солдаты уверены, что это стрельба подготовительная к бою. Здесь все ждут отступления. <…> Другой офицер пехотного полка, не знаю какого, молодой, загорелый, не раненный за всю кампанию. Открыто и громко ругает начальство:

– Поливанов? Да, это не худо. Но почему Сухомлинова не повесили?

«Новое время», 15 июня

В ставке Верховного Главнокомандующего состоялось заседание Совета Министров под личным председательством Государя Императора, на котором участвовал новый управляющей военным министерством генерал от инфантерии А. А. Поливанов.

В Галиции наши войска, оказав неприятелю упорное сопротивление на фронте Бобрка – Журавно, отходят к Гнилой Липе.

Н. А. Миротворская, 18 июня

Скопин. Недавно был новый набор солдат, и их теперь формируют и рассылают по разным городам. Солдат провожают жены, матери и другие родственницы. Так как от нас станция недалеко, то слышно, как они уезжают. Когда отходит поезд, солдаты начинают петь, но нет, это даже не пение, а всеобщий стон, который хочет заглушить все страшное, чудовищное, что поднимается в душе каждого солдата. К этим песням-крикам присоединяется причитание баб, и долго еще раздаются эти причитания по уходу поезда. Сколько в них горя, безвыходности!

Н. А. Афиногенов, 19 июня

Гонят всех кого захватят на улицах без различия пола и национальности, – от пятнадцати до пятидесяти лет, – в окопы. А чтобы не убегли, так и ночью гонят в арестный, где спят и дети, и женщины, и мужчины вповалку. Утром выстраивают в ряд и гонят, рыть траншеи.

– Покажи сколько время? Еврей вынимает часы. Казак выхватывает часы из рук еврея.

– Прощай, это мне на память. Да, эй, ты не хнычь, а то пулю свинцовую в подарок получишь.

В. Меньшов, 20 июня

Царь дал рескрипт на имя Горемыкина, вполне отвечающий настроению народа: Созывается в скором времени Гос. Дума, «чтобы слышать голос народа» и указывается, что до решительной победы не может быть речи о мире.

3. А. Денисьевская, 20 июня

Война продолжается. Я внимательно читаю газеты, слежу за войной и за общественной жизнью России. Досадно, что сама не принимаю в ней участия. Сейчас начинается возрождение русского общества. Раньше всякая общественная самодеятельность преследовалась правительством. Сейчас наоборот, общество зовут прийти на помощь армии и правительству. Вчитываюсь в рескрипты, в отчеты о собраниях комитетов и съездов, и в душе начинает расти какое-то радостное чувство. О, Россия, о родина моя, широка и необъятна раскинулась ты, много в тебе возможностей, красоты и преступлений! Люблю я тебя! Вся я – русская.

Ф. А. Степун, 20 июня

В 6 дней мы отдали все, что завоевывали 6 месяцев. Нельзя сказать, чтобы мы позорно бежали. Нет, мы дрались, и временами, как например на Сане, дрались геройски, но враг был настолько сильнее, его материальные средства были так сокрушительны, что мы все же не просто отступали, но бежали с невероятной быстротой, очищая в иные сутки до 60–75 верст.

Мы бежали сквозь кромешный ад. Вокруг нас все время пылали громадные костры поджигаемых и нами и немецкими снарядами городов и селений. Разрывы тяжелых непрерывно вскидывали к небу сотни пудов черной земли, издали казалось, что всюду плещутся грандиозные нефтяные фонтаны. Пехота гибла без счета; много людей выбывало убитыми и ранеными, но гораздо значительнее были потери отстававшими, сдававшимися в плен, забивавшимися в халупы и утонувшими при переходах через реки. Когда мы уже отдали Сан, к нам начало поступать пополнение. Но было уже слишком поздно. Маршевые роты, скверно обученные, сразу же как мясо в котлетную машинку попадали в атаку, и гибли – без счета, без смысла и без пользы.

Р. М. Хин-Гольдовская, 21 июня

Не понимаю, как можно теперь писать рассказы на современные военные темы. А вот Алеша Толстой упражняется! Тянет в Русских Ведомостях благородно-романтическую канитель: муж заботится о раненых, жена – сестра милосердия, герой жены – князь – убит на войне – ни дать ни взять Анна Каренина в трех фельетонах и наизнанку. Как не стыдно!..

А. А. Жданова, 22 июня

В Твери тревожное настроение. На 24-е ожидают бунта против дороговизны. Многие возбуждены, даже самые инертные и пустые, вслушиваясь в горячие возмущённые разговоры, говорят: увлечёшься, пожалуй, и сам к чёрту на рога пойдёшь, была не была. Торговцы и мещане очень недовольны приездом государя. Они ожидали приличного духу времени «слова», но «слова» не было, он приехал любезничать с дворянством. Скоро будет набор ратников второго разряда за четыре года. Будут брать единственных сыновей в семьях с отцами.

Заметно на гуляньях громадное количество барышень, они ухаживают за жалкими остатками «кавалеров», как настоящие Дон-Жуаны. Преподносят им цветы, завязывают разговоры, приходят на дом с визитами. Для них наступила голодовка. Несмотря на дороговизну, туалеты шикарны. Предложение превышает спрос намного. Уроды чувствуют себя царьками. Австрийские офицеры имеют успех. Они пожинают при путешествиях на базар и в купальню целый фейерверк улыбок, взглядов и благосклонного внимания. На безрыбье и рак рыба!

«Вечерний курьер», 23 июня

Ходатайство о переименовали чинов.

Комитет славянских трапез во исполнение предложения, сделанного на одной из последних трапез, возбудил ходатайство о желательности переименования придворных чинов: камергера, камер-юнкера, егермейстера, обершенка, гофмейстера и т. п., в древне-русские придворные чины: ближний боярин, кравчий, сокольничий, стольник и т. п., находя, что подобные названия являются для народа более близкими и понятными.

Кроме того комитет трапез ходатайствует перед министром народного просвещения, чтобы к началу учебного года было воспрещено употреблять глаголы, оканчивающиеся на «ировать», находя, что это есть не что иное, как видоизменение немецкого отглагольного окончания «iren». Как на пример, указывается на глагол «мобилизовать». Поэтому, комитет находит возможным употреблять глагол «реквизовать» вместо искусственного реквизировать. Указывается также на желательность замены некоторых немецких терминов русскими, как, например, бухгалтерия выражением счетная часть, эксплуатация – пользование, территория – земельная площадь и т. п.

В. П. Кравков, 24 июня

О бродячих солдатах сложилась версия – есть из них «халупники», шляющиеся по месяцам из халупы в халупу, и – «волхвы», путешествующие вдали от своих частей также подолгу, но лишь по звездам!

Вопрос с венериками и сифилитиками принимает жгучий характер. Приказом Верховного главнокомандующего нельзя их эвакуировать в тыл, масса из них умышленно заражается, чтобы только уйти из строя. Не шутя приходит в голову мысль об образовании из них разве каких-либо отдельных венерических отрядов!

«Вечерний курьер», 26 июня

Интересное зрелище.

Вчера на территории бывшей ремесленной выставки, на Ходынском поле, был произведен смотр вновь сформированному 4-му сибирскому врачебно-питательному отряду Всероссийского союза городов.

В присутствии членов главного комитета союза состоялось примерное развертывание отряда и опыты с погрузкой и выгрузкой раненых. Отряд был несколько раз сфотографирован. Кинематографический аппарат занес на фильму все действия отряда. В общем осмотр произвел на присутствовавших вполне благоприятное впечатление.

Н. С. Кузнецов, 28 июня

Спал хорошо. Получил письма. После обеда началось пьянство. Сперва мы двое выпили 1 бутылку вина, потом вчетвером выпили 4 бутылки мадеры и 5 бутылок вина вообще, были пьяны. У нас была музыка, танцы. Тайком уехал в Мочельницу и встретил, только что, час назад, сестру милосердия и вот с нею-то были весь вечер в лесу. Ласки, поцелуи и снова: «Все обещаю, но только не сегодня». Потом чуть не потерял кобуру, но нашёл.

Июль

А. А. Штукатуров, 1 июля

Весь день прошел в дороге. Пришлось немного поспорить с ехавшим в одном со мной вагоне свехсрочным флотским кондуктором, который начал напевать: «за что мы воюем, что защищаем: другие блаженствуют, а нас калечат». Я не смог стерпеть подобных разглагольствований и вступил с ним в спор. Он спросил: «что ты защищаешь?» Я ответил, что защищаю своих ближних, дома, поля и спокойствие жены и детей. Он ответил вопросом: «велико ли твое поле, хорош ли твой дом.» Я сказал, что хотя и мало мое поле, и не важен дом, но оно мое, что та же участь и наших врагов, однако, они же сражаются, и что это является всеобщим мировым недостатком человечества, который может быть устранен проведением христианских идеалов в жизнь каждого из нас.

Наконец, это дело внутреннее наше, и мы можем спорить между собой только при условии мира извне, но не тогда, когда внешний враг хочет нам продиктовать свою волю. Мой собеседник стушевался тем более, что мою сторону принял сидевший тут же крестьянин, да и, как мне показалось, мой оппонент не очень был начитан.

Н. А. Миротворская, 2 июля

Вчера папа приехал из Мостья, куда ездил на несколько дней к Душиной сестре. Папа рассказывал, что в вагоне он ехал с ранеными солдатами, которые едут на побывку домой.

Как они озлоблены и свое недовольство высказывают вслух, никого не стесняясь. «Вот я уже два раза был на войне, конечно, и в третий пошлют! Почему мы одни должны страдать? Внутреннюю охрану послали бы, а нас на их место. А то за что же мы страдаем, а им нипочем. Мы Николаю Николаевичу скажем, он сделает по-нашему!» – кричит один солдат. В другом месте зашел разговор о зверстве немцев. «Да и наши-то хороши! Похуже немцев будут. Как звери какие. Я сам был свидетелем. Пришли мы однажды в деревню, а наши давай мирных жителей штыками пороть!» – кричит другой солдат. Конечно, такой случай мог быть. Может быть, солдаты где-нибудь перепились и остервенели. А часто бывает так: в какую-нибудь деревню мирно входят солдаты, а в них из окон стреляют. Конечно, они могут и разозлиться и кого-нибудь убить. Но ведь солдат-то это выдает как самое обыкновенное дело. Сколько смут могут посеять в народе такие разговоры. Один солдат разговаривал с папой: «Знаете, батюшка, и офицеры бывают разные: некоторые впереди всех идут, а некоторый скомандует «вперед!», а сам – назад. Бывает и так, что солдаты оборотятся да пули четыре ему вдогонку пустят, он и брыкнется».

Н. В. X., 3 июля

Ваше превосходительство.

Это пишет Вам солдат 39-го стрелкового полка. Я был ранен, лежал в лазарете в городе Курске, теперь еду опять на войну, заехал в Москву повидаться со своим семейством и к родным, и что я вижу и слышу – стоны своих детей и также детей моих братьев-солдат здесь, в Москве. Обирают нашу бедную братию, все делается час от часу все дороже самый не обходимый продукт; чем это объяснить? Я даже не могу понять, отчего это все происходит?

Я был во многих губерниях, урожай нынче очень хороший, яйца, дичь, скот – все дешево, а у нас, в Москве, все дорожает не то что каждый день, а час; значит, дело выходит так: одной рукой даете, а другой отымаете вдвое, пособие семьям дают гроши, а отымают вдвойне, теперь проклятие московским заправилам, теперь мы видим, как московское купечество заботится о своих солдатах, с одной стороны бьют немцы, австрийцы, а с другой – купечество обирает наше семейство, а еще хотите, чтобы был подъем духа в армии. Приеду я в свою часть, что я могу сказать своим товарищам, только одно могу сказать, что наши семьи сидят голодные, все дорого, квартиры дорожают, съестные припасы дорожают каждый час, а паек казенный все тот же – 3 руб. и 5 руб., и то надо сходить за получением раза 2 или 3, все говорят «завтра», раньше, до войны, когда дорожало, говорили, что все уходит за границу, а теперь это все никуда не увозят, все остается у нас в России, бедный класс свою кровь проливает, а богачи карманы свои набивают, но, господа капиталисты, мы, солдаты, повернем свои штыки и на вас; не то что вы подымаете дух в армии, а последний убиваете.

Извиняюсь, господин городской голова, что я Вас побеспокоил, но ничего не по делаешь, очень тяжело на душе, еду в свою часть, прощайте.

Рядовой 39-го стрелкового полка Н. В. X.

«Раннее утро», 4 июля

Смертельные отравления от денатурата стали учащаться среди интеллигенции.

Н. А. Кудашев, 5 июля

Дела на театре войны идут плохо. Со всех сторон на нас наступают, и, хотя войск у нас достаточно, – приблизительно столько же, сколько и у немцев, – дух у них несколько упал. Пехота, недостаточно поддержанная артиллерией (которой мало), не выдерживает стремительных натисков, отступает, а иногда сдается… С другой стороны, германцы, даже плохие ландштурмисты, воодушевлены верою в успех, в защитницу – артиллерию и работают, как старые солдаты.

Не думайте, что это измышления моего пропитанного пессимизмом воображения: мне это говорил один из наиболее толковых здешних офицеров, притом – не из числа пессимистов. В разговоре с генералом Даниловым Трубецкой его спросил, имеются ли серьезные основания опасаться за участь Варшавы и Риги. На это Данилов не пожелал дать прямого ответа.

Н. А. Афиногенов, 5 июля

Огонь разошелся во все концы, перебрасываясь с места на место, крутил вихрем и вновь бросался. Духота, жара, мычание животных, крик-вопль людей, треск горевших зданий, резкий свистящий звук шрапнели, пение пуль все слилось и я стою ничтожный, ровно песчинка в вихре, не понимаю, где начало, где конец всему происходящему.

В моем мозгу запечатывается, как на фотографической пластинке. Я жалею, готов плакать, видя как падают тихие жилища обитателей – трещат деревья и я на минуту останавливаюсь там – сколько больших зданий пропало, где так было хорошо и уютно, но мне не до того, люди хватают друг друга за горло и жестоко, бесцельно обрушиваются на все то, что доставлено ценой многих поколений. Я служитель иного Бога, принужденный взять ружье и идти биться вопреки протеста всего моего существа, потому что иначе остальная масса, если я с ней не согласен, не даст мне житья – задушит сама.

«Вечерний курьер», 6 июля

Упразднение слова «плацкарта».

Министр путей сообщения приказал во всех объявлениях и таблицах, вывешиваемых железными дорогами, заменить слово «плацкарта» словом «билет на спальное место», а «плацкартный вагон» называть «спальным вагоном».

Н. С. Кузнецов, 8 июля

Всю дорогу летели мы рысью и намётом. Все деревни горят. Видно как днём, небо от пожара какое-то огненное. Скот ревёт. Впереди все деревни горят. Просто ужас! <…> Оказалось, наши остальные сотни были позади нас. Вот занялась деревня, через которую должны эти сотни идти. Стали слышны выстрелы. И эти бедные сотни поплелись уходить через горящую деревню. Много казаков и людей обожжено. Прямо ужас был, видя такую картину. Так и думали, что придётся Вислу вплавь ночью переходить. Подошли к Висле. Оказывается, здесь завозно. Наша сотня была самая последняя, повернулась лицом к противнику, а бригада начала переходить Вислу. Наконец, тронулась и наша сотня на мост. На мосту, по левую сторону, стояли бригадный и ком. полка, пропуская последних своих людей. На другом берегу стоял нач. дивизии. Слава Богу, перешли Вислу – вот самое главное, а то бы нас отрезали. Вот зажгли мост. Таков был наш отход за Вислу.

«Новое время», 9 июля

По всей России были совершены торжественные молебствия о даровании победы.

Высочайшим указом Государственная Дума и Государственный Совет созывается 19 июля.

Е. С. Топалова, 10 июля

Война еще продолжается и нет никакой надежды на то что она скоро кончится. Германия давно приготовлялась к войне и поэтому она сделала много пушек крепких и больших и она все-все приготовила и когда было все готова она объявила России войну. И только потому мы можем победить, что у Германии кончаются съестные припасы и она заключит мир.

Н. Ф. Финдейзен, 12 июля

Сказка про белого бычка повторяется. Русский гражданин имеет вместо прав только обязанности, да и то находится в вечном подозрении о степени своей благонадежности. По-видимому, сказка про белого бычка будет еще долго повторяться и по окончании войны, протекающей в тех же условиях, как и прежняя японская, хотя русские и пожертвовали на настоящую войну несравненно больше, кроме, конечно, чиновников и купцов. Любопытно отношение цензуры – чем больше дурнеет голова, тем больше нужно одевать розовых и белых очков. Избави Бог предложить кому-нибудь холодный компресс!

В. А. Меркушев, 13 июля

По случаю капитальной поломки родились нижеследующие вирши.

Вопль наболевшего сердца

Тяжела ты, жизнь подводная.

Сколько риска каждый день!

Так за что ж тоской безвыходной

Покрываешь нас теперь?

Вечно что-нибудь ломается,

Как ни бейся, ни смотри,

А начальство все ругается,

Его, Господи, прости.

То насосы, то компрессоры,

Тронки, скалки и валы,

Распылители, фундаменты…

Черти всех их побери!

Судовою что машиною

Боевого корабля

Называется… с кручиною

Я скажу вам – дизеля.

Хорошо бы с речки Карповки

Инженеров тех собрать

И скорейшими манерами

Кузьки мать им показать!

(«с речки Карповки» – один из рукавов Невы, возле которого находился завод Нобеля, поставлявший дизельные моторы – прим. авт.)

В. П. Кравков, 14 июля

Немцы переправились через Нарев; 37-й пехотный полк наш весь истреблен. С шавельских позиций мы отступили к Поневежу. По официальным телеграммам выходит, что произошла перегруппировка наших войск, в результате коей оставленные нами позиции потеряли для нас свое значение, мы-де под Шавлями осадили только свой центр, и план немецкий окружения наших войск рушился, а свелся-де лишь не к решительному удару, а только (хорошо это только!) к территориальному выигрышу! Значит – ура! Наша взяла! А территориальный выигрыш ведь скоро может дойти и до Смоленска! Это все – ничего… Неподражаема тонкость диалектической изощренности и изысканных софистических ухищрений нашей прессы!

А. А. Жданова, 15 июля

Нынче было молебствие о даровании победы. Крестный ход прошел от собора на Волгу. Городовые были расставлены один за другим. На пути оказалась куча навоза, лавочник стал подбирать её в решето руками, а городовой, не обращая внимания на свои белые перчатки, подмёл навоз метлой. Городовые долго ждали, когда начальство соблаговолит снять фуражки, и смотрели зорко друг за другом.

Показались, золотясь на солнце, хоругви, ряд за рядом прошли хоругвеносцы, певчие в польских синих поддёвках, с позументом, наконец попы и архиерей. В жарком пыльном воздухе жидко раздавалось пение. Молитва. О чём была она? Неужели все эти люди веруют ещё в какую-то силу, которую можно умилостивить этим пением, этими грубыми стягами и иконами? Какому богу они молились? Уж не тому ли, который говорил: «Не убий», огненным словом завещал: «Прощать врагам»? Нет, не ему, потому что слышалось в молитвах желание кровавой победы с рядами трупов перед ней. Они просто играли в веру, глупо и ненужно. Народу было мало.

«Вечерний курьер», 16 июля

С того момента, когда пьянство окончательно изгнали из ресторанов, продажу денатурата очень стеснили, когда, казалось, дьявол пьянства был уже повален, вдруг обнаружилось новое подозрительное явление. Микроб пьянства, изгнанный из бутылок ситро и ханжи, вдруг забился в одеколонных бутылках. Прилавки аптекарских и парфюмерных магазинов запестрили «лимонными», «вишневыми», «персиковыми» и прочими фруктовыми одеколонами. Публика повалила валом в аптекарские магазины.

Теперь обнаружилось, что эти одеколоны, очень доступные среднему человеку по цене, не столь приятны на запах, сколь и вкус. Проще говоря, полиция обнаружила в бутылках с названиями вроде «цветущая вишня» чистейшую водку.

Таким образом, если барин насыщается в ресторане, а «простак» лакает ханжу где-нибудь на Хитровом, то среднему обывателю доступно и легко было угощаться парфюмерными изделиями.

С. И. Вавилов, 17 июля

Сидим опять как на иголках, готовые «утекать». Сейчас армия отошла от Ново-Александрии, и временный фронт тянется приблизительно в 10 верстах от Баранова. Сейчас ночью на небе на юге зловеще пылает зарево многих пожаров. Через Вепш тянутся сотни повозок беглых панов. Война идет.

Жутко по-прежнему только за себя, а вообще ко всему происходящему отношусь безразлично (хотя и почти безнадежно). На Брест, так на Брест. <…> Хорошо только, что все перед немцами горит, паны со своим скарбом утекают, и немцев встречает пустыня. Тут есть романтика, а Польша становится и по духу русской.

А. В. Тыркова-Вильямс, 17 июля

Третьего дня вечером Милюков прочел во фракции проект своей речи. Холодно. Много мелких и старых пустяков, то есть сравнительно с огромностью событий. Пришлось и Шингареву, и Маклакову, и многим другим напомнить ему, что надо приветствовать армию («я это подразумевал», – сказал он), что надо сказать, что с таким народом нельзя не победить.

Но общий тон верный. Победа, все для нее. И этим все равно у нас полны. Слушая речи наших депутатов, я думала – если так думает Россия, или если мы сумеем передать наши думы России, немцы будут разбиты.

А. В. Орешников, 20 июля

Вчера открылась Государственная дума; из речей, сегодня напечатанных, можно видеть, что немало горькой правды и справедливой критики было сказано по адресу нашего плохого правительства. Хороша речь Милюкова, которой аплодировал новый военный министр Поливанов. Чиновников Военного министерства обозвали прямо казнокрадами! Правильно.

Л. А. Тихомиров, 21 июля

Открылась Гос. Дума. В общем – настроение весьма патриотичное, и выражается твердая решимость вести войну до победы. Вместе с тем – положение власти очень печально. Обвинений против нее масса, и, к сожалению, справедливых. Власть берется под надзор и опеку, и конечно – для спасения России это необходимо. Горе только в том, что фактически это относится и к Царю. Против его личности никто, кажется, искренне ничего не имеет. Но как правитель, как Царь, – его авторитет исчез. В 1612 тяжкая война привела к воскресению Монархии; здесь, по-видимому, война приведет к падению Самодержавия.

Ни в Думе, ни в России, о Царе, как личности, даже не говорят. Слова Государь, Император, произносят как символ. Но власть ищут и стараются видеть не в нем, а в разных других лицах, в Великом Князе, в министрах, в Думе.

Ну а чем кончится война? Все говорят твердо, все утверждают, что будут драться до победы.

Но будет ли когда-нибудь победа? Не знаю. Мы отступаем систематически, и с потерею областей уменьшаются наши силы и средства. Германия, без сомнения, также ослабевает, но в завоевываемых областях все же значительно пополняет свои средства материальные, и – заставляя покоренных работать на себя, – заглаживает в значительной степени убыль людей. Ход войны очень плох, ослабляет нас больше, чем немцев.

В. А. Теляковский, 21 июля

Вчера я обедал у Марченко в Красном Селе. Много было разговора по поводу войны и ухода военного министра. Оказывается, накануне у Сухомлинова был доклад у Государя. На следующий день, ничего не подозревая, Сухомлинов получил собственноручное письмо Государя, в котором Его Величество писал: «Будущая история отнесется более снисходительно к Вам, чем современники, но, уступая общественному мнению и для блага России, Вам лучше уйти. Того же мнения и Великий Князь Верховный Главнокомандующий». Сухомлинов многим это письмо показывает, это подтвердил и генерал Мосолов. Между прочим, Сухомлинов уверял, что немцы кому-то заплатили на подкуп 2. 000. 000 р., чтобы добиться отставки Сухомлинова. Я думаю, что он слишком высоко себя оценил. Едва ли немцам опасен министр, который уверял всех и своего Государя, что снарядов довольно и вооружения тоже. Эта беспечная преступность в такое серьезное время не может быть оправдана.

«Вечерний курьер», 22 июля

Обо всем.

(Наблюдения, заметки на злобу дня).

Россия уже давно прославилась, как страна самых странных неожиданностей. Метаморфозы совершаются у нас так часто, что ничто нас уже не удивляет. Бессмысленные мечтания (знаменитые слова Николая II о западном конституционализме для России, произнесенные в 1895 году на приеме земских депутаций – прим. авт.) превращаются у нас в самую реальную действительность. Самые несбыточные надежды и чаяния вдруг осуществляются и сбываются так легко, что вызывают только недоумение.

Давно ли у нас за громко произнесенное слово «конституция», «революция» мы попадали не только в участок, но и в места не столь отдаленные. Этих слов боялись, как огня, как чумы, как холеры.

Как будто от произнесения их Россия погибнет.

А теперь слова эти знает и произносит всякий мало-мальски грамотный человек и ничего страшного не оказывается.

К таким запретным словам принадлежало слово «автономия». В особенности об «автономии» Польши не позволялось не только писать, но и мечтать. Не далее, как полгода назад ужасное слово это, как бы по мановению волшебного жезла, исчезло со столбцов газет, даже самых влиятельных…

И вдруг слова, об «автономии» Польши разносятся по всей Руси Великой, как радостный лозунг, провозглашенный с высоты трибуны Государственной Думы и с уст первого представителя русской власти. Вот какие неожиданности можно встретить в многообразных явлениях русской действительности.

3. Н. Гиппиус, 23 июля

Более мутного момента еще не было за год войны. <…> 19-го собралась Дума – правительство сдалось тут, отчего же? Но действует все время надвое, тишком. Посменяло министров, одних ворон на других и… больше ничего не хочет или не может.

На двух уже бывших заседаниях – без счету патриотических слов. Левые были бесплодно резки. Так воспитаны, что умеют только жаловаться, притом всегда несколько отвлеченно. «Государственный муж» Милюков произносил прекрасные слова, но… ответственного министерства не требовал. Воздержание, при всех обстоятельствах, его главное свойство.

«Русское слово», 24 июля

От штаба Верховного Главнокомандующего.

По условиям общей обстановки, наши войска, находившиеся к западу от Варшавы, получили приказание отойти на правый берег Вислы.

М. М. Богословский, 24 июля

К вечеру принесено с соседней дачи известие об оставлении нами Ивангорода и Варшавы. У нас уныние. Горько и тяжело, но что же делать, раз это было неизбежно. Есть что-то похожее на то, когда в доме тяжело, безнадежно больной, приговоренный к смерти. Смерти его ждут, и все же она является ударом. Варшава нам за нашу историю ничего кроме зла не приносила, и неизвестно, что выйдет из обещанной Польше автономии, может быть повторение истории 1830 и 1863 годов. Но все же жаль отдавать ее немцам. Лично меня гораздо более тревожат известия в газетах о подступе немцев к Риге и об ее эвакуации. Ригою мы спокойно и беспрепятственно владели с 1710 г. Это приобретение Петра Великого, и потому должно быть прочно нашим. В такие моменты речи некоторых думских ораторов о необходимости сейчас же проводить реформы местного управления и всякие другие реформы нашей внутренней жизни похожи на разговоры и соображения о перестройках и переделках в горящем доме, когда прежде всего надо заняться тушением пожара.

Т. Я. Ткачев, 25 июля

Шли солдаты по полям и дорогам, проходили мимо деревень. Здесь край был еще не тронут войной, но солдаты уже развратились раньше. Они забегали в огороды и сады, рвали, топтали все, что попадается на пути: зеленые яблоки, морковь, кормовую репу, картошку. И все это здесь же истреблялось. Напрасно вопили хозяйки, напрасно ругались. Солдаты, как саранча, пришли, нагадили и ушли дальше.

– Зачем ты это делаешь?

– Что бы ты сказал, если бы это сделал кто-нибудь в твоей усадьбе? Бросился бы с кулаками?

– Так точно, вашескородие!

Но за этим ответом крылось не сознание вины, а просто эгоизм:

– Так то же – мое, а это – чужое! Большая разница…

М. С. Анисимов, 26 июля

Семь часов утра. Наша 2-я батарея действовала удачно, разбила неприятельский наблюдатель и по окопам. Весь день неприятель отвечал из тяжелых, но вреда не причинил. Семь часов вечера очень сильный дождик и сильные раскаты грома. Десять часов ночи неприятель пошел в наступление, освещал из 3-х прожекторов. 2-я батарея открыла очень сильный огонь по двум целям, удачно подбили прожектор. Все атаки неприятеля отбиты. Продолжалось до двух часов ночи, остальная часть ночи прошла спокойно.

Г. Е. Андреев, 28 июля

Харчи очень плохие, почти голодные, дают нам на 8 человек один хлеб, то не хватает и пообедать, а ужин без хлеба, варят почти самую воду, только что соленая, и мы стоим здесь, как зайцы, почти и спим не раздеваясь, потому что ожидаем день ото дня – скоро идем в бой.

Ф. Ф. Фидлер, 30 июля

Вчера – в Куоккала. У Чуковского. Он лежит – несколько дней был болен ангиной, которая прошла, но так его обессилила, что он, поднимаясь с постели, испытывает головокружение. Однако бодр и весел. Ни одного дурного слова о немцах, скорее, напротив… Потом – к Репину. Здесь то же самое: ни одного дурного слова. Меня даже просили сыграть «Стражу на Рейне» (я оставил просьбу без удовлетворения). Евреинов безобидно кривлялся и, жестикулируя, напевал мелодию немецкого марша при вступлении в Варшаву. Постоянно звучали немецкие слова и даже фразы – и не только за обеденным столом, но еще и раньше, когда гости возлежали в саду на огромном ковре или сидели на подушках. Почти все гости были безымянные. Кто-то сказал Репину, что в его суждениях нет более прежней злости; на это Репин ответил: «Я всегда был злой как собака!»… Когда мы уже собрались уходить, появился футурист Хлебников и стал нести какую-то чушь о мистике числа 317.

В полдень зашел к Волынскому. <…> Мы коснулись – теперь это обсуждается в открытую – вопроса о возможности вступления немцев в Петербург. Я сказал, что мы оба не должны опасаться насильственного изъятия наших библиотек, ибо наши собрания обнаруживают слишком много дружественного по отношению к немцам. «Да меня и в Берлине знают!» – заметил спокойно Волынский. И мы с ним приняли решение – не бежать из города.

Август

«Русское слово», 1 августа

Дело Мясоедова.

От штаба Верховного Главнокомандующего.

Соучастники ныне казненных государственных преступников Мясоедова, Бориса Фрейдберга, Шлиомы и Арона Зальцманов, Отто Ригерт, Давид Фрейдберг, Роберт Фальк и Матеуш Микулис приговорены военным судом к смертной казни через повешение. Приговор приведен в исполнение в ночь на 26-е июля.

Н. С. Кузнецов, 2 августа

Наша сотня пошла в Дубливице. Сперва хорошо было стоять. Выпили спирту. Потом, спешившись, перешли на другое место. 2 деревни уже ограбили. Я потерял револьвер, но это была шутка адъютанта. Снаряды рвутся вовсю, но так, что перелеты, но вот начались без конца, и решили вовсю чекать (разбегаться – прим. авт.) в разные стороны.

Е. Д. Чернышев, 3 августа

У нас сейчас кипит работа день и ночь, идет так, что некогда и в гору глянуть, но мы понемногу отступаем. От Ломлен до Белостока отошли. Дорогой братец, если бы вы посмотрели, что тут делается! Протяжением более на сто верст едут обозы военные, а большей частью вольные покидают свои родные жилища и идут на произвол судьбы, куда – и сами не знают. Жаль смотреть на эту картину, гонят за собой коров, свиней, что только возможно, забирают, а остальное остается и переходит в чужие руки. Посмотришь, дети плачут, – бывают такие случаи – родные теряют своих детей, и только и слышно плач и рыдание несчастных поляков, потому что их выселяют, а хлеб и хаты жгут, чтобы не досталось немцам в руки ничего.

«Новое время», 4 августа

Чайный кризис.

В Москве наступил чайный кризис. Хотя обещан был подвоз по 12 вагонов чая в день, но их нет совсем. Цены на низкие сорта чая возросли на 20–30 копеек на фунт.

B. П. Кравков, 6 августа

Корпуса наши отходят; из Осовца привезли 200 человек, отравленных удушливыми газами. За обедом наши ферлакуры интересовались, ушел ли цирк, действуют ли кинематографы и прочие капища…

Ковно взята немцами; по поводу сего позора даже сама «валаамова ослица» – дежурный генерал Жнов – изрекла умное слово, что-де здесь не недостаток снарядов причиной, а сами люди – командующие в лице коменданта крепости и начальника штаба, которые постыдно бежали и теперь должны быть преданы суду; паника всеми так овладела, что при отступлении – бегстве даже не догадались взорвать уцелевшие форты. Полная разруха нашего воинства, страшно и представить себе, что нас ожидает впереди.

В Вильно перейдем, может быть, еще через неделю; с собой туда же тащат и «штабных» сестер <…>.

«Раннее утро», 8 марта

В Киеве на романтической почве разгорелась драка между двумя интеллигентными женщинами, – фельдшерицей А. Быковой и надзирательницей при пансионе душевнобольных О. Стремецкой – в присутствии больных.

Быкова была сильно избита палкой и каблуками ботинок Стремецкой.

C. Р. Минцлов, 9 августа

Слышал в разных местах толки о роке, тяготеющем над Николаем II. Говорят будто армия везде, где он появлялся, суверно ожидала несчастий. Если судить по прошедшему – так оно было и в действительности: все те места, начиная со Львова и Перемышля, которые посетил Государь – вскоре были очищены нами.

Менее суеверные люди видят в этом не рок, а немцев и их сторонников, всегда имеющихся в свите Государя и не теряющих времени даром.

Л. А. Тихомиров, 9 августа

Вот например болтают бабы, крестьянки, привезшие на продажу разные продукты. Она громко говорит, что везде во власти изменники. На возражение, что не нужно верить этому вздору, – она говорит: «какой там вздор, царица чуть не каждый день посылает в Германию поезда с припасами; немцы и кормятся на наш счет, и побеждают нас». Напрасны возражения, что это нелепость, и что физически невозможно посылать поезда… Баба отвечает: «Ну уж там они найдут, как посылать»… Как ultimo rat10 ей говорят, неужто она, дура, не понимает, что Государь ничего подобного не допустит? Она отвечает: «Что говорить о Царе, его уже давно нет в России».

– «Да куда же он девался?» – «Известно, в Германию уехал».

– «Да, глупая баба, разве Царь может отдать свое царство немцам?». – Она с апломбом отвечает: «Да ведь он уехал на время – только переждать войну»…

Кто распространяет такие чудовищные бессмыслицы? Это вопрос не важный. Могут распространять не только наши революционеры, но даже сами немцы. Но дело не в этом, что распространяют, а в том, что верят. Вот ужас. <…> Если у нас не будет в скором времени успехов военных, – то Россия придет к немыслимой деморализации.

«Трудовая копейка», 9 августа

Беспорядки в Колпине.

Как сообщают «Биржевые Ведомости», вчера одна из женщин в Колпине затеяла на базарной спор с торговцем овощами. Спор привлек внимание многих из покупателей, которые стали также жаловаться на дороговизну. К 12 часам дня на площади собралась огромная толпа, преимущественно состоявшая из женщин, которые стали раскидывать в разный стороны продукты. Своевременно прибывшая полиция во главе с колпинским приставом рассеяла эту толпу. Совершенно неожиданно после 5 часов вечера, новая толпа женщин в сопровождении освободившихся от работ мужчин направилась к рынку и возобновила разгром. К этому времени толпа состояла из 400 человек. Немедленно было сообщено о разгроме петроградскому губернатору и до его распоряжению в Колпино были отправлены усиленные наряды полиции. К 11 часам ночи порядок был восстановлен. На рынке разбиты 62 лавки и много испорчено товара. Полиции удалось арестовать зачинщицу беспорядков.

Г. Л. Гар, 10 августа

А тут говорят Ковно и Новогеоргиевск уже сданы немцам! Да уже и порядки у нас, что же дальше будет!

За это время ехали уже по Белоруссии и картины везде начались одни и те же: беженцы, беженцы без конца куда ни взглянешь и на дороге, и в лесу и на лугах и в деревнях, больше старики, женщины и дети без конца, живут они по лесам, подлескам и полянам на открытом небе, и только телеги и арбы их покрытие от дождя на прутьях. Сами они не знают куда они идут и бредут, больше куда глаза глядят. Положение их конечно ужасное. Да и вообще положение населения сейчас оставленных под напором неприятеля местности ужасное. Все начальство гражданское очень задолго бежало, земских начальников, ни старшин, ни вол. писарей нет. Скот хотя реквизируют, но далеко не по всем деревням, так что крестьяне не знают, что им делать с ним, а мелкий скот – овцы – прямо оставляют на произвол судьбы. Да наша гражданская власть умеет только 20 числа получать жалованье, да выбивать подати, а когда нужно дело делать, тогда их никого нет. Только и приходит им на помощь Земской Союз и вероятно Городской Союз, которые строят им питательные пункты чайные и пр. и направляют их внутрь России.

С. И. Вавилов, 11 августа

За горизонтом отчаянный грохот и «долбизна». Небо серое, кругом леса, сине-зеленый пояс пущи и длинные нудные нити обозов. Несчастные, обезумевшие беженцы. А по дорогам павшие коровы, лошади усеивают, как вехи, дорогу отступающей армии, коровы – вехи отступления беженцев. Бедные коровы, разбитые, уставшие и оставленные, наивные, простенькие, как их хозяева, – они грустнее всех. В общем, жутко и все кажется безысходным. Ночью, видимо, предстоит идти через пущу (Беловежскую – прим. авт.). Попали в руки газеты, заунывны и полны надрыва, как «Со святыми упокой», да и вообще все сейчас кругом поет России «Вечную память».

А. А. Штукатуров, 13 августа

На рассвете закончили землянку и вскипятили чаю. Вскоре проснулся ротный командир и приказал окапываться, но лишь только приступили к работе, как приказали собираться идти вперед. Вперед прошли немного, но, очевидно, ротным командир затруднялся выбором дороги, долго водил с места на место.

Мы пришли к месту расположения сотни казаков, и, продвинувшись дальше ползком, залегли. Наше отделение выдвинулось на опушку леса.

Оттуда мы стали замечать перебежки немецких цепей и кавалерийские разъезды. Последние мы рассматривали и не могли открыть огонь, так как не знали наши или немецкие. Подпрапорщик и взводный командир ушли на другую сторону окопов и оттуда что-то сильно кричали. Наконец они приказали, чтобы мы отходили и сами быстро побежали вперед.

Лишь только мы их догнали, с левой стороны показались на горе два всадника, по которым мы несколько раз выстрелили. Подпрапорщик нашему отделению приказал тихо отходить отстреливаясь, а сам со взводным во все лопатки побежал в тыл.

Не зная, куда нам идти, мы поспешили за подпрапорщиком и встретили по дороге казаков. Тогда пошли тихо, понимая, что в лесу нам не страшна кавалерия противника. Один больной татарин не мог идти дальше и, конечно, попал в руки немцев. Шли мы без отдыха и страшно устали.

По пути нам встретился старичок – местный житель, которому отделенный приказал идти обратно, несмотря на его уверения, что он вел нашего полкового командира и тот заплатил ему 5 рублей. Старик не мог идти, один стрелок погонял его прикладом. По дороге отделенный ударил одного прикладом просто за здорово живешь.

Наконец, мы вышли на поляну, откуда виднелись наши окопы. Здесь мы посидели, при чем я сильно поспорил с отделенным из-за стрелка, которого он ударил. Когда пришли в деревню, наша рота обедала и нам мало осталось борща и немного хлеба. Едва успели поесть, как приказали собираться.

Водили нас с места на место, но привели сюда же порядочно измучив. Здесь в овраге думали лечь, но нам приказали рыть одиночные окопы. Недолго поработали, как разрешили спать. Но не успели уснуть, как приехала кухня, раздали обед и потом послали за лесом.

Т. Я. Ткачев, 13 августа

Картина пережитого выяснилась в перекрестных разговорах с офицерами 22-й бригады. Они оставили Брест позже нас. В тот день, когда мы уходили, производилась последняя эвакуация.

Раздавали и грабили продукты, вина, консервы, сапоги, одежду, спирт. Словом, творилось что-то дикое и нелепое. Бросались и втаптывались в пыль сотни тысяч рублей. То, чего нельзя было достать накануне, теперь выбрасывалось на мостовую. Наши соквартиранты захватили несколько ящиков сапог, бочонок спирту, несколько повозок и санитарных линеек. Возы их были доверху нагружены. Один старик-подполковник ехал в прекрасном экипаже, запряженном парой изящных лошадей, и вез с собой молоденькую жену. На привале они расположились, как на пикнике: с самоваром, со столовыми приборами, поварами и т. д.

Одним словом, люди устраивались на войне нескучно. Но их настроение было совсем не воинственное. Им война казалась тяжелым и ненужным бременем.

– Пора все это кончать! Дальше так нельзя!

– Куда же еще отступать?

– Кампания проиграна. Пока еще не поздно, лучше заключить мир. Когда будет взят Петроград, противник будет диктовать какие угодно условия.

– Конечно, теперь уже ясно, что нам нечем защищаться: нет ни войск, ни оружия, ни снарядов. Отбирают у нас винтовки и дают мексиканские ружья. Что мы будем с ними делать?

На фоне недавнего падения Новогеоргиевской крепости, эвакуации Ковно и Брест-Литовска такие разговоры звучали погребальным звоном.

– Вы думаете, что говорят солдаты?

– Россия продана врагу, – вот что они говорят.

– А вы слышали, что Сухомлинов и его жена уже повешены?

– Говорят, что и комендант Лайминг арестован и повесился под арестом.

Вмешивается молодой прапорщик. Он только что пришел к нам на стоянку.

– Я уезжал с последним поездом. Со мною уезжал в Кобрин и комендант.

– Ну, значит, это произошло в Кобрине!

– А знаете, что говорят солдаты об очках, которые они носят на фуражках для защиты глаз от удушливых газов?

– Это, говорят, выдали очки не от газов, а чтоб не стыдно было идти на Киев. Наденем, и не видно будет.

За время отступления солдаты и офицеры настолько эмансипировались от этого «стыда», что дальше идти некуда.

В каждой деревне, на каждой стоянке прежде всего они бросались грабить жителей. Можно подумать, что нас совсем не кормили с начала войны. Через несколько минут по прибытии в деревне обычно уже везде горели костры из заборов, кипятилась вода, варилась картошка, собранная здесь же, на огородах, яйца, куры и т. п. Сено и овес расхватывали на редкость тщательно, а между тем интендантство довольно часто присылало нам справочные цены: овес – 1 рубль 80 копеек, сено – 60 копеек, солома – 40 копеек. Цифры эти имели чисто академический интерес. Никто ничего и никому не платил. Набитые крестьянским добром амбары очищались бесплатно. Оправдание было одно: все равно пропадет.

Мы теперь уже в области болот.

Н. А. Кудашев, 13 августа

Сегодня я видел великого князя и Янушкевича, – в первый раз после 6 дней, в течение которых я не мог иначе, как по телеграфу сноситься с ними. <…> Великий князь имеет сегодня вид бодрый и даже веселый: очевидно, он в моем присутствии желал скрыть чувства горечи и разочарования, которые не могут не вызывать в нем события на театре военных действий. С Янушкевичем я заговорил о наших тяжелых неудачах, и он высказал мне довольно откровенно невозможность улучшения нашего положения. Исходною точкою нашего разговора послужила ваша телеграмма относительно необходимости подготовления общественного мнения Европы к сдаче Бреста.

Генерал Янушкевич мне сказал, что материал уже им был сообщен для помещения статей в газетах (я текст этого, довольно неубедительного, материала сообщил барону Шиллингу письмом 7 августа № 682), а затем высказал, между прочим, следующее: падение Ковно – для штаба было полною неожиданностью, так как Ковно обложена не была и могла держаться. Если она сдалась, то только вследствие малодушия коменданта Григорьева. Относительно Новогеоргиевска он сознался, что думал, что крепость эта сможет продержаться, по крайней мере, 2 месяца. Разрушительное действие германской артиллерии разрушило и этот расчет. «Впрочем, – прибавил генерал, – бог знает: действительно ли одни германские пушки тут виноваты. Если бы сдалось 10 000 человек, а погибло 80 ооо, то я бы это так и объяснил себе. Но сдалось 80 000 человек, а погибло лишь 10 000. При таких условиях нельзя сказать, чтобы Новогеоргиевск добросовестно исполнил свою задачу». После падения этой крепости и было решено не защищать крепостей, а эвакуировать их и отступать.

В заключение генерал Янушкевич снова заговорил о снарядах и о недостатках нашего вооружения. Он горько жаловался на то, что все его требования о присылке побольше снарядов (он с конца августа уже хлопотал об этом) оставлены были без внимания, так что даже наши союзники были введены в заблуждение, полагая, со слов генерала Сухомлинова, что у нас всего достаточно! С большою горечью он также отозвался о Думе, о генерале Маниковском, много говорящих и мало делающих.

Лично я разделяю отчасти его неудовольствие Думою. Вместо того чтобы заняться делом, Дума политиканствует: борется с германским засильем в то время, когда германцы завоевывают Россию! Разрабатывает какие-то подоходные налоги, когда скоро ни у кого доходов больше не будет! Среди офицерства я слышал суждения, являющиеся и отголоском того, что говорят в армии: что союзники наши нам изменяют, взваливая всю тяжесть борьбы на нас; что они хотят дождаться момента, когда Россия будет окончательно расслаблена, большая часть нашей территории (включая даже, если не обе, то одну из столиц) занята немцами, – чтобы произвести свое давление на западный фронт в надежде, что, отбросив немцев, они (то есть наши союзники) постараются примириться с ними за наш счет. <…>

Хотя я с генералом Янушкевичем просидел довольно долго, он ни одним словом не обмолвился о предстоящем уходе своем или Данилова. Между тем здесь открыто об этом говорят, называют Алексеева заместителем Янушкевича и Эверта (командующего IV армии) заместителем Алексеева. Только, говоря о наших недостаточных боевых запасах, он заметил, что вследствие этого печального обстоятельства безразлично, кто будет руководить операциями: «Я ли, дурак, или кто либо-другой, кто поумнее, – а голыми руками побеждать нельзя».

А. В. Тыркова-Вильямс, 14 августа

И в народе заговорили о близости германцев. Точно и досюда долетели наконец раскаты пушек. Дурочка Марфа в деревне спрашивала: «Что же это германец и впрямь придет? Хоть бы убил, да не мучил».

Пошел слух от избы к избе. Бабы повторяли слова неизвестного, но достоверного человека, что немец идет прямо на Псков, оттуда через Новгород вдоль Волхова в Питер. Моя Ольга – швейцариха, вдова убитого на войне Ивана, славного и тихого мужика, с улыбкой неуверенной и печальной, – ей бедняжке только 19 лет, – рассказывала: «Хозяина нашего жена в положении, так он ее в Нижний с детьми отправляет. И сестра ее с детьми едет. А я, барыня, не хочу ехать. Куда я поеду? Мне некуда. Только говорят, германцы младенцев убивают. Особенно которые мужского пола. Правда это?» <…>

Все пятится и пятится наша армия, оставляя страшный кровавый след на разоренной родной земле. Отдали Варшаву, отдали Ковно, отдали Новогеоргиевск, – где почти все защитники перебиты, – отдаем Гродно, Вильно, Брест-Литовск… Ну, а где же остановимся.

Д. А. Фурманов, 15 августа

Едет больной студент Психоневрологического института, кавалер двух Георгиевских крестов. Пуля скользнула по переносью и процарапала бровь. Другая, позже, пролетела по мизинцу.

– Когда я был на освидетельствовании во Владикавказе, – рассказывал он, – врачи просто удивили меня своей близорукостью. «Как это может быть, да разве допустимо, чтобы не разбить глаз» и проч., – одним словом, заподозрили симуляцию. «Ваше высокоблагородие, говорю, справьтесь в полку, все солдаты видели, – я же ведь и в окопах остался, как я мог роту бросить? (Он был ротным командиром.) Да притом ведь меня силой выписали из полка, я сам не хотел уходить из строя, – какая же тут может быть симуляция?» Насилу отделался. Ну будет ли какой симулянт, скажите на милость, стрелять в бровь? Да тут ведь 90 шансов за то, что рука дрогнет и угодишь на тот свет, а от такой-то симуляции, пожалуй, всякий откажется… Жуткое было чувство, когда в первый раз застонали пули: оглядываешься, робеешь, метишь спрятаться, а куда? Хорош командир у нас был! «Господа офицеры, – говорит, – от медали до виселицы один шаг. Помните!» И не напрасно говорил: были основания, и большие. Хороших офицеров у нас было всего только четверо, – эти идут передом, каждую атаку передом. Ну а за офицером солдаты пойдут хоть на самого бога. <…>

– Турецкие аскеры дерутся превосходно, – говорил офицер. – Артиллерия у них работает дружно и бьет метко. Если около пулемета, по бокам, ударилось два снаряда, третий всегда угодит по цели: мы так уж и знаем, привыкли и потому тотчас же отвозим в сторону. Только-только успеешь отвезти – бац! И как раз шельма по тому месту наладит, где надо было. И одеты хорошо. Пустое, врут все, говоря, что у них не войско, а банда жалких оборванцев. Поглядели бы вы на нас, русских офицеров, как мы щеголяем там на позициях: там, брат, кто угодно через неделю превращается в оборванца. Конечно, и захудалые части есть, но где же и нет их? А дерутся славно, канальи. И удивительно, до фанатизма развито у них чувство патриотизма, то есть черт его знает! – может быть, это и не патриотизм. С товарищем у меня был случай: подходит к турецкому раненому офицеру, чтобы помочь, а тот – хлоп. Да ладно еще – по плечу только проскочило. И на что надеется, на что? Ведь смерть, верная смерть, а все-таки выстрелил вот. Ну, конечно, доколотили всех, обозлились наши.

Про штыковые атаки говорить нечего: дело известное, что против русского солдата на штыковую схватку никто не годится. Только ухо тут надо востро держать. Друг другу все петли закидывают. «Ура!., ура!., ура!..» Зальется весь фронт, ну, думаешь, пошла рубка! А наши орут во всю глотку – и ни с места: лежат себе в окопах, не шелохнутся. Как пойдет турок палить, как забарабанит из пулеметов – только жжж… чшчшчш… А как успокоится – поднимаются наши и в гробовом молчании подходят под самые окопы. Дело, разумеется, ночью. Подойдут – и вот тут уж загремит настоящее «ура». Навалили мы их таким-то образом однажды целые груды, разбежались, да и потеряли из виду свои главные силы. А они что сделали, турки-то? Полегли, будто битые, пропустили нас по своим спинам, да и вскочили разом. Не поняли мы сначала, в чем дело, а как очухались – уж и встрепку только дали, кажется, ни одного не оставили живым: переворачивали уже действительные трупы и прокалывали по лишнему разу, чтобы сомненья не оставалось.

«Петроградский листок», 16 августа

Гришка Распутин.

Наступило время испытаний, и тяжких испытаний. Нас заставляют спокойно смотреть на господство развратных, глупых неучей и мириться со всеми похождениями их, до уголовных преступлений включительно. Что будет дальше, если эти неучи-развратники продолжать свою деятельность – трудно даже представить.

Если Гришка Распутин находит приют у бывшего товарища прокурора Святейшего Синода Даманского и пользуется большим почетом и уважением у господина Саблера, который еще недавно был прокурором Святейшего Синода, то что сказать о других разных графинях, княгинях и баронессах и прочих, и прочих.

Совершается что-то странное и непонятное н в то же время весьма вредное. <…>

Но кто такой Гришка Распутин? Вен. Борисов так описывает в «Биржевые Ведомости» фигуру Гришки:

«Нервная, подвижная фигура, с длинной бородою, с лицом “под Христа”, серым неприятным взглядом всегда бегающих глаз, с нарочито грубоватой манерой разговора и подчеркнутым неряшеством – таков внешний облик Распутина. До сих пор он не привык еще обращаться с вилкой и берет пищу пальцами, которые протягивает после еды своим многочисленным поклонницам, а те облизывают их с чувством высшего удовлетворения. Грубость, доходящая до цинизма, внушает великосветскому кружку, среди которого вращается Распутин, благоговение и восхищение «старцем», которому сейчас всего 43 года…».

«Русское слово», 16 августа

Отмена черты оседлости.

Сегодня министр внутренних дел сообщил рапортом в Сенат о принятии им меры, вызванной чрезвычайными обстоятельствами и касающейся разрешения права жительства евреям в городских поселениях.

В своем рапорте министр приводит известное постановление Совета министров от 4-го августа 1915 года, а также свой циркуляр губернаторам. Разрешение евреям селиться в городах вне черты оседлости вступает в силу в день получения губернаторами и градоначальниками указанного циркуляра князя Н. Б. Щербатова, который подписан им вчера.

По объяснению министра внутренних дел, под правом жительства евреев в городских поселениях подразумевается право всеми законными способами добывать себе средства к жизни, то есть заниматься в новых местах их поселения торговлей и всякой деятельностью, дозволенной законом.

А. В. Орешников, 16 августа

Заходил Вл. Ал. Назаренко проездом с германского фронта (служил в роте пулеметчиков) в Тифлис; по его словам, военные дела (близ Вильны) неважны; наши потери в общем велики, но не столько убитыми и ранеными, сколько пленными: наших войск в плену свыше миллиона! Вчера вечером, часов в 5, на Хитровом рынке были беспорядки: недовольные ночлежники напали на полицию за преследование продажи «ханжи» и политуры; в результате: 1 хитровец убит, несколько десятков городовых ранено камнями.

«Раннее утро», 17 августа

Беспорядки в Москве. В субботу в районе Хитрова рынка произошли столкновения между толпой и полицейскими чинами, повлекшие за собой человеческие жертвы. Картина происшедших беспорядков выяснилась в следующем виде.

Около 6 часов вечера в трактире С. 3. Брыкова между двумя нетрезвыми обитателями Хитровки произошла ссора.

Ссора перешла в драку. Явилась полиция. Виновников скандала арестовали и отправили в участок. По дороге они вступили в пререкание с полицией. На крики собралась большая толпа народа.

Кто-то из толпы крикнул: Освободим задержанных!.. Этот возглас послужил сигналом. Моментально городовые с задержанными были окружены. Толпа накоплялась. Кольцо становилось все теснее и теснее. Раздались крики: «Бей полицию!» Скандал все разгорался. В полицию полетели камни. Толпа решила насильно освободить арестованных. Один из городовых дал выстрел. Возмущение толпы после этого стало еще большим. Камни летели градом.

Московская городская дума, 18 августа

Москва знает, что во власти врага целый ряд наших городов и даже крепостей. Но Москва неуклонно и твердо верит в русскую армию и ее вождя – великого князя и готова напрячь все силы для создания условий, обеспечивающих победу. Война должна быть доведена до конца. Мир может быть заключен только после полной победы над врагом и при единодушном согласии на заключение мира всех союзников.

Россия вступила в новую фазу войны. Создавшееся положение ставит перед ней новые, еще более ответственные задачи. В эту минуту все силы страны, все слои населения должны объединиться в общей напряженной работе, в общем стремлении одолеть врага, забыв все, что не ведет к победе.

Основой к достижению победы является единение народного представительства со страной. Москва убеждена, что Государственная Дума сумеет в этот час испытания выразить истинное настроение страны, в нравственной поддержке которой дума только и почерпнет силы для исполнения до конца лежащих на ней высоких обязанностей.

Стоящая ныне перед страной ответственная задача требует создания правительства, сильного доверием общества и единодушного. Во главе его должно быть поставлено лицо, которому верит страна.

М. М. Богословский, 19 августа

Неприятно на меня подействовало известие в газетах о собрании в Москве у депутата Коновалова, на котором были Маклаков, Новиков, Челноков и Н. Н. Щепкин, «по военным и политическим вопросам». Собрание постановило воевать до окончательной победы и добиваться коалиционного министерства. Итак, кадетское собрание пользуется нашими поражениями, чтобы добиваться осуществления своей программы – парламентаризма, и это при Думе, где 22 партии и никакого определенного устойчивого большинства! В душе эти господа, вероятно, рады нашим неудачам, ибо при удачах о кадетской программе не было бы и речи. Немцы им выходят лучшими союзниками. Лицемеры.

Ю. В. Буторова, 20 августа

Настроение ужасное среди солдат. Не верят в возможность победы. Орудия и снаряды есть, а люди сдаются батальонами и полками. Страшно становится за бедную Россию, которую рвут на клочки и продают кому не лень. Сколько жертв, усилий, крови и все зря.

И. А. Бунин, 21 августа

Годные гуляют, три-четыре мальчишки. Несчастные – идут на смерть и всего удовольствия – порычать на гармонии.

В Москве, в Петрограде – собственно говоря «учредительное собрание».

В. А. Теляковский, 22 августа

Если бы я сам не слышал Е. Ф. Джунковскую, я бы не поверил всему происшедшему с ее братом. Он был уволен таким непонятным образом, что ясно участие в этом деле Распутина. Князь Щербатов, министр внутренних дел, вызвал к себе Джунковского и показал ему лоскуток бумаги, на котором Государем было написано, что он требует немедленного удаления Джунковского. Все это было совершенно неожиданно, и сам князь Щербатов был крайне смущен. <…>

Предполагают, что это интриги Распутина, дворцового коменданта Воейкова и князя Юсупова. За несколько дней Распутин говорил, что Джунковского выгонят. Статьи о Распутине, появившиеся в газетах, приписали вине Джунковского, между тем, цензура теперь военная. <…> Вообще, о влиянии Распутина опять стали ходить легенды. Генерал Рузский у него обедал. Сухомлинов в хороших отношениях с Распутиным. Удаление Джунковского возбуждает много толков и разговору. Теперь уходит еще князь Орлов – начальник походной канцелярии, тоже, говорят, по причине отрицательного отношения к Распутину и Воейкову. Вообще, большая беда надвигается из-за этого старца-хлыста.

Николай II, 23 августа

Спал хорошо. Утро было дождливое: после полудня погода поправилась и стало совсем тепло. В 3.30 прибыл в свою Ставку в одной версте от города Могилева. Николаша ждал меня. Поговорив с ним, принял генерала Алексеева и первый его доклад. Все обошлось хорошо! Выпив чаю, пошел осматривать окружающую местность. Поезд стоит в небольшом густом лесу. Обедали в 7½. Затем еще погулял, вечер был отличный.

Приказ Армии и Флоту, 23 августа

Сего числа Я принял на Себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий.

С твердою верою в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим Земли Русской.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою написано: «Николай».

М. М. Пришвин, 23 августа

Весть о смене верховного командования достигла меня через лавочника: Карпов догнал, рассказал и спрашивал:

– Что же теперь будет, что же теперь будет?

Не верилось, казалось невозможным устранение Ивана-Царевича, но невозможное совершилось – и царь принял командование.

– Царь-то ничего, да вот сподручники! – говорят серые мужики.

Карпов все знает уже:

– Да, его дело пошатнулось уж с Перемышля и что же: как справедливый человек он хорош, а как военный, видное дело, не мог немца убрать. Не миновать чистки! И потом… что потом? потом утвердить настоящую власть, прямую и единственную и короткую… что там суды, разная проволочка, все это пустяки, и думаю, эти разноголосия тоже все пустяки, один разговор и проволочка, а власть тут должна быть решительная, скорая.

– Какая же власть?

– Административная власть!

«Петроградский листок», 24 августа

В заречных частях города на рыночных площадях, где допущен торг с ларей и лотков, ежедневно рано утром можно наблюдать дикие сцены у ларьков с мясом. В виду малочисленности торговцев этой провизией товар берется с боя массой женщин. Страшная давка, крики, споры, а подчас и драки – здесь самое обычное явление. Мясо прямо из рук друг у друга и часто уже отрубленные и свешенные куски попадают в руки совсем не того покупателя, которому предназначались. Весь этот хаос способствует также массе карманных краж. Несут также ущерб и торговцы, потому что в суматохе и трудно уследить и во время получит деньги. Интересно, что городские базарные надзиратели в эти ранние часы, в большинстве случаев, отсутствуют.

Т. Д. Макукит, 25 августа

Грустное впечатление, производят запасные батальоны, – за неимением ружей занимаются с палками, одеты кто в чем попало, и это в 12 верстах от неприятельских позиций!

Т. Шевченко, 27 августа

Да и не победить нам немцев с нашими порядками. Начальство нас называет трусами и изменниками, а само при первом бое удирает в тыл… А в Думе речи только красивые говорить умеют, а работать будет Ванюха да Петруха.

А. Н. Савин, 27 августа

Крах наступил. Ужас оказался много больше, чем я думал. Немец взял Галицию, Варшаву, все царство Польское, Курляндию, все наш крепости, и все идет вперед, а мы почти безостановочно идем назад. Позорная анархия наверху, позорная тупость, позорное взяточничество, которое у некоторых соединяется с предательством. Какие мы варвары и как ужасно будущее! <…> Что же будет, если поднимутся низы? Армия во время войны – великая молчальница; но заговорит ли она или, точнее, наиболее деятельные ее представители после войны, этого не знает никто. И в довершение смуты государь 25 августа отстранил великого князя Николая Николаевича, которому, несмотря на все неудачи, доверяла армия и тыл, и услал его на Кавказ, и сам стал на его место, хотя внушает к себе очень мало доверия. Встает призрак развала, голод дровяной, товарный. <…> Союзники наши воюют плохо. На Балканах мерзость.

М. С. Анисимов, 28 августа

Только что вернувшийся из России его благородие поручик Шидловский рассказывал в селениях остались одни женщины со снопами. Едет женщина пахать-сеять, все женщины. Верхом на лошади сидит женщина, все везде одни женщины. А так же объяснил, что командование принял сам Государь Император Николай Александрович, сухопутными и морскими силами, и много кое-чего нового рассказывал.

А. В. Жиркевич, 31 августа

Люблю, чту моего Царя. Но урок истории учит, что монархам не надо становиться во главе армии, особенно таким, которые не имеют за собой в прошлом боевых заслуг (вроде тех, которые имел Наполеон). Кроме того, в народе укоренилось убеждение, что прикасаемость нынешнего Государя к общенародным событиям приносит всегда несчастие. Такой взгляд перенесен и в армию…

Сентябрь

С. Р. Минцлов, 1 сентября

Встретил сегодня в кинематографе Ивана Яковлевича Кащенко и он тронул меня….

– Все не верю, что вы на войну пойдете! говорил он. – Что же это такое будет, а? А?

– Как что? ответил я: – великого князя уволили, меня призвали – победа теперь обеспечена!

– Вы все шутите!.. А знаете, признаюсь вам, мне жутко. Гляжу вот на небо, на звезды и чувствую – жутко! Жить страшно. Что делается кругом – Боже ты мой?

Жуть эта забирается уже во многих!

А. А. Штукатуров, 3 сентября

Противник открыл по нас артиллерийский огонь тяжелыми и легкими снарядами. Со страшным грохотом рвались вокруг меня «чемоданы», но благодарение Господу Спасителю, ни один снаряд не попал в тот окоп, в котором я сидел, хотя в соседней роте один тяжелый снаряд завалил землей и похоронил целое отделение.

Часа в два дня густые цепи немцев начали спускаться с горки в лощину против нашего фронта. Шли они очень спокойно, мы открыли по ним частую ружейную стрельбу, но в виду того, что заранее не пристрелялись и не определили дистанцию, попаданий было мало. Немного спустя мы пристрелялись и ни один из них не мог идти безнаказано.

В то время, как мы расстреливали атакующую нас пехоту, противник усиленно угощал нас из орудий. Снаряды рвались с ужасающей силой, от грохота болела голова, было темно в глазах, дым застилал все и ежеминутно думалось, что лопнут барабанные перепонки. В нескольких шагах от меня разорвался шестидюймовый снаряд и меня так ударило воздухом, что я думал, что хлынет кровь изо рта и носа, но обошлось благополучно.

Противник залег за горкой шагах в 300 от нас и не показывался. Мы приготовились отразить атаку, но неприятель не шел с фронта, а делал попытки охватить наши фланги. Это тоже ему не удалось.

Противник сильно зашел левым флангом и наша рота несла большой урон от тыльного огня. С наступлением сумерек мы полагали, что вот-вот немцы возобновят атаку, но они не шли вперед.

Н. А. Афиногенов, 3 сентября

Хорошо, как бы не было ни кинематографов, ни граммофонов, ни аэропланов, ни пулеметов, ни потребовалось бы нас, не ухитрились бы люди столько людей убивать в раз. Во сколько раз, лучше бы было, если бы я шел с простой дубинкой.

«Новое время», 4 сентября

Занятия Государственной Думы прерваны с 3 сентября, причем срок возобновления будет назначен не позднее ноября 1915 г.

3. Н. Гиппиус, 4 сентября

Думский блок (ведь он от конституционных-демократов до националистов включительно) получил только свое. На первый же пункт программы (к. – д. пожертвовали «ответственным» министерством, лишь попросили, скромно и неопределенно, «министерство, пользующееся доверием страны») – отказ, а затем Горемыкин привез от царя… роспуск Думы. Приказ еще не был опубликован, когда мы говорили с Керенским о серьезном положении по телефону. Керенский и сказал, что в принципе дело решено. Уверяет, что волнения уже начались. Что получены, вечером, сведения о начавшихся забастовках на всех заводах. Что правительственный акт только и можно назвать безумием. (Не надо думать, что это мы столь свободно говорим по телефону в Петербурге. Нет, мы умеем не только писать, но и разговаривать эзоповским языком.)

– Что же теперь будет? – спрашиваю я под конец.

– А будет… то, что начинается са…

Керенский прав, и я его понимаю: будет анархия. Во всяком случае, нельзя не учитывать яркой возможности неорганизованной революции, вызываемой безумными действиями правительства в ответ на ошибки политиков. <…>

В Петербурге нет дров, мало припасов. Дороги загромождены. Самые страшные и грубые слухи волнуют массы. Атмосфера зараженная, нервная и… беспомощная. Кажется, вопли беженцев висят в воздухе… Всякий день пахнет катастрофой.

– Что же будет? Ведь невыноситель-но! – говорит старый извозчик.

А матрос Ваня Пугачев пожимает плечами:

– Уж где этот малодушный человек (царь), там обязательно несчастье.

«Только вся Расея – от Алексея до Алексея». Это, оказывается, Гришка Распутин убедил Николая взять самому командование. Да, тяжелы, видно, грехи России, ибо горька чаша ее. И далеко не выпита.

М. М. Пришвин, 5 сентября

Опять Распутин! Все говорят, будто он Думу распустил. Государь уже решил, было, поручить Кривошеину организовать из общественных деятелей министерство, как вдруг переменил решение и назначил Горемыкина. Это будто бы Распутин отговорил. Опасаются, что он теперь в ставке и не подкуплен ли немцами, не сговорит ли царя к сепаратному миру.

П. П. Вронский, 5 сентября

На юге землевладельцы в унынии, что делать с хлебом, а сверх и все города не знают, откуда достать хлеб. Масса лесов, каменного угля, картофеля, кукурузы, скота, соли, сахара, сибирского масла – и города в холоде и голоде, даже без керосина, бензина и нефти. Вагонов нет – ложь! С передовых позиций возвращаются тысячами пустые вагоны и можно бы по пути доставлять все для первой необходимости всюду и везде. На порядочных станциях начальники за вагоны в месяц получают взятки до 20 тысяч.

Где контроль власти? Как бы ни шумела Гос. Дума о ее роспуске, но ведь это – выборные от земства, кумоством, сватовством, лукулловскими обедами и попойками; и она тоже хороша, как и министры! Для Галиции куплено было на 600 тысяч рабочих лошадей и на миллион хлеба весной на помощь населению. Этим ведало земство, которое все размотало, а отчета пока никакого. Вот и выборные. Прохвосты! Нам следует помнить, что мы сами дрянь.

Н. Д. Тальберг, 5 сентября

В течение двух месяцев страна революционировалась: левые говорили возмутительные речи, Мирабо-Родзянко им не мешал, речи печатались, и эти узаконенные прокламации разбрасывались по всей стране. Успех оказался поразительный: война была забыта и началась борьба с царским правительством.

Программа прогрессивного блока могла быть составлена только в Берлине. Антидинастическая пропаганда началась в печати. Казалось, все было кончено. Но заговорила совесть у старика Горемыкина, он имел мужество сознаться в своих ошибках и упросил прервать революционную работу Думы. Связи, существующие между последней и революционными организациями, ясно обнаружились. Забастовали заводы, и «демобилизация» промышленности проведена успешнее, чем мобилизация.

«Столичная молва», 7 сентября

Роспуск Государственной Думы вызвал движение среди рабочих кругов обеих столиц. В Москве стали трамваи, и миллионной город очутился в положении разобщенности. В связи с этими событиями московская городская Дума на экстренном своем собрании вынесла «приговор», опубликованный на улицах и площадях города за подписью городского головы. <…> Московская дума, во имя интересов армии и успешного отражения врага, призывает бастующих рабочих взволнованных роспуском Думы, к сохранению спокойствия и безостановочному продолжению работ для нужд армии.

Вместе с тем городская дума, опубликовавшая свой приговор во всеобщее сведение московского населения, считает нужным осведомить его, что неотложной задачей переживаемого дня является скорейшее возобновление работы законодательных учреждений, образование правительства, «которому могла бы верить страна».

В этом отношении страна безусловно солидарна с постановлением московской думы и ждет призыва нового правительства, которое прониклось бы требованиями момента и сумело бы подняться до понимания ответственных задач, выдвинутых переживаемыми событиями.

М. М. Богословский, 8 сентября

Вышли газеты. Вчера открылись в Москве одновременно два съезда: общегородской и земский, и первый день отведен общеполитическим дебатам. Те же слова, слова и слова, что и в Государственной думе, о министерстве общественного доверия и об амнистии; дела для армии отложены на следующий день. Выступал и А. И. Гучков с речью; с одной стороны, нельзя не сознаться, с другой – нельзя не признаться. Изволите видеть: надо бороться с властью и в то же время не надо колебать престижа власти. Говорилось о преступлениях и о «безнаказанности» власти – словом, власть стала у нас подсудимой. Разыгрывается партитура 1905 г. Уже «товарищи», руководимые присяжным поверенным, собираются в Думе «для обсуждения создавшегося положения». Челноков отказывается участвовать в их собрании, но ведь сам же и начал все это дело. У нас говорить против власти есть признак гражданских чувств, а соблюдать верность власти в тяжкие для государства минуты считается недостойным гражданина.

Николай II, 9 сентября

Утром появилось солнце и темп, поднялась до 7°. До завтрака сидел в штабе. После завтрака читал бумаги. В 2.45 поехал за город по Бобруйскому шоссе и вправо от него посетил вновь устроенное военное кладбище, на котором будут хоронить умерших от ран в эту войну. Затем проехал дальше и погулял. Возвращаясь, переехал свинью, но благополучно для нее. Писал до обеда. Вечером поиграл в домино.

И. С. Ильин, 10 сентября

Необыкновенно хорошо и тихо в деревне. Войны и не чувствуется, и не заметно совсем. В Самайкине работает двадцать человек военнопленных: два немца, пять мадьяр и остальные русины и словаки. Старший над ними германский фельдфебель. Лучшие работники и самые исполнительные – немцы и мадьяры, самые нерадивые и недисциплинированные – славяне. Обидно.

Г. Л. Гар, 11 сентября

За этот промежуток времени – 4 недели – мы сделали должно быть верст 300–400 и по каким только дорогам не ходили, а главное все пески и пески! Но самое главное во всем этом это беженцы идут – тысячи повозок по дорогам, ютятся под лесами и по лесам и около дорог, везде их костры, а сколько их умирает, только кресты на могилах при дорогах указывают, сколько их погибло главным образом от холеры.

С. И. Вавилов, 12 сентября

Опять попали в руки газеты, опять за горизонтом словно кто-то считает ребра забора – немцы долбят по окопам, и опять старый вопрос, когда же конец, Господи? <…> Армия совсем деморализована: солдаты-халупники, офицеры-фольваркисты, пьянство, мародерство, все это только теперь появилось.

А. Н. Савин, 13 сентября

Наши военные дела на юге лучше, но на московском и петроградском направлении плохи. А внутренний развал грозно растет. В Москве давно не хватает дров, угля, нефти. Несколько дней тому назад обнаружился недостаток сахара. Сегодня в первый раз в мясных нет говядины. О дороговизне я уже не говорю. Нет, здесь речь идет об абсолютной недохватке топлива и съестных припасов. С разных сторон приходится слышать удивительные и ужасные вещи о полном административном, особенно беженческом, продовольственном и железнодорожном развале. Всего отвратительнее, что к нему примешивается спекуляция хищных дельцов всякого размера. Умеренную оппозицию, высказавшуюся на последних московских съездах, по-видимому, решено задавить. Даже ближайшее будущее совершение темно. Я очень люблю Россию и в качестве историка я лучше всякого другого знаю, что мы все время отставали, что в теперешнем крахе нет решительно ничего неожиданного, что нет оснований впадать в полное отчаяние, что даже в случае военного разгрома и окромсания возрождение России не есть вещь невозможная. Но даже у меня временами обостряется презрение к отечественному пошехонству и холопству, к государственной и хозяйственной бездарности русского обывателя, русского хищника и русского чиновника.

Н. Ф. Финдейзен, 14 сентября

Несмотря на подготовленную Германией и настойчиво призываемую у нас бойню – там, здесь – та же свистопляска, что и в 1905 и ближайших к нему годах. Маклаков, Дурново, Якушевич, Н. Н. (великий князь, бывший главнокомандующий – прим. авт.), Варнава, Распутин, Горемыкин, Щегловитов, Саблер, Мясоедов, Сухомлинов (2-я жена его будто бы повешена – она, говорят, сестра м-ме Мясоедовой, упрятанной в тюрьму; и жена Б. Суворина – все 3-е, родом еврейки, – будто бы замешаны в деле шпионства!) – все это смешалось в один громадный, непонятный ком. Умерли прежние «столпы» – Витте, Дурново.

X. Шафиков, 15 сентября

Нам говорят здесь что нужно победить неприятеля, но как и чем мы его победим, когда по трое и четверо суток бываем голодны. Голодный никак не подвинется вперед. Нам на семь человек дают один каравай черного хлеба, а иногда и этого не дают, а только дают гороховый суп.

Неизвестный, 16 сентября

Мы сквозь и везде отступаем, пока верх немецкий, хотя, барышня, вы и говорили, что немца надо стереть, но они мало поддаются. Не знаю, исполнятся ли мечты всей России, чтобы разбить Германию, наверное нет – нечем, нет винтовок, нет снарядов, нет сапог, нет шинелей, нет шаровар, нет… да почти что ничего нет, почти что нет даже тех солдат, которые должны бы разбить Германию, – да хотя бы выгнать из своей земли, – теперь солдаты такие все старики, ратники, с них много не спросишь, да и нечего спрашивать.

Где то русское богатство, что говорили: «Россия всем богата»? Немцы берут все артиллерией, а Россия хочет взять кулаками, петушиным боем, а немцы в это не играют.

А. Н. Куропаткин, 17 сентября

4-й день в Петрограде. Видел много интересных лиц. Общее впечатление: настроение пессимистическое. Раздражение внутренними делами превосходит недовольство ходом военных событий. Бранят всех и все. Распутинской истории придают трагический характер. Ненависть к А. Ф-не (императрице – прим. авт.) все растет. Об армии самые тяжелые вести. Не винят нижних чинов, но указывают легкость сдачи. Оправдывают их тем, что укомплектования посылаются безоружными. За последнее время усиленно вырабатывают снаряды и отчасти патроны, но ружьями и пушками армии не обеспечены.

Вчера обедал и провел вечер у А. И. Гучкова. Приехал только что выбранным в Госуд. Совет от Хабаровска. Доволен, бодр физически, но настроен крайне пессимистически. Говорил, что Россию даже после победоносной войны ожидает революция. <…> По мнению Гучкова, мы потеряли 4 милл. человек, из них около двух милл. пленными. Потеряли 2000 полевых орудий и 2000 крепостных. Начали войну, имея 6 тысяч полевых орудий. Теперь 4000. Некоторые полки переменили 4–5 составов.

Третьего дня ротмистр Вильницкий, адъютант военного министра, говорил мне, что в армии Смирнова, с выводом двух корпусов в резерв для укомплектования, осталось 9 тысяч штыков.

Федор Федорович Трепов говорил мне, что в гренадерском корпусе осталось 3000 штыков. Конница сохранилась хорошо, также и артиллерия. Все части войск действуют в зависимости от достоинства ближайших начальников. Роль начальников дивизий и полковых командиров громадна. По мнению Гучкова, офицерский состав очень улучшился с японской войны. Большая сознательность. Самоотвержение. Много героев. На верхах плохо. Нижние чины начали войну с подъемом. Теперь утомлены и от постоянного отступления потеряли веру в победу.

Отсутствие патронов, снарядов, явное превосходство противников действуют вредно в моральном отношении, располагают малодушных к сдаче, иногда целыми частями…

Т. Я. Ткачев, 18 сентября

В боях, которые происходили впереди нас, положение противника оказалось не блестящим. Мимо нас снова проводили толпы пленных австрийцев. Вероятно, движение на флангах тоже задержано. Возвратившийся из Петрограда наш прапорщик утверждает, что в настоящее время наша артиллерия снабжена в достаточном количестве боевыми припасами.

Полагают, что начнется поворотный пункт в нашей войне. Сегодня случайно нам привезли газеты, и получилось сообщение: Болгария выступает против Сербии, т. е. и против России.

А. В. Орешников, 19 сентября

Варнава, прославивший без синодского разрешения какого-то святого, был вызван в Синод, куда он не явился, скрываясь у знакомых в Санкт-Петербурге, его хотели судить, но, как я слышал в Синодальной типографии, по высочайшему повелению дело прекращено; Варнаве протежирует Распутин. Неужели все это правда!

«Вечерний курьер», 21 сентября

Григорий Распутин и епископ Варнава в Москве.

В Москве в настоящее время находятся Григорий Распутин и тобольский епископ Варнава, дело которого в Сенате привлекает сейчас горячее внимание общества. <…> Все время своего пребывания в Петрограде епископ Варнава, скрываясь от получения из Святейшего Синода повестки на заседание, имеющее разобрать дело о канонизации Иоанна Тобольского, жил непрописанным в квартирах гласного петроградской Думы Веретенникова, у своих друзей, на Лиговке, 57, а также на Гороховой улице.

Епископ Варнава полагал, что все уляжется, когда он явится в Синод, но дело неожиданно приняло резкий оборот.

А. Д. Самарин и митрополит петроградский Владимир категорически заявили, что не допустят неповиновения Синоду.

Чтобы как-нибудь распутать завязавшийся тяжелый узел, друзья епископа Варнавы, узнав, что А. Д. Самарин выехал в Москву, предложили епископу Варнаве немедленно отправиться туда для «примирения» с Самариным. <…> Из кругов, близких к А. Д. Самарину, нам сообщают, что А. Д. Самарин в Москве ни в коем случае не будет частным образом вести переговоры с епископом Варнавой.

В. П. Кравков, 21 сентября

Все больше и больше приходится слышать жалоб на грабительство наших солдат; многие из них приходят здесь, в Минске, в магазины Топаза и др., заказывая или покупая золотые вещи – браслеты, часы и т. п., – и платят большие деньги.

Ф. Ф. Фидлер, 22 сентября

Встретил также Окунева. Четыре с половиной месяца он был солдатом и принимал участие в четырех сражениях (теперь – по состоянию здоровья – признан негодным к службе). Награжден Георгиевским крестом. «За какое проявление храбрости – не понимаю. Я ведь большой трус, ужасно боюсь смерти и потому избегаю любой опасности».

– «А что Вы можете рассказать о жестокостях немцев?»

– «Ничего, потому что не видел никаких жестокостей и ничего не слышал о них. Зато видел немало зверств со стороны русских; например, казаки и гвардейские части разграбили и сожгли город Броды, убили и изнасиловали жителей».

В. А. Теляковский, 24 сентября

Сегодня у меня был доклад у Министра Двора, который в среду возвратился из Ставки вместе с Государем Императором. После доклада я довольно долго говорил с ним и вынес довольно грустное впечатление о современном внутреннем состоянии нашего высшего управления. Граф сознает, что много делается без сознания важности переживаемого времени. Влияние Распутина несомненно. Министры настолько не солидарны с Горемыкиным, что хотели все подать в отставку и не сделали это лишь потому, что не хотели производить скандала. Князь Щербатов, министр внутренних дел, долго советовался с графом, который ему сказал, что считает нечестным для настоящего патриота теперь уходить. Надо Государю сказать всю правду, а затем что будет, то будет. Завтра у князя Щербатова доклад, и он обещал позвонить графу, как все произойдет. Во всяком случае, положение князя Щербатова непрочно. Вероятно, уйдет также и Самарин. Государыня Императрица Александра Федоровна упрекает Государя в бесхарактерности. Горемыкин пользуется доверием. Барк, министр финансов, уже подавал в отставку, но Государь разорвал его прошение и приказал остаться. Сам граф очень удручен устранением князя Орлова.

А. В. Тыркова-Вильямс, 25 сентября

Хворала все время. 19-го августа уехала в Кисловодск. Там война отражается по-своему. Цены поднялись. Довольно много раненых офицеров и очень мало раненых солдат. В парке бродят барыни, ошалевшие от безделья и нарзана. Переодеваются, мажутся и гоняются за мужчинами. <…> Сахар, мука, крупа, дрова, вот единственно, о чем говорят. Победы и поражения отодвинулись перед этой сумятицей внутреннего поражения или, вернее, разложения. Если от него не излечиться, то грубые и вполне понятные бунты неизбежны. Голодный всегда будет искать виновника своего голода.

«Вечерний курьер», 25 сентября

Дело верное.

«Забайкальская Новь» приводит цены на манчжурский спирт, вполне объясняющие деятельность «спиртоносов»: На станции Манчжурия ведро спирта стоит 6 рублей, а в Чите 58 рублей, в Верхнеудинске около 100 рублей за ведро. Это цены оптовые, а в розницу бутылка спирту в Иркутске продается по 8-ю рублей за бутылку, т. е. ведро спирта продается от 160–200 рублей.

Сколь мизерным кажется перед этими ценами размер штрафа, уплачиваемого изловленным спиртоносом.

Р. М. Хин-Гольдовская, 25 сентября

Наступают холода. Москва без дров, без угля, без молока, без сахара… У мясных лавок, у булочных, у молочных – дежурит, дожидаясь очереди, длинный хвост… Сахару совсем нет… Перевезти вагон дров со станции (нам два дня тому назад с Курского вокзала привезли) – стоит 100 и 120 рублей! А «отцы города» и «мужи совета» – все заседают и совещаются… Масса беженцев, особенно поляков.

«Русские ведомости», 27 сентября

Трагическое положение.

Развитие техники создало это положение. В таком остром виде его не могло быть ни прямо, ни в аллегории. Вы несетесь на автомобиле по крутой и узкой дороге: один неверный шаг, и вы безвозвратно погибли. В автомобиле – близкие люди, родная мать ваша. И вдруг вы видите, что ваш шофер (т. е. Николай II – прим. авт.) править не может, потому ли, что он вообще не владеет машиной на спусках, или он устал и уже не понимает, что делает, но он ведет к гибели и вас и себя, и, если продолжать ехать, как он, перед вами – неизбежная гибель.

К счастью, в автомобиле есть люди, которые умеют править машиной; им надо поскорее взяться за руль. Но задача пересесть на полном ходу нелегка и опасна; одна секунда без управления, – и автомобиль будет в пропасти.

Однако выбора нет – вы идете на это.

Но сам шофер не идет. Оттого ли, что он ослеп и не видит, что он слаб и не соображает, из профессионального самолюбия или упрямства, но он цепко ухватился за руль и никого не пускает.

Что делать в такие минуты?

Заставить его насильно уступить свое место. Но это хорошо на мирной телеге или, в обычное время, на тихом ходу, на равнине, тогда это может оказаться спасением. Но можно ли делать это на бешеном спуске, по горной дороге. Как бы вы ни были и ловки и сильны, в его руках фактически руль, он машиной сейчас управляет, и один неверный поворот или неловкое движение этой руки, и машина погибла. Вы знаете это, но и он тоже знает. И он смеется над вашей тревогой и вашим бессилием:

«Не посмеете тронуть».

Он прав: вы не посмеете тронуть; если бы даже страх или негодование вас так охватили, что, забыв об опасности, забыв о себе, вы решились силой выхватить руль, пусть оба погибнем, – вы остановитесь; речь идет не только о вас, вы везете с собой свою мать, ведь вы и ее погубите вместе с собой, сами погубите.

И вы себя сдержите; вы отложите счеты с шофером до того вожделенного времени, когда минуете опасность, когда вы будете опять на равнине; вы оставите руль у шофера. Более того, вы постараетесь ему не мешать, будете даже помогать советом, указанием, действием. Вы будете правы – так и нужно сделать. Но что будете вы испытывать при мысли, что ваша сдержанность может все-таки не привести ни к чему, что даже и с вашей помощью шофер не управится, что будете вы переживать, если ваша мать, при виде опасности, будет просить вас о помощи, и, не понимая вашего поведения, обвинят вас за бездействие и равнодушие.

В. А. Маклаков

Д. А. Фурманов, 29 сентября

Только что натянул брюки и сапоги, слышу: «бац, бац!!!» Полетели стекла, что-то затрещало и грохнулось. Я не успел еще опомниться и сообразить, в чем дело, как другая бомба разорвалась почти под окном, потому что в соседнем отделении, уборной, зазвенело стекло. Ясно было, что аэроплан кружится над станцией и продолжает гнусную операцию. <…> Живо накинул тужурку и выскочил из вагона. Аэроплан держался тысячи на 1½—2 метров и теперь уже удалялся на северо-запад. Всюду бежали солдаты, бежали и кричали что-то сестры, откуда-то появились бабы в цветных сарафанах. Все это бежало бог знает куда, металось из вагона в вагон, кидалось стремительно под вагоны и так же стремительно выскакивало оттуда, удирая к лесу. Я перебежал на другую сторону поезда, где разорвались бомбы. Вагон военного поезда был разбит вдребезги. Крыша и стены – все было снесено и валялось тут же вместе со всяким хламом, выброшенным из вагона. Пол уцелел, он тоже весь был завален; кое-где пробивался огонь: от взрыва хламье загорелось, и принялись было доски, но скоро все это прикончили. Из-под досок вытащили солдата – он весь был в крови и песке, дышал глубоко и редко. <…> Ранило трех санитаров – двух легко, одного довольно серьезно: два или три осколка попали ему в спину и бок, и теперь еще не удалось узнать, остались ли они внутри или только царапнули и вырвали тело. Всего перевязали мы 8 человек. Оказывается, что в самом местечке Сарны один был убит, и ранено было тоже человек 6–8. В вагоне санитаров выбило все окна, осколок выбил часть стекла в уборной. <…>

И так были нервно все настроены, что летевшего гуся или журавля – я уже не рассмотрел – приняли за новый аэроплан и ударились врассыпную. Все стояли и, растяпив рты, задрав высоко головы, смотрели, как удалялся злодей аэроплан, как постепенно замирал шум пропеллера. Но какой же всех охватил ужас, когда увидели, что он, сделав дугу, повертывает обратно к станции. Тут уже бросились буквально на всех парах. И получилась страшная картина: в теплушках сбилось по

30-40 человек, тогда как все видели, как легко и беспощадно снесло крышу у разбитой теплушки. Много народу попряталось под вагоны, держалось за колеса, как-то странно подвешивалось даже вдоль вагона снизу. Выбежали наши сестры с измученными, изумленными и напуганными лицами, тщетно стараясь выдавить на лице своем улыбку спокойствия и безразличия: глаза были навыкате и бегали как-то особенно юрко; лица были бледнее обыкновенного; было видно, как дрожали руки, а заключить уж можно, что и все тело переливалось мелкой дрожью. В результате все они поубегали в вагон и уже там доканчивали картину растерянности и ужаса. <…>

Аэроплан сделал молчаливый тур и улетел. Так окончилась эта забава. Не приведи бог еще раз побывать в этой перетасовке. Тут как-то чувствуешь себя удивительно в опасном положении, потому что черт его знает, где аэроплан покроет. При обстреле из орудий хоть знаешь направление, и от легкого обстрела немножко можно уберечься в глубоких окопах, да притом же если имеются еще и блиндажи. А тут, брат, дело совсем дрянь: покроет откуда и куда вздумается. Когда я был в окопах под Маюничами, пуля жалобно пропела в двух-трех аршинах – и страху не было; когда в Заболотье четыре дня назад два стакана разорвались в 100–150 шагах от меня – не было страшно, было лишь как-то торжественно жутко, а тут – черт подери! – было страшно самым настоящим образом.

Впечатление от забавы аэроплана было сильнее, чем я думал. Ночью, засыпая, чувствовал нервную дрожь. Все слышался шум пропеллера, и каждую минуту ждал оглушительных разрывов. Заснул тревожно.

Октябрь

И. М. Гамов, 1 октября

Правительство не обращает никакого внимания на общественное мнение, и делами назначений по-прежнему ведают различные проходимцы Распутины, Варнавы и пр. Несмотря на это, внутри спокойно: все демократические организации, скрепя сердце, решили молчать до окончания войны. Все правительственные меры, раздражающие население, демократия считает провокациями в целях скорейшего заключения мира с Вильгельмом. Вызвав бунты и волнения, правительство может всю вину сложить на народ и заключить мир.

В. Орлов, 2 октября

До такой степени надоело воевать, что и сказать невозможно; не знаю, когда и конец будет или совсем не будет; не знаю, что будем делать. Командиры рот больше прапорщики, старые командиры все подались по командировкам, и воюют одни молодые, которые по военному действию, можно сказать ничего не знают.

«Петроградские ведомости», 3 октября

Пьянство на Мурмане.

Несмотря на повсеместное закрытие казенных винных лавок, столь благотворно сказавшееся во всех областях жизни народа, пьянство на Мурмане продолжает процветать, и закрытие имевшихся здесь двух винных лавок, без принятия одновременно других мер борьбы с пьянством, не принесло результатов.

К услугам мурманских обитателей и промышленников – норвежский ром и другие вина, ввозимые на Мурман из соседней Норвегии в большом количестве.

Дело надзора за тайным ввозом на Мурман из-за границы вина обстоит крайне плачевно, и последнее ввозится в громадном количестве и на мурманских пароходах, совершающих рейсы между Архангельском и Норвегией, заходящих в становища Мурмана, а, также и на судах.

Поморы все принесут в жертву, лишь бы добыть вина; последние гроши выбросят за бутылку рому. Вчерашний пьяный угар настолько свеж еще в их голове, что поморы непоколебимо верят в «счастливые» времена появления казенки:

«Позакрыли нам казенки.

Брось, ребята, не тужи:

Скоро снова их откроют, —

Береги свои гроши…»

В промысловой жизни севера, сопряженной с постоянной борьбой с суровой природой, вдобавок, среди неблагоустройства промыслов, пьянство пустило глубоко свои корни. Каждый шаг жизни северного промышленника тесно сплетался с бутылкой; ничто не начиналось без попойки: «отвальное», «путевое», «привальное», «промысловое» и т. д. Дело доходило до того, что дети, и те накачивались вином: чтобы лучше спали младенцы, поморы обыкновенно льют им в рот вино; сознательно, таким образом, отравляется в основе организм. На пьяной почве невероятно развились воровство и хулиганство. Основной мотив:

«Мы урядника убили,

Станового бить идем.

Вся деревня нам знакома;

Губернатор нипочем».

Необходимо установление повсеместно строжайшего надзора за тайным ввозом из-за границы вина, а одновременно следует предоставить промышленнику здоровую духовную пищу. В чем на севере ощущается сильная нужда, и между-промысловый досуг остается совершенно незаполненным за отсутствием каких-либо культурных начинаний.

А. В. Тыркова-Вильямс, 5 октября

По почину Н. В. Некрасова затеяли спор не пора ли менять тактику. Довольно конституционных иллюзий. После отношения к Прогрессивному блоку, а главное после внезапной отставки Самарина, который не угодил Григорию Распутину, надо понять, что прежние пути исчерпаны. Надо снять щит и указать истинного виновника всех бед.

За виновника никто не заступался. Спорили только о том, пришла пора менять курс или еще рано. Немцы захватили всю Западную Россию. Отсюда должны исходить все наши мысли, к тому, чтобы их изгнать, должны идти все наши стремленья.

Поговорили и разошлись. А до практического не договорились. Как ни смешно, но Хвостов прав – сейчас вся суть в хозяйстве. Цена и наличность. Вот что нас волнует. Все есть и нечего есть.

«Рязанская жизнь», 7 октября

Осень для беднейшего населения приносит самые жгучие заботы о самом необходимом. Куда не кинь – везде клин.

Квартира, отопление, освещение, пища, одежда и обувь воздорожали уже сейчас в два раза против прошлого года, а бюджет беднейших семейств остался почти на прежнем минимуме.

Искать заработков здесь еще сделалось труднее, ибо предлагающих свой труд, как лиц более или менее квалифицированных профессий, так и чернорабочих, число значительно увеличилось против прежних лет.

Положение стала почти безвыходным и угрожающими..

Что будет дальше, неизвестно.

Частные общества, и общественные организации, и город должны теперь же подумать над смягчением судьбы наших беднейших жителей.

Н. С. Кузнецов, 7 октября

Пошли в деревню и привели 2 девочки, и вот нас трое, и всё это обделали. Ах, какие гадости, и грязные мы, но ведь здесь и развлечений – только эти наслажденья. На дворе морозно, в комнате играют на гитаре, и вот она наводит меня на воспоминанья о прошлом моём дорогом времени на рождественских праздниках с кампанией. О, как дорого я бы дал теперь за эти милые вечера. Но нет, это невозвратно и не поправить. Господи, спаси и помоги!

Н. А. Кудашев, 8 октября

Положение, созданное решением Болгарии присоединиться к нашим врагам, считается генералом Алексеевым настолько серьезным, что он мне категорически заявил, что мы из него не выйдем, если не заключим мира с Турциею. На мое замечание, что такой мир, даже если бы его удалось заключить (к чему имеются почти непреодолимые технические трудности), обозначал бы крушение всех наших надежд на разрешение больного константинопольского вопроса, генерал Алексеев ответил: «Что же делать? С необходимым приходится мириться!»

Д. А. Фурманов, 10 октября

Когда в Сарнах рвались бомбы, была ужасная паника. Этому чувству панического ужаса поддались и мы. Подумали так: минет пальба – минет и страх, все пойдет по-старому. Но вышло не так. Одна сестра с вечера того же дня начала заговариваться, неестественно жестикулировать и особенно оживленно ввязываться в спор, тогда как прежде за ней этого не наблюдалось. Наконец ей пришло в голову во что бы то ни стало поймать германского шпиона.

Откуда у нее явилась эта мысль – неизвестно, но просьба ее была так неотразима, что одному из товарищей ночью пришлось провожать ее до леса, осматривать под кустами, под мосточками, в ближних окопах… Наутро ее отправили в Киев. Она была, оказывается, больна и прежде, а следовательно, это потрясение имеет не главную цену.

Однако ж впечатление было удивительно сильно: это я вижу по себе. Каждое утро, просыпаясь, я первым долгом высовываю робко из-под одеяла голову (т. е. не то чтобы робко, а как-то нерешительно) и начинаю прислушиваться. И все чудится шум пропеллера, а далекое эхо орудийной пальбы представляется разрывом бомб где-нибудь вот тут, на поляне. Аэроплан прилетал и еще несколько раз. Вчера бросил бомбу прямо в дрова – раскидало, разметало целую сажень. Вот сижу у себя и чувствую, как весь насторожился, как колотится сердце от постоянных ожиданий. Что-то ударилось, может быть, даже плеснули из ведра, и я вздрогнул от этого знакомого чмокающего, словно целующего звука. Бросил кто-то бутылку – она ударилась о колеса вагона, упала. Может быть, это «она» упала и почему-либо не разорвалась. Сердце колотится сильней, жду – вот-вот разорвется. А ведь это что такое – разорваться в двух шагах… Ужас, ужас. И нервы работают неустанно, дергают, мучают меня.

И боже ты мой, как издергаешься тут за долгие месяцы! А там, в окопах, по целым-то неделям не выходя, да там прямо с ума спятишь – и не от страху, а от постоянного, не понижающегося напряжения… <…>

Офицер, участник карпатских походов, рассказывал: «Мы проиграли этот поход не потому, что недостало оружия или снарядов, как это имеется налицо теперь, например, а потому, что войско наше не верило в целесообразность самого похода и видело, что не стоит шкурка выделки. Переход через Карпаты не был продиктован необходимостью: их можно было обойти или, в крайнем случае, сделать один широкий прорыв, а не распыляться по всему фронту. При наступлении мы понесли даже большие потери, чем при бегстве оттуда. Это уже общее явление, что при отступлении армия отдает массу пленных. Так было и с нами. Но это еще полгоря, рассуждая объективно, а тогда вот, при наступлении, потери наши были изумительны, несмотря на видимый успех. Какой-нибудь несчастный батальон неприятеля, засевший удачно в горах, надо было окружать едва не дивизией, и прежде чем справишься с ним – половины людей не хватает. Подобные примеры наглядно показывали солдату всю бессмыслицу наступления.

Еще слава боту, что у нас тогда вообще был высокий подъем духа, а то совсем бы несдобровать. Артиллерия наша действовала прекрасно: сметала, сравнивала целые площади, делала то, что теперь делает германская. Наша легкая артиллерия по баллистическим качествам (прицел, меткость) стоит выше австрийской и германской. Снарядов было вволю – потому и великая галицийская битва, длившаяся беспрерывно семь дней, кончилась в нашу пользу. Только надо сознаться: весь наш кадровый состав остался в Галиции. Недаром австрийцы говорят, что «Карпаты – могила русской армии». Так оно и получилось».

С. П. Мельгунов, 11–12 октября

Стрельба становится довольно обычным явлением у нас: в октябре можно отметить ряд столкновений с полицией на почве дороговизны. Только что произошел разгром всех лавок в Богородске. Есть убитые… <…>

Увольнение Щербатова и прочее приписывается влиянию Распутина. Полное разложение на верхах. <…> «Биржевые ведомости», в которых теперь участвуют Н. А. Морозов, Пантелеев, М. М. Ковалевский и другие, поют дифирамбы назначенному министром внутренних дел Хвостову. Ведь это тоже разложение. Кстати о печати. По поводу проекта введения предварительной цензуры было собрание Общества деятелей периодической печати. Выступил и я, указав, что сама печать виновата, сама стала посылать в цензуру, чтобы обезопасить себя. Указывал на общее понижение морального уровня печати. Совершенно неожиданно литературная шпана яростно мне аплодировала.

<…> Собрание с В. Маклаковым по поводу нашумевшей его статьи в «Русских ведомостях» о сумасшедшем шофере. Между прочим, несколько ранее в Брянчаниновском «Новом звене» под видом дел несуществующей республики Никоракуи описаны были все современные неурядицы.

С. И. Вавилов, 14 октября

Солдаты работают дружно и весело, попевая «Дубинушку». Саперы живо овеликороссили хохлов:

Что ж ребята оробели

Али палки захотели

Эх, дубинушка, ухнем etc.

А наш взводный не скупой-то,

Даст по палке, по другой-то

Эх, дубинушка, ухнем.

У моста все мальчишки из Орешковичей, делать в деревне нечего, а тут развлечения много и мост, и паром, и солдаты, и «Дубинушка». Солнце заходит мягкое, почти сентиментально-розовое, а не кровавое или огненное. Вообще все кругом сентиментально-просто, солнце, мальчишки, солдаты. В деревне хорошо умирать, словно засыпаешь. <…>

Военная кривая, кажется, действительно повернула, или, по меньшей мере, узнали мы теперь, «когда же мы наконец остановимся?» Впереди зимовка и, вероятно, в этих самых «Орешковичах».

А. А. Штукатуров, 16 октября

Утром была гимнастика, а потом церемониальным маршем ходил весь полк. Говорили, что сегодня пойдем погружаться в вагоны. После обеда выдавали сапоги и я получил рубашку. Приказали починиться, помыться и почиститься. Вечером постриглись и побрились. Приказали все приготовить, помыть руки, шею и лица теплой водой.

Утром приготовили чай. Получили хлеб, сахар и чай. После обеда с музыкой выступили в путь. Дорога была недальняя – всего 8 верст. Пришли на станцию Полочино перед вечером, здесь дали ужин. Погода засеверила. В 10 часов началась погрузка. Наша рота назначена была грузить обоз. При погрузке началась неразбериха, но часа через три все-таки погрузили обоз и пошли сами садиться. Вагоны грязные, нет ни досок для нар, ни печки, ни фонаря. В каждый вагон поместили по 41 человеку, было тесно. Мы залегли на нарах; в 2 часа ночи поезд тронулся.

«Кремль Иловайского», 16 октября

В нашей правой печати много говорилось и говорится об инородческом засилье, особенно немецком и еврейском; но от внимания русской читающей публики постоянно ускользает громадный факт: тесная связь инородческого засилья с господством антинациональной левой печати, которая является органом жидо-кадетской партии, действует с замечательным единодушием в вопросах внешней и внутренней политики и, пользуясь своим господством, направляет общественное мнение в нужную ей сторону; возвеличивает одни личности, травит другие, смотря по своим расчетам; причем не стесняется прибегать ко всякого рода средствам, в особенности к наглой лжи.

«Новое время», 17 октября

Исполнился уже год войны с Турцией и почти пятнадцать месяцев войны с двумя немецкими империями, но общие результаты пока неутешительны. Этот внешний факт, как для всех ясно, находится в теснейшей связи с внутренним состоянием нашего отечества, с государственной неорганизованностью нашей, которой более популярное имя – «неготовность». <…> Мне кажется, низкая культура наша, и земледельческая, и политическая, объясняется одной главной причиной: нам мешали. <…> Завоевание это было мирное, но если рассмотреть его пристально, то оно, по существу, почти ничем не отличалось от военного. Подобно готам и варягам, немцы после Петра Великого внесли свои начала в нашу национальную государственность, вовсе не способствовавшие ее силе. Ни тирания Бирона, ни голштинско-прусская муштра Петра III и Павла I не могли дать России того, чего ждал от немцев последний московский царь, довольно подчинившийся немецкой культуре. Он ждал и надеялся, что немцы помогут России догнать Европу в том немногом, в чем мы тогда отставали, и главным образом в технике, в технической организованности народного труда. Если бы немцы сделали это, то Россия была бы богатейшим и могущественнейшим государством в мире, но немцы обманули надежды Петра. Ни в какой области техники Россия, как оказывается, не догнала Запада, а наоборот – даже в области военной обороны немцы довели нас до крайне опасной отсталости. <…> Стоящая доныне, уже четвертое столетие, в Кремле Московском, она служит немым свидетелем богатырских возможностей нашей старины, задушенных немецким вторжением. Любопытно, что еще за целое столетие до этой Царь-пушки, в 1488 году, была в Москве же отлита тоже Царь-пушка, до нас не дошедшая. Если с этими фактами сопоставить то обстоятельство, что в 1915 году, при всем героизме армии, мы были вынуждены отступить перед 42-санти-метровыми орудиями Крупна, то вы убедитесь, что в области наиважнейшей в культуре, там, где решается жизнь и смерть народа, немецкое владычество не утвердило могущества нашего племени, а, напротив, в опасной степени расшатало его.

М. О. Меньшиков

М. М. Богословский, 17 октября

Привезли, наконец, нам дрова, сажен 12–14, купленные по бешеной цене – рублей по 22 за сажень. Трамвайная забастовка продолжается, ходят только немногие вагоны, совершенно перегруженные. <…> Лиза с Миней ушли с утра к Богоявленским на рожденье. В 5½ я отправился к ним же пешком и там обедал. Оттуда шли пешком, извозчики ломили прямо-таки фантастические цены. От угла Тверской и Газетного до нас – 1 рубль, от Арбатской площади до нас 80 коп. Большего безобразия в Москве давно не бывало. Спасибо вам, кадетский городской голова Михаил Васильевич Челноков. Вот плоды вашего политиканства, помышлений об ответственном министерстве и полного пренебрежения городскими делами. И трамваи, и извозчики уже не дело правительства, а ваше дело. Если вы не умеете сладить с этими малыми делами, куда же вы лезете в большие! Трамвайщики бастуют потому, что им не уплатили за три дня политической забастовки в сентябре. Но политическую забастовку вызвали вы своими политическими резолюциями!

В. П. Кравков, 18 октября

Солдаты и лошади голодают; недостаток мяса, хлеба, фуража. Командир 8-й ополченской артиллерийской батареи Левашов, из запасных, плакался мне, что боится бунта. Но мы, сытые, голодных не понимаем…

А. В. Орешников, 19 октября

Вечером был у Езучевских <…>; встретил там генерала

В. И. Соколова, только что приехавшего на 3 недели с австрийского фронта; жалуется, мало снарядов у них, хотя на Северном много; недостаток в ружьях; критиковал способ ведения войны нашим штабом; говорил, что наступление «кулаком», как у германцев, целесообразнее, нежели у нас – фронтом; говорит, что наши летчики (на австрийском фронте) неважны, неприятельские смелее; хвалил пищу нашу и одеяние; к зимней кампании мы хорошо приготовились.

М. С. Анисимов, 20 октября

День пасмурный, тяжелая и дальнобойная артиллерия постреливают. Наши винтовочные остроконечные пули, испытанные на диких козах, когда при вылете делает большую рану, около 2-х вершков, наподобие разрывной пули разрывает рану. Ночь темная, девять часов вечера, сильный артиллерийский огонь продолжался около часу и ружейная перестрелка.

«Раннее утро», 23 октября

Все подорожало… Дорожает, между прочим, и удовольствие умереть. Сильно возросли и цены на могилы в Царицыне. Так, могила, стоившая зимой 45 руб., теперь стоит 200 руб.

«Петроградский листок», 25 октября

Отсутствие спичек.

За последнее время во многих мелочных и свечных лавках, а также в продаже нет совсем спичек. По словам торговцев, спичек они не имеют потому, что не могут продавать их по существующей таксе, так как сами платят оптовым складам дороже таксы и не могут продавать спички в убыток себе.

Николай II, 25 октября

Незабвенный для меня день получения Георгиевского Креста 4-й степени. Утром как всегда поехали к обедне и завтракали с Георгием Михайловичем. В 2 часа принял Толю Барятинского, приехавшего по поручению Н. И. Иванова с письменным изложением ходатайства Георгиевской Думы Юго-Западного фронта о том, чтобы я возложил на себя дорогой белый крест!

Целый день после этого ходил как в чаду.

М. М. Пришвин, 26 октября

Порочный круг: почему дороги продукты первой необходимости? Ответ: потому что дорог рабочий труд. Спрашиваете рабочих: почему дорог рабочий труд? Они отвечают: потому что дороги средства первой необходимости. Земля стоит на китах, киты лежат на воде, а вода на земле. <…> Власть может быть исполнена самых лучших намерений, но беспомощна, потому что не может справиться с материальной своей частью.

М. К. Лемке, 27 октября

Вот история получения царем Георгиевского креста. В день его отъезда отсюда, когда выяснилось, что на Юго-Западном фронте занято твердое положение, нач. штаба в своем докладе сказал, что такое командование дает царю право считать себя кавалером Георгия 4-й степени. Неимение им этого единственного ордена, бывшего у отца и деда, всегда было неприятно Николаю, что он очень непрозрачно, и притом несколько раз, давал понять Алексееву. Царь ответил: «Ну полно! Что вы, зачем?» Иванов как-то узнал об этом (вероятно, через кого-нибудь из придворных), собрал фронтовую георгиевскую думу, а та, конечно, постановила, и он, как старший из всех кавалеров ордена (2-ю степень имеют он и великий князь Николай Николаевич, получивший ее после него), донес об этом царю. Последний был очень доволен, и 25 октября сам телеграфировал об этом оттуда Алексееву.

«Вестник юга», 29 октября

Говорят…

Говорят, что городская дума меньше всех думает о борьбе с продовольственной спекуляцией.

Говорят, что у Фердинанда болгарского после того, как ему объявили войну Россия, Франция и Англия, нос и без того длинный еще больше вытянулся.

Говорят, что благодаря недостатку топлива, очень многие ловкие люди теперь «нагревают» руки.

Говорят, что диабетики очень мало огорчены отсутствием в магазинах сахара.

Говорят, что в каждой лавке есть сахар, надо только уметь его «поискать».

Ноябрь

М. М. Бажанов, 1 ноября

Встали в 5 часов, так как был получен приказ следовать за полком, который переходит в наступление. Собрались, выехали. Впереди нас шла артиллерия. В нее немцы стали стрелять. Снаряды падали вдоль дороги. Ранен один из артиллеристов. Завернули обратно и они, и мы. Возвратились опять в господский двор Вот пришел первый раненый из нашего полка. Рассказывал, что утром вышли из окопов по приказанию командира полка и так как пришлось выйти на полянку видную неприятелю, то он открыл артиллерийский огонь в еще не рассыпавшийся полк. Раненых масса.

Выйдя на улицу, слышим совсем вблизи стрельбу орудийную, пулеметную и оружейную. Это какой-то ад! Снаряды рвутся рядом, совсем вблизи, временами перелетают через нас. Вот пришла еще группа раненых, еще и еще. Вот принесли на носилках тяжело раненного, ранен осколком в бедро, с переломом бедра. Пришло известие, что батарея расположилась совсем вблизи нашего пункта. Артиллерийский офицер сказал, что мы не можем здесь оставаться. Решили собираться, а раненые все подходят и подходят.

Хуже всего то, что у нас нет лазаретных линеек, сумок для санитаров и носилок лишь восемь штук. Все это осталось в Плотце – не перевезли через Вислу, так как пропускали вперед артиллерию. Санитаров наделили кое-как индивидуальными пакетами, которые им положили в вещевые мешки вместо сумок. Спешно собрались. Снаряды падают совсем вблизи.

Загорелась деревня, где мы находились. По дороге нам все время «жарили» вслед. Фельдшера страшно нервируют. Приходится ругаться. Богословов также уговаривает отъехать подальше. Приходится уговаривать и его, что не можем же мы оставить на произвол судьбы массу раненных. Санитарный обоз удрал далеко, пришлось за ним посылать верхового, его не послушались. Поехал сам, вернул обоз. Расположились в ближайшей деревушке. По дороге нагнал нас раненый офицер – Пидъячев. Вид у него ужасный. В одной тужурке, без шинели. Весь в грязи. Ранен в руку. Кое-как довели его до ближайшей деревушки Козице, где и сделали перевязку. Ранен в плечо.

Ближе устроить перевязочный пункт было нельзя так как палатки так же остались в Плотце.

Тут стало подходить много раненых. Принесли тяжело раненого в ногу, вся голень разворочена снарядом. Страшно нервничает, плачет. Кое-как успокоили. Пришло известие, что наши подались назад. Снаряды опять стали падать вблизи. Забыл упомянуть, что тот час по выходе нас из господского двора (Заборов Новый) он загорел от снаряда.

Опять батарея расположилась около нашего дома. Нас выгоняют. Совершенно никто не знает в каком направлении нам отходить, никто приказаний нам не передает, не знаем, где в настоящее время наш полк. Легко может случиться при таком положении дел, что мы попадем в руки немцев. Стали отходить в северо-восточном направлении. Догнал нас командир полка. Стал нас ругать, что мы бросили на произвол судьбы раненых. Страшно обидно. Все происходит из-за неумения командира справлять свои обязанности, оказывается воевать не тоже самое, что строить казармы. Благодаря его неумению, – не было произведено никакой разведки, – подвергся обстрелу артиллерии весь полк. Многие не успели сделать ни одного выстрела.

Темнеет, не знаем куда идти.

С. И. Вавилов, 3 ноября

Слава Богу, я опять стал физиком. Сегодня весь вечер просидел, переворачивая так и этак Ньютоновские законы. В общем, в этой классической механике столько фантастики и метафизики, что голова начинает кружиться. Я стремлюсь сейчас точно определить понятие массы и из ньютонианских рамок – ни шагу, но это не так-то легко. Работа только начата, но кажется, кое-что удается постигнуть. Физика вытеснила все сейчас из головы, и я с трудом представляю, что я на войне, где-то в Клетно, в грязной халупе, и если бы сейчас вошел какой-нибудь писарь или каптенармус, способен был бы крикнуть: «Nolli tangere circulos meos» (лат. «Не трогай моих чертежей», согласно легенде, последние слова Архимеда, убитого римским легионером при штурме Сиракуз – прим. авт.).

«Раннее утро», 5 ноября

В Пскове крестьянки, прибывшие на рынок, отказывались продавать молоко. Можно было слышать такие возгласы: «Жри свою таксу, а молоко продавать не будем!»

М. С. Анисимов, 8 ноября

День пасмурный, работали офицерский барак весь день. День прошел тихо, особенного ничего не происходит. У солдат те и слова, скоро ли мир. Ночь темная. Мертвая тишина.

С. Б. Веселовский, 10 ноября

Странное время! Время, когда в головах российских обывателей, и раньше-то не крепких, все перемешалось. Всевозможные организации, бюро, комитеты, советы и тому подобные захватом делают, кому что вздумается. Правительства, как единой власти, ведущей внутреннюю политику, нет. Полный разброд. На местах дела не лучше, чем в центре. Кажется будто люди хотят заглушить суетой, беспорядочной работой и спазматическими усилиями воли гнетущее их смутное сознание надвинувшейся и растущей непоправимой беды.

Николай II, 11 ноября

В 9 часов прибыли в Херсон. Так как это мой первый приезд, на станции были депутации с хлебом-солью. Встреча населением самая горячая. Проехали через весь город к полю, где состоялся смотр 2-й Финляндской стрелковой дивизии – как будто в Красном Селе! После парада заехали в старый крепостной собор, в котором погребен Потемкин, и в городской кафедральный – тоже екатерининских времен. Уехали из Херсона на полчаса позже. Командир 5-го Кавказского корпуса Истомин завтракал в поезде.

В 2 часа приехали в Николаев с солнцем, так была приятна эта теплота воздуха! На площади около флотских казарм сделал смотр 4-й Финляндской стрелковой дивизии, тоже с ее артиллерией и 51 Донским казачьим полком. Борис присутствовал. Заехали с Алексеем в морской собор и в 5 часов покинули Николаев с самыми хорошими впечатлениями. Поиграл с Алексеем до его обеда.

Вечером – кости.

А. А. Штукатуров, 11 ноября

Разбудили в 3 часа и приказали приготовиться. Мы попили чаю, потом скатали палатки, одели амуницию, подождали до 6 часов, а потом пошли на плац, куда пришли часов в 8. Государя пришлось ждать часа 1½, государь объезжал верхом, наследник ехал в автомобиле. Государь очень худой, бледный и глаза у него впалые. Наследник очень хороший, милый мальчик. После объезда государь пропустил нас церемониальным маршем и сказал: «спасибо». После церемониального марша первую линию рот повернули кругом и между ротами стали офицеры. Вскоре государь с наследником прошли пешком между рот и остановились около офицеров, при чем государь подал руку нашему батальонному командиру и командиру соседнего батальона, после чего, поблагодарив остальных офицеров и сказав нам – стрелкам: «спасибо» и что надеется, что и молодые стрелки вперед послужат ему и родине на славу родного полка, пошел дальше. Шел дождь. Придя со смотра, мы пообедали. Обед был плохой и солдаты говорили, что если бы государь приезжал на смотр в место расположения полка, то такого обеда не сварили бы, а то знают, что не приедет. Вечером дали по ¾ ф. белого хлеба. Утром пошли на учение. Оно состояло в рассыпаньи и движении цепей. После обеда было строевое занятие и фехтование.

С. П. Мельгунов, 12 ноября

Говорят, что в Земском и Городском союзах обнаруживаются покражи. А ведь там сидит уже не бюрократия. Кудрявцев, Петлюра и другие с Западного фронта пишут о неурядицах в работе союзов – никакого толка в делах. <…>

В газетах сейчас много пишут о бедственном положении наших военнопленных. И никто из газетных мудрецов даже не подумает о том, чтобы поставить (хоть косвенно) вопрос: а почему именно русским хуже всех приходится… Правительство чинит всякие препятствия для сношений, ставит преграды и для помощи немецким военнопленным. Вот уже два месяца в Метрополе живут 30 американских сестер милосердия и докторов – и до сих пор их никуда не пускают в лагеря.

В. П. Кравков, 13 ноября

Ночью около 12 часов выехал из Минска. Паче чаяния меня очень удобно устроили в отдельном купе 1-го класса. По прибытии на вокзал оказался зрителем такой картины: солдаты бегут, по адресу их слышатся нервные окрики: «Пшли! Пшли!» Это их гнали не немцы, а свои же власти, так как, видите ли, только что подошел поезд главнокомандующего, который должен был здесь высадиться и пройти через вокзал!.. «Серая скотинка», очевидно, должна была на этот момент сгинуть с глаз!..

Р. М. Хин-Гольдовская, 15 ноября

А патриотический «пыл» вообще охладел. Немцев, конечно, еще ругают, но гораздо меньше, чем раньше, ругают, так сказать, из чувства приличия. Нельзя же… ведь они все-таки дерзкие и «упорные» враги… В добровольцы, однако, уж никто не рвется. Наоборот. Земский и городской союзы засыпаны прошениями и устными мольбами «ополченцев» и дрожащих от страха переосвидетельствования «белобилетников», которые стремятся в уполномоченные и заведующие на всевозможные питательные пункты, в эвакуационные и санитарные поезда, в автомобильные роты, на заводы, словом, куда угодно – только не на «позиции»… Появился новый термин: «земгусар»… Союз забит дворянской «родней»… Современные Фамусовы не забыли заветных традиций и по-прежнему устраивают на лучшие места и местечки родных человечков… Все щели забиты ими. Всюду – «сестрины, свояченицы детки»…

«Раннее утро», 17 ноября

Кинематограф поспешил зарегистрировать наблюдающееся теперь, увеличение числа наркоманов. Так, закончены съемки картины «Клуб эфироманов».

А. В. Жиркевич, 18 ноября

Надо вмешаться! Черт знает, что делается с нашими ранеными – солдатами из госпиталей, поступающими в местные (Симбирская губерния – прим. авт.) команды выздоравливающих, а затем в запасные батальоны. В лазаретах их нежат, лечат, стараются показать им всяческое уважение, любовь за их страдания и подвиги. Но едва они выходят из лазаретов, как в командах выздоравливающих, в запасных батальонах попадают в руки мерзавцев офицеров и унтер-офицеров, которые бьют их, как животных, и всячески унижают. Со всех сторон от частных лиц слышу про эти избиения, иногда происходящие на площадях всенародно.

В. А. Теляковский, 20 ноября

Сегодня я был с докладом у Министра Двора. На меня разговор сделал тяжелое и грустное впечатление. Министр был все время с Государем, а потому должен бы был отражать впечатление, царящее в Штабе Императора. Но, по-видимому, и на самом верху не отдают себе отчета, что в России делается. Дороговизна, возрастающая ежедневно, принимает ужасающие и грозные размеры. Еженедельно цены на все продукты увеличиваются, и говорят, что в январе и феврале будет еще хуже – что же может еще быть хуже. Когда я сказал об этом, Фредерикс мало реагировал – он не знает совершенно, что такое нужда. Он в середине разговора просил ему помочь советом, как сберечь картину Конной гвардии, у которой сошел лак. Потом он мне сказал, что начинает заниматься внешней политикой и посоветовал Государю послать в Румынию для переговоров Великого Князя Николая Михайловича, а к микадо – одного из генерал-адъютантов, и уверен, что если такое послание состоится, микадо будет так тронут, что пришлет массу ружей. Как все это детски наивно, и до чего, однако, дожила могущественная Россия. Какие у нас заманчивые перспективы – кажется, скоро мы и Хиванского хана будем просить милости, вместо того чтобы готовить орудия. Грустно, обидно и нечего впереди ждать. Появились уже симптомы анемии – признаки голодной забастовки, не злобной, не революционной, а просто покорного утомленного бессильного народа.

«Петроградский листок», 21 ноября

Рекорд дороговизны.

Нам пишут, что рекорд всякой дороговизны надо считать теперь за Харьковом; например, десяток яиц там стоит 75 колеек, овес 2 рубля 50 копеек пуд, пшеничная мука 14 копеек фунт и т. д., и т. д.

Никаких такс не существует, и дороговизна объясняется только лавочным мародерством.

Ф. Ф. Фидлер, 22 ноября

Я спросил Гумилева (Николая Степановича – прим. авт.), принимавшего участие в военных действиях на трех фронтах, приходилось ли ему быть свидетелем жестокостей со стороны немцев, и он ответил: «Я ничего такого не видел и даже не слышал. Газетные враки!»

– «Значит, немецкую жестокость Вы испытали лишь тогда, когда были моим учеником в гимназии и получали у меня единицы?» – спросил я.

Он подтвердил, засмеявшись…

3. Н. Гиппиус, 23 ноября

Войне конца-краю не видать. Германия уже съела, при помощи «коварной» Болгарии – новой союзницы, – Сербию; совсем. Ездят прямо из Берлина в Константинополь. Вот, неославянофилы, ваш Царь-Град, получайте. Закидали шапками?

У нас, и у союзников, на всех фронтах – окостенение. Во всяком случае мы ничего не знаем. Газет почти нельзя читать. Пустота и вялое вранье.

Царь катается по фронту со своим мальчиком и принимает знаки верноподданства. Туда, сюда – и опять в Царское, к престарелому своему Горемыкину.

Смутно помню этого Горемыкина в давние времена у баронессы Икскуль. Он там неизбежно и безлично присутствовал, на всех вечерах, и назывался «серым другом». Теперь уж он «белый», а не серый.

Впрочем, Николай вовсе не к этому белому дяде рвется в Царское. Там ведь Гришенька, кой, в свободные от блуда и пьянства часы, управляет Россией, сменяет министров и указует линию. В прочее время, Россия ждет… пребывая в покое.

«Новое время», 24 ноября

Обнародованы Высочайший указ Сенату и рескрипты на имя председателей Государственного Сов. А. Н. Куломзина и Государственной Думы М. В. Родзянко об отложении созыва законодательных учреждений до окончания разработки бюджета.

А. Н. Савин, 24 ноября

Третьего дня было собрание Общества сближения с Англией в Думе. Народу было очень много, скверный оркестр играл гимны, но было гораздо менее торжественно, чем в мае. Председательствовал Мануйлов, но на эстраде кроме докладчиков и председателя совсем не было видных людей. У распорядителей бестолковость: например меня, кажется единственного человека на эстраде, сносно говорящего по-английски, не познакомили ни с кем из официальных англичан, которых впрочем было очень мало.

Говорили Котляревский, Дживелегов, Вяч. Иванов, Новиков и я. Дживелегов был прямо плох, сравнивал английский взгляд на государство с немецким, без малейшей оригинальности, длинно и нудно. Новиков говорил на очень специальную тему – об английских натуралистах.

Зато Вяч. Иванов был широк, говорил о том, что Германия есть Китай, Кант – кенигсбергский китаец, что две срединных империи – Германия и Китай – несут с собой дехристианизацию, что им должна противостоять в Азии двуединая белая христианская империя, Англороссия, что Англия уже на пути к превращению в державу по преимуществу азиатскую, что обратившаяся в христианство Индия должна сокровищами своего духа обогатить жизнь христианского мира. Все эти фантазии говорились очень докторально и красиво.

Котляревский по обыкновению был очень благодушен, оптимистичен, уравновешен и прекраснодушен. Я говорил о взглядах англичан на войну и мир, по общим отзывам нескучно. Под конец позволил себе дерзость, прочитал собственный Сонет, который был одобрен Вяч. Ивановым, может быть, только из любезности.

«Раннее утро», 25 ноября

В виду введения в Архангельске таксы на мясо, на рынке появилось в продаже необычайно большое количество коровьих ног и голов при полном отсутствии туш, от которых эти головы и ноги были отрублены. Торговцы цинично заявляют: «Отмените таксу – и мясо будет».

М. К. Лемке, 26 ноября

В пришедшем сегодня номере «Русских ведомостей» (от 25 ноября) очень смелый фельетон Пругавина «Книга Илиодора». В нем не столько об Илиодоре, ныне С. М. Труфанове, сколько о «старце», имя которого не названо, но понятно всем, потому что навязло в зубах всей России.

Распутин – миф, это человек, который получил необыкновенную популярность – и по существу, и по распространенности. Это русская бытовая и политическая загадка Желание знать о нем что-нибудь создало целые легенды; они растут, множатся, принимают иногда донельзя чудовищные формы и размеры. Как-то Распутин с компанией попал в Москве в «Яр». Пьянство было великое – конечно, в отдельном кабинете. Позвали цыган. Разумеется, он стал держать себя с дамами и цыганками по-своему; те, особенно цыганки, отбивались, дрались и с помощью цыган, наконец, надавали ему тумаков. Тогда Распутин стал вопить: «Ах вы, сволочь черномордая, недотроги! Да как вы смеете, когда я саму царицу так же хватаю!» До какой степени все это становится известно народу, по крайней мере подгородному, видно из дела, разбиравшегося недавно при закрытых дверях в московском окружном суде. Серый мужичонка привлекался за оскорбление величества. Вызвали свидетеля обвинения, тоже серого мужика. Председатель спрашивает его: «Скажите, свидетель, вы сами слышали, как обвиняемый позволял себе оскорблять словом имя его императорского величества?» – «Да как же, вашество. И что только нес-то! Я и то уж ему говорил: «Ты все его, дурака, ругаешь, а лучше бы ее, стерву этакую…» Tableau (фр. «картина»)!

У Алексеева в самом начале сентября был разговор с царем о желании Распутина приехать в Могилев, и тогда же было решено не пускать его сюда ни в коем случае.

Н. И. Реморов, 27 ноября

Сколько радости и восторга была в живых детских глазенках, когда они укладывали в них свои подарки! Почти каждая принесла по две осмушки простого табака, по два листа бумаги, некоторые, по несколько плиток сахара, по осьмушке чаю. В каждый мешочек вложили кроме того по карандашу и по открытке с видами Москвы…

– Пусть вспоминают наши родные воины Матушку Святую Русь и сердце ее – Москву. Быть может, и вам напишут на этой открытке о себе какую-нибудь весточку. Как были бы мы рады, если бы получили известие, что наши подарки дошли до воинов! – мечтает Настя Шевлякова.

Почти каждая из девочек написала солдатику письмо и вложила в свой пакетик, сообщила и свой адрес. Вот например, Маня-средняя написала: «Милый солдатик! Посылаю тебе к празднику Рождества Христова небольшой подарочек. Вспоминай нас! Ученица Борисовской церковно-приходской школы Мария Анциферова».

Сиротка Саня Буслаева ничего не имела, что послать солдату. Но она раньше других школьниц связала в школе из своей шерсти перчатки и положила их в свой кисет с письмом: «Дорогой воин! Посылаю тебе перчатки, чтобы не холодно было твоим рукам, когда будешь сидеть в окопах. Саша связала для тебя».

А. В. Орешников, 28 ноября

Стали собирать в пользу разгромленной Сербии. Слышал от княгини Щербатовой, что власть Распутина огромна: смены министров, митрополита произошли по его настоянию. Неужели все это правда? Финал может быть очень печальный для…

М. М. Богословский, 30 ноября

Дела наши, в общем, конечно, неважны и гораздо хуже, чем в июле 1914 году. Тогда была опасность Сербии быть раздавленной; за нее и вступились. Теперь Сербия все равно раздавлена, но, кроме того, раздавлена Бельгия, мы лишились целого края: Польши и Литвы, французы лишены части Франции, а Болгария и Турция стали немецкими провинциями. Стоило ли ради этих результатов вести войну? Остановиться на таком положении, разумеется, нельзя.

Декабрь

М. С. Анисимов, 1 декабря

Очень сильная артиллерийская дуэль с обеих сторон, даже пустил один тяжелый снаряд по нашей батарее, но вреда не причинил. День ото дня сильнее и сильнее, артиллерийский огонь усиливается с утра и до поздней ночи. Ночь светлая, только слышно треск ручных гранат. Погода направилась, ночью засыпало.

С. И. Вавилов, 3 декабря

Замирье. Местечко с названием довольно символическим и многозначительным, т. е. за ним очень поганенькое кроется. Сегодня по станции бегает газетчик и кричит: «Русское Слово за 1-е, очень интересно, немцы просят мира». Пройдешь иногда невзначай мимо солдат, слышно, как шепчутся о «замирении». Офицеры лениво потягиваются и сквозь зубы говорят: «Надоело, хотя бы скорее конец». Прошло полтора года, офицеры получили все возможные награды, солдаты утомились, домой к сохе тянет, и ко всему эта ужасная зимняя спячка и «без перемен». <…> Ужасно то, что мир никого не страшит лично – ну, заключат мир, все равно что двоюродная тетка умерла, изобразят траурную физиономию, а потом примутся за дележку наследств. Войну необходимо подогреть, вдунуть дух живой, показать, что она лично необходима.

Д. А. Фурманов, 5 декабря

Подошел к вагонам. Девушки копали ямы для столбов; на этих столбах будут укреплены настилки, чтобы удобнее подавать и принимать больных. Девушки копают, копают молча, только разве очень уж резвая поднимет голову, окликнет подругу из дальней ямы, а сама наклонится и спрячется в яму, будто и не она крикнула. Возле ходит старичок-надсмотрщик. Мы разговорились. Оказывается, копают они таким образом целые дни, от 7 до 5, до того времени, как смеркнется, час имеют на обед и получают 40 копеек в день. «И это еще слава богу, – сказал старичок, – а то все по пятиалтынному платили, и то шли: есть надо, господин хороший». Но горе еще, пожалуй, и не в том: девушки все здоровые, кое-как могут проколотиться на 40 копеек. Беда в том, что все они теряют свою чистоту, и нет той девушки, которая при всем своем нежелании не отдала бы ее насильнику. В начале декабря в Коростене 14 солдат один за другим насиловали 15-летнюю девочку. Бедняжка умерла, а дело, кажется, замялось. Беженки все время кружатся возле солдат, а те, изголодавшись по телу, берут и по воле, и силой – как придется, благо тут судить да рядить некому. И страшно подумать, какими вернутся они после войны в свои деревни, сколько внесут они разврата, привыкнув к этой свободной, сладострастной жизни. В деревне уж долго-долго не будет прежней чистоты.

За этими мыслями застал меня подошедший паровоз.

«Вечерний курьер», 6 декабря

Что читают?

Предрождественская торговля книгами, – говорит нам видный книготорговец, – обещает быть в этом году особенно оживленной, ибо у публики наблюдается большое количество свободных денежных средств. Кроме того за последнее время заметен рост внимания к детям. Любимыми детскими авторами остаются, как и в старые годы, Жюль Верн, Густав Эмар, Майн-Рид, Фенимор Купер. Хорошим спросом пользуются русские классики.

От малого перейдем к большому, от детей – к взрослым.

«Военная» беллетристика совершенно не пользуется симпатиями публики. Заметно сократился спрос на Вербицкую. Очень интересуется публика историческими романами. Много читают переводную английскую литературу. В полном пренебрежении переводы с немецкого.

Сильный поворот к популярно-научной литературе, главным образом по естественным наукам. <…> Хорошо идут так называемые «роскошные» издания – художественные и литературные.

Из различных отраслей техники повышенный интерес отмечается только к авиации.

С. Б. Веселовский, 7 декабря

Немногие говорят прямо и открыто, что положение безнадежное. Большинство старается скрывать от других свои сомнения и уныние. Но, кажется, почти никто не верит в хорошее будущее.

Слухов из «достоверных» источников мало; их передают и слушают неохотно и вяло. Изредка рассказывают анекдоты: Георгий Победоносец слез с коня, бросил копье, плюнул и сказал: ну, кажется, дальше ехать некуда.

Н. И. Реморов, 8 декабря

В текущий военный год мои школьницы особенно интересуются историческими событиями и географией. Посыпались опять ко мне вопросы, на которые едва успевал отвечать:

– Почему татары не пробрались дальше в Европу и не покорили соседние народы?

– Потерпел Батый поражение в Венгрии, и воротились татары назад. На западную Европу нападали другие варвары – гунны, турки… – объясняюя… Коснулись покорения Константинополя турками, Сербии при царе Лазаре на Косовом поле.

– Ах, несчастная Сербия! Сколько выстрадала она горя в своей жизни! Вот и теперь совсем разорили ее австрийцы с немцами, – сожалеют мои крошки, внимательно слушая мой рассказ.

Можно ли их обвинять в лености, в невнимании к тому, что говорят в школе. Они уже у стенной карты Европы, на которой ищут Сербию, Турцию.

– Вот я нашла Белград!.. Вот Салоники… Батя в газетах читал про эти города… – пищит одна малютка. – Почему Греция не за нас? Ведь она православная, как и наша Русь? – пристает ко мне другая.

Их ли, дорогих моих, оставить без удовлетворения их детской любознательности?

С. П. Мельгунов, 10 декабря

Была В. А. Жуковская. О старце рассказывала приблизительно то же, что и в Петербурге. Распутин ненавидит Илиодо-ра и ругает всех бумагомарателей. Влияние Распутина основано на том, что в нем видят спасение от революции (а это ведь очень правдоподобно). Александра Федоровна психически заболела после 9 января – так повлияла на нее паника в Зимнем дворце. Для нее Распутин – представитель народа, поэтому за него так и держатся…

У себя дома Распутин окружен дамами – всегда Шаховская, Муня Головина, Сана Пистолькорс. Около него всегда два стула – сидят две; он кладет руки на животы их и гладит рукой по подбородку. Это-де большое наслаждение. Каждая готова умолять, чтобы старец своими руками положил ей сахар в чай. У Распутина около 70 дамских телефонов. По очереди вызывает. Сам лежит на постели, а рядом с ним на постели сидят 4 дамы. День у Распутина весь нарасхват: то завтрак, то обед. На квартиру посылается всякая живность и сласти.

Сейчас он занимается банковскими аферами. Руководит им Митька Рубинштейн. Барк – самый близкий человек. Каждый день приходят письма с пасквилями. Генеральша Головина их громогласно читает, а Распутин бросает в печку.

У старца какие-то особые изумительные глаза. Серые, вдруг загорающиеся красным. Глаза неотразимы – в них внутренний магнетизм. При женщинах загораются необычайной страстностью, и всегда, сколько бы ни было этих женщин, он готов на любовные утехи утром, днем и вечером.

Жуковская так понравилась старцу, что он умолял ее остаться у него ночевать. Делал это открыто при Муне Головиной. Жуковская отказалась. И после Муня ей строго выговаривала. Старец хватает ее за ноги и целует чулки, гладит шею и грудь. Но в губы – гордо заявляет Жуковская – старцу ни разу не удалось ее поцеловать…

А. А. Штукатуров, 12 декабря

Утром наломали дров и вскипятили чаю и попили. Немного спустя пошли варить картофель. Вскоре пришла полурота за лесом и с нею пошли и мы, а караул оставили на взводе. Лес нести пришлось очень далеко и тяжело. Когда мы отнесли лес, нас, бывших на карауле, отправили в деревню. В деревне отвели квартиру на 6 человек. Хозяйка сварила картофеля и чаю, и немного молока. Молоко пили с чаем. У хозяйки 5 человек детей и муж на войне. Самому старшему 13 лет.

Г. Л. Гар, 14 декабря

Понапхал к нам сестер, теперь полный штат: 8 человек и теперь присмотрелся я к ним, и в общем какой мало интеллигентный и мало развитый этот народ! В общем это приехали или искательницы приключений или где-нибудь надо ей устроиться или назначаются сюда общиной. Но как далеки от наших земских фельдшериц и по образу мыслей и по развитию. Миришься и с ними потому что война, когда и приходится мириться и с многим другим плохим! Только и надежда теперь на весну и лето, по-моему теперь весной и летом должна кончиться война, или будет победа союзников, или же союзники и мы ничего не сделаем, а раз так, то и продолжение войны будет бессмысленным. Потому что если сейчас при всех необычайных приготовлениях у союзников и у нас ничего не выйдет весной, значит и потом ничего не выйдет!

Ш. Фаткуллин, 15 декабря

Вчера я получил георгиевский крест. Ходили мы давно уж в разведку и сняли австрийский дозор. Обещали, обещали и вот дали.

Ротный сказал, это тебе Шакир, хоть ты татарин и песни петь не умеешь, знай, что за русским царем служба не пропадает. Теперь тебя бить меньше станут. Вот я и думаю. Георгиевский крест все-таки защита, а то все подзатыльники и ругань. Шакир сходи за водой, Шакир топи печку, Шакир сторожи. Все меня заставляют, а потому что я мусульманин. Теперь не будут.

А. А. Штукатуров, 16 декабря

Я убит сего числа (заранее заготовленная открытка домой – прим. авт.).

Аноним, 17 декабря

Мы, большинство жителей Москвы, изнемогаем не только от тяжести войны, что у нас взяли братьев и детей, но мы вдобавок буквально измучились от непосильной поднявшейся цены на предметы первой необходимости, живя на 500 руб. в месяц с двумя детьми, да и то мы стали себе отказывать во всех удовольствиях <…>. Представьте – если мы так чувствуем последствие бесконечно необузданных больших аппетитов московских оптовщиков и розничных торговцев, то что переживают в этот момент люди, живущее на жалованье в 200 руб. <…> Даже торговцы галантерейным товаром так подняли цены, что носки среднего качества стоят 1 рубль 20 копеек.

В мае был погром немцев, а бесконечное повышение цен может вызвать погром фабрик, оптовых складов и торговых помещений. Это не шутка, об этом много поговаривают в последнее время, а потому надо принять меры к успокоению народа.

Не подписываюсь, т. к. это никакого значения для Вас не имеет.

А. В. Орешников, 18–20 декабря

Был вечером у Езучевских; слышал, будто княгиня Васильчикова, хлопотавшая о сепаратном мире России с Германией – фрейлина императрицы Марья Александровна Васильчикова; я знал ее брата и ее немного. Правда ли? <…>

У Васильчиковой был обыск в Петрограде, после которого была арестована, и ее увезли в имение сестры в одной из центральный губерний, где за нею учрежден тщательный надзор.

А. Е. Снесарев, 19 декабря

Идешь по окопу, ковыляясь по его изгибам, а в некоторых уголках, где приютилась халупа, мелькает ласковый огонек и слышны речь или тихое пение, скорее мурлыканье. Разговор, чаще всего, живой и веселый – человек рад теплому месту и отдыху, а песня всякая… какая придет в голову. А в воздухе неумолчно гудят одинокие выстрелы и жалобно свистит пуля, словно ей страшно хочется загубить жизнь человеческую, и она упорно ищет на пути своем человека… Ночь темная, но ее хмурый тон бороздят то осветительные ракеты, то лукавый и жадный сноп прожектора.

И думаешь, наблюдая жизнь, сколько этого пару и крепости в нашем солдате, который в этих погребах копается и живет по месяцам, нос к носу с неприятелем… и живет молодцом, полным надежд и розового благополучия. Послушать только его! О мире (о замиреньи, как он выражается) он говорит, но о каком мире? Не о скользком и унылом мире нашего интеллигента из растерявшихся или буржуя-обывателя… далеко нет.

В «мире» нашего солдата все идет нам назад – вся Польша, да еще отдают всю Галицию, а кроме того, «наш Царь требует 20 миллиардов рублей денег, да чтобы каждому жить сам по себе… ни торговать, ни што-либо сообща». «А царь немецкий говорит, что больше 15 миллиардов дать не может, да штобы была торговля и все прочее по-старому…»

Что-либо подобное я слышу почти каждый день в передаче Осипа. И мне думается, отчего это наши военные корреспонденты не поживут немного в окопах, чтобы понаблюдать их интересную жизнь и потом рассказать о ней людям. Обыкновенно они снимаются у пушек на «передовых» позициях, а такие пушки подчас стоят от окопов верстах в 3–4, особенно тяжелые, и на таких позициях нет даже артиллерийского огня, а ружейная пуля не долетит сюда, если бы она и хотела. Когда офицеры получают эти отчаянные картины, то смеются много и на разные лады…

«Новое время», 22 декабря

Государь Император во время смотра армии, в обращении к георгиевским кавалерам подтвердила что не заключит мира, пока последний неприятельский воин не брать изгнан из пределов России, и не заключить его иначе, как в согласии с союзниками, с которыми мы связаны истинной дружбой и кровью.

В. А. Теляковский, 23 декабря

Дороговизна в столице непомерная. Недостаток муки, соли и масла, а также мяса ставит в очень затруднительное положение бедный класс.

«Раннее утро», 25 декабря —

Письмо Татьяны «наших дней»

«Я вам пишу – чего же боле?..»

Бумаги нет – удел жесток —

Последний трепетный листок

Несу вам в жертву с чувством боли…

В Москве осталась пара стоп,

И скоро бедные поэты, —

Хоть песни их еще не спеты, —

Печальной музе скажут: стоп!

Быть может юноша влюбленный,

Безумной страстью ослепленный,

В любви признанья пишет ей

На коже собственной своей,

Но я, – спешу сказать заране, —

Таких не стану жертв нести.

Ах, кожа – редкость! – и Татьяне

Нужна на жизненном пути.

Итак, прочтите лист последний

И отвечайте – без письма! —

Не надо больше нежных бредней,

Когда на сцене жизнь сама.

Я расскажу вам до порядку,

Чем заслужить любовь мою.

Во-первых, – сахар. Не таю,

Что, чай люблю я пить «в накладку»;

(Питаю ненависть к песку:

Он навевает грусть-тоску),

Что в день обычно тратить надо

Не меньше фунта рафинада

(В медовый месяц будет «мед» —

И меньше сахару уйдет).

Второе… (Жизнь пошлей романа:

Тупые, серые слова

Произносить должна Татьяна)

Второе – о, mon Dieu! – дрова…

Любовь согреет нас лучами

Животворящего огня…

Но дом с холодными печами,

Зима с морозными ночами

Отымут пламя у меня.

Твои уста кривит гримаса?..

Ну, что ж, не верь моей любви,

Но без обильного запаса

И дров, и угля – не зови!..

Судьба нас делает рабами…

Но – скажем, правды не тая, —

Стуча от холода зубами,

Нельзя шептать; «люблю… твоя!..»

Да… Мы стоим во мгле распутья,

В недоуменье и тоске…

(Увы! – должна упомянуть я

О хлебе, масле, молоке…)

Все, все достать, – вот в чем заслуга! —

Спеши, – теперь нельзя дремать.

И верь, во мне найдешь ты друга.

Я буду «верная супруга и добродетельная мать».

«Другой? Нет, никому на свете»

(Слова Татьяны повторю)

Я не отдам любви зарю…

Но… не забудь о туалете:

Весь век в плену мы у портних —

И мерных цен не жди от них.

«Я знаю, ты мне послан Богом,

До гроба ты»… Но… бросим вздор.

Хочу сказать еще о многом:

Мне нужен фордовский мотор,

Абонементы в три театра и два врача (без кислых мин!):

Один по женским и один

По нервам… вроде психиатра.

Друзья?.. Интимнейший кружок!

Ты – мой единственный дружок,

И о других я не мечтаю.

Игру лишь в клубах я веду,

А из гостей – имей в виду —

Поставщиков предпочитаю…

Аддио! Жду вас завтра в шесть —

С рукой и сердцем, полным пыла…

«Кончаю. Страшно перечесть»:

Наверно, что-нибудь забыла…

С душевным прискорбием списал Lolo.

И. Мазуров, 26 декабря

Вам все пишут незначительные потери наших. Эх начальнички наши… Никогда наши не выиграют и думать нечего, теперь весь народ понял в чем дело. Воюем второй год и защищаем интересы отечества, и до сего времени нет ни одного манифеста для крестьян – защитников русской земли.

Знаете дорогой братя я думаю будет ли когда конец этому убийству и спрашиваю себя – к чему это, Богу что ли все это надо, но для чего он тогда дал заповедь – «не убий».

М. К. Лемке, 27 декабря

Южная операция кончилась ничем, мы потеряли около 50 000 чел. Все мечты о Буковине надо бросить, и притом совершенно. Пережив Бог знает что за эти дни, Алексеев докладывал эти цифры Николаю со слезами на глазах и дрожью в голосе, а идиот рассматривал в это время какую-то карикатуру и затем как ни в чем ни бывало стал спрашивать о всяком вздоре…

«Ну что же делать – без потерь нельзя», – утешил он начальника штаба, видя, как того крючит от царского внимания к павшим за его подлую шкуру.

«Новое время», 29 декабря

В Галиции, восточнее Черновиц, противник, понеся огромные потери от нашего короткого и сильного удара, никакой активности не проявлял.

Николай II, 31 декабря

В 9 ½ часов прибыл в Могилев и тотчас поехал в Ставку. Осмотревшись, пошел к докладу. Завтракали и обедали все иностранцы с генералом По во главе. Занимался до 3 часов и погулял в саду. Потом писал Аликс и читал книгу. В 11.45 поехал к молебну на Новый Год. Молился горячо, чтобы Господь благословил Россию окончательной победой и укрепил в нас веру и терпение!!!

Вторая осада Перемышля принесла успех русскому оружию

Австро-венгерские солдаты из гарнизона Перемышля были торжественно проведены по улицам Москвы

«На Вену!»

Впервые немцы применили химическое оружие на Восточном фронте еще в январе 1915 года, но масштабное использование «удушливых газов» началось во время Горлицкого прорыва

«Пленные русские с пулеметами во время последних боев в Галиции»

Летом 1915 года для русских войск началось «Великое отступление». Давая оборонительные бои на наскоро оборудованных позициях, армия царя уходила вглубь России

Немецкая кавалерия вступает в Варшаву

Вместе с русской армией вынуждены были «отступить» и миллионы жителей польских, литовских, белорусских и украинских губерний империи

Помощь беженцам была фактически возложена на общественные организации. Имперская администрация в очередной раз оказалась не на высоте положения

Императорское семейство в одном из военных госпиталей

1916

Хронология

18 января. Новый премьер

Отставка председателя Совета министров И. Л. Горемыкина произошла в рамках знаменитой «министерской чехарды»: в 1915–1917 годах в Российской империи сменилось четыре министра юстиции, шесть министров внутренних дел, четыре военных министра и четыре председателя правительства. В этих перемещениях чувствовалась рука последнего российского самодержца – Николай II избавлялся и от наиболее одиозных, и от самых популярных фигур среди членов правительства. Не желая идти на какие-либо уступки презираемой им «интеллигенции», царь надеялся найти на должность председателя Совета министров такого человека, Который был способен повести эффективную борьбу с Государственной Думой, но таким образом, чтобы это не вызвало ни волнений в обществе, ни подозрений в излишнем властолюбии у самого монарха. Задача не из легких!

Новый премьер Б. В. Штюрмер вряд ли мог преуспеть в ее разрешении. Его назначение, явственно приуроченное к возобновлению работы главного законодательного органа империи, было воспринято лидерами «Прогрессивного блока» как сознательное оскорбление – вместо лиц, «облеченных доверием страны», царь выбрал бывшего ярославского губернатора, который обладал репутацией коррупционера и реакционера. Помимо этого, Штюрмер носил немецкую фамилию и считался креатурой Александры Федоровны, а главное – стоявшей за императрицей «распутинской клики».

«Сигнал» был вполне понятен – царь и не думает идти навстречу Государственной Думе и «общественным организациям». И в самом деле, для Николая II замена престарелого Горемыкина на сервильного Штюрмера являлась частью намеченной им программы борьбы с законодательной оппозицией. Монархии следовало любой ценой «продержаться» до конца войны, после чего Государственная Дума и земско-городские комитеты станут ей уже не страшны.

Возобновление работы Четвертой Государственной Думы, открывшейся 9 февраля, продемонстрировало что раскол между царским правительством и российским парламентом стал еще глубже.

3 февраля. Эрзерум

Потрясенная поражением при Кеприкее, османская армия не смогла удержать Эрзерум. После непродолжительных боев, третьего февраля русские солдаты ворвались в город, захватив этот важнейший стратегический пункт на северо-востоке Турции. Победа войск Н. Н. Юденича позволила российскому правительству приступить к «соединению всех армян» под властью царя, причем и сам Эрзерум должен был войти в состав империи.

В России новости об успехах на Кавказском фронте вызвали кратковременный подъем, несколько сгладивший впечатление от недавней эвакуации союзных войск из Галлиполи. Британские солдаты, сражавшиеся в Месопотамии, выставляли напротив османских позиций огромные плакаты, извещающие турок об успехах русских в Анатолии.

14–16 февраля. «Бабий бунт» в Баку

Все опять началось с городского рынка, на котором женщины, преимущественно жены солдат, начали громить продуктовые ряды, возмущаясь ростом цен и дефицитом основных продуктов питания. Вскоре к «солдаткам» присоединились толпы бакинцев – произошли обычные в таких случаях грабежи и погромы. Только на третий день власти смогли взять ситуацию под контроль – и лишь при помощи армейских подразделений, открывших огонь на поражение. Десятки бакинцев были убиты и ранены.

Тревожным звонком прозвучали известия о том, что в толпе были замечены солдаты местного гарнизона, оказавшие активное сопротивление казакам.

5—16 марта. Нарочь

Наступление армий Северного и Северо-Западного фронтов в районе озера Нарочь должно было, во-первых, облегчить положение французов, которые в эти дни отражали натиск на Верден армии германского кронпринца, а во-вторых, продемонстрировать всему миру возросшую боевую эффективность царских войск. Военных запасов и времени на подготовку было более чем достаточно – и в Ставке не сомневались в грядущем успехе.

К удивлению для Николая II и его генералов, последовавшие после начала наступления события еще раз показали, что прошлогодний «снарядный голод» не был ни единственной, ни даже главной проблемой русской армии. Дьявол, как и всегда, крылся в деталях: обеспечив себе подавляющее превосходство над немцами в количестве солдат и пушек, М. В. Алексеев и командовавшие наступающими войсками генералы А. Е. Эверт и А. Ф. Рагоза не сумели преуспеть во всем остальном. Германская авиация преспокойно фотографировала скопления войск, русские командиры не умели организовать взаимодействие пехоты и артиллерии, а в основу расчета погодных факторов был положен знаменитый «авось». Все это и предопределило провальный исход первой крупной операции царской армии в 1916 году.

Наступавшие войска сперва попали под обстрел собственных орудий, а после – немецких. В воздухе господствовала вражеская авиация, а внезапная оттепель превратила поле боя в болотистую местность, обрекшую любые попытки продвигаться вперед. Нескольких немецких батальонов хватало для того, чтобы остановить целую дивизию.

Алексеев, немало удивленный неудачным началом так хорошо задуманного наступления, вновь и вновь понуждал войска атаковать. Это привело лишь к увеличению и без того огромных потерь, а в апреле немецкий контрудар лишил царскую армию даже тех немногих километров, что с такими жертвами были отвоеваны в марте.

5 апреля. Трапезунд

Продолжая наступление, войска Н. Н. Юденича при активной поддержке флота заняли важный турецкий порт на Черном море. Оставление Трапезунда стало следствием полной дезорганизации османских войск, так и не пришедших в себя после предыдущих неудач. В течение всего 1916 года инициатива на Кавказском фронте сохранялась за царской армией, сумевшей завоевать всю «Турецкую Армению» и нанести османской армии еще несколько поражений.

21 апреля. Арест бывшего военного министра

Уволив в марте популярного в стране и армии А. А. Поливанова с поста военного министра, обязанности которого генерал исполнял с осени предыдущего года, Николай II пошел навстречу общественному мнению и разрешил арестовать В. А. Сухомлинова, с начала весны находившегося под следствием. Обвинения в измене, бездействии и во взяточничестве еще предстояло доказать, однако то, что царь позволил отправить в тюремную камеру своего бывшего военного ментора, стало для всех еще одним зримым подтверждением «измены, проникшей на самый верх».

22 мая – 7 сентября. Бои на Востоке

Когда говорят о войне на Восточном фронте в 1916 году, то сразу же вспоминают «Брусиловский прорыв» – победу армий Юго-Западного фронта, прорвавших австро-венгерские оборонительные позиции. На деле же, следует говорить как минимум о трех сражениях – у Луцка, Барановичей и под Ковелем. Все эти провинциальные города приобрели тем летом широкую известность, приковав к себе внимание военных штабов и газетных редакций.

Все началось с того, что наученные поражениями предыдущего года союзники наконец-то решили синхронизировать свои операции в 1916 году. Англо-французские армии должны были начать большое наступление во Франции, а русские – ударить по германским позициям силами Северного и Северо-Западного фронтов. Практически одновременное начало всех операций должно было рассеять резервы врага. К сожалению для стран Антанты, немцы и австрийцы вновь опередили их.

Начавшаяся в феврале Верденская битва сковала силы большей части французской армии и теперь все зависело от англичан и русских. Британское командование готовилось предпринять грандиозную операцию против германской обороны на Сомме, а царская Ставка запланировала большое наступление в Белоруссии. Однако после разочаровывающего мартовского фиаско у Нарочи, русские генералы преисполнились самого черного пессимизма и требовали еще больше солдат, пушек и – времени. Теперь они были готовы атаковать не раньше середины лета, а лучше всего и не наступать вовсе, как простодушно признался возглавлявший Северо-Западный фронт А. Е. Эверт.

Тем временем, в мае австрийцы начали большое наступление против итальянцев, вскоре принявшее для Рима крайне угрожающий характер. Конрад фон Бетцендорф, убежденный в неспособности русских прорвать его украинские позиции, использовал в Италии переброшенные с Восточного фронта резервы. Итальянские просьбы о помощи пришли в Россию именно в тот самый момент, когда М. В. Алексеев обратил свое внимание на Юго-Западный фронт. Командовавший там кавалерийский генерал А. А. Брусилов уже давно просил у Ставки разрешения на задуманное им наступление. В отличие от своих северных коллег, травмированных неудачными операциями против немцев, он был уверен в том, что его атаки принесут успех.

Алексеев, знавший о переменчивом характере своего подчиненного, отнесся к этим обещаниям достаточно скептически, но все же санкционировал задуманную Юго-Западным фронтом операцию. Он собирался не столько помочь итальянцам, сколько отвлечь внимание немцев, придержав резервы для намеченного на июнь наступления в Белоруссии. Пускай Брусилов попробует – решил начальник штаба Верховного главнокомандующего.

Последовавшие события превзошли самые оптимистические ожидания. А. М. Каледин, командовавший на Юго-Западном фронте армией, разбил австрийцев и взял Луцк – его солдаты прошагали шестьдесят километров и захватили десятки тысяч пленных. С опозданием, Бетцендорф начал перебрасывать войска из Италии на Восток, но даже с их помощью австрийские генералы не успевали латать дыры на своем фронте: Брусилов организовал атаки на всех участках, что вполне соответствовало отвлекающему характеру его наступления, но в текущих условиях привело к эффекту карточного домика. Австро-венгерская оборонительная линия рассыпалась и русские взяли в плен более трехсот тысяч солдат императора Франца Иосифа. Такого успеха царское оружие не знало со времен Галицийской битвы 1914 года и российское общество охватила победная эйфория. Казалось, что еще немного – и война будет закончена.

Однако теперь у Брусилова возникли проблемы. Оборонительная линия австрийцев была «взорвана», но Юго-Западному фронту отчаянно не хватало резервов для продолжения наступления. А немцы, окончательно остановившие свои операции под Верденом, уже начали перебрасывать войска на помощь своему незадачливому союзнику. Между тем, в конце июня в долгожданное наступление перешли войска СевероЗападного фронта – и не с большим успехом, чем в марте. Потеряв в провальных атаках около восьмидесяти тысяч человек (немцы – чуть больше тринадцати), армии Эверта остались на прежних позициях. Теперь Алексеев был готов предоставить Брусилову необходимые резервы, но было слишком поздно – русские железные дороги справлялись с переброской войск куда хуже, чем германские. Время было упущено, но в Ставке и штабе Юго-Западного фронта это отказывались признавать.

Весь июль, август и начало сентября прошли в кровопролитных наступлениях, уже не приносящих русским ни территориальных, ни материальных успехов. В болотах под Ковелем полегла царская гвардия, не умевшая брать оборудованных немецкой пехотой пулеметных позиций. Огромные и невосполнимые потери понесла и вся царская армия, оставившая на поле боя более полутора миллиона человек убитыми, ранеными и пленными (австрийцы потеряли почти шестьсот, а немцы – около ста сорока тысяч человек). Начавшееся так многообещающе, брусиловское наступление стало могилой для всей русской армии, так и не оправившейся от этого кровопролития.

4 июля. Восстание в российской Средней Азии

Непосредственными причинами «мятежа», участие в котором приняли десятки тысяч туркменских, казахских, киргизских и других среднеазиатских подданных Российской империи, стали царские указы, предполагавшие отправку на работы в прифронтовую полосу нескольких сотен тысяч местных жителей. «Трудовая мобилизация» намечалась тогда в ряде областей империи, но в Средней Азии недовольство колониальной политикой Российской империи нарастало все предыдущие годы, а потому для местных жителей требования «белого царя» стали той самой последней каплей. Масла в огонь подлило и желание местной администрации как можно скорее мобилизовать максимальное количество людей.

Так начались события, принявшие характер и «национально-освободительного движения», и дикого «азиатского бунта». Отряды «мятежников», достигавшие подчас численности в несколько десятков тысяч человек, вырезали деревни русских колонистов, а армейские подразделения, состоявшие из запасных солдат и казаков, расправлялись с окруженными врагами при помощи пулеметов, не щадя никого. Жестокость порождала ответную жестокость.

Для подавления восстания, ставшего крупнейшим «возмущением» в тылу стран-участниц Мировой войны, российским властям пришлось перебрасывать войска с фронта. Туркестанским генерал-губернатором, с весьма обширными полномочиями, был назначен А. Н. Куропаткин – печально известный главнокомандующий русской армией в Маньчжурии в 1904–1905 гг. Прибывший с Северо-Западного фронта генерал принялся наводить порядок «огнем и мечом»: до полумиллиона местных жителей погибли, еще сотни тысяч бежали в Китай. От Куропаткина, бывшего весьма посредственным полководцем, но достаточно дельным администратором, не укрылись подлинные причины восстания, но искоренить их полностью он, разумеется, не мог. Тем не менее, новый генерал-губернатор постарался примирить местное население с российской администрацией: по его настоянию трудовая мобилизация была фактически отменена, а сам Куропаткин не спешил утверждать смертных приговоров, выносимых судами.

Однако и он был бессилен помешать самосуду, которому предавали «мятежников» отряды русских ополченцев и казаков, мстившие за три тысячи убитых соплеменников. Подавление «мятежа», растянувшееся почти на год, оставило после себя разоренные области и глубокую вражду между местным и «пришлым» населением.

7 июля. Новый министр иностранных дел

Отставка С. Д. Сазонова, преемником которого стал Б. В. Штюрмер (совместивший этот пост с должностью главы правительства), была воспринята в обществе с опаской и недовольством. Сазонов считался одним из главных сторонников Антанты в российском истеблишменте и пользовался репутацией либерала, вполне согласного с необходимостью создания «правительства общественного доверия». Он был практически единственным министром, который не подвергался уничижительной критике со стороны членов «Прогрессивного блока», а потому его увольнение оценивалось как еще один шаг в противостоянии с Думой, предпринятый Николаем II по наущению императрицы и «придворной камарильи». Кроме того, подозрения вызывало и назначение его преемником Штюрмера, которого все считали германофилом, будто бы только и ожидавшим возможности начать с Гогенцоллернами сепаратные переговоры.

Действительные мотивы императора в данном случае понять труднее. Вероятно, что Сазонов был неприятен ему и лично, как человек склонный к истерикам (чего монарх не выносил), и как слишком близкий к думской оппозиции министр. Возможно и то, что до царского уха долетали обвинения крайне правых, считавших российского министра иностранных дел «чрезмерно расположенным» к западным союзникам, вплоть до пренебрежения российскими интересами.

Начало июля, когда один успех на Юго-Западном фронте сменялся другим, видимо показалось Николаю II весьма удачным моментом для того, чтобы безболезненно расстаться с потерявшим монаршее доверие дипломатом.

14 августа. Румыны

Наступление англо-французских войск на Сомме, устоявший под немецким натиском Верден и серия побед войск русского Юго-Западного фронта помогли Румынии определиться со своей дипломатической линией в Мировой войне. Полагая, что у Германии уже нет возможности выставить на Балканах сколько-нибудь значительные силы, в Бухаресте решились принять участие в разделе Двуединой монархии. Ожидали, что румынские войска без особых проблем займут австрийскую Трансильванию и, соединившись с русской армией, двинутся на Будапешт.

В столицах Антанты тоже рассчитывали на военные успехи нового союзника. Даже обычно скептически настроенный М. В. Алексеев полагал, что вступление Румынии в Мировую войну станет решающим фактором – по крайней мере для Восточного фронта. Российская пресса и общество были настроены еще более оптимистично. Однако, как вскоре стало очевидным всем, два десятка румынских дивизий оказались попросту не готовы к современной войне – их наступательный порыв угас еще в боях с австро-венгерскими пограничниками, а на Балканы уже прибывали германские войска под командованием Эриха фон Фалькенхайна. Пауль фон Гинденбург, новый главнокомандующий германскими армиями, отправил своего предшественника руководить «карательной экспедицией» против Румынии.

Теперь в Бухаресте ожидали спасения от России, но в августе Алексееву негде было взять войск для поддержки румынского союзника. Спешно созданная Добруджанская армия А. М Зайончковского на деле являлась усиленным корпусом, а ее командующий не сумел ни наладить взаимодействия с румынскими войсками, ни проявить полководческого мастерства. Когда же против Зайончковского начала действовать германо-болгаро-турецкая группировка Августа фон Макензена, то русско-румынским войскам пришлось совсем туго.

Но все же не так, как основной румынской армии. Атакуемая немцами, австрийцами и болгарами с трех направлений, она бесславно отступала, оставляя десятки тысяч пленных. В октябре войска Фалькенхайна уже захватили значительную часть территории страны, а в конце ноября солдаты Макензена промаршировали по Бухаресту. Королевский двор бежал в Яссы, а царской Ставке пришлось взять на себя ответственность за новый Румынский фронт, ставший теперь фактически русским. Вместо захвата Будапешта приходилось разворачивать четыре армии для обороны Одессы.

16 сентября. Протопоповщина

Назначение А. Д. Протопопова на должность министра внутренних дел выделяется даже на фоне немалого списка неудачных кадровых решений последнего императора династии Романовых. Александр Дмитриевич принадлежал к фракции «октябристов» и пользовался в Государственной Думе репутацией не слишком умного (некоторые депутаты прямо считали его полупомешанным), но общительного и приятного в обхождении человека. Последнее качество и стало причиной его внезапного возвышения – представленный императрице, он совершенно очаровал Александру Федоровну, а вслед за ней – и самого монарха. К этому времени царское семейство уже устало от постоянных нападок на свою частную жизнь, которую злые языки тесно переплетали с личностью «старца» Г. Е. Распутина, и искали на должность министра верного человека, вместе с тем не вызывавшего отторжения у общественности. Протопопов, еще с Первой Думы числившийся в умеренной оппозиции, представлялся Николаю II именно такой фигурой. Он заверил царя в своей лояльности, знании кухни «Прогрессивного блока» и брался за все сразу: и «искоренить крамолу», и навести мосты от монархии к Государственной Думе.

И монарх, и его новоиспеченный министр добросовестно обманулись друг в друге. Едва только известие о новом назначении облетело думские круги, как Протопопов был заклеймен в качестве «сумасшедшего» и даже более того – «немецкого шпиона». Опять всплыла давняя история, когда возвращавшийся из парламентской поездки в Англию Протопопов встретился в Швеции с немецким банкиром, поднявшим вопрос о мирных переговорах. Тогда он предоставил подробнейший отчет об этом разговоре, но теперь думцы обратили это против него и топтали «ренегата» с удвоенным усердием. Все было позабыто и ничего нельзя было простить министру Николая II.

Столкнувшись с обструкцией, доходящей до публичных оскорблений, Протопопов решил отплатить бывшим коллегам из «Прогрессивного блока» той же монетой. Начались ревизии в финансовых документах военно-промышленных комитетов и Земгора, в ответ на что думские лидеры заявляли о «протопоповщине» – чудовищных провокациях против оппозиции, будто бы задуманных новым министром. С осени 1916 года по всей империи расползались слухи о таинственных пулеметах полиции, будто бы заранее расставленных на крышах домов – в ожидании спровоцированных властями бунтов, подавив которые можно будет разогнать Государственную Думу и заключить «позорный мир» с немцами.

Таким образом, вместо шага навстречу обществу, Николай II связал себя назначением наиболее непопулярного человека из всех, что за время войны занимали должность министра внутренних дел. Раздосадованный реакцией Думы и общественности царь справедливо связывал это с отношением к нему лично – и уже потому не собирался отправлять Протопопова в отставку. Круг замкнулся.

7 октября. «Императрица Мария»

Взрыв порохового погреба новейшего российского дредноута, совсем недавно введенного в состав Черноморского флота, остается загадкой до сих пор. Была ли причиной гибели флагмана неосторожность российских моряков или вину следовало возложить на вражеских агентов – так и не было установлено. События в Севастополе нанесли по российским военным планам на Черном море серьезный удар, вызвав заодно в стране очередную волну шпиономании.

19 октября. Заем

Шестой с начала войны выпуск облигаций на сумму в 3 миллиарда рублей стал наглядной демонстрацией усталости российского общества от войны. Несмотря на масштабную пропагандистскую кампанию, включавшую в себя и создание рекламных лент для кинематографа, и миллионные тиражи открыток и брошюр, и даже попытки властей заручиться симпатиями рабочих в крупных промышленных центрах, фактически заем собрал лишь половину от желаемого. Это было особенно неприятно еще и потому, что дефицит бюджета империи в 1916 году составил астрономическую сумму в более чем 13 миллиардов рублей.

Кроме того, было замечено, что представители образованной части общества, а также «люди с капиталом», по большей части проигнорировали заем. По мнению царя и его окружения, это говорило о том, что думские и общественные деятели, взявшие на себя добровольное участие в популяризации очередного выпуска облигаций, воспользовались данной возможностью для антиправительственной агитации, а вовсе не из желания поспособствовать упрочению российских финансов.

На деле все обстояло несколько сложнее. В отличие от крестьян, обладавших достаточно большим объемом свободной – и стремительно дешевеющей – денежной массы, горожане страдали от необходимости переплачивать за продовольствие, промышленные изделия и, что вызывало особенное недовольство, проживание. Жалобы на жадность владельцев домов и квартир стали постоянным рефреном разговоров горожан в 1915–1917 гг. В этих условиях совсем не многие были готовы обменять свои рубли на облигации государственного займа.

26 октября. Архангельск

Взрыв на пароходе «Барон Дризен», прибывшем из Нью-Йорка в Архангельск с грузом взрывчатки, привел к значительным разрушениям в городе и многочисленным жертвам, оцениваемым до тысячи убитых и пострадавших. Расследование, начатое еще царскими властями, было продолжено уже при Временном правительстве, а закончено советской властью, распоряжением которой следствие было прекращено. Наиболее распространенной версией произошедшего стала халатность членов экипажа корабля.

1 ноября. «Глупость или измена?»

Начало работы пятой сессии Государственной Думы было ознаменовано выступлением неформального руководителя «Прогрессивного блока» П. Н. Милюкова. Вновь и вновь повторяя свой вопрос о глупости или измене, руководитель кадетской партии перечислил ходившие по империи слухи, уделив внимание даже самым невероятным из них. Милюков говорил о нераспорядительности властей, приведшей к продовольственному и топливному кризису; о шпионах, пробравшихся в высшие эшелоны власти, включая и окружение императрицы; о Распутине и Румынии, которую, по его словам, царская Ставка фактически передала немцам. Не забыл лидер «кадетов» и нанести еще один удар по Протопопову, напомнив депутатам о событиях в Швеции. В конце концов, Милюков прямо потребовал отставки правительства Штюрмера и создания кабинета, облеченного общественным доверием.

За исключением части правых, подавляющее большинство присутствующих в Думе депутатов встретили его речь аплодисментами, солидаризовавшись с прозвучавшими обвинениями правительства и двора. Особое значение в обществе, наблюдавшем «цензурные проплешины» в газетах, которым запретили перепечатывать милюковскую речь (в считанные дни она распространилась по стране неофициальным образом, в виде перепечаток и слухов), придавалось тому, что выступавшие вслед за ведущим «кадетом» крайне правые депутаты В. В. Шульгин и В. М. Пуришкевич подвергли правительство не менее острой критике.

Мало кто обратил внимание на то, что Милюков фактически не привел ни одного доказательства своих туманно сформулированных обвинений в измене. Сама атмосфера в империи была таковой, что любые подозрения казались вполне оправданными и не требующими каких-либо подтверждений – нужна была только смелость говорить о них открыто. В салонах и гостиных, в поездах и хвостах, в тылу и на фронте обо всем этом уже давно говорили вполне открыто, но теперь обвинения были брошены публично и самым скандальным образом.

Неудивительно, что думское выступление Милюкова произвело эффект разорвавшейся бомбы. Даже до Николая II, обычно любившего продемонстрировать свое равнодушие к «болтовне интеллигентов», дошло, что игнорировать случившееся невозможно. 10 ноября Штюрмер был отправлен в отставку, его преемником стал бесцветный А. Ф. Трепов, который, с ведома царя, попытался вступить с «Прогрессивным блоком» в переговоры. Эта попытка, начатая без особого желания преуспеть, ожидаемо провалилась, лишь усугубив антагонизм между монархией и Думой. Депутаты пошли на обострение, выразив недоверие новому правительству – и в довершение всего, с ними фактически солидаризовались члены Государственного совета, 9 декабря вынесшие монарху «предостережение».

Ситуация окончательно зашла в тупик. Уступать дальше отставки Штюрмера царь уже не мог, а в Думе не хотели больше ждать. 16 декабря Николай II отправил депутатов на каникулы до середины февраля следующего года. Внутриполитический кризис приобрел необратимый характер: в столичных кругах заговорили о дворцовом перевороте, а в провинции – о бунтах.

9 ноября. «Сахарный бунт»

Жители сибирского Ново-Николаевска были обрадованы новостью о поступлении в город большой партии сахара. С прошлого года он не часто появлялся на прилавках, а с весны продажа сахара вообще стала регулироваться введенной в империи карточной системой. Для малообеспеченных горожан попить дефицитного чайку с не менее дефицитным сахаром было одним из тех удовольствий, что случались все реже и реже. И вот, такая неожиданная радость – почти полтора килограмма на руки.

Тем сильнее оказалось возмущение горожан, когда объявили, что половина доставленного в Ново-Николаевск «песка» принадлежит «кооперативным организациям», то есть объединениям спекулянтов, как небезосновательно считали почти все в России. Таким образом, выходило уже куда меньше, чем полтора килограмма на руки. Собравшуюся у продовольственной лавки толпу не надо было и подстрекать – до того все были обозлены. Но, как утверждали впоследствии, несколько солдат из местного гарнизона приняли на себя роль вожаков бунта. Начался разгром лавки, в котором приняло участие несколько тысяч горожан. Прибывшую на место полицию забрасывали камнями и только войскам после нескольких залпов удалось рассеять горожан, успевших все-таки унести полтонны сахара.

События в Ново-Николаевске были характерной приметой осени 1916 года: толпы недовольных, озлобленных россиян переговаривались в бесконечных «хвостах», открыто ругая местные власти и даже «высочайшие особы». Горючий материал был собран – требовалась лишь искра.

18 ноября. «Черта оседлости» упразднена?

Отмена давнего запрета евреям Российской империи проживать во внутренних губерниях империи не стала неожиданностью. Административная мера, введенная еще в 1791 году, была упразднена «благодаря» военным успехам австро-германских армий в 1915 году. Объявленная Ставкой эвакуация населения и промышленности не могла не затронуть миллионы евреев, проживавших в русском Царстве Польском и ряде западных губерний империи. Подозревая их всех, без исключений, в нелояльности к России и в симпатиях к «тевтонским державам», великий князь Николай Николаевич и его начальник штаба Н. Н. Янушкевич приказывали «гнать» евреев на восток. Это привело к множеству смертей «на маршах», поскольку ни русская армия, ни местные администрации не могли и не хотели оказывать помощь «эвакуируемым». Наспех создаваемые комитеты по делам беженцев не справлялись с работой: миллионы «пришлых» заполонили города империи. Правительство не имело ни сил, ни возможности для того, чтобы в условиях продолжающейся войны начинать облавы на еврейских подданных царя, не по своей воле пересекших «черту оседлости».

Циркуляр Протопопова всего лишь признавал сложившееся положение дел, позволяя евреям проживать в Москве и городах, не попавших в прифронтовую полосу. До действительного упразднения ограничений было еще далеко – евреи не могли жить в Петрограде, а их перспективы после окончания войны оставались весьма туманными. «Прогрессивный блок» настаивал на равноправии всех жителей Российской империи, но не находил в этом особой поддержки даже среди своих избирателей. Евреям приписывалось и германофильство, и участие в спекуляции, и враждебное отношение к России.

Тем более, что для царя и его министра внутренних дел речь вообще шла о простой военной предосторожности – удаленные от фронта евреи уже не могли бы каким-либо образом помочь кайзеру и Гинденбургу. Кроме того, Николай II рассчитывал и на то, что «уступка» в щекотливом еврейском вопросе позволит несколько нормализовать отношения с депутатами Думы, а в особенности с ее кадетской фракцией, считавшейся в России наиболее «юдофильской» политической силой. Однако надежды монарха не оправдались – «Прогрессивный блок» не отреагировал на правительственный жест. Равнодушно было встречено это известие и в обществе. Зато крайне правые были возмущены, вновь и вновь поднимая вопрос о «еврейском засилье».

29 ноября. «Продразверстка»

Отчаянное положение с обеспечением продовольствием в крупных городах и в действующей армии заставляло царское правительство идти на жесткие меры. Продовольственная разверстка, фактически – реквизиция (то есть принудительная покупка по «твердым ценам») у крестьян зерна должна была разрешить продовольственный кризис. Каждая губерния империи была обязана поставить определенное количество хлеба – требования Петрограда на этот счет были вполне ясны, не понятным оставался лишь механизм их реализации. Добровольно соглашаться на оплату по «таксе» никто не собирался, а возможности заставить силой у царского правительства не было. На рынках и торговых базах империи то и дело вспыхивали скандалы, начинающиеся обычно с требования покупателей продавать молоко или мясо в соответствии с административно регулируемыми ценами. Позднее советская власть разрубила этот гордиевый узел при помощи карательных «продотрядов», но в 1916 году об их создании речи еще не шло.

В результате инициатива Министерства земледелия повисла в воздухе. К февралю 1917 года не удалось собрать и трети от намеченного, рационы на фронте были уменьшены, а в тылу «хлебные карточки» горожан превратились в бумажки.

2 декабря. Еще одна Васильчикова

Софья Николаевна Васильчикова – княгиня, жена члена Государственного совета и бывшего министра земледелия князя Б. А. Васильчикова. После своего возвращения из Германии, куда она ездила в составе миссии Международного Красного Креста, инспектировавшего лагеря русских военнопленных, княгиня Васильчикова решилась обратиться к императрице Александре Федоровне с личным посланием. Написанное от руки, на листке блокнота, оно было направлено главным образом против Распутина и стоявших за ним «темных сил». Княгиня требовала «удалить старца» из столицы.

Монаршая чета почувствовала себя оскорбленной. Васильчикову демонстративно выслали – вместо Распутина. Высшее общество сочувствовало «жертве», вынужденной выехать из Петрограда в свое новгородское имение.

17 декабря. «Старец»

Григорий Распутин – сибирский крестьянин, «юродивый» и «святой», ставший для царской семьи «Другом». Именно так, в письмах к венценосному супругу, называла его императрица Александра Федоровна. Окруженный экзальтированными поклонницами из высшего общества и дельцами сомнительной репутации, он приобрел большое влияние при дворе благодаря тому, что сегодня назвали бы паранормальными способностями. «Старец» мог «заговаривать кровь», то есть облегчать страдания наследника Алексея, страдавшего гемофилией – заболевания, делающего любую царапину или гематому опасной для жизни царевича.

Для Николая II, всю жизнь страдавшего от насмешек «интеллигенции», «Григорий» был тем самым представителем многомиллионного крестьянского сословия, которое-де искренне воспринимало царя в качестве «хозяина земли русской». Это было иллюзией, но мистически настроенная царская семья верила в дар предвидения Распутина, не говоря уже о его «врачевательных» способностях. Для императора и императрицы дружба со старцем была не первым опытом такого рода, но именно Распутин приобрел широкую и крайне неоднозначную славу в российском обществе.

Разговоры о «мужике», да еще и «хлысте» (одна из сект в православии) начались в прессе за несколько лет до войны. Оппозиция использовала «распутиновщину» в качестве характерного примера разложения и распада на самом верху. Неудачный ход боевых действий довершил картину, добавив в легенду о неграмотном фаворите элемент шпиономании – утверждалось, что «старец» служил для германской разведки ценнейшим источником сведений, получаемых им из первых рук. Не важно, насколько неправдоподобными выглядели эти обвинения – важно то, что им верили.

Становившаяся все более скандальной ситуация представлялась так, будто бы слабохарактерный царь попал под влияние императрицы, которой, в свою очередь, через Распутина внушаются мысли, нашептываемые «старцу» стоявшими за ним интриганами. По мнению многих, именно «распутинская клика» должна была нести ответственность и за «министерскую чехарду», и за поражения на фронте, и за тот ненормальный характер, который приняли отношения монархии и общества.

Был ли Распутин и в самом деле виновен во всех этих злоключениях Российской империи? Лично – нет, поскольку никаких «опасных» политических взглядов не имел, не считая достаточно здравого желания мира: будучи крестьянином, он, в отличие от «либеральных стратегов» из Думы, куда лучше представлял себе цену войны и последствия ее, в том числе для деревни.

Что он был способным манипулятором, умело принимавшим образ немного юродивого «человека из народа» – очевидно, так же, как и то, что его «гипнотический взгляд» в основном оказывал воздействие на склонных к истерии лиц. Александра Федоровна и в самом деле «советовалась» с «Другом» по поводу кадровых назначений, подталкивая царя к отставке того или иного министра, но в этих перестановках не было никакой «системы», не считая того, что «дружбу» и протекцию Распутина можно было приобрести за деньги, чем многие и пользовались.

Таким образом, «распутиновщина» была лишь симптомом, а не самой болезнью. Однако в условиях тяжелейшей войны легенда о Распутине приобрела характер общенациональной паранойи. По всей России ходили анекдоты о «царе-рогоносце», наркомане или, как минимум, – слабаке, которым помыкает жена. В высшем обществе обсуждали скандальный характер «интимной дружбы» Александры Федоровны и ее дочерей со «старцем Григорием». Вокруг Распутина плелись бесконечные интриги. Дошло до того, что министр внутренних дел А. Н. Хвостов (авантюрист с криминальными наклонностями и креатура самой императрицы) попытался организовать убийство «старца». Авторитет самодержца фактически был уничтожен.

В такой атмосфере совершенно неудивительным было то, что группа из крайне правых монархистов и членов правящего дома замыслила убийство «мужика» – кровавое решение проблемы в духе столичных переворотов прошлого. Возглавляемые В. М. Пуришкевичем и князем Ф. Ф. Юсуповым заговорщики с большим трудом застрелили Распутина, пришедшего во дворец Юсуповых в качестве гостя. Жалкое убийство, дурно задуманное и исполненное, не могло, разумеется, оказать никакого положительного эффекта. Напротив, встревоженный произошедшим царь стал еще более неуступчивым.

Зато «общественность» ликовала, прославляя убийц, которых власть даже не рискнула официально привлечь к ответственности, ограничившись высылкой из столицы.

Между тем, «великокняжеская фронда» (пятнадцать великих князей, фактически – весь дом Романовых) призвала Николая II «помиловать» Юсупова и остальных заговорщиков, а главное – изменить политический курс монархии, признав необходимость формирования нового правительства в соответствии с требования думского «Прогрессивного блока».

Николай II ответил на это «репрессиями» – теми, на которые еще был способен. Часть великих князей была вынуждена покинуть Петроград, выехав в свои имения, а 27 декабря вместо Трепова новым главой правительства стал Н. Д. Голицын. Это был способный администратор, но вовсе не волшебник, который один только и мог бы теперь спасти монархию.

23–29 декабря. «Рождественская битва»

Как и открывшая кампанию битва у Нарочи, наступление под Ригой было плохо задумано и еще хуже организовано. Митавская операция, проводимая силами Северного фронта Н. В. Рузского, продемонстрировала все недостатки царской армии. Наступление было начато в ультрасовременном духе – без предварительной артиллерийской подготовки, да еще и на наиболее укрепленном участке вражеской обороны. Все это должно было вызвать эффект неожиданности, на который очень рассчитывали в Ставке.

Почти двести тысяч солдат пошли в бой – и продвинулись вперед на два километра после недели кровопролитных атак. Возмущенный «напрасными потерями» сибирский стрелковый полк отказался занимать окопы и выдвинул политические требования. Следом за ним уже целая дивизия оказалась в состоянии открытого мятежа, а вскоре неповиновение охватило три корпуса. Сотню солдат расстреляли, но наступление закончилось унизительным провалом.

Это стало печальным финалом русских военных усилий 1916 года.

Свидетельства очевидцев

Январь

С. П. Мельгунов, 1 января

Опять о Распутине. Очевидно, вопрос о распутиниаде – это наипервейший вопрос нашего времени. Отовсюду приходится слышать только о Распутине.

Был у священника Востокова, который все время открыто выступает против старца. Востоков по поводу своих выступлений в журнале «Отклики на жизнь» (систематически конфискуются) был вызываем к Климовичу и Мрозовскому. Те требовали, чтобы Востоков прекратил свои выступления. Он решительно отказывался – это его долг. Он убежден, что никакие административные кары в отношении его не будут приняты, так как и Мрозовский и Климович сами возмущаются. Климович говорил Востокову, что надеются, что Хвостов уберет Распутина, так как все министры против. Он же говорил о возможности покушения на старца. <…> Еще более знаменательно то, что Востоков говорит о необходимости переворота вроде тех, которые были при Екатерине, Павле. Нужен переворот, а не революция – последней, как духовный пастырь, он проповедовать не может. Если учесть связь Востокова с кружком Самарина, то станет ясным, что в этих кругах говорят определенно о перевороте. Опять всплывают «иды», как говорил на собрании М (В. А. Маклаков – прим. авт.).

Л. А. Тихомиров, 2 января

Государь дал очень энергичный новогодний приказ по армии. Конечно, так и нужно говорить. Но насколько он сам верит своему оптимизму – вопрос иной. Я думаю, он получше нас знает, что наше положение весьма ненадежное.

Вот чего он, вероятно, не знает – как громко стали говорить о его Августейшей супруге. Рассказывал Н. недавно как, ехавши по траму (в Петрограде), его знакомый слыхал слова одного из публики: «А уж нашу Матушку Царицу давно бы пора заключить в монастырь». Рассказами о Гришке полна Россия. Так, еще недавно слыхал уверения, что Хвостов назначен в министры Гришкою. Нет сомнения, что все такие слухи раздуваются врагами Самодержавия, но это не изменяет результатов. Как прежде – очень давно, в начале Царствования – общий голос был, что Царица держится в стороне от государственных дел, так теперь все и всюду говорят, что она беспрерывно и всюду мешается и проводит будто бы именно то, чего хочет Григорий Распутин.

И. С. Ильин, 3 января

Полицы – маленькая станция среди лесов Волыни. Приехал с этапным поездом. Тут уже почти позиции. За станцией стоит эшелон второй роты, которой командует штабс-капитан Харченко, рядом броневой поезд, дальше идет мост через небольшую речку, которую поезд, собственно, и охраняет, вправо шагах в пятистах расположена на опушке леса батарея.

Явился Харченко. Это толстый рыжий встрепанный человек в совершенно пьяном виде. У него в роте прапорщик Педер из запаса, старый железнодорожник, служивший дежурным по станции Николаевского вокзала в Петербурге. Мне отвели купе, где Александр устроил кровать на диване и мои вещи. С места началось пьянство. Напротив стоит немного сзади передовой отряд Красного Креста, Харченко сейчас же послал за доктором и сестрами, и все принялись спрыскивать вновь прибывшего, то есть меня. Пили всю ночь. Оказывается, Харченко и Педер так проводят все время, так же как и доктор со своими сестрами.

Л. Б. Мартынова, 4 января

Теперь ужасная дороговизна все время, по случаю войны. Купцы ужасно наживаются, и мы уже целый месяц сидим без мяса. Один мандарин стоит 30 копеек.

Чернышев, 6 января

Продолжаем жить у помещика Хилховского в его имении у деревни Хажово, а наш обоз стоит в самой деревне и расположился там сравнительно сносно, главное то, что почти все они находятся по домам, а деревня довольно большая. Работать сейчас приходится при трудных условиях, как людям так и лошадям отдыхать приходится слишком мало но все было бы хорошо если для лошадей было бы в достаточном количестве сено, а его-то и нет, почему его сюда не доставляют, никто понять не может, по моему здесь кроется злая воля каких-то людей, можно допустить что у нас снарядов не хватает, но чтобы не хватило сена это никак не может уложиться в голове, но у нас на Руси могут и не такие быть криминальные случаи, а в общем у нас нет порядка, как 1000 лет назад.

«Русское слово», 7 января

Верность народа и измена короля.

Известия, полученные в Петрограде из разных, хотя не официальных, но заслуживающих доверия источников, относительно обстоятельств, предшествовавших черногорской капитуляции, дают основание думать, что эта капитуляция состоялась вопреки воле черногорского народа и доблестной черногорской армии.

Е. Ф. Дюбюк, 8 января

Газетчики кричат во всю глотку: «Измена короля Николая Черногорского».

Через площадь шли солдаты, направляемые на фронт – рыдал оркестр. Площадь мигом заполнилась народом. Праздничный вид Москвы, тает, солнце блестит, снует толпа, живет улица, стрекочут трамваи, завывают сирены автомобилей – а через площадь идут в серых шинелях обреченные на смерть. Переворачивается сердце от боли.

Вечером поехал и Кострому. В вагоне торговцы говорили о том, что «черногорского короля либо подкупили, либо уговорили», что как пример его измена – нехороший поступок. «Все от момента зависит, – говорил один… – Подошел такой момент… Разве кто когда думал, что Галицию очистим, однако очистили… Тоже и на короля черногорского надеялись, как на каменную гору».

«Вечерний курьер», 8 января

Песни деревни.

Мировая война, продолжающаяся уже полтора года, и то участие в ней, которое выпало на долю России, настолько проникли в сознание нашего родного народа, что в нем, в этом сознании, нет теперь ни одной мысли, ни одного чувства, которые не были бы связаны так или иначе с войной и не переживались бы острее и болезненнее, чем в обычное время.

Новую пищу война дала и народному поэтическому творчеству. Деревенская молодежь теперь не поет почти никаких песен, кроме как на военные темы, и война, в частности, занимает в этих песнях первое место. Больше всего, конечно, в ходу «частушки». Характернее всего в этом отношении «частушки», распеваемые девушками. В них общий мотив – разлука с милым, которого взяла война.

Разлученная с милым девушка грустит:

Милый мой, моя утеха,

Я люблю, а ты уехал,

Ты уехал воевать,

Меня оставил горевать.

Вслед за этим мысль ее обращается к «германцу». «Он» – виновник ее разлуки с милым и для «него» нет у нее других эпитетов, как «подлый», «сатана» и др.:

Взяли милого в войну,

Я одна осталася,

Через подлую германцу

С миленьким рассталася.

Очень, маменька, обидно

На германца-сатану,

Сдали кровочку в солдаты!

И угнали на войну.

На долю милого девушки выпал тот счастливый жребий, о котором они оба, может быть, мечтали, когда расставались:

Милый мой, милый мой

Пишет матушке родной:

Получил я крест «Георгий»,

С похвалой иду домой.

Положение другой – горькое: ее милый убит.

Не ругай, родима маменька,

И так досадно мне,

Расхорошего мальчишечку

Убили на войне.

Страх за милого, мысль о том, что его могут убить или взять в плен, проводятся в значительной части «частушек» о войне.

Таково большинство девичьих «частушек» о войне. По своему настроению они, как можно видеть, по приведенным здесь немногим примерам, индивидуальны, продиктованы личным чувством.

А. Г., 10 января

У тебя, брат, много патриотизму, который я нахожу излишним. Должно быть, ты мало знаешь всю суть дела. Слышал конечно что погибли 2 русских корпуса под Кенигсбергом, безвозвратно погибли и глупо. А почему? Потому, что нами командуют немцы, полно их везде. На что у нас теперь назначен начальником учебной команды немец. Наши солдаты видят, что правительство смотрит на это, как на ерунду и пустяк… Они же нас направляют на пули и штыки своих соотечественников, но с таким расчетом, чтобы мы потерпели аварию. Да, и за что мы воюем после этого… Губим только себя. Воюют будто и наши союзники, а в конце то концов вся тягость падет на нас, по халатности нашей… А на внутренность государства поглядишь: здесь стоят две партии; на верху которых – буржуазия, дворянство и немцы, а на второй – мещане и крестьяне.

В. П. Кравков, 13 января

Пришла телеграмма из Ставки Верховного главнокомандующего, чтобы всех контуженных и раненых поправившихся из штабов и учреждений немедленно возвратить в строй. У наших офицеров санитарного отдела сразу ухудшилось состояние здоровья: кто опять стал хромать, у кого опять начались адские боли, и т. д.

М. К. Лемке, 16 января

Все хотел сделать несколько общих записей о жизни нашего штабного офицерства, да как-то не хватало времени. Сделаю сегодня.

Живут офицеры нашего управления разно: Алексеев, Пустовойтенко, Борисов, Носков и Щепетов – в здании управления, как указано на плане, остальные в реквизированных: гостиницах или, при желании, по частным квартирам. Город вообще обилен гостиницами, и лучшие из них реквизированы. Так, «Франция» – для дворцовых чинов и приезжающих к царю лиц; «Бристоль» – для военных представителей союзников и лиц, около них находящихся; «Орловская», «Метрополь», «Тульская», «Петроградская», «Польская» и др. – для офицеров и генералов штаба Один я живу на особой квартире, отведенной мне одновременно и под службы (Бюро), и для личной жизни.

Служебный день обычно начинается в 10 часов утра, все же собираются только к 11. Те, которые должны «поднимать карту» (нелепое выражение, слепо заимствованное из терминологии топографов, что означает указать на карте наше расположение по фронту), иногда приходят к 8 утра, но зато говорят об этом до 8 часов вечера. Это «поднятие» – дело совершенно простое, но на словах офицеры Генерального штаба придают ему очень большое значение, так как должны вставать не в 9 часов зо минут, а в 7 часов 30 минут утра, хотя само поднимание делают опять-таки не они, а черная кость – топографы и чертежники.

До службы кто дома, кто в собрании пьет кофе или чай. Пустовойтенко и Алексеев встают в 8 часов, и первый сейчас же идет гулять, возвращаясь к 9 часам 30 минутам – 10 часам. Служба никого, кроме Алексеева, не утомляет, часами во время занятий разговаривают о совершенно посторонних предметах, преимущественно о повышениях и прочем, читают газеты, телеграммы агентов, вообще работают с большой прохладцей.

В 1 час 15 минут идут в собрание завтракать. Тогда во всем управлении не остается ни одного офицера, кроме дежурного по аппаратной внизу, который и не обязан караулить что бы то ни было. В это время можно сделать что хочешь со всем, что не заперто, да и запирается все довольно примитивно. После завтрака, не оканчивающегося позднее 2 часам 15 минутам, почти все идут по домам, Пустовойтенко и Алексеев вместе гуляют, кое-кто тоже гуляет, и только к 4 часам начинают сходиться, а все собираются лишь к 5 часам. Опять те же беседы, то же переливание из пустого в порожнее. В 7 часов 15 минут идут на обед, после которого в управление изредка приходят очень немногие и сидят там не позднее 11 часов.

Общая производительность работы поразительно ничтожна, что не мешает, однако, почти всем считать себя – и, главное, искренно – очень занятыми. Действительные работники, хотя бы просто по затрачиваемому добросовестно времени – это Скалой, Щепетов, Пиковский, Протопопов, Кожевников и Тихобразов. Борисов занят целый день, но его никто не видит.

Штаб-офицеры генерального штаба по очереди дежурят сутки по управлению. Тогда им надо являться к 9 утра и безвыходно находиться (хотя умудряются сбегать в кинематограф, домой и в теплую компанию) в управлении, отлучаясь на завтрак и обед во дворец или в собрание. Все дежурство, по существу очень ответственное в смысле наблюдения за целостью документов и пр., на практике сведено к машинальному подписыванию без проверки телеграмм, проверяемых иногда помощниками, и на вручение их Алексееву и еще кому следует. Редко кто из дежурных шифрует или дешифрует – обычно весь этот труд исполняет дежурный по аппаратной. Вообще, белая кость так устраивается, чтобы во время дежурства иметь только одни удовольствия. Секретность поступающих документов обеспечивается помощниками, в противном случае офицеры генерального штаба не прочь дать переписать расшифрованную телеграмму любому писарю, с чем я постоянно воюю.

Никто ничего серьезного и порядочного не читает. Любимые газеты – «Новое время» и реже «Русское слово». Покупают всякую пошлятину в киосках или на вокзале, рассказывают друг другу часами скабрезные военные и партикулярные анекдоты, притом всегда самые грубые, и приключения; готовы говорить о женщинах, которых были бы почти лишены, если бы не крайняя легкость могилевских нравов… Вообще, я не заметил умственного уровня выше строевого полкового ординара, а о нравственном лучше и не говорить – здесь он гораздо ниже. На порядочных пьесах в театре не бывают, предпочитают кинематограф и зеленое поле.

Офицеры имеют право сноситься по прямому проводу с фронтами и Петроградом особыми записками или разговорами. И это все просьбы об устройстве того или другого, о личном награждении и т. п. Я не видал ни одной записки, которая заключала бы в себе какую-нибудь самостоятельную мысль о каком-нибудь военном вопросе, полезном для дела, которую один передал бы другому для проведения и пр. Все такое не в природе офицеров генерального штаба.

Постоянно в отпуску один-два штаб-офицера Генерального штаба; так уж и очередь ведется. А дело частенько брошено.

«Раннее утро», 17 января

Оргия мотовства и разгула.

Русская жизнь идет полосами. Сейчас мы вступили в полосу небывалых еще доселе оргий мотовства и разгула. Новая болезнь, развиваясь, мертвой петлей затягивала выбившееся из колеи общество. Она принимал все более и более широкие размеры и не могла не приковать к себе внимания всех общественных групп без различия направлений. Все в недоумении останавливались перед этим новым явлением, перед страшной болезнью, несущей с собой зачатки развала, с ужасом задавали вопрос:

– Что же это такое? Не преувеличены ли ежедневно выплывающие перед нами факты, свидетельствующие, что микробы мотовства и разгула заразили сейчас воздух своими ядовитыми испарениями? Где причина этого зла?.. Можно ли бороться с ним и как?..

С такими вопросами мы обратились к целому ряду лиц, занимающих более или менее видное общественное положение и стоящих, так сказать, у корней жизни. И вот их ответы.

Максим Горький.

Для нас, русских людей, – сказал в беседе с нашим сотрудником Максим Горький, находящийся ныне в Москве, – наше хаотическое время, время бесшабашного разгула и безумного мотовства, – явление вполне нормального, т. е. логического порядка.

Россия – страна мирных, не воинственных и если не совсем некультурных, то малокультурных обывателей, которых не могут не тяготить ужасы войны. Мы далеко не похожи на спокойно-рассудительных англичан и на сухо-расчетливых немцев, которые хорошо знают, чего они хотят в данное время от войны, – им это ясно, а поэтому у них развивается неутомимая энергия и планомерность действий в деле достиженья сильно выраженных в них потребностей. И если они устали физически и материально, то они полны, с их точки зрения, моральных сил. В них не может быть той неудовлетворенности самими собой, какую испытываем мы…

А если это так, в чем едва ли есть основание сомневаться, то и становится ясной причина нашего разгула некоторой части обывательского общества. Люди известного сорта, с неопределившимися нравственными устоями, когда почувствуют себя неудовлетворенными, начинают метаться из стороны в сторону с желанием забыться, отдохнуть.

Печальная действительность наших дней и однотонное содержание газетных столбцов переполняют насыщенный ужасами войны мозг обывателя, отчего последний и бежит опрометью в первую попавшуюся ему на пути дверь: фарса, оперетки, ресторана и других мест развлечений, где блеск, азарт, вино и женщины. Это – явление не новое в нашей жизни. Оно свойственно всем недалеким, тупым людям.

Остановить развивающийся разгул и мотовство под силу только времени.

В. В. Шульгин.

(Член Государственной Думы.)

Оргия мотовства – результат скопления больших капиталов в немногих руках. Необходимо создание специальных лиг для борьбы с этим злом. Зло мотовства, оргия разгула, к счастью, пока свили прочное гнездо только в крупных центрах, где, благодаря всякого рода спекуляциям, подрядам и поставкам, образуются большие капиталы у лиц, до войны еле сводивших концы с концами. У русского общества желания сдержаться, желания жить скромно хватило только на полгода.

Я очень рад, что идея борьбы с разгулявшимися страстями и поднявшими голову пороками зародилась у многих.

Среди членов Гос. Думы есть такие, которые приступили к серьезному изучению этого вопроса и которые, по вероятности, подготовить какие-либо конкретные меры для противодействия безумным тратам.

Равнодушие к общественной жизни, масса свободных средств, – вот причина, которая послужила первым толчком для начала заразы. Но, конечно, и общество во многом виновато. Возможно ли бороться с этим злом? Да, возможно и необходимо. Прежде всего необходимо объяснить обществу роль и значение той пропасти, куда ведет эта оргия. Необходимо доказать обществу, что каждый человек, каждая семья могут отказаться от целого ряда условностей, на которые теперь тратятся большие деньги. Необходимо устроить ряд собраний, на которых выступили бы уважаемые общественные деятели и подняли бы агитацию за организацию союзов, которые поставили бы себе задачей бороться с лишними, никому ненужными сейчас нарядами, устройством разных семейных празднеств, балов и т. д. Должна организоваться специальная лига. Этой лиге можно выдать особые жетоны, и всякий человек, имеющий жетон, освобождал бы себя этим от стеснительных в настоящее время дорого стоящих условностей. Необходимо, чтобы художники создали такие моды на дамские наряды, которые были бы изящны, просты, скромны, держались бы долго и которые уничтожили бы один из первых и едва ли не самых главных предметов расхода.

Я уверен, что за эту идею ухватится и правительство, и возможно, что в законодательных учреждениях возникнет мысль о серьезной борьбе от этим злом.

А. Ф. Керенский.

(Член Государственной Думы.)

Правительство слабо, а общество недостаточно самодеятельно.

То, что сейчас видим у нас, – есть результат, которого так усиленно добивались все, коим ведать надлежит, всегда стремившиеся отвлечь внимание общества от политики и молчаливо созерцавшие всякие оргии, мотовство и разгул.

Причина оргий – свободные средства, бешеные деньги, добытые путем спекулятивной лихорадки. Правительство слабо для того, чтобы уничтожить в корне основные причины, а общество недостаточно самодеятельно. Борьба с этим злом, по моему мнению, почти невозможна, конечно, при условии существующих настроений наших верхов. Изменятся настроения, и 90 % тех, что сейчас веселятся, приступят к серьезной творческой работе.

Священник Н. В. Цветков.

Необходимо христианское воспитание и образование людей.

Если нельзя восставать против обычного праздничного развлечения, для которого всякий трудящийся в праве использовать праздник, чтобы отдохнуть и обновить силы для следующих дней труда, то, конечно, нельзя мириться с тем широко проявляемым в обществе разгулом, на который я смотрю как на прямое последствие неумелого пользования праздничным отдыхом, лишающего человека способности правильно работать в последующие будние дни.

Какие же меры можно принять против этого разгула?

Единственную меру я вижу в христианском воспитании и образовании людей. Христианство, являющееся в последнее время предметом разного толкования, я понимаю в данном случае не в модернистическом смысле, а в том старинном смысле, в каком его понимает старая русская православная церковь.

Только это христианство заставляет человека, дожившего до седых волос, краснеть при всяком грубом слове. Я подчеркиваю необходимость именно христианского воспитания и образования в деле борьбы с наблюдаемым разгулом потому, что общее воспитание и образование не являются достаточной мерой борьбы.

С. А. Попов.

(Гласный московской городской думы).

Иностранцы поражаются оргиями разгула, царящими в Москве.

Оргии разгула, царящие в Москве, буквально поражают иностранцев. Я на днях видел деловых людей, приехавших из Лондона и Парижа. Они возмущаются теми сценами, которые видят в Москве, и говорят, что ничего подобного нельзя видеть ни во Франции ни в Англии.

Кто в этом виноват, – сказать нетрудно. Мы все знаем, кто виноват в том, что упал общественный подъем, охвативший все слои общества в начале войны.

Н. С. Чхеидзе.

(Член Государственной Думы).

Праздность и разгул – привилегия буржуазии. Рабочие живут ужасной жизнью.

Праздность и разгул всегда были привилегией буржуазии. Всякие потрясения в государственной жизни страны всегда приносили выгоды правящему и промышленному классам и в настоящий момент правительству не выгодна борьба с разгулом и мотовством буржуазных и интеллигентных слоев общества, так как эта борьба была бы ему только вредна.

Трудящиеся классы живут сейчас ужасной жизнью. Их семьи не имеют средств для того, чтобы достать предметы первой необходимости. Они являются жертвой той спекулятивной лихорадки, которая создает бешеные деньги и которая дает возможность производить безумные траты.

Бороться с этим злом могло бы само общество. Но оно недостаточно самодеятельно, и вряд ли у него хватить сил для этой борьбы.

Н. В. Тесленко.

(Гласный московской городской думы).

Нужно пробудить в массах сознание общественного долга.

Наблюдающееся сейчас повсеместное швыряние денег – явление, которое каждому бросается в глаза. Объясняется это явление тем, что в стране благодаря большому выпуску бумажных денег, денежное обращение увеличилось. И хотя рубль наш менее ценен, но количество бумажных денежных знаков все же большое. Это однако не значит, что вся страна разбогатела. Избыток обесцененных бумажных денежных знаков распределился между некоторыми слоями населения, главным образом между такими, которые разбогатели случайно и довольно быстро.

Не имея широких духовных потребностей эти новые богачи бросились на прельщавшие их удовольствия и торопятся насладится тем, что они считают благами жизни.

Как бороться с этим явлением?

Меньше выпускать бумажных денег, бороться со спекуляцией и злоупотреблениями и путем прессы пробуждать в массах сознание общественного долга.

Голос пессимиста.

Говорю откровенно, – сказал в беседе с нашим сотрудником один виднейший представитель юридического мира, – меня не только не удивляет явный и тайный грабеж и оргии разгула, которыми заняты теперь люди с положением и без всякого положения в обществе, но я жду от людей, играющих в наше время роль, самых нелепых и отвратительных поступков. Чего можно ожидать от того общества людей, в котором не только существуют, но играют роль важную люди с темным прошлым? Я – убежденный пессимист, а вследствие этого, каких радостей могу ждать от послушного стада, каким являются 75 % нашего безграмотного населения, от своры жадных до наживы купцов-кулаков, которые с свойственным им приятным ощущением обирают обывателя! Чего ждать от так называемая интеллигентного общества, большинство которого находится теперь в чаду безумного разгула! Загляните в один из самых популярных московских клубов, где более или менее состоятельный класс интеллигентных людей, преимущественно беженцев – чиновников, помещиков, польских магнатов – ночи на пролет просиживает за карточной игрой. Чтобы судить о денежных операциях в нашем «Монако», достаточно указать на одно характерное явление: этот клуб стал зарабатывать в последнее время от 8 до 10 тысяч рублей в ночь, получая такие суммы за штрафы с своих запоздалых гостей-картежников, которые засиживаются от 10 часов вечера до 10 и 11 часов утра.

Мой пессимизм рисует мне наше «завтра» густыми мрачным и красками.

Я боюсь думать о будущем и вместе с тем жду его, – я жду его в виде грозы, урагана, которые принесут нам иную жизнь…

Николай II, 18 января

Здешняя жизнь вошла сразу в колею. После утренних бумаг погулял. Погода стояла мягкая. Принял: Григоровича и Наумова. В 2½ часа Штюрмера, которому предложил место председателя Совета министров. Переговорил с ним о всех наиболее важных вопросах. Погулял с Марией. В 4½ приехал Миша, пили с ним чай. После этого принял доброго старого Горемыкина, в последний раз, как Председателя Совета министров. Читал до 8 часов. Весь вечер читал Аликс и дочерям вслух.

С. И. Вавилов, 19 января

Возмутило одно: Москва. В театре купеческие сынки с приборами и в смокингах, городовые, извозчики. В театре кто-то потребовал гимн, началось почти шикание. Такая гадость. Необходимо победить, иначе на верх подымется такое болото, такая вонь и пакость, что нельзя будет жить. Как хорошо, что я сейчас в погонах и на войне.

В. А. Теляковский, 22–23 января

В провинции много разговоров о настоящем положении России. Большое впечатление производит назначение Штюрмера на пост премьера, причем мнения разделились – дороговизна и отсутствие подвоза всех пугают. Рыбинск весь среди массы хлеба, но цены высоки – овес же весь реквизирован, и его совсем нельзя достать. Дрова березовые в Ярославле дошли до 25 рублей сажень.

«Русское слово», 23 января

Товарный кризис в Сибири.

Томск. Вследствие хронического расстройства транспорта, здесь наблюдается полное истощение привозных товаров. Давно уже нет суконных товаров, ощущается недостаток шерстяных и бумажных тканей. Исчезли из магазинов многие виды галантереи. Истощились запасы обуви, модной и простой. Новых получений нет. Остатки распродаются по небывалым ценам. Предстоит полный товарный кризис.

М. М. Пришвин, 25 января

Война. В деревне, сейчас и в городе стало наоборот: раньше, бывало, человек деревенский исчезал в своих жалобах на всякие недохватки обыкновенного бытия, а в городе хотели чего-то сверх этого. Теперь же в городе человек утопает в жалобах на дороговизну, а в деревне горе высшего порядка, там о человеке жалеют, об отце, сыне, брате – эти жалобы совсем иного порядка.

3. Н. Гиппиус, 26 января

Только сегодня объявил Н. (царь – прим. авт.), что Думу дозволяет на 9 февраля. Белый дядя Горемыкин с почетом ушел на днях, взяли Штюрмера Бориса. <…> Его премьерство не произвело впечатления на фундаментально «успокоенное» общество. Да и в самом деле! Не все ли равно? И Хвостов, и Штюрмер, – да мало ли их, премьеров и не-премьеров, – было и будет? Не знают, что и с разрешенной Думой теперь делать. <…> Нынешняя зима впятеро тяжелее и дороже прошлогодней. Рядом – постыдная роскошь наживателей.

А. В. Тыркова-Вильямс, 27 января

Все и вся волнуются, что сменен Горемыкин. То есть волнуются политики, а остальные больше злобствуют, что мяса нет, а на трамваях давка. Милюков ждет, что с новым премьером будет труднее и интереснее. Это спортивная точка зрения, в нем и сидит спортсмен. <…> Маклаков сегодня настаивал на том, что надо переговариваться с левыми, Шингарев не хотел. Переменились ролями. <…> Шаховской говорит, что в Москве уже расшаталась вера в победу. Есть такое теченье – выгоднее сейчас заключать мир, потом хуже будет.

М. М. Богословский, 29 января

Прочел книжку Пругавина о Распутине, выведенном под фамилией Путинцева. В книжке описывается, как великосветские дамы ездят к Распутину и веруют в него. Пругавин, видимо, точно сообщает факты – и тогда не остается сомнений, что это не новое, а давнее сектантское движение, уродливое выражение сильного религиозного чувства, вышедшего за церковную ограду и блуждающего на распутии. Те же явления, что при Александре I в кружке Татариновой, позже в круге почитательниц Иоанна Кронштадтского, также признававших в нем Бога-Саваофа. Все это может интересовать сектоведов; но не понимаю, почему наши либералы, которые должны бы, кажется, везде и во всем стоять за свободу – не дают свободы верований другим, если сами с этими верованиями не согласны, а непременно считают нужным произвести сыск, пресечь и устранить явление, им неугодное. Не есть ли это тот же деспотизм с левой стороны, еще худший, чем с правой. Кому какое дело, какая богомолка или странница сидит в задних комнатах у замоскворецкой купчихи, и что за дело, к кому ездят и во что веруют великосветские барыни. Люди, громко кричащие о «свободах» и в том числе о свободе совести, на деле являются теми же инквизиторами, испытующими религиозную совесть других. Все это партийная борьба, не брезгающая средствами. Причина таких сект – неудовлетворенность церковью; казалось бы, дело церкви бороться с такими сектами, но не преследованием, а единственно удовлетворением религиозных исканий, не находящих удовлетворения в черством и сухом формализме нашей иерархии и нашего духовенства.

«Новое время», 31 января

Тамбовское губернское земское собрание в телеграмме Государю Императору высказало уверенность в победе и в твердости духа России в борьбе с врагом.

Февраль

Л. А. Тихомиров, 1 февраля

В кавалерийском корпусе возникает холера такой силы, что за пять дней умерло три тысячи человек, в том числе и генерал. Киселев, приехавший для осмотра своего личного отряда, застал начальство корпуса растерявшимся, потому что у него не было средств бороться с эпидемией. Выделив кое-какой персонал из своего отряда, Киселев обратился в соседний пехотный корпус, у которого был избыток врачей. Но главный врач сказал: «Кавалеристам? Ничего не дам!». Военное начальство проявило такую же антипатию к «кавалерии», и Киселев ничего не добился.

Рассказывал он также о дряннейшем поведении последних призывов. Сдавались бессовестно. Дисциплины никакой. Последние призывы прапорщиков запаса тоже крайне плохи. О сдачах рассказывал ему один полковой командир, что у него прямо из окопов поднялись две роты и в полном составе ушли к неприятелю. «Почему же их не расстреляли вдогонку», – спрашиваю я. «В другом случае роту и расстреляли сзади из пулеметов»… Нижние чины распропагандированы революцией, но, конечно, мудреных программ не понимают, а думают о бунте и грабеже. Между прочим, Царский престиж страшно подорван широчайше распространенными рассказами и легендами о Распутине.

Киселев считает страшной ошибкой удаление ыеликого князя Николая Николаевича. Это был единственный вождь, которого любили и которому верили даже после всех неудач. В армии была значительная часть, которая ожидала, что Великий Князь откажется уйти, проявив более заботливости о России, нежели о Царской фамилии. И все таковые не одобряют Великого Князя за то, что он подчинился Воле Государя. Вот каковы настроения! <…> Относительно будущих военных столкновений передавал очень пессимистические мысли разных генералов и полковников. Дело в том, что у нас ничего не подготовляется, особенно плохо оборудован тыл армий. Дорог не устраивают, укрепления – кое-как, тогда как у немцев везде уже понаделано множество подвозных путей. <…>

О Земском Союзе рассказывает также нехорошие вещи. Хищения невероятные, от больших до малых людей. Вся эта масса интеллигентов нахватывает денег, где только попадутся. Один, ехавший для раздачи подарков, выговорил себе 25 рублей суточных, так что даже князь Львов не выдержал и протестовал. Двухколёски в Москве заказывались по 400 и 500 рублей, тогда как Киселев, освоившись с делом, нашел возможности получать их по 210 рублей.

Все деятели кутят и шикарят, останавливаются в лучших гостиницах, расхаживают и расшвыривают деньги возмутительным образом. Именно борьба против этого и поссорила, наконец, Киселева с Земским Союзом. Сам князь Львов, по его убеждению, личность чистая и даже светлая, но не имеет энергии бороться со злом и, из-за необходимости популярности, все терпит и допускает. Во всем ходе дела у него величайший беспорядок. А. И. Гучков – без всякого сравнения выше и даже вообще очень крупен, но, требуя порядка, лишается популярности.

Я конечно, лишь в беглых и приблизительных чертах записываю долгое повествование Киселева.

И. И. Тиханович-Савицкий, 2 февраля

Его Величеству Государю Императору. Царская Ставка.

Туча аэропланов в несколько тысяч сможет прорвать фронт армии в любом месте, уничтожив бомбами все сооружения, орудия и все живое на многие десятки верст. Мне кажется, что немцы непременно проделают это при весеннем наступлении. Мысль эта преследует меня неотступно, хотя, быть может, покажется понимающим и смешной. Простите, Государь, что я дерзаю высказать ее Вам.

Верноподданный Вашего Императорского Величества глубоко преданный председатель Астраханской народной монархической партии <…>.

И. С. Ильин, 3 февраля

Сегодня много гулял. Кругом лес, и потому очень хорошо. Вечером пролетал высоко цеппелин, и мы думали, что он будет бросать бомбы, но все обошлось благополучно. Вправо и влево от полотна в ста шагах стоит по зенитной батарее, но это только одно название; на самом деле обыкновенные наши трехдюймовые полевые пушки, снятые с лафетов и поставленные на деревянные козлы дулами, вот и зенитное орудие. В каждой такой батарее по четыре орудия. Подумать только, 19 16 год, война в самом разгаре, уже полтора года, как люди истребляют друг друга, а у нас ничего ровно нет.

В. А. Теляковский, 4 февраля

Известие о взятии Эрзерума произвело хотя и большое впечатление, но далекое от впечатления взятия Львова и Перемышля. Теперь, когда мы что берем, боятся, чтобы не пришлось отдавать, а потому нет того подъема и веры в успех. Не предвидя конца войны, все события считают отдельными эпизодами, последствия которых не поддаются учету. Все начинают уставать, даже волноваться.

«Российский гражданин», 4 февраля

На сером фоне безотрадной жизни сегодня появилось светлое пятно. Кавказская Армия порадовала Россию блестящим успехом русского оружия; Эрзерум взят. Кто живет ощущениями только в настоящем времени, у того радостное настроение, вызванное взятием Эрзерума, не омрачается ни воспоминаниями из прошлого времени, ни тревогами за будущее.

В июле 1829 года Паскевич взял Эрзерум, но по Адрианопольскому миру эта крепость была возвращена турецкому султану. В 1878 г. Эрзерум был вторично взят русскими войсками, но по Берлинскому мирному договору был опять возвращен Турции. Теперь доблестные русские войска в третий раз взяли Эрзерум. Пытливая мысль, сомневающаяся в стойкости российских «англизированных» дипломатов, невольно смущается вопросом: для кого в третий раз этою крепостью овладели наши самоотверженные воины? Какая, великая или малая, Армения построит свое благополучие на крови русских солдат? Кому достанется Эрзерум после мирной конференции, в которой Российская Империя будет представлена опять «моноклями» Горчаково-Сазоно-Извольской школы?

П. Ф. Булацель

«Новое время», 5 февраля

Государь Император поздравил великого князя Николая Николаевича и кавказскую армию со взятием Эрзерума и выразил благодарность войскам.

«Вечерний курьер», 7 февраля

Падение Эрзерума вызвало большую сенсацию в среде кинематографистов. В старых архивах многих фабрик сохранились ленты, изображающие Эрзерум. Все это сейчас извлекается, а в мастерских кинофабрик разрезается на мелкие части, сюда вкрапляют сцены военных событий, дабы приблизиться к воспроизведению картины падения Эрзерума.

И скоро в многочисленных витринах кинематографов мы прочитаем широковещательные анонсы: «Только у нас, монопольно, в течение трех дней будет представлено падение Эрзерума». А за этим последует уверение кино-фабрики, что «единственному нашему оператору удалось запечатлеть грандиозные бои» и т. д.

Николай II, 9 февраля

Утром погулял и принял Поливанова. Завтракали в 12½, после чего поехал в Петроград прямо в Таврический дворец. Был отслужен благодарственный молебен по случаю взятия Эрзерума, сказал приветствие членам Думы, осмотрел залы и уехал в Аничков. Посидел полчаса с Мама и вернулся в Царское Село в 41/4. Немного погулял. После чая занимался. В 7.50 снова поехал в город – в Государственный Совет – тоже на молебен перед началом занятий. Осмотрел новую залу и помещения новой пристройки, сказал членам Государственного Совета приветствие и вернулся домой в 10 часов. Оригинальный и удачный день!

«Петроградский листок», 10 февраля

Вся Россия с душевной радостью и трепетом узнает о том, что Государь Император и Верховный Главнокомандующий посетил вчера Государственную Думу и обратился к народным представителям с высокомилостивыми словами, которые разнесутся по всей матушке-Руси.

Монарх осчастливил народных представителей и еще лишний раз подчеркнул, как дорого Его любвеобильному сердцу единение Престола с народам. Надо было видеть счастливые лица членов Государственной Думы, которые с неописуемым восторгом встречали и провожали обожаемого Монарха. <…> Слова Его Императорского Величества были покрыты долго несмолкавшими кликами «ура» и гимном, исполненным хором и всеми собравшимися.

С. Смирнов, 10 февраля

Вчера открылись заседания Государственной Думы и Совета. Перед открытием заседаний Государь посетил Думу и Совет. Уж много очень оказано чести Думе. Стыдно бы заниматься спорами: кто кого лучше, да ругать правительство. Декларация Прогрессивного блока вышла очень бледной. При окончании декларации, Шидловский посмотрел в глаза, в упор Штюрмеру… (писано в газетах). Недоставало только того, чтобы оратор прогрессистов показал из-под полы кулак Председателю Совета Министров… Толку опять мало будет от Думы – заела партийность Думу.

А. В. Орешников, 10–11 февраля

На думское заседание приехал царь, сказавший бесцветное приветствие, после которого уехал. Интереснее всех речей была декларация от Прогрессивного блока, сказанная Шидловским.

Много горьких истин говорилось в Государственной думе по адресу нашего плохого правительства.

«Русские ведомости», 12 февраля

Мы лишены возможности дать полный отчет нашего корреспондента о заседании Государственной Думы вследствие полученного по телефону распоряжения, в силу которого речи депутатов Государственной Думы могут быть оглашаемы в печати только в редакции «Петроградского Телеграфного Агентства.

М. М. Пришвин, 14 февраля

Приезжал генерал с продажными звездами, обходил дома богатых купцов в сопровождении полиции и продавал звезды в пользу какого-то Петроградского благотворительного учреждения от 25 рублей за звезду и выше – до тысячи. Диплом на право ношения звезды на груди генерал обещался дослать. Многие покупали звезды, одни по тщеславию, другие, чтобы отвязаться, у третьих было заведено, как покажется благотворитель-генерал – давать без прекословия, не раздумывая. Звезд купцы понакупили очень много, и генерал увез многие тысячи. И вскоре уже тому-другому приходят дипломы на право ношения звезды, как вдруг всех звездоносцев пригласили к судебному следователю, отобрали показания о благотворительном генерале и звезды стали отбирать назад.

– Что же, генерал был ненастоящий? – спросили звездоносцы.

– Нет, генерал был с полномочиями.

– В чем же дело?

– Дело в том, что денег-то он не довез.

– Зачем же тогда звезды отбирать?

– Так деньги же не дошли.

– Ну, что же, что не дошли: я же их заплатил. Или генерал без полномочий?

– Нет, генерал был с полномочиями – и так далее: про белого бычка.

Д. А. Фурманов, 15 февраля

Дисциплина необходима. Но это утверждение слишком часто является только стеною, за которой истязают и насилуют солдата. Этой необходимостью отговариваются и оправдываются изверги, бессердечные тираны, сладострастники мученья. <…> Солдат рассказывает:

– Мы стояли шеренгой, а он спрашивал. Хохол был, злой, горячий такой… «Махметов, что такое дисциплина?» А Махметов – татарин, он и по-русски-то ничего не понимает, какая тут ему дисциплина. Сначала надо было выучить говорить, а то где же ему ответить? «Ну что, не знаешь, мерзавец! Сеньков, покажи-ка ему дисциплину, дай в шею, да крепче!» Да как же я его ударю? Мы ведь товарищи были с Махметовым, спали рядом. Ну я размахнулся, шибко размахнулся, а ударил не крепко. А тот как вскочит: «Так ты, говорит, и бить-то не умеешь?» – да раз мне со всего размаху: «Вот как надо бить!» Ну что же, съел и пошел молча. «Куда? Дай ему, как я тебе дал!» Что ж тут будешь делать, стоит рядом, не ударь я – меня изобьет, так и пришлось Махметова ударить, больно ударил. А потом сошлись мы с ним, стыдно обоим, в глаза-то не смотрим.

Вот дисциплина. Вот где закладывается порох под нашу армию.

А. Чесноков, 16 февраля

Если подумаешь, какая теперь у нас жизнь, сколько страдает и гибнет людей от такой жизни. Я недоволен своей судьбой, я завидую мертвым, – их никто не тревожит; мы мучеемся голодом и холодом. Я не рад своей жизни, скука одолела и какая-то злость берет. Приходится мириться с судьбой. Степан Трофимович говорил вам, что к ним ходят в узеньких юбках и в беленьких кофтах, да это все может быть. Да разве они воюют, они барствуют, живут по городам в каменных домах, вот к нам не придут, потому, что мы живем, как черви в земле и как свиньи в грязи, да как бараны в крови, а они с жиру бесятся, да деньги наживают, нашу кровь выпивают. Не дай бог лежать в военном, госпитале – с голоду заморят, а все через разных нашивочников, раненые голодают, а жирные – деньги наживают.

Б. В. Никольский, 18 февраля

Давно я так не был удручен. События назревают и чужеродная династия гибнет, стихийно будучи не в состоянии понять, что кругом совершается. Хвостов вступил в открытую борьбу с Гришкою. Собранные сведения вполне уличают эту гадину в бессознательном шпионстве в пользу немцев. Ни спорить, ни возражать против фактов нельзя. Царь не хотел слушать, но Хвостов сказал, что тогда ему придется свой доклад повторить в Думе. Царь выслушал и, читая документы, не оставляющие сомнений, плакал. Затем за завтраком все тотчас рассказал жене и Вырубовой. Конечно, истерики, слезы, бабья истерическая ненависть к Хвостову. Сейчас Гришка, Питиримка, Мануйлов и Белецкий ежедневно конспирируют в Александро-Невской Лавре. Между тем из армии к Хвостову приезжал генерал, сообщивший, что офицерство поголовно для Гришки требует петли, так как ясно, что он, болтая спьяну все, что видит у Царя и слышит от него, осведомляет жидов, а те пускают дальше. Может быть полковница и сама-то полушпионка и московская к ней ненависть – глас народа, суд Божий. Как бы то ни было, Гришку вешать мало, нужно сперва повесить его патронесс.

– Хвостов, конечно, весь охвачен пылом неравной борьбы. При ненависти Гришкиных мироносиц ему, конечно, мудрено устоять. Но я, спокойнее глядя со стороны, думаю, что не в Гришке дело, а в какой-то несравненно более глубокой причине. По-моему старая жидовско-масонская интрига забрала в свои щупальцы всю гниль, в которой живет несчастный неврастеник с глухо-немою душой, и сеет рознь и смуту.

– По сведениям Хвостова – это было для меня громовым ударом – он ожидает, что его преемником будет… Игнатьев! Ну, это, разумеется, всему конец. Оказывается, этот мерзавец пользуется особою симпатиею полковницы и действительно крепок. Штюрмер и есть Штюрмер, т. е. трус, подлец, молчалин и предатель. А заигрывание Царя с Думою – Гришкино дело. Посещение Думы Царем Гришка проектировал уже более двух месяцев. И кругом него жиды, жиды, жиды, – как блохи, как паразиты, пожирающие гада, пресмыкающегося в зловонной трясине.

М. К. Лемке, 21 февраля

Офицер А. недавно в среде офицеров и чиновников комиссии по квартирному довольствию войск показывал всем иностранную карикатуру, изображающую слева Вильгельма, меряющего метром длину германского снаряда, а справа – Николая, меряющего, стоя на коленях, аршином… Распутина. И все хохотали, никто не считает нужным стесняться. Развал полный.

А. В. Тыркова-Вильямс, 22 февраля

Нет времени записывать. С 18–21 длился у нас съезд. Общее впечатление не радостное. Новых сил нет. Пришла серость и яростно набрасывалась на старый Ц. К., вернее на Милюкова… <…> Главное, старался Некрасов. Он подстраивал, бегал, собирал голоса и вообще интриговал, точно он не в среде своей партии, где надо открыто и прямо бороться за мысли, а в захолустном избирательном собрании. <…> Но в результате план Некрасова провалить Милюкова и сделать фактическим председателем Центрального Комитета Винавера провалился.

Политических больших глупостей не было. <…> Прошла резолюция о контакте с левыми партиями. Когда я спросила Мандельштама, что это значит, он мог дать единственное объяснение: «Я буду с ними в контакте, и меня не повесят. Вы не будете, и они вас вздернут на фонаре».

Но для беллетристических наблюдений съезд был необычайно богатый.

Вечером 16-го был у меня Шаховской. В первый раз говорил о партии с сомнением. Я говорила, что мы забыли о социальных вопросах, что, наткнувшись на слепоту и равнодушие, я подумала, что мы действительно партия буржуазная. (После этого я уже выступила на съезде с заявлением о рабочем вопросе и послезавтра начнется наша работа в комиссии фракции.)

– Да, мы стоим на распутье. У нас есть опасный страх перед массами. Надо идти к народу, надо рассчитывать на его здравый смысл. Я имею право после моего опыта с кооперацией утверждать, что рассчитывать на него можно. Но, может быть, как партия мы уже на это неспособны. Может быть, настало время создавать другую, действительно демократическую партию.

Для Дмитрия Ивановича с его неустанным служеньем и творческим созиданием партии эти слова звучали почти трагически.

«Русское слово», 24 февраля

Воззвание конституционных демократов.

6-й съезд партии народной свободы постановил, опубликовать следующий призыв:

«6-й съезд партии народной свободы, собравшийся в дни затянувшейся мировой войны, возобновляем тот призыв к единению, бодрости и к вере в победу, с которым в самом начале войны обратился к народу центральный комитет партии.

Тяжкая ноша войны еще не донесена до конца. <…> Нельзя допустить, чтобы Россия не осуществила своих национальных задач, вышла из состязания урезанной, уменьшенной и порабощенной. <…> Граждане! Дело отпора врагу неразрывно связано с делом нашего внутреннего устроения. Сознание этой связи объединило общественный силы и большинство Думы в стремлении организовать народ для победы, но только опираясь на твердую волю страны к победе, можно осуществить эту цель и устранить на пути к ней препятствия. <…> И когда там, в окопах, защитники наши самоотверженно преодолевают великие трудности современной войны, покрывая своей доблестью все недочеты нашей подготовки, когда, на помощь им поднялись общественные силы, сроднившиеся с армией, когда враг наш в отчаянных попытках истощает свои уже слабеющие силы, пусть крепнет в нас и будет непоколебимой воля к победе, и пусть вместе с народной победой над врагом наступить час внутренняя обновления, час всеобщего торжества, свободы и права».

Е. Ф. Дюбюк, 26 февраля

На разъезде ждем поезда. Какой-то железнодорожник говорит, что вагоны за войну и вообще подвижной состав подработался, износился, а ремонт теперь основательный не делается – все приходит в запустение, нет дров. В Данилове в депо только на 10 дней дров. Говорит о Хаскине, скупающем повсюду дрова для железной дороги. Говорит о кондукторах, получающих 17 рублей жалованья, да 15 рублей поверстных – как им не украсть при такой дороговизне, как ныне. Сетует на озорство новобранцев. Беда с ними – из вагонов чем попало швыряются в железнодорожных служащих – стрелочников и прочее. Основа злости та – де, мы кровь идем проливать, а вы тут сидите. «Как будто мы виноваты в этом, – говорит железнодорожник, – что нас не посылают на войну – ведь и железные дороги должны работать. Без этого война остановится». На днях новобранцы бросили из вагона полено в ремонтного рабочего – упал в беспамятстве, теперь еще болеет, и говорят, что свихнулся в уме.

М. Беляев, 27 февраля

Человека забирают под этот страшный гнет и первым делом ему внушают, что ты будешь защищать Царя, Отечество и Родину, а что такое родина человек не знает, хотя он и знает, но не имеет никакой теплоты в душе для защиты. Родину мы считаем ту, где мы бываем удовлетворены; у меня тоже на действительной родине где-то есть 60–80 сажень земли, которую я не засеваю и с которой бы мне на год хватило прокормиться, и отчего где-то жил далеко и зарабатывал на чужой работе себе кусок хлеба, а если не наша работа собственная, тогда в таком случае хотя бы она была и немецкая, нам за свой труд на чужом деле вознаграждение получать с кого угодно… Зачем нам наступление и атаки, когда на нас враг сам идет, благодаря дурному расчету немец забрал весь западный край.

«Утро России», 28 февраля

Клин, Московской губ.

(От нашего корреспондента).

Голодающие учителя и учительницы.

Огромное количество учителей продолжает получать все еще 30 рублей в месяц, а с вычетами 24 рублей 60 копеек. Из этой суммы три рубля приходится отдавать школьной прислуге, в виде доплаты, так как на установленное земством жалование не найти для школы прислуги. Таким образом на личное содержание учителю остается сумма в 21 рубль 60 копеек. Если считать при существующей дороговизне самым скромным расходам 1 рубль в день на харчи, то 9 дней каждый месяц учителя Клинского уезда должны оставаться без еды, т. е. два дня обедать, а третий так. Можно себе представить положение семейных людей. Земство на просьбу о прибавке отказало, а обещанные министерством – вышлются, по-видимому, после войны. Есть уже случаи обложения самими учителями населения, а также неуплаты долгов. Часть учителей обратилась за помощью к Государственной Думе.

Март

Р. М. Хин-Гольдовская, 1 марта

Не знаю, как в других странах, но то, что у нас творится – уму не постижимо. Благодаря Думе и миллиону комитетов раскрываются совершенно невероятные дела. Воровство, мошенничество, предательство сверху и снизу, полное разложение вдоль и поперек, никакого патриотизма, какое-то изничтожение нравственного чувства… Чем мы держимся! Мне кажется, что масса отправляет свои «функции» механически, по инерции привычного страха… Россия это огромная, со всех сторон законопаченная клоака. Война в разных местах повырывала закоченелую паклю, и в дыры повалило «русским духом»… Мы можем заразить весь мир…

«Новое время», 3 марта

Государь Император выразил согласие рассмотрению Государственным Советом вопроса о привлечении генерала Сухомлинова к законной ответственности.

С. И. Вавилов, 4 марта

Весна началась. Появились жаворонки, хотя иногда дует очень скверный и холодный северный ветер. Весна, конечно, минская, медленная, болотная. По дорогам ни верхом, ни пешком, ни на колесах, ни на санях не проедешь. Желтый мокрый снег проваливается, как каша, под лошадью, и каждую минуту боишься сломать себе шею. Но в воздухе уже вполне ясная острота и свежесть весны. Пост, солдаты говеют. Совсем весна. Ходят слухи, не нынче завтра готовится наступление в районе Барановичей. В чаянии будущих триумфов заготовили сараи для пленных, а командиру дружинной роты прислали раскладку довольствия пленных. Пожалуй, не к добру.

С. Г. Уралов, 5–6 марта

Созыв Государственной думы и ее работа опять внесли оживление в нашу жизнь. Начинается усиленная работа по некоторым законопроектам, имеющим огромное влияние на весь ход нашей государственной жизни.

Призыв студентов начинает волновать студенческие круги. Позиция воюющих держав стала ясна многим только теперь, только сейчас поняли, что война ведется во имя денежного мешка. И хотя многие социалисты мира ослеплены, тем не менее студенчество вероятнее всего, что выступит с протестом. <…>

Пришлось быть на общегородском собрании рабочих по вопросу участия в военно-промышленных комитетах. На собрании говорилось много правдивых, сильных и ярких слов – об угнетении. Один оратор выразился: «Мы теперь в двойных цепях – на руках и на ногах. Вдобавок и рот зажат». «Расстрел и Сибирь – вот что дают нам теперь», – замечали из толпы. «Свободы, свободы!» – вот единодушное требование собравшихся. В заключение были приняты резолюции, подчеркивающие сильное угнетение и закрепощение рабочих. Решено послать эти резолюции Чхеидзе. Выбрана комиссия для организации предвыборной кампании. Из высказываний ораторов я узнал, что рабочие в комитеты не пойдут. Я свою позицию выяснил окончательно и всецело присоединяюсь к позиции большинства. Впечатления сильные.

В. А. Теляковский, 7 марта

Сегодня весь Петроград занят разговорами по поводу статьи в «Биржевых ведомостях», где, между прочим, помещен разговор бывшего министра внутренних дел Хвостова с его бывшим товарищем Белецким. Рассказывал Белецкий, почему он покинул пост и как Хвостов через некого Ржевского организовал предполагаемое убийство Распутина, для чего Ржевский был тайно послан Хвостовым в Швецию. Много рассказов мы слышали, но подобного циничного разоблачения высших правительственных чиновников, обвиняемых в самых ужасных преступлениях, ничего подобного никогда еще в печати не было. Такие статьи, да еще товарища министра, назначенного генерал-губернатором в Иркутск, показывают, до чего дошло современное состояние царских слуг, совершенно забывших, что у нас теперь война с Германией. На днях в Думе было секретное заседание, в котором военный министр доложил, что в результате забастовки рабочих мы не доделали 400 орудий. Забастовками, говорят, руководит Митька Рубинштейн на немецкие деньги!!! Бедная Россия.

Николай II, 7 марта

Два дня тому назад началось наше наступление на правом фланге Западного фронта, оно развивается медленно, с большими потерями. Господи, помоги и благослови наши доблестные войска! Все утро сидел в штабе. Погулял по Бобруйскому шоссе.

После чая занимался. Вечером поиграл в домино.

В. П. Кравков, 8–9 марта

По денной сводке данных – ничего утешительного для нас не вышло, а людей положили много. О времени нашего наступления немцы были, по словам пленных, заранее осведомлены; удержать нам захваченных было двух линий окопов не удалось по обычной истории – отсутствию поддержки взаимной, по запозданию резерва и прочей российской растяпости. <…>

На позициях затишье. Кажется, что и стихии нам не благоприятствуют, так как расчет нами делался на наступившее тепло. Даже из санитарного отдела по бюрократическому предвидению пришла телеграмма: «Прекратить срочные донесения о случаях обморожения».

А. Е. Снесарев, и марта

Вчера получил выводы графа (Ф. А. Келлера – прим. авт.),

1). Крайняя недобросовестность и часто лживость донесений и докладов о течении, успехах и неудачах боев.

2). Стремление начальников сложить всю ответственность на подчиненных, доходящее до того, что даже в бою они не приказывают, а советуют.

3). Малое знакомство начальников с той местностью, на которой действуют вверенные им войска и с которой они знакомы только по карте.

4). Отдаленность местопребывания начальников во время боя от места самого боя, причем не может быть ни личного наблюдения, ни личного своевременного руководства.

5). Боязнь начальников как младших, так и старших, взять на себя ответственность и испрашивание указаний и разрешений по телефону даже во время самого боя и в минуты, не допускающие промедления.

6). Взгляд на резерв не как на средство для своевременной поддержки удара и развития успеха, а исключительно как на средство парализовать заранее предполагаемый неуспех.

7). Введение в бой мелких частей и полное бездействие крупных резервов, что приводит к поражению частей, ведущих бой, на глазах неиспользованных резервов и не позволяет развить успех.

8). Неправильное понимание закрепляться на захваченных рубежах, что приводит к остановке прорвавшихся частей, охлаждению их пыла и вызывает перерыв боя, дающий противнику возможность оправиться и парализовать наш успех.

9). Полное отсутствие творчества и шаблонное, не сообразованное ни с местностью, ни с обстоятельствами, ведение боя при исполнении разных задач.

10). Неумение использовать и организовать крупные артиллерийские группы и согласовать артиллерийский огонь с действиями пехоты.

11). Полное нежелание начальствующих лиц считаться с физическими силами и с моральным состоянием вверенных им частей…

Под чем бы я не мог подписаться?

И. С. Ильин, 11 марта

Не дают житья аэропланы. Повадились ежедневно летать целыми эскадрильями, сбрасывая массу бомб – очевидно, решили разрушить станцию. Должен сказать, что это самое неприятное ощущение, которое я когда-либо испытывал. Только начинает светать – слышится густое жужжание где-то высоко в небе. Все, разумеется, поспешно вскакивают. Потом над нами появляются десять-пятнадцать аэропланов в «гусином» строе, то есть треугольником, очень красиво, надо сказать. Затем раздается резкий свист и грохают разрывы бомб.

Они падают со всех сторон, и близко, и далеко, и нет никакой возможности от них скрыться. <…> Вообще же каждый раз начинается с паники и беготни и криков: «Аэропланы! Аэропланы!» Наши батареи открывают огонь. Очень красиво, когда все небо покрывается белыми барашками и кольцами дымков, словно от гигантской папиросы. Но вся стрельба совершенно безрезультатна, и пока что ни разу не было попадания.

М. К. Лемке, 13–14 марта

Сколько фальши и трусости в депешах царя! Он ни в грош не ставит всю эту работу (т. е. деятельность Земского и Городского союзов по организации помощи российской армии – прим. авт.).

– Ваше величество, не прикажите ли своевременно приветствовать оба съезда (Земского и Городского союзов – прим. авт.)? – спросил Алексеев на докладе.

– Стоит ли? – ответил Николай. – Вся эта работа – систематический подкоп под меня и под все мое управление. Я очень хорошо понимаю их штуки… Арестовать бы их всех вместо благодарности.

– Но, ваше величество…

– Ну, хорошо, хорошо, пошлите им. Придет время, тогда с ними сочтемся… <…>

Сегодня за завтраком царь огорошил Шуваева словами: «Сегодня я вижу вас у себя уже как военного министра»… Все стали передавать это друг другу, и скоро все протягивали Шуваеву свои стопки, желая ему здоровья… Никто не ожидал ничего подобного. <…> Причина ухода Поливанова родилась в день назначения его на должность военного министра – царь не мог спокойно принять этого своего шага, сделанного как уступка Государственной Думе по политическим соображениями. Такие министры у нас не терпятся долго.

Главные же поводы ухода Поливанова выясняются так: во-первых, он заявил в закрытом думском заседании о Путиловском заводе, что принять целесообразные и действительные меры для ликвидации осложнений с рабочими он лишен был возможности по своему бессилию в вопросах, соприкасающихся с общей политикой; и, во-вторых, Штюрмер указал царю, что Поливанов представил материалы по этому вопросу членам оппозиции в Думе, и потому им удалось сделать свои возражения содержательными и обоснованными.

И. Ратников, 16 марта

Все война и война, а про мир и помину нет; нет, видно, Иван Григорьевич, как видно ни жаждай по миру, и сколько ни ожидай, – а повидемому не миновать поплатиться головой. Сколько мы бьемся, а все пишут, что война вся впереди, и во что бы то ни стало, хотя и придется понести большие потери, а нужно биться до конца. Конечно и я, и кто бы то ни было, бился бы чужой шкурой, а за свою каждому приходится дрожать, каждый ведь, Иван Григорьевич, живет для себя, а тогда не интересны будут и результаты войны, у кого башка слетит, хоть Берлин возьми, или Москву, или Петроград отдай, – так тогда безразлично. Ох, когда только все это кончится, прямо беда, все затягивается и затягивается, так, что конца еще не предвидится.

«Новое время», 17 марта

Генерал Поливанов уволен, согласно прошения, от должности военного министра. Военным министром назначен генерал от инфантерии Шуваев.

М. М. Богословский, 17 марта

Крупнейшая новость – отставка военного министра Поливанова, такого энергичного организатора обороны. Совершенно неизвестны причины. Кизеветтер вечером на Курсах говорил, что это – дело акционеров Путиловского завода, который был Поливановым недавно реквизирован. Жаль, если это так.

А. В. Орешников, 18 марта

Газеты и общество недоумевают по поводу отставки министра Поливанова.

А. В. Жиркевич, 20 марта

Последние партии прибывших солдатиков – больных и раненых – жалуются на равнодушие публики. Особенно это заметно для тех из них, которые были уже ранены в начале войны и которых в те дни задаривали и угощали до пресыщения. Солдатики проехали всю Россию, поезда санитарные были у всех на виду. И никто даже к вагонам не подошел из публики. Положим, что солдаты объясняют это общим обнищанием. Но я вижу другие причины: привычка к ужасам войны, падение нравов в тылу, в армии…

Т. Л. Сухотина-Толстая, 21 марта

Совсем испарилось то настроение, которое было при начале войны. Все, кто был обязан и кто не был обязан, бросились воевать, крича, что мы воюем за разоружение и вечный мир. Теперь никто уже этого не говорит. Все готовятся на то, чтобы после войны вооружиться так, как никогда до сих пор. В Туле вся Томилинская улица сносится, потому что на этом месте будет строиться грандиозный оружейный завод. На него ассигновано 43 миллиона народных денег.

В обществе чувствуется утомление от войны, и везде начинает закипать работа, независимая от войны: устраиваются сельскохозяйственные общества, кооперации, готовятся разные издания и т. п.

М. М. Пришвин, 21 марта

Огромный хвост встретил меня в городе, хвост сахарный тянулся от Мясных рядов через всю (Успенскую улицу) и до самого Рыбьего базара – не меньше версты. Бледные лица заморенной городской бедноты под непрерывным окладным дождем (ливнем – прим. авт.) казались еще бледнее, но стояли настойчиво… очевидно, без всякой надежды получить. Выдавали в чайном магазине по два фунта песку. Ни дворянин, ни крестьянин не поймут. Нужно знать жизнь всей этой мещанской бедноты города, чтобы понять этот хвост, эту настойчивость, эту потерю времени.

Бунин И. А., 22 марта

Коля записал то, что я вчера говорил с ним и принес мне эту запись: «Иван Алексеевич статьей Чирикова и газетами так взволнован, что до поздней ночи, уже сидя и ежеминутно куря в постели, говорил:

– Нет, с какой стати он так его оскорбляет? Кто дал ему на это право? Ах, уж эти русские интелегенты, этот ненавистный мне тип! Все эти Короленки, Чириковы, Златовратские! Все эти защитники народа, о котором они понятия не имеют о котором слова не дают сказать. А это идиотское деление народа на две части: в одной хищники, грабители, опричники, холопы, царские слуги, правительство и городовые, люди без всякой чести и совести, а в другой – подлинный народ, мужики, «чистые, святые, богоносцы, труженики и молчальники». Хвостов, Горемыкин, городовой это не народ. Почему? А все эти начальники станций, телеграфисты, купцы, которые сейчас так безбожно грабят и разбойничают, что же это – тоже не народ? Народ-то это одни мужики? Нет. Народ сам создает правительство и нечего все валить на самодержавие. Очевидно, это и есть самая лучшая форма правления для русского народа, не даром же она продержалась триста лет! Ведь вот газеты! До какой степени они изолгались перед русским обществом. И все это делает русская интелегенция. А попробуйте что-нибудь сказать о недостатках ее! Как? Интелегенция, которая вынесла на своих плечах то-то и то-то и т. д. О каком же здесь можно думать исправлении недостатков, о какой правде писать, когда всюду ложь! Нет, вот бы кому рты разорвать! Всем этим Михайловским, Златовратским, Короленкам, Чириковым!.. А то: «мирские устои», «хоровое начало», «как мир батюшка скажет», «Русь тем и крепка, что своими устоями» и т. д. Все подлые фразы! Откуда-то создалось совершенно неверное представление о организаторских способностях русского народа. А между тем нигде в мире нет такой безорганизации! Такой другой страны нет на земном шаре! Каждый живет только для себя. Если он писатель, то он больше ничего, кроме своих писаний, не знает, ни уха ни рыла ни в чем не понимает. Если он актер, то он только актер, да и ничем, кроме сцены, и не интересуется. Помещик?.. Кому неизвестно, что представляет из себя помещик, какой-нибудь синеглазый, с толстым затылком, совершенно ни к чему не способный, ничего не умеющий. Это уж стало притчей во языцех. С другой же стороны – толстобрюхий полицейский поводит сальными глазками – это «правящий класс».

Е. Ф. Дюбюк, 22 марта

В январе-феврале в Костромской губернии повсеместно прошли забастовки на маленьких фабриках. Почва – дороговизна. Вчера кончилась забастовка (почти месячная) у Горбунова в Середе. Просили прядильщики вначале по 20–30 % на сорт, а пришлось, в конце концов, прибавить всем по 10 %.

У Скорынина замечается уход ткачих с фабрики в деревню. Берут расчет и уходят. Объясняют так: «зимой ходили на работу в валенках, теперь распутица будет, башмаки стоят 12 рублей; все дорого – крупчатка, сахар; самый плохой ситец – 35 копеек аршин; после распутицы будем ходить на фабрику, но уже босиком, чтобы не портить обуви». Из 1600 рабочих фабрики мужчин только 400. Летом % на пятьдесят увеличится простой станков, теперь уже простой – % 20: нет людей. Фабрика купила 477 десятин леса.

Летом прокатится волна забастовок, ибо дороговизна еще возрастет. Черная сернистая краска стоила 70 рублей пуд, а теперь 1200 рублей. Нет паковочной рогожи – вывоз ее из Владимирской губернии запрещен. Трудно с пряжей, краска качеством хуже. Глядишь, окраска пуда пряжи станет в 90-100 рублей <…>

Вечером было совещание директоров и фабрикантов по дровяному вопросу. Фабриканты и директора в разговорах между собой рассказали много интересных вещей. Между прочим, на Большой Кинешемской мануфактуре в механическом отделении начали сильно применять женский труд – есть женщины-токари по металлу, маляры – все работают в мужских костюмах, штанах. Много разговаривали о забастовках, которые в феврале и марте были на ряде фабрик. Забастовки были на ряде мелких фабричек, а на крупных до них дело не доходило – хозяева шли навстречу. Отмечают повышенный тон рабочих. Забастовки на почве дороговизны.

На фабрике А. А. Разоренова, по словам владельца, на днях рабочие ему сказали, требуя прибавки: «Ботинки дорого стоят, а Вы нашими руками жар загребаете». А. А. Разоренов прибавил ткацким подмастерьям. Фабриканты спрашивают, будет ли он прибавлять также и прядильщикам. «Нет, не буду». – «Почему?» – «Во-первых, прядильная фабрика помещается в другом районе, а во-вторых, прядильщики прибавки не просят».

Липинский, директор большой Кинешемской мануфактуры, говорит: «завтра у нас на фабрике рабочие (ткачихи) придут просить по два шелковых платка, пару шевровых ботинок и 5 рублей» Фабриканты ржут от остроты.

«Новое время», 23 марта

Русские медицинские термометры.

Санитарный отдел военно-промышленного комитета, идя на встречу необходимости снабжения военно-лечебных учреждений и лазаретов термометрами, которые до войны доставлялись нам главным образом из Германии, организовал специальную мастерскую для изготовления таких термометров. Главный начальник военно-санитарного управления лейб-медик Евдокимов заказал уже отделу 50 000 термометров.

А. Бакулин, 25 марта

Карточная игра и пьянство в войсках процветают… Игры, понятно, азартные. Пьют коньяк, так как с разными ухищрениями его достать сложно, достают по рецептам военных докторов, по высокой цене у торговцев. Также теперь стал в большом ходу спирт, который легче достать, чем коньяк. Иногда приходится доставлять водку казенную и теперь, кто ее пьет, заявляет, что она слаба и ее тоже сдабривает спиртом, чтоб была крепче.

Г. Романов, 25 марта

Дела, наши не завидные только не с турком, а совсем дело отдельное. Начинаются бунты и все из за того что солдату одним словом ничего не стали давать. Черного хлеба единственный один фунт, а службу требуют. На что пришли теперь на отдых, гоняют везде на разные работы на занятия, одним словом не дадут солдату даже пообедать и вот через это и взбунтовались одним словом вся наша дивизия. В Кубанском полку и в Дербенском побили офицеров, а в нашем еще нитак, но дело все разыгрывается, так что тоже идет к тому.

А. В. Тыркова-Вильямс, 27 марта

Вчера на похоронах М. Ковалевского большое волнение среди радикалов. «Вы как считаете, имел ли он право позвать священника?» – спросила меня Жижиленко. И все шушукались, и все беспокоились, что умирающий, не спросясь их, постучался в двери, которые, может быть, ведут к Богу. «Верните меня к моей матери», – эти его слова священник толковал как Церковь-мать. И так все зашипели, что Милюков в своей речи нашел нужным их успокоить. «Для нас всех было в покойном не это важно, а то, что он верил в прогресс и равенство».

Бедные позитивисты.

Я видела Милюкова на панихиде. Смотрела на его сосредоточенное лицо и думала – вот верно смотрит и торопится, надо успеть сделать все, что можешь, пока жив. Ковалевский делал много, но все распыленное, разбросанное. У Милюкова все мысли, жесты, работа, воля, все стянуто в одно острие, – бороться за конституцию.

«Раннее утро», 29 марта

На Архангельской железной дороге рабочие по нагрузке и выгрузке товаров зарабатывают по 15–20 рублей в день, но от этого заработка у них ничего не остается, так как среди них сильно распространено потребление спирта, который здесь котируется по 20 рублей за бутылку, и денатурата, который обходится по 8 рублей.

«Трудовая копейка», 30 марта

Зубастые минчане.

В Минске в виду недостатка мяса в большом ходу теперь кости, на которые обнаружился большой спрос. Но и на кости цены поднялись и дошли до 40–50 копеек за фунт.

Ну и зубы же нужно иметь на такие дорогие кости: полтинник – фунт, – уже грызть обязательно будешь.

Апрель

«Петроградский листок», 1 апреля

Новые хвосты.

Такие хвосты появились вчера с утра у яичных и молочных лавок. Масса полагает, что на Страстной неделе цены на яйца превысят рубль за десяток, а то и за такие деньги не купишь их. Уже 30-го запасы в лавках были незначительны и казалось бы, что к утру торговать нечем будет, но… налицо товара мало, а откуда-то с задворков каждый пять минут приносят по ящику. Цена была 30-го 7 рублей 50 копеек, а вчера, 30-го доходила до 8 рублей за сотню.

А. В. Жиркевич, 2 апреля

Вчера с музыкой шли на вокзал солдаты, отправляющиеся из госпиталя. Рядом, мешаясь с ними, таща за собой ребятишек, шагали бабы. Какие драмы! Какие трагедии!.. Солдатики делают вид, что им весело… Сколько отправлено заведомо больных… Музыка гремит, народ глазеет… Бедные бабы с заплаканными лицами тащат пожитки мужей, братьев… Те же тяжелые сцены, когда идут и идут на вокзал призванные на службу новобранцы вроде Архангельского… Нагляделся я на них и ранее. А теперь видел еще раз, когда провожал его. Едут на извозчиках парочки обнявшись. Воют бабы. Эх! горя-то сколько!

И. А. Бунин, 5 апреля

Все думаю о той лжи, что в газетах на счет патриотизма народа. А война мужикам так осточертела, что даже не интересуется никто, когда рассказываешь, как наши дела. «Да что, пора бросать. А то и в лавках товару стало мало. Бывало зайдешь в лавку…» и т. д.

«Петроградский листок», 6 апреля

На улицах Петрограда.

Весть о радостном событии – падении Трапезунда, облетела столичные улицы уже в 10 часу вечера, 5-го апреля.

Великие дни Страстной Седмицы в связи с закрытием всех театров и кинематографов значительно уменьшили толпу на главных артериях Петрограда.

Тем не менее радостное событие нашло живой отклик, и отдельны е группы прохожих собрались на Невском проспекте вблизи Садовой улицы

Особенно оживленно обсуждались известия на столичных вокзалах, где слышались среди отъезжающих военных клики «ура» и даже звуки гимна «Боже Царя Храни»!

«Вечерний курьер», 7 апреля

Воззвание к населению.

Городской продовольственный совет решил обратиться к городскому голове с предложением выпустить перед Пасхой воззвание к населению.

В этом воззвании должно быть указано на недостаточное поступление в Москву мяса и на возможную экономию его, а также на то, что городские запасы мяса не настолько значительны, чтобы все население могло быть им удовлетворено продолжительное время.

A. В. Орешников, 8 апреля

Подробностей о взятии Трапезунда еще нет. В Марселе высадились наши войска; не понимаю – зачем было посылать войска во Францию; это просто красивый жест.

В. Н. Чижов, 9 апреля

Эту войну надо рассматривать просто как утоление жажды к истреблению себе подобных, жажды разрушения, грабежа, и чем она отличается по своим приемам и целям от набегов гуннов. Христианство умирает, и снова оно делается религией рабов. Как историческая сила оно исчезло, и мы опять очутимся в том сумраке и будем ждать обновления как и 15 веков тому назад. Старые боги умерли, а новые – социализм и интернационализм – не достаточно еще сильны, чтобы править миром.

B. И. Степанов, 10 апреля

На первый день пасхи мы ходили христосоваться с германцем в 11 часов дня, и гуляли мы с ними до вечера; они очень были нам рады и угощали нас ромом, кто напился допьяна, и цыгарками угощали нас, и собиралось нас по сто человек и по двести в кучке. У нас была гармонь, наши играли, а германцы плясали, также и наши, и ходили все по-открытому между наши и ихние, и мы были все очень рады, что нам никому не угрожала смерть. Германцы все ждут мира и просят.

Д. А. Фурманов, 11 апреля

«Когда бывает у нас свободная минута – не заскучаем, найдем, чем забавиться. В окопах есть две гармошки, одна трехрядная, и на этой трехрядной Мозгунов так играет, что забудешь про всякие «чемоданы». Он прежде все по свадьбам играл, потому и песни у него все знакомые.

А знакомую песенку послушать – одно наслаждение. Как заведет, как заведет – так все и притихнут. Ежели который ружье чистил – возьмет курок, отведет, да так и стоит с отведенным; ежели сенник несет – так с сенником и стоит. Уж так играет Мозгунов, что и сказать вам не сумею, а особо коли «Вниз да по матушке по Волге». Крупно-то нам петь не годится, а эдак помаленьку-помаленьку – сидим да и припеваем ему. Сам Мозгунов родился на Волге, потому эту песню любит, любит и играет завсегда. А кончит играть, и «оттуда» заиграют. Не знаю, на чем они играют, а что-то на гармошку тоже подходит. Чувствуют, значит, что нашего беспокойства не будет, и сами начнут отдыхать – так оно и сходит: мы поиграем, они поиграют, а потом уж вместе пойдет. Окопы-то у нас близко, крик человеческий слышен бывает, а уж когда на гармошке, да в покойный вечер, – думаю, что пляшут они под нашего «Камаринского». У них вот не имеется наподобие этого самого «Камаринского», все по-другому, так что по незнанию и слушать-то никакой приятности не выходит. А под нашего «Камаринского» – поди, пляшут, он всем по нутру. А тут вот все темные ночи-то были – так мы и сняли у них за две ночи 5 караулов. Сняли, а они и обиделись, не хотели остаться в долгу – подобрались и задушили у нас троих. Мы им наутро и послали в награду письмо на собачьем хвосту». «Как на собачьем хвосту?» – спрашивает. «А так. У нас при роте за эти дни собачонка пристала – голодящая, негодная такая. Мы и привязали ей на хвост письмо, а написали по-своему. Взводный писал, и надо думать, что не по сердцу им будет, когда сумеют прочитать: у вас взводный мастер на эти штуки – пишет просто, а выходит крепко. Бумагу эту, записку, под задок прицепили, а на хвост, на край, четыре газеты сложили так, чтобы они раздувались да шумели. Ну а когда у собаки сзади шумит – известное дело, что она ходу надбавит. Подрезали газеты кружком и поставили ее, горемычную, возле окопа. Поставили прямо на немца. Сверху над ней взяли прицел.

Как ухнет – как она рванет, как помчится, как помчится. Тут уж только подавай бог ходу. Не оглянется, прямо бежит. А «они», надо быть, не поняли, в чем дело, спервоначалу пальбу открыли. Потом перестали и загалдели что-то по-своему. Думаю, что поймали собачонку-то; а ежели поймали и письмецо-то любезное прочитали: наш взводный писать умеет, нашу роту не посрамит».

Г. А. Князев, 11 апреля

Карикатуры все больше на купца. Удачных мало. Попадаются и на Вильгельма. Неудачи под Верденом дали много материала для карикатуристов. Совсем исчезли карикатуры на Франца Иосифа. Иногда попадаются на Фердинанда Болгарского (обязательно с громадным носом) и кронпринца (выработался окончательный тип его); часто рисуют его в головном уборе данцигских гусар с громадной эмблемой смерти. Везде он такой жалкий, неудачливый, смешной. Интересно, что совершенно отсутствуют карикатуры на турецкого султана. До того он бездеятелен и непопулярен. Турцию иногда олицетворяют в образе «Ахметки», «Махмутки». Один Вильгельм изображается много и разнообразно. Можно сказать, вся русская карикатура во время войны на Вильгельма. Он – главное лицо этой войны.

Лубочных картин совсем не видать…

Война сделалась «бытовым явлением». Зимнее затишье много способствовало этому. Только Верден сперва да теперь наши действия на Кавказе всколыхнули начавшееся было равнодушие к войне.

М. М. Богословский, 12 апреля

За завтраком у нас В. А. Михайловский. После него опять за работой, которая прервана была приходом А. Н. Филиппова. С ним о современном положении. Я доказывал, что у нас революций быть не может: революция есть резкая смена одного порядка другим порядком, старого порядка новым. У нас же может быть только смена хоть какого-либо теперь существующего порядка – беспорядком, анархией или, лучше сказать, смена меньшего беспорядка большим. Где у нас тот общественный класс, который выносил бы в себе предварительно какой-нибудь новый порядок вроде третьего сословия в 1789 г.? Уж не товарищи ли Иваны?

Е. Ф. Дюбюк, 14 апреля

Обрывок разговора, слышанного на улице: «И что, это, нынче за офицеры пошли, прапорщики эти! Сапожники, трубочисты – все в прапорщики пошли. Ни манер они не имеют, ни обращения, ни черта. Держать себя не умеют. По моему мнению, чем человек образованнее, тем себя проще держит. Мой знакомый торговец яблоками вышел в прапорщики, деньги огребает… Сама слышала: вышла дама нанимать извозчиков, ищет, а их нет, она и спрашивает городового: «Почему нет извозчиков?», а он в ответ: «Сударыня, все извозчики ноне в прапоры пошли».

Объявлено, что 25 сентября призыв новобранцев.

Л. А. Тихомиров, 16 апреля

Конечно, война чувствуется: множество (несколько сот) лазаретов, множество раненых на улицах, всюду мелькают военные, ходят патрули. Но в настроении обывателей – прямо ничего. И не только война идет, а вообще ни у кого нет уже мысли или надежды «разгромить» неприятеля. Сверх того – отчаянная дороговизна, а то время от времени отсутствие необходимых продуктов. Воровство и грабежи. Слухи о погромах, и даже вероятность погромов. Словом, кажется все скверно, и ничего хорошего ни теперь, ни в будущем. Но публика весела, беззаботна, ни о чем не думает. Легкомыслие удивительное. Невольно вспоминаешь гамму изречений, рисующих эту национальную беззаботность, все эти «авось», «небось», «как-нибудь», «кривая вывезет», «где наша ни пропадала» и – к переходу в более возвышенное настроение – «Бог не выдаст, свинья не съест», «Бог милостив», или фаталистически беззаботное «ничего не поделаешь». Ведь это целый лексикон, таких выражений можно подобрать еще сколько угодно. Так и теперь.

В. А. Теляковский, 17–18 апреля

С 9½-часовым поездом приехал в Рыбинск, где, устроив дела, с пароходом 2½-часовым «Самолетом» выехал в Отрадное.

Цены на рабочих поразительные. Плотники и землекопы просят по 2 рубля 50 копеек – 3 рубля в день. Даже чернорабочие не удовлетворяются заработком в 2–3 рубля. Мясо отсутствует и доходит до 50 копеек фунт.

В народе много различных рассказов об Императрице Александре Федоровне – рассказывают самые глупые выдумки. То же говорил мне и губернатор ярославский. Очевидно, все эти сказки распространяются умышленно среди народа.

И. С. Ильин, 19 апреля

Жизнь вошла вполне в норму: читаю лекции, много пишу и читаю, к сожалению, иной раз соблазняюсь картами. Что касается юнкеров, то поражаюсь все больше тем, какие из них могут выйти офицеры? Может быть, они вполне достойные люди, но в огромном большинстве совершенно безграмотные и некультурные и вряд ли могут быть руководителями и начальниками. Что можно сделать за пять месяцев?

«Вечерний курьер», 19 апреля

Экран.

На экране появились общественные деятели, артисты, писатели, «ручающиеся за заем». Под снимками – их автографы, – призывы к подписке.

Стоя перед кинематографическим аппаратом, П. Н. Милюков сказал:

– Не всегда правительство исполняет свои обязанности по отношению к нам, гражданам, но это не дает нам права не исполнить своего долга перед родиной. Подписывайтесь на заем!

Автограф депутата Ф. И. Родичева:

– Свободной, гордой и счастливой увидеть родину свою. Вы этого хотите! Вы должны для этого сделать все, что нужно, все, что в ваших силах, больше того! Для освобождения родины нужны люди – они идут. Для нее нужны деньги. Они будут даны. Несите их. Это ваш долг. И даже это наша выгода.

Подписывайтесь на заем. Профессор Н. И. Кареев написал для экрана:

– Угодно наше поручительство? Пожалуйста! Заем необходим…

«Новое время», 21 апреля

Чешский съезд.

Сегодня, на пятый день чешско-словацкого съезда, принята следующая резолюция:

«Живущие в Россия чехи и словаки, представленные на съезде, имеют не только нравственное право, но и обязанность организовать из своей среду военные отряды для действий против Австро-Венгрии, в целях достижения политической свободы своего народа. Участие в этих действиях должны принять все находящиеся в России в настоящее время чехи и словака, которые, организуя это выступление, стремятся доказать русскому народу свое желание итти на все жертвы и надеются достичь этим дипломатического содействия стремлениям чешско-словацкого народа».

Со всех живущих в России чехов и словаков, независимо от подданства, решено взимать особый налог. Налог распространяется также и на пленных, имеющих заработок в России. Местом пребывания правления союза чешско-словацких обществ решено избрать город Киев. Председателем правления избран Вондрак.

М. К. Лемке, 22 апреля

Только из «Русского слова» от 21 апреля мы узнали, что 20-го арестован Сухомлинов. Никто не знал здесь этого не только раньше, по даже 21-го. Это для всех здесь совершенная неожиданность. Ни в одной другой газете об этом ни слова; даже в вечерних «Биржевых» и «Вечернем времени» от 21-го нет того, что Москва знала ночью 20-го. Здесь фурор громадный; это первое известие с 26 сентября 1915 г., которое так занимает всех и заставляет о себе говорить. Разумеется, два основных отношения: большинство радо и видит в этом средство выгородить правительство, которое, признав негодяя, показало, что оно выше его; меньшинство осуждает такое дискредитирование самого понятия власти и полагает, что оно на руку только революционерам и немцам. Единицы вносят еще и другие мысли: это признание, что мы проиграем воину, и потому заранее выставлена мишень и создан отвод народного грома. Другое мнение: это ловкий ход, чтобы удовлетворить общественное мнение…

В. П. Кравков, 23 апреля

Одного из грандов камарильи, верховодившей судьбами России, – генерала Сухомлинова, по газетным сведениям, заточили в Петропавловку по мотивам «меры пресечения» за грабеж и государственную измену! Но один ли Сухомлинов подлежит ввержению в узилище? Ведь он один лишь из лидеров разбойной и искариотствующей мундирной безответственной «крепкой» власти. Лучше ли его все остальные царедворцы? Не в интересах ли их, чтобы скорее замести следы, его, как и Мясоедова, поскорее повесить? Неужели и теперь реки российской крови проливаются все за то же «так было, так будет»?

М. М. Пришвин, 24 апреля

– Мир заключен, мир заключен!

Я знаю, в чем дело: вчера дети поссорились между собой за лозиновые свистки, весь день ходили надутые, а я склонял их к миру, и они обещали мне мир на следующий день. Они кричат: «Мир заключен!» и эти неграмотные плотники, большие бородатые дети на одну минуту верят, что настоящий мир заключен. Радость тронула нежданно: вот отсрочили набор до 15 мая, много ли их тут, пять, шесть человек, и вот одному из них это большая радость. А тут: мир заключен!

Потом посмеялись, но на несколько секунд можно было видеть по этим людям, что значит мир!

А. Е. Снесарев, 24 апреля

Послушаешь все ваши съезды (Пироговский, педагогов и другие) и разводишь руками: все они какие-то антигосударственники, не учитывающие ни момента, ни хода нашего общего корабля. Так говорят про азартных игроков, что они продолжают свою игру и когда клуб обнят пожаром, и когда корабль идет ко дну. Особенно милы доктора: сколько краснобайства и гражданской слезоточивости «во имя памяти Пирогова», а не подумали ли они, что этим политиканствующим зудом они на фоне великой борьбы оскорбляют только память Пирогова; тот и говорил, и делал, а его преемники только разглагольствуют. Интересно с этими словами почтенной корпорации сопоставить такой факт: запросили врачей тыловых учреждений (кажется, Красный крест) одного фронта, не хотят ли они сменить добровольно врачей на позиции (полковых), которые устали, изнервничались, ослабли духом и телом… Отозвались всего два! А попроси тех же врачей поговорить, сколько бы они наговорили, сколько бы показали пылу и благопожеланий! И когда знаешь такие факты, как смешно и противно слушать эту корпоративную болтовню, все эти красные слова, все эти критикующие и негодующие тезисы!

«Русское слово», 25 апреля

Письмо М. В. Родзянко Б. В. Штрюмеру.

Председатель Государственной Думы М. В. Родзянко обратился с официальным письмом к председателю совета министров Б. В. Штрюмеру, в котором просит объяснить ему, что представляет собой совещание 5-ти министров, какие министры входят в состав этого совещания, кто состоит председателем его, на основании каких узаконений оно образовано, и каковы результаты его деятельности до настоящего времени.

М. В. Родзянко при этом присовокупляет, что ему, как председателю Государственной Думы, ничего не известно о существовании такого совещания, закона о таком совещании он не знает, в виду чего и позволяет себе обратится с этим вопросом к председателю совета министров.

Ответа от Б. В. Штрюмера до сих пор еще не последовало.

«Русское слово», 27 апреля

Прикованные пулеметчики.

Московский городской голова М. М. Челноков получил из достоверные сведения о том, что германцы на протяжении всего нашего фронта приковывают пулеметчиков к пулеметам цепями. Пулеметчики эти оставляются германцами у первой линии проволочных заграждений.

Практика показала, что пулеметчики, даже с железными нервами, не выдерживают зрелища идущей в атаку роты или батальона и в известный момент срываются с места и бегут назад к своим. Конечно, уйти живыми им не удается. И, будто бы, сами пулеметчики, желая побороть припадок ужаса, обратились к верховному командованию германской армии с просьбою ввести такое правило, что бы все пулеметчики у передовых проволочных заграждений были прикованы к пулеметам.

«Вечерний курьер», 29 апреля

Почему на рынке нет хлеба?

Председатель рыбинского биржевого комитета П. О. Силантьев объявляет секрет отсутствия на рынке хлебных товаров тем, что себестоимость хлеба поднялась до необыкновенных размеров и овес обходится ныне производителю по 1 рубль 30 копеек за пуд, а рожь – 1 рубль 40 копеек за пуд. При этих условиях крестьянам нет никакого расчета продавать хлеб. «Это наше золото, которое мы бережем», – говорят они. За последнее время издержки возросли еще в большей мере, в виду возникшего на Волге синдиката пароходовладельцев, которые не замедлили повысить фрахтовые ставки. Необходимо ограничить аппетиты судовладельцев и установить нормальные цены на перевозку грузов.

Май

М. К. Лемке, 1 мая

Алексеев отправил главнокомандующим фронтами следующую телеграмму:

«Государь император, выслушав краткий доклад о ходе боя 15 апреля у озера Нарочь, повелел объявить особливую его величества благодарность офицерам тех частей 5-го армейского корпуса, на долю которых выпала тяжелая задача по удержанию натиска неприятеля, производству контратаки, спасению своих орудий. Государь император с чувством удовлетворения останавливается на доблестном поведении офицеров, скорбя о тех, которые жизнью заплатили за высокое выполнение своего долга Его величество объявляет свое спасибо молодому составу нижних чинов, с которым полки вели этот бой. Государь император с верой смотрит на старые полки и бригады 5-го корпуса. Испытание, выпавшее на них 15 апреля, не сломит, а закалит их дух, и 5-й корпус в грядущих боях заплатит врагу победой, столь знакомой его старым знаменам».

Я слышал от слова до слова эту «скорбь» Николая.

– Потери громадны, особенно в корпусе, ваше величество.

– Ну что значит «громадны», Михаил Васильевич?

– Около пятидесяти процентов, ваше величество, и, что особенно тяжело, в том числе масса достойных офицеров.

– Э-э-э, Михаил Васильевич, такие ли еще погибали. Обойдемся с другими, еще хватит.

– Ваше величество, прикажете все-таки поддержать корпус и сообщить телеграфом выражение вашей искренней скорби?

– Дайте, пожалуй, только не надо «искренней», а просто «скорби».

– Слушаю-с…

С. И. Вавилов, 2 мая

Моих коллег развлекают только юмористические приказы из штаба Отряда, да разговоры о «сестрах». Белая косынка, оказывается, действует сильнее самого сильного декольте.

Стало опять теплее и по небу с утра шныряют немцы. А в прочем прежний геморрой, никаких передвижений, все застыли, как на зимней стоянке. Приехал Рагоза со всем штабом в Молодечно, 10-ю армию перекрестили в 4-ю, вот и вся перегруппировка и стратегия. Рагоза – хороший генерал, но, кажется, совсем не Гинденбург. Любопытно, какое же средство найдут от стратегического геморроя?

А. Бакулин, 3 мая

Венерические болезни свирепствуют не только между военными, но также, как это ни прискорбно, между сестрами милосердия, и не их награждают болезнями, а они. Недавно со ст. Молодечно было отправлено на излечение сто сестер; по словам одного врача, в Варшаве лежало в госпитале до 300 сестер и несколько священников. Больные военные также не эвакуируются на излечение, эвакуируются только, у которых тяжелая форма болезни. Когда эвакуировали всех заболевших, то было замечено, что некоторые заражались намеренно, чтобы эвакуироваться. В Польше даже жиды предлагали товар с вопросом: «Для удовольствия или эвакуации?»

«Вечерний курьер», 5 мая

Розовые листки.

(Проклятие нашего времени).

Розовые квартирные листки, в отличие от зеленых, комнатных. Прочтешь: «Отдается комната, отличный вид из окна; можно со столом». Или: «Отдается конюшня». Все это пишется на белых, зеленых, даже синих листках. Не на розовых. А ежели и промелькнет где-либо розовый листок – удались в страхе, о, смертный! Наверно спекулянт какой-нибудь вывесил и ловил простецов.

Вот вам трафаретное созерцание розового листка нашего времени.

«Передается квартира. Обязательно нужно купить мебель». При этом подразумевается: мебель, цена которой грош, «нужно» купить за 3000–4000 рублей.

Другой трафарет:

«Меблированная квартира отдается». Это, в переводе «на язык родных осин» означает: добродушный крокодил… тьфу, т. е. домовладелец, убоясь обязательного постановления, поставил в пустую квартиру сломанный стул и почел себя на этом основании в праве повысить цену на 100 %. Ведь мебель ныне рукой не достанешь!

Но большинство домовладельцев совсем не вывешивает розовых билетов. В Москве «спрятаны» тысячи квартир. Это – факт.

«Акулы» ждут лучшего времени.

Г. Викторов.

Г. Л. Гар, 7 мая

Еще два с лишком месяца прошли и опять берусь вписать сюда несколько строчек. В последней деревушке Осов мы недолго стояли. 6-го марта нас двинули к Дерковщизну для приема легко раненых, и по обыкновению пришли с опозданием. Во 1-ых телеграмму о выступлении мы получили только на 4-й день со дня ее отправления, а во-вторых благодаря ужасной дороге мы шли 3 дня 80 верст. Пришли в такую же скверную грязную деревню и стали размещать по халупам легко раненых, которые шли по 3-е суток с позиций, причем среди легко раненых попадались и тяжело с раздроблением костей рук, с омертвением мягких частей и пр. Временами их к нам подвозили возвращающиеся пустые транспорты. Но больные по этой ужасной дороге и раненые в особенности предпочитали идти пешком, чтобы не испытывать танталовых мук при тряске и бросании из одной ямы в другую.

Большое движение раненых продолжалось недолго. Бои скоро кончились, наступила полная распутица, да такая грязь, что я и в жизни не видал еще, когда лошади погружались в эту грязь чуть ли не по брюхо и перейти на другую сторону улицы не представлялось решительно никакой возможности. И такая грязь тянулась целый месяц вплоть до 15 апреля. Что наши лошади и люди испытали, так трудно и сказать. Ежедневно приходилось отправлять по 4-ке лошадей в каждой фурманке на станции Сеслав за фуражем в 14 верстах от нас, и лошади так измучились, что нельзя их было узнать к середине апреля несмотря на полную дачу им фуража. Бои кончились ничем, приготовления к ним запоздали, и прорыва не удалось сделать из-за наступившей распутицы. Первые германские окопы заняли, а дальше не смогли продвинуться.

«Новое время», 8 мая

Если судьба пошлет нам победу в этой страшной войне, мне кажется, печать должна обратиться с горячим призывом к обществу во что бы то ни стало просвещать народ, развивать в нем высшую разумность. Даже победоносная война обнаружит крайнюю опасность нашей культурной отсталости. Теперь-то мы ясно видим, что владычество немцев у нас было недобросовестным в высшей степени. У себя в Германии немцы за эти двести лет из всех сил старались просвещать народ, ибо для них это был родной народ, который они любили.

У нас же они не любили русского народа, который кормил их, а глядели на него с презрением. Оттого у нас запоздало с своей отменой и крепостное право. Оттого запоздало и всеобщее школьное обучение. Оттого в начале XX века мы наименее образованная страна в Европе, особенно в отношении технического труда. Влиятельные немцы умышленно старались держать нас в черном теле и навсегда приурочить к наиболее грубым, чернорабочим формам труда. Немудрено, что при несомненной талантливости русского человека он в массе своей умственно связан, и не только элементарным невежеством, но и общим пониженным запасом идей. Печати следует настаивать на усиленном развитии прежде всего технического образования, ибо только организованный культурный труд в состоянии спасти нас от общего надвигающегося разорения.

М. О. Меньшиков

К. В. Ананьев, 10 мая

Стали посещать занятия, вперед всё интересовало, но в конце концов только и думаешь, как бы удрать отсюда куда-нибудь подальше… Полк не совсем сформированный, своих кухонь нет, обоза нет. Людей в ротах тоже не хватает. Полковой командир полковник Гаврилов, генерал-майор в отставке, делами полка почти не заведует, а всё делает адъютант. Живет он со своей племянницей (женой), которая тоже оказывает свои давления, что чувствуется на парадах и смотрах. На занятиях никогда не бывает, поэтому господа офицеры почти все ленятся да покуривают. Между прочим, он носит погоны полковника и заставляет всех, не исключая и господ офицеров полка, называть его Превосходительство. На этой почве были инциденты, некоторые отказывались так его называть.

Ю. В. Буторова, 11 мая

Утром принесли раненного в голову солдата – унтер-офицера разведочной команды Царицынского полка. Ранен очень тяжело, оказывается ходил в разведку и на заре у своих окопов был ранен пулей навылет в затылок. Пролежал до утра, пока его не увидели, и истек кровью, к нам его принесли без сознания и почти без пульса. Впрыснула ему камфары 4 капсулы, перевязала и села в халупу за ним дежурить. В халупу пришли человек 5 его товарищей, сели тихо, плачут, хороший, говорят, человек был, а несчастный, умирает. Стала читать над ним молитвы, встали и они все на колени, когда он вдруг вытянулся и захрипел. Я закрыла ему глаза сложила руки перекрестила поцеловала в лоб и закрыла одеялом. Сегодня его хоронили. Во время службы костел обстреливали, и два снаряда разорвались очень близко. Опустили его в могилу у церкви, и положили товарищи венок из сирени.

«Новое время», 11 мая

В виду дороговизны обуви, потребительное общество городских служащих в Тифлисе решило выписать для продажи в своём магазине лапти, преимущественно детские. С просьбой о высылке партии лаптей общество обращается к вятскому губернскому земству.

В. П. Кравков, 12 мая

Получено секретное предуведомление сверху, основанное на донесении Департамента полиции, о крамольных резолюциях, вынесенных 12–14 марта представителями Всероссийского съезда городов и земств, поставившими-де целью ниспровержение существующего государственного строя. Департаментом полиции цитируются такие выражения из речей на съезде: «правительство наше попало в руки шутов, проходимцев и предателей…», «поддевки смешались с мантиями», и с особенным удручением подчеркивается тот факт, что на съезде на приветственную телеграмму государя отвечали более жидкими аплодисментами, чем на телеграмму великого князя Николая Николаевича.

На организации земского и городского союза бросается страшная тень в распропагандировании среди армии тлетворных идей. Влияние этой пропаганды, а также прокламаций видят в письмах солдат, жалующихся на тяжелое житье-бытье, негодующих на начальство, с которым обещают рассчитаться после окончания войны. Да неужели солдаты сами по себе не в состоянии на войне так прозреть, чтобы во всем ореоле осознать коренную причину разъедающих Россию язв?! <…> Военный следователь полковник Дмитревский сообщил, что усиленно перлюстрируются все письма – и наши, и нижних чинов; письма солдатиков все более и более звучат в минорных нотах; одного из таких солдатиков он поневоле под нажимом начальства должен будет предать суду («за ропот!»). «Право-то правом, – говорит он, – у нас в судейском ведомстве, а политика-то политикой, и ничего не поделаешь!» «Не безопасно нам, – прибавил он, – писать теперь и дневники!» Благодарю – не ожидал! Какой ужас! Ведь эдак, чего доброго, при нашем суде, при наших судьях и меня могут счесть за крамольника! Инкриминировать будут и мои добропорядочные отношения с «Земгором».

П. Борисов, 15 мая

Немец укрепил свои позиции и сидит в окопах, как барин; говорит русским – не подходи близко; дела наши некрасивы, даже очень плохи, ужас надоело так страдать и мучиться на свете; живем на земле тоже очень плохо, нет на душу полоски земли, а у помещиков – глазом не окинешь, будто только для них одних Бог сотворил землю, наш брат мужик, крестьянин, солдат обижен. В победу твердо не нужно верить, всем известно, что у нас единения нет и думать не нужно внутри России, что у немца нет ничего, а нам, защитникам родины, варят 3 фунта грибов на 250 человек.

Вот так-то.

«Петроградский листок», 16 мая

Трезвенники.

При запрещении вина в тот год, который считается самым трезвым, все же продано сорок миллионов бутылок казенной водки. Водочные заводы в годы трезвости не сократили, а увеличили свое производство.

М. М. Богословский, 17 мая

Утро ознаменовалось большим и радостным событием: я, наконец, купил себе новую обувь – штиблеты за 22 рубля 80 копеек (прежде за такие платил 8-10 рублей) и большие сапоги для деревни за 22 р. (прежде цена им была 10 р.) Но хорошо, что нашел в магазине Офицерского общества. Повсюду только и разговоров о том, что обуви нигде нет. Прямо хоть поставь ее на стол под стекло, да и любуйся как редкостью.

«Вечерний курьер», 21 мая

Введение продовольственных карточек в Москве.

Московский градоначальник предложил хозяйственному отделу городской Управы установить карточную систему для получения обывателями мяса, имея в виду, главным образом, интересы беднейшего населения окраин. Хозяйственный отдел намерен передать организацию карточек в ведение санитарных попечительств.

Как передают, на днях градоначальник предложил отделу организовать также карточную систему и для получения сахара.

В. И. Волков, 22 мая

У нас на фронте идут небольшие восстания: очень нас сильно притесняют, работой мучат день и ночь, так что нашему брату нет никакого отдыха и т. д. Пища очень плохая, так что часто едим рыбную мурцевку. И так у нас некоторые роты не стали уже принимать рыбный обед, а в 45 полку там уже и кухни немного поломали. Когда на этот шум прибег командир полка, хотел усмирить самоуправством, то его успех был без всяких результатов, и сам только что мог ноги свои убрать, а через эту муру 53 полк 13 дивизии не пошел в наступление. Три раза было – приказание идти в наступление, но он не пошел. Вообще вся 13 дивизия бастует, так что всем притесняют, а еду дают плохую.

Б. В. Никольский, 22 мая

Ну, а война идет на перелом. Немцы рискнули всей эскадрою. Я все время твержу, что выход в море со стороны немцев обозначит их последнюю крайность. И пока мои тайные пожелания сбываются: англичане одерживают верх, но несут очень тяжелые потери. Желаю им полной победы ценою всех лучших судов. Если это сбудется, то счастье на нашей стороне до конца. А пока, разумеется, надо ждать отчаянных немецких натисков.

В. А. Теляковский, 23 мая

Вчера и сегодня много разговору по поводу большой битвы английского и германского флота у берегов Ютландии. Англичане могли бы сделать много больше, если бы были больше осведомлены о намерениях германского флота. Наши победы армии Брусилова на юге подняли немного дух. Томительное ожидание очень нервит.

Николай II, 23 мая

Вчера на многих участках Юго-Западного фронта после сильного обстрела неприятельских позиций, был произведен прорыв их линий и в общем захвачено в плен 13 000 чел., 15 орудий и 30 пулеметов. Благослови, Господи, наши доблестные войска дальнейшим успехом!

Е. Ф. Дюбюк, 24 мая

Была у меня помещица Надежда Геннадьевна Бирюкова, у нее лесные делянки около с. Красного – всего 387 десятин. Советовалась – нельзя ли найти лесоустроителя. Хочет продать землю: «Нет лучше продать, так-то спокойнее, а то нас побьют (на войне), а земли мужики отнимут и разделят».

А. В. Жиркевич, 25 мая

Недавно баронесса Остен-Сакен удивлялась в письмах ко мне тому, что я не вижу того, что все, чем люди жили (вера, совесть, искусство, культура), все растоптано в грязь и погибло безвозвратно. Теперь иногда и на меня нападает сомнение. Бедные мои дети, живущие в семье, где царствуют прежние идеалы! Как тяжело им будет жить в озверевшем обществе!..

М. С. Анисимов, 25 мая

Девять часов вечера, получили телефонограмму что наши всего взяли в плен армиями генерала Брусилова 900 офицеров, более 40 000 человек нижних чинов. Захвачено 77 орудий, 134 пулемета, 49 бомбометов и кроме того захвачены прожекторы, телефоны и походные кухни, много ручного оружия и снаряжения и значительные склады огнестрельных запасов. Очень солдаты ободрились и вечером долго долго веселились о больших трофеях.

«Трудовая копейка», 26 мая

Пляска цен.

Под председательством екатеринославского губернатора состоялось организационное совещание по борьбе со спекулятивным повышением цен на предметы домашнего обихода, сукно, обувь, готовое платье и прочее.

Комиссия будет производить по жалобам частных лиц, а также по личному почину расследование спекулятивных действий, проверять полицейские протоколы и представлять их губернатору для принятия мер.

Цены пляшут, как ведьмы на шабаше. Жаль только, что нет пушкинского гусара, который бы хлебнул из склянки храбрости и разогнал для России позорный спекулятивный шабаш.

Р. М. Хин-Гольдовская, 27 мая

Очень-очень усложнилась жизнь благодаря этой проклятой войне. Дороговизна невероятная, в сущности – средним классам уж и теперь страшно тяжело. Что же говорить о бедных!.. Мы живем роскошно – и то отказываем себе в чулках, в порядочном мыле, штопаем и перелицовываем старье.

Л. А. Тихомиров, 29 мая

Что сказать о наступлении армии Брусилова? Успех очень большой, и продвинулись довольно далеко. По частным сведениям – наши даже в Ковеле. Но по сопоставлению дней – кажется, что движение уже замедляется, и сопротивление австрийцев уже снова увеличивается. Не станем ли снова, хоть и на новых позициях? Очень похоже. Ясно до очевидности, что идти дальше Ковеля нельзя, если не начнет наступление хотя бы левый фланг армии Эверта. Без этого Брусилов оторвется от Эверта и обнажит свой правый фланг. Итак, если Эверт не перейдет в наступление, – это ясная примета, что Брусилов остановится скоро. А это будет значить, что имелось в виду не наступление, не «изгнание врага», как было сказано у Государя, а только весьма внушительная демонстрация для оттяжки австрийских войск из Италии и немецких от Вердена.

Но если окажется, что наступление не имелось в виду, то это ясно укажет, что у нас для серьезного «изгнания врага» нет достаточного количества снарядов. Таково, впрочем, и было мнение французов по осмотре России. Я думаю, что у нас вообще пропала вера в наступление.

Замечательно, что победа Брусилова совершенно не производит в публике никакого особенного впечатления. Прежде каждый успех вызывал восторги, энтузиазм, возбуждал подарки на победу. Теперь, хотя в газетах описываются беспримерность атак и успехов Брусилова, но публика просто не решается радоваться. У нас радовались бы признакам окончательной победы, но частным успехам, не влекущим за собой победы над Германией и Австрией, явно не радуются, т. е. не очень радуются, не считают таких частных побед заслуживающими серьезной Русской радости.

Сверх того – победы над австрийцами не возбуждают и сознания нашей мощи. Если бы мы разбили немецкие армии, хотя бы с половинным успехом, – это, конечно, возбудило бы восторг, т. е. сознание нашей воскресшей мощи. Но бить австрийцев, бить турок – это ничего не значит. У нас страх и сознание бессилия существует только в отношении немцев. В головы народа проникло тяжкое мнение, что мы не способны разбить немцев. Это подавляющее чувство может быть уничтожено только победами над немцами. А нас угощают поражениями турок да австрийцев. Это недостаточно для поднятия духа страны.

«Новое время», 31 мая

Общее число взятых нами пленных возросло до 1700 офицеров и 113 000 нижних чинов.

Июнь

«Новое время», 1 июня

В Царской Ставке в присутствии Государя Императора был отслужен благодарственный молебен за ниспосланные победы.

«Вечерний курьер», 2 июня

Картинки подмосковной жизни. Пляска цен.

Цены на продукты в Подольске в среднем выше московских, но беда не в этом. Главное зло – их неопределенность и резкое колебание. Мало того, что цена, например, на мясо, яйца, сахарный песок (сахару конечно нет) ежедневно меняется, но и в один и тот же день у Солодкова цена одна, у Аллилуева другая, у Копьева и Ильина третья. Всякий берет, сколько Господь Бог «на душу положит». В субботние же, базарные дни пляска цен доходит, так оказать, до апофеоза, и кривую разницы цен в этот день не начертит самый опытный чертежник.

М. М. Богословский, 4 июня

Вечером газеты с радостными известиями об успехах армии Брусилова. Все более крепнет во мне уверенность, что к осени война кончится.

Д. А. Фурманов, 4 июня

Сидим мы в халупе. Двое от безделья в шашки пробавляются, а я – я тоже больше от безделья – так подробно распространяюсь по разным вопросам. Короче говоря, в такую вот нудную, дождливую, холодную погоду хочу я вспомнить, представить себе: «а им-то каково?» Мы в тепле, да жалуемся, что «во всем теле словно лужа, а по суставам вода застоялась – слышно даже, как булькает». Нам тошно, а там ведь не все окопы блиндированные. Еще слава богу, коли сверху бревнами заложено да дерном укрыто – а то, может быть, и не все лужи собираются, а ведь сколько их – переложенных только по вертикали, безо всяких блиндажей, безо всяких заслонов – или даже и по вертикали-то не переложенных – просто вырытых канав, открытых всем ветрам и бурям, куда и с тыла, и с фронта собираются невзгоды и враги. Тут уже стоят, говоря безо всяких фигур, по колени в воде. По колени в воде, винтовка наготове, а сердце колотится, не умолкает: что, это вот – за мной летит, ал и нет?.. Ветер словно ножом режет и тех вот, стоящих в воде, ласкает, как мачеха. Недаром же мы перевозили всего 10–15 % раненых.

Остальные – простуженные. У кого «грудь отнялась и никакого дыха не дает», кому ноги «переступать мешают и очинно болеют» – словом, самые разнохарактерные и в то же время самые обыденные простудные заболевания. А много ли им и нужно: пахнет холодом – и увози скорее в больницу. Теперь ведь осталось забрать только нищих, калек да богадельни очистить. Всякие препоны к набору отменены, осмотр стал только формальностью: смотрят, не смотрят – все равно забреют. В солнечные дни как-то еще не думаешь об этом, а в такую вот непогодь вся душа изболит… Стоят, ждут смерть со всех концов – и никакого исхода.

Б. В. Никольский, 6 июня

Брусилов действует великолепно и немецкий отпор не представляется мне серьезным.

Е. Ф. Дюбюк, 7 июня

Зарисовываю с натуры. Солдат провожают с музыкой. Человек с перевязанной ногой говорит: «Наша берет, а все новых посылают на позиции». – «Куда это идут?» – «Куда!? На позицию. Небось, нашего брата, на костылях, с музыкой не провожают», – говорит со злобой. Мужик с рыжеватой облезлой бородкой. «Зря народ пропадает», – сокрушенно говорит он. На глаза навертываются слезы.

М. М. Пришвин, 8 июня

Плотников пять человек, все бракованные, негодные. Так и нанимал:

– На войну идти?

– Никак нет: по 84-й статье.

– Грызяк!

Другой по 62-й: золотуха. Третий еще по какой-то статье, которые они знают превосходно.

Так по всем этим статьям у меня собрались все негодные.

– Все негодяи! – как они сами себя называют.

Как рабочие руки, так и «живой инвентарь»: мы покупаем и ценим теперь больше всего лошадей старых, или очень молодых: лошадь на пятом году, как известно, мобилизуется. Так и соображаем: кто смелый и надеется, что война за лето кончится, покупает четырехлетку, кто поосторожнее третьяка, но самое верное купить старую клячу, и клячи в цене.

Л. А. Тихомиров, 10 июня

На фронте – с австрийцами кое-какие успехи, но с немцами – ни шагу. Дерутся отчаянно, того гляди, что погонят Каледина назад. Каледин, Щербачев, Лечицкий – командующие армиями Брусилова, даже Каледин командует той армией, которой командовал Брусилов до назначения Главнокомандующим. Теперь Каледин выдвинулся как знаменитость, но его репутация составлена на битве с австрийцами. Теперь же против него вышли немцы и даже, говорят, сам Макензен, явившийся исправлять положение. С тех пор генерал Каледин не мог сделать ни шагу вперед.

«Вечерний курьер», 12 июня

Аппетиты московских мануфактуристов.

Одно время московские мануфактуристы усиленно скупали по провинциальным захолустьям товары. Результаты сказываются с особой рельефностью в Сибири. Из Томска, например, сообщают, что в связи с разрушением и переходом в руки германцев громадных текстильных фабрик «Жирардовской мануфактуры», а также в виду отсутствия запасов мануфактуры собственного производства в Томске закрывается оптовый названного общества. <…> Закрытие склада в Сибири уже учтено московскими мануфактурными фабрикантами и крупными фирмами, которые за последнее время снова повысили цены своих прейскурантов.

В Благовещенске закрывается ряд магазинов готового платья. Оказывается, что причиной закрытия этих магазинов служат недавно разосланные московскими фабрикантами готового платья прейскуранты, где цены необычайно повышены.

Осеннее пальто, продававшееся по 16 рублей, оценено фабрикантами в 46 рублей.

Но, быть может, это клевета на спекулирующих мануфактуристов?

А. Бакулин, 14 июня

Один из наших полков 50-й дивизии отбил 20 бочек рому. Вообще, в Луцке было оставлено вина много, но как явился интендант, то все было конфисковано, и он уже продавал всем желающим офицерам коньяк и ром по 5 рублей за бутылку, и, так как спрос был велик, то цену увеличил до 10 рублей, а теперь совсем не продает. Вырученные за вино деньги якобы пошли в государственный доход. Вряд ли все, а так, крохи в доход попадут.

С. И. Вавилов, 17 июня

Присматриваюсь к гвардии (под Молодечно – прим. авт.). Совсем мне чужое, в конце концов, органически «дворянское», что мне не столько не по душе, сколько не по натуре. Высоченные, здоровые, выдрессированные солдаты с разными пестрыми галунчиками и кантами похожи на швейцаров из аристократических домов и на меня посматривают с презрением.

А. Е. Снесарев, 19 июня

Коломыя. Вчера ночью приехал сюда на автомобиле. Город милый, весь в зелени. Хотя был специальный приказ не грабить, много разграблено. С дикой жадностью ищется спиртное, и люди напиваются до одури. Сегодня был случай смертельного ранения одного интеллигентного русского, который вздумал остановить грабеж в соседнем доме. Убийцы – рядовой Скривского (полка – прим. авт.) и унтер-офицер 76-го Кубанского полка – оба пьяные, выстрелили из винтовки в живот. Осталась жена и 7 детей <…>.

Офицерство если и не грабит, то жадно раскупает вина, не заботясь о плате. Один аптекарь в несколько минут продал на 2 тысячи. Казаков боятся, – боятся грабежа, насилования и т. п. Сколько тут пережитого, сколько рассказанного, сказать трудно… <…> Семенова впечатления: в городе больше видно, хотя есть и в селах. 1) пьют, 2) грабят, 3) насилуют (просят хлеба, а затем тушат свечи, юбки на голову и… пакость)

«Раннее утро», 19 июня

Оба сегодняшних сообщения штаба Верховного Главнокомандующего отмечают напряжение ряда отдельных боев, последовательно возникающих на всем фронте между Стоходом и Стырью и далее к югу от реки Липы.

Особенно яростный характер принимают бои в районе нашего луцкого прорыва.

А. В. Орешников, 20 июня

Крайне интересны доклады в Государственной думе Шингарева и Милюкова. Шингарев, между прочим, сказал, что все виденное у союзников (это отчет парламентской делегации, ездившей к союзникам) убедило его в неизбежности и обеспеченности нашей общей победы. Положение Германии ухудшается: в ней людского запаса остается менее, чем на год, и запасы питания исчерпываются, многих продуктов не выдают даже по карточкам; из человеческих трупов на особых заводах топят сало, которое идет на выделку маргарина. Заключил Шингарев речь словами: «Всякая мысль о мире теперь – преступление перед родиной». Речь Милюкова политического характера: вопрос об отдаче России обоих проливов, по-видимому, будет решен в нашу пользу; затронуты были вопросы: польский, еврейский, славянский. Военная организация, изготовление снарядов у союзников стоят на высокой степени.

М. С. Анисимов, 21–22 июня

Настало шесть часов вечера, начинает дальнобойная мортира развивать огонь, постепенно достигая высшей степени. Очень превосходно работала наша артиллерия, точно ад открылся, все в одно слилось. Страшная трескотня, ничего не можно понять, воздух пропитался порохом, дымом все подернулось, а земля столбами кверху взвивалась. Настало время страды. Наши хотят за работу приняться, гостя непрошеного по затылку лупить, довольно погостила колбаса. <…>

Наша артиллерия работала превосходно, при такой подготовке артиллерии, которая разрушила проволочные заграждения и окопы, но нет тех старых героев, как бывали с начала войны. Сформированные полки из крестовиков (ополченцев – прим. авт.) очень слабы, как например 482 полк сформирован из дружины. При такой подготовке хорошей не могли вовремя дать помощь латышам, которые героически идут за Родину. Нет тех орлов, которые несколько дней были голодные и плохо одетые, грудью брали, не давали врагу пощады, дрались не на живот, а на смерть. Но нет тех орлов сейчас, из дружинников сформированы полки, всем удовлетворены, сыты-одеты и не изнурены ничем, но из них только ни черта нет, прячутся по сторонам. Это не защитник Родины, предатели своей братии, нужно дружно всем за одного грудью постоять и скорей сломить коварного врага.

В. П. Кравков, 23 июня

Не всегда не только прочитываю, но и пробегаю полученные к вечеру телеграммы из Ставки о наших операциях по всем фронтам, как не удовлетворяющие меня по своей тенденциозности, хвастливости, однобокости, трубящие лишь о потерях неприятеля без параллельного всякий раз сопоставления их с потерями нашими. Тысячами берутся в плен австрийцы, а каких, небось, это стоит жертв нам? Топчемся на месте под Ковелем, Владимиром-Волынским и Барановичами и проч. Воображаю, какая уйма жизней наших теперь нами ухлопывается; а вот как встанем лицом к лицу с тевтонами – так куси-ка его! Гранитная непреодолимая скала! А изволь-ка при нашей силе оружия отобрать у них обратно взятые ими у нас так феерически-эффектно прошлым летом все города и крепости! По тому фасону, как отображены в официальных телеграммах бывшие вчера и позавчера наши операции на рижском фронте, можно безошибочно себе представить, какую цену в отношении истинного положения дел имеют сообщения для печати из Ставки о происходящих теперь событиях на прочих фронтах!

Здесь же у нас случилось не менее гадостное, чем и в памятные дни 8–9 марта, когда нами так бессмысленно и бутафорски предпринято было наступление, стоившее нам огромных потерь при нулевом успехе.

Р. М. Хин-Гольдовская, 24 июня

Человечество обезумело. И если война продлится еще год (а «патриоты» отважно заявляют: три года, семь лет, десять – пока не истребим «немца»!) – люди начнут бегать на четвереньках и выть, как волки…

«Новое время», 24 июня

Домогательства колбасников.

Как уже сообщалось, колбасники возбудили перед уполномоченным по продовольствию Петрограда ходатайство об увеличении таксы на колбасу, ссылаясь на недостаток свинины и шпика и трудность их получения. По предписанию градоначальника производится ревизия складов и в первом же случае в ледниках колбасника Сорокина оказались громадные запасы: 1200 пудов солонины, 500 пудов щековины и 400 пудов кишок.

В. А. Теляковский, 25 июня

В деревне тот же разговор, что и в столицах. Дороговизна продовольствия, громадные цены на рабочих, недостаток кожи для обуви, особенно тяжел вопрос отсутствия сахара. Ожидаемый призыв ратников I разряда с 1893–1916 гг. и II разряда с 1901–1916 гг. отнимет у страны еще много рабочих и, главное, в самое рабочее время. Призыв ожидается 15 июля, хотя есть предположения, что его отложат до 15 августа.

Настроение несколько сглаживается успехами, одерживаемыми войсками Брусилова. Больше всего в народе интересуются судьбой Сухомлинова. Меня некоторые мужики спрашивали, может ли быть, что один он виноват был в нестроении снабжения армий.

«Столичная молва», 27 июня

Георгий Чулков написал новую пьесу «Невеста», сюжет которой заимствован из современной жизни. Действие происходит в захолустном уголке России. Герой возвращается с войны психически больным. Болезнь его довольно странная – он забыл свою невесту, свою любовь к ней; объясняется она тем влиянием, которое оказала на него немецкая культура и главным образам немецкая трансцендентальная философия. Под влиянием мировых событий и личной жизни герой медленно с трудом пробуждается от этого кошмара.

Чернышев, 28 июня

Начальник дивизии имел вид расстроенного человека, как я узнал потом, оказалось что приезжал Командир Корпуса, затем Начальник 8-ой дивизии и разбиралось дело о нашем неудачном действии, надо полагать, что создается какая-то неприятная история и слух идет будто бы даже назначено следствие, чем все это дело кончится пока неизвестно, а в общем как-то страшно, как неудача начинают искать стрелочника. Встретил Полкового Адъютанта 21-го полка Еремина, оказывается, действовали не так хорошо, как оно должно было быть на самом деле. В 27 полку от 4 батальона осталось одно лишь воспоминание действовали они хорошо, заняли ряда три окопов но потом; когда все офицеры батальона были выбиты, то наши землячки (сибиряки – прим. авт.) решили задать ходу.

А. Булгачев, 30 июня

На позиции. С утра бомбардировка австрийских линий, подготовка к атаке. Погода пасмурная. Около пяти часов началась канонада, тысячи орудий сливались в один общий гул.

В окопах австрийской линии были немцы, которые отчаянно сопротивлялись, но не выдержали нашего натиска. Наша пехота заняла окопы противника, взято восемь пулемётов и около ста пленных. К вечеру над батареей сброшено аэропланом противника две бомбы. День весь был бой.

Николай II, 30 июня

В нашем наступлении произошла временная остановка на реке Стоходе вследствие необходимости пополнения больших потерь и недостатка в снарядах, особенно тяжелой артиллерии.

Июль

И. С. Ильин, 1 июля

Пленных сотни тысяч, снова подходим к Карпатам. Вот молодчинище Брусилов!

«Раннее утро», 2 июля

Тоска по «очищенной».

«Казанский Телеграф» получил следующее курьезное письмо (напечатанное с сохранением орфографии) с просьбой передать по назначению:

«В запретное управление винного употребления. Прошение.

Так что будучи приучены к развратному и многократному употреблению винной монополии просим возвратного разрешения, ибо вследствие оного запрещения прибегли к медицинской недозволенной сурогате: ходеколону, палитуре и дематурате, вследствие чего уничтожается руськая нацыя, не говоря что хворат глохнет слепнет, но и прекращает жизненное отправление, отчего покорнейше просим возврата очищенной либо монопольки.»

Следуют подписи: бедные «страдальцы», тоскующие по «очищенной», все еще не верят, что песня их спета навсегда.

«Петроградский листок», 3 июля

Задачи сумасшедшего математика.

Предлагаем нашим читателям заняться на досуге вычислением прибылей не унывающих мародеров.

В оптовом складе при покупке целой коробки бумаги «Tanglefoot» от мух, два листа этой бумаги обходятся в 7 копеек, аптеки продают два листа по 12 копеек, а аптекарские магазины по 20 копеек.

Сотня зеленых огурцов стоит сейчас в Горсткиной 8 рублей 50 копеек, десяток же в зеленных лавках 1 рубль 30 копеек, в колбасных штука стоит 20 копеек, в гастрономических магазинах 25, а в ресторанах 1-го разряда 40 копеек.

Бутылка русского коньяка продается с завода по 5 рублей 15 копеек, в виноторговлях тот же коньяк стоит 12 рублей (продается по разрешению), в городских ресторанах 30 рублей (подается по знакомству), а в загородных 60 рублей (даже без знакомства).

Масла сейчас в Петрограде по горло. Оптовая цена 32 рублей пуд, розничная только 1 рубль 10 копеек фунт, но при покупке полуфунта дают: толстой бумаги 3 лота, бумаги «вощанки» 1 лот и воды, которой нарочно опрыскивают «вощанку» лопаткой, 1 лот.

Спрашивается, сколько шкур дерется с обывателя во всех рассказанных случаях?

А. Е. Снесарев, 4 июля

Вы, конечно, читаете о наших успехах, о таковых же наших союзников, но вы едва ли знаете, как подвигаемся мы в области техники, как далеко мы ушли и в этом отношении: железная дорога, например, почти ползет за нашими пятками, чего раньше никогда не было. Теперь и жителям это бросается в глаза. Скажи это тем из твоей компании, которые склонны у нас видеть только одно худое.

A. В. Жиркевич, 5 июля

На базаре народ, особенно бабы, стал громить лавки с припасами, вызваны были войска. Но все же разгромили бакалейную лавку купца Абушаева, растащив сахар, конфеты и прочее. Народ возбужден и, по слухам, назавтра намерен продолжать безобразия. Сегодня прошел по базару. На Гончаровской зеркальные окна магазина сукон Степанова – все выбиты. Кое-какие магазины и лавки закрыты. В окнах других – иконы (вспомнили жулики-купцы о Боге!). Всюду отряды войска, полиции… В воздухе пахнет новым погромом. Конечно, нельзя допустить безобразий и самоуправства черни. Но, с другой стороны, что же сделали Ключарев и Кº для того, чтобы обуздать грабителей-купцов и уменьшить их аппетиты?

«Вечерний курьер», 7 июля

Первые шаги карточной системы.

Введение карточной системы на сахар в Московской губернии на первых порах осуществляется не совсем гладко. Из многих уездов в губернскую Управу поступают устные и письменные жалобы на местные продовольственные совещания, не принимающие всех, зависящих от них мер в раздаче сахара по карточкам. Некоторые продовольственные совещания этим не ограничиваются и прямо противодействуют введению карточной системы. Такого образа действий держатся те продовольственные совещания, состав которых проникли торговцы, непосредственно заинтересованные в сохранении сахарной неурядицы.

B. П. Кравков, 10 июля

Трогательная тишина и в природе, и в злодеяниях человеческих. Предполагавшаяся было ночная атака наша, благодарение Богу, отменена. Войска, многократно обжегшись о неудачные попытки атаковать немца, сдали сильно духом, из окопов их ничем не выгонишь, деморализовались. Вина в том всецело – военачальников, не умеющих маневрировать человеческими силами и не желающих считаться с элементарными законами человеческой психики. Масса солдат обнаруживает вредное для боевого дела стремление «залегать», неся из-за этого большие потери, чем если бы быстрее и дружнее шли вперед; многие из солдат повадились падать навзничь, задирая кверху ноги, с целью, чтобы ранило их в ноги. То, что проделано нашими стратегами – одна бутафория и кинематограф, мощная подготовка артиллерией, после чего – атака, и бросается в нее маленькая горсточка; командный состав запрятывается в блиндажи-берлоги – и их тоже не вытащить наружу, под малейшим предлогом «конфузий» норовят улизнуть в тыл. Частные записки, воспоминания, дневники и проч, документы должны с течением времени раскрыть преинтересную историю нашей теперешней несчастной операции, в которой проявлено так много и глупости, и преступности со стороны командного состава.

Немцы, по-видимому, в недоумении – как реагировать на нелепые наши действия, ошеломлены нашей дурашливостью, подозревая в них, вероятно, какие-нибудь с нашей стороны хитрые замыслы. Если бы они теперь вздумали и малыми силами перейти в наступление, то легко бы могли нас вышибить из Рит, так как настроение в войсках подавленное и в себе не уверенное.

Отходим теперь в армейский резерв, наше место занимает 2-й Сибирский корпус, довольно! Повоевали, потерявши до 15 тысяч убитыми и ранеными. Настроение штабных дроздов-офицеров разочарованное-неожиданное, так как уж очень рассчитывали на продвижение хотя бы до Митавы.

М. М. Богословский, 11 июля

Газеты вечером принесли известие о целом ряде перемен в министерстве. Сазонов ушел в отставку, Штюрмер садится на его место, на место Штюрмера – Хвостов, на место Хвостова Макаров. Это второй опыт с Хвостовым, на этот раз дядей – в Министерстве внутренних дел, но прекратятся ли от этого «хвосты», стоящие в городах у лавок с продовольствием, обувью и прочим – неизвестно. Чем вызваны перемены – мы, далеко стоящие, совсем не знаем и потому от суждения воздержимся.

М. С. Анисимов, 12 июля

Сильная тоска, ничего не мило на свете. Надоела война сея капризами. Вот как два года и все на воине, а успехи наши как-то тиховато вперед идут. Неприятель здесь очень укрепился, подобно Французскому фронту. Очень-очень укрепился. Третьего июля наши очень много положили силы и снарядов, а дело не вышло ничего. Неприятельская артиллерия обстреливала наши наши резервы. Ночь, тихо, но наши всю ночь работают по укреплению позиции, всю ночь подвозят лесные материалы.

Е. Ф. Дюбюк, 12 июля

Вернулся с военной службы один из земских служащих. Рассказывал. В учебной команде встретили его так: «Эй вы, конторщики и чиновники… пастухов из вас сделаем». Обкладывают бранью. Душа пропадает. Рукоприкладства нет, но уж зато ругают на чем свет стоит. На позициях лучше, чем в казармах, где сплошное издевательство над человеческой личностью.

Призыв ратников отложен на месяц. Слух, что ведутся переговоры о сепаратном мире.

«Российский гражданин», 13 июля

Сазонову можно поставить в вину, что он, несмотря на свою чисто русскую фамилию и на свои разглагольствования «о здоровом национальном эгоизме России», не сумел за несколько лет управления министерством иностранных дел преобразовать его в министерство «русских заграничных дел». При г. Сазонове вмешательство иностранцев в наши русские дела достигло таких размеров, что самые смирные русские люди, давно привыкшие к иностранному засилью во всех областях нашей государственной жизни, стали беспокоиться за будущность России и с тревогою спрашивали, какая же польза лезть из огня прямо в полымя? Зачем все эти жертвы, испытания, если взамен тяжелого германского порабощения России хотят преподнести более тяжелое английское порабощение? Неужели такая великая страна, как Россия, от которой зависит вся судьба теперешней войны, не может обходиться без иностранной опеки? Почему русское общество и русские власти непременно должны быть на помочах у Европы и, по выражению графа Алексея Толстого, «то пред тем, то пред этим лежать все на брюхе?»

По-видимому, назначение Бориса Владимировича Штюрмера министром иностранных дел положит начало оздоровлению нашего иностранного ведомства.

П. Ф. Булацель

К. В. Ананьев, 15 июля

Проснулись под дребезжание стекол и дрожание земли от гула канонады, т. к. штаб дивизии всего в 3-х верстах от передовых позиций. Умывшись, хотели идти пить чай в офицерское собрание, но задержались, глядя на шесть австрийских аэропланов, бросавших бомбы и стреляющих по всем направлениям… Солдаты совершенно спокойно относились к происходившему. Я выходил из халупы с товарищами, надевал снаряжение, и вдруг смотрю – солдаты бегут, кричат.

Товарищи слились с солдатами. Над головой послышалось жужжание снарядов, и вблизи начали рваться снаряды. Поднялась суматоха, солдаты бегут, некоторые попадали в ужасе на землю, бледные, прижимались к стенам зданий, а снаряды рвутся рядом. Вот уже бегут раненые, один упал, раненый осколком в грудь, и молит о помощи, но никто не обращает внимания, все полны желания спасти собственную шкуру и мечутся на всех направлениях. Я догадался, что обстреливают штаб дивизии с точнейшим попаданием. Снаряды рвались везде, и в халупах, и у палаток, и угодили прямо в дивизионную канцелярию, убив наповал работавших трех писарей, четырех телефонистов и дивизионного казначея. Один писарь побежал в лес, но и тут его достало и тяжело ранило.

Я, слыша над собою жужжание снарядов и разрывы по всем сторонам, не знал, куда идти, и решил искать товарищей. На ходу застегивая снаряжение, я шел, спрашивая у перетрусивших солдат о товарищах, но никто их не видел. Вперед я наклонялся, заслышав снаряды, но потом решил, что это бесполезно. Пошел в халупу, но подумал – еще задавит, и пошел бродить. Вот уже и раненые, некоторые бегут, а кровь течет из спины, у другого – из головы, некоторые уже лежали, истекая кровью. Смотрю, за деревом вместе с солдатами бледный и дрожащий прячется кавалерийский поручик. Я уже решил, что везде достанет, и потому шел куда глаза глядят, зашел в канцелярию, оттуда телеграфируют: «Сейчас разорвался снаряд и убил 8 чел.». Перепугав и переполошив всех с ½ часа, обстрел прекратился, наделав раненых и убитых около 15 чел. Самое скверное впечатление – это суматоха, беготня, трусость, не только солдат, но и офицеров. Но Слава Богу! Первое боевое крещение обошлось благополучно и я остался цел, хотя в 2-х саженях от меня нашел неразорвавшийся снаряд. Как видно, наши войска наступают, канонада поднялась невероятная. Говорят, 40-й корпус прорвал линию окопа противника. Около 12 часов дня нам подали подводу, и мы уехали из дивизии, получив предписание в учебный батальон – в тыл за 25 верст. По правде сказать, вздохнули посвободнее…

Н. Караушев, 17 июля

На нашем фронте теперь возобновились сильные бои, ждем мира, а его наверное не будет до тех пор, пока нас всех выбьют, немцы сдаются в плен лишь тогда, когда ему наставишь штык в грудь, и то он стреляет. Как надоело здесь слушать адский гул тяжелых орудий. Сколь перенесли горя и нужды. Сколько пролито крови нашей за толстые карманы богачей.

Н. В. Брешко-Брешковская, 19 июля

Два года войны. Вот третий наступил. Когда же конец? Что будет с нами, когда война кончится? Я даже слышать об этом не могу, плакать готова. Такое счастье! Неужели же не дождемся мы этого? Апокалипсическое время. Сказано в газете, верно так, но меня это больно не пугает. Все в воле Божьей. Так жаль, что не удалось сегодня пойти в церковь, помолиться такой великий день. А два года тому назад я задыхалась от волнения и восторга, читала об объявлении войны, глупая. Я спокойна и почти весела и жду чего-то великого.

Б. В. Никольский, 20 июля

По газетным намекам ясно, что Брусилов готовит решающий удар. Хорошо бы. Гвардия-то у него, судя по траурным объявлениям.

С. И. Вавилов, 20 июля

Утром и с 5 до 8 вечера носимся, как загнанные зайцы, под аэропланами. Положение глупое, противное и трусливое. По-видимому, в каждой халупе по шпиону с телефоном. Мечутся генералы: дивизионный и бригадный, расходясь на дистанцию в расчете, если убьют одного – останется другой, мечемся и мы.

Ну а остальное по-прежнему. Стодол, пыльная солома, станция, большая стрельба и ничтожные продвижения.

В 30-м корпусе за один день вчерашнего безрезультатного боя 3000 убитых и раненых.

Е. М. Шуберская, 20 июля

Солдатский лагерь Heuberg. <…> Лагерь разделен на блоки, причем французы совсем отделены от русских, и запрещено сообщаться. Лагерь очень растянут; склады пищевых продуктов очень далеко от кухонь, провизию приходится возить очень далеко, а так как в лагере нет ни лошади, ни автомобиля, то телеги везут сами пленные, что, конечно, тяжело, – тем более, что приходится идти в гору; почта тоже стоит далеко в стороне, вообще весь лагерь как-то очень разбросан.

Помещения, то есть бараки, баня, кухни, устроены хорошо; лазарет тоже хороший – чистый и светлый; больных было мало, человек 50 русских и французов вместе. Есть барак-церковь, два алтаря, православный и католический; священник приезжает, но не часто. Библиотека очень скудная, потребность в чтении большая, и книг очень просят, в особенности учебников и исторических. <…>

При мне много сидело под арестом, почти исключительно за побеги; устроены, кроме камер, прямо бараки с закрытыми окнами, где помещается сразу по 100 человек; бараки небольшие, воздух очень тяжелый, темнота полная, люди там сидят от 2 до 5 недель. Кроме того есть так называемые штрафные бараки; там у людей нет тюфяков, спят просто на полу, но не заперты.

В. А. Теляковский, 22 июля

Настроение в Москве неважное. Дороговизна все делает дальнейшие шаги. Последние перемены в министерствах, назначение Штюрмера, уход Сазонова и Наумова, назначение А. Бобринского производят удручающее впечатление. Неважные сведения получаются из провинции, глухое недовольство при наружном спокойствии – дурной знак. Казанский видел Похвиснева, директора почт и телеграфов, вернувшегося из Саратовской губернии, – говорил, что настроение в провинции плохое.

Л. А. Тихомиров, 23 июля

На фронте – противно читать, какое-то полное бездействие. На Стоходе даже успехи немцев. Ни Куропаткин, ни Эверт ничего не делают, не поддерживают Брусилова. Кажется, общего командования западным фронтом нет. Но почему, когда при Государе находится и Алексеев, и – кажется – Иванов? Могло бы быть согласование действий и особенно нужно теперь, когда у неприятеля Гинденбург получил командование всем фронтом от Риги до Румынии.

Чернышев, 24 июля

Про военные события ничего не слышно, должно быть взять Ковель не такая простая история, и очевидно немцы придают этому большое значение, неужели придется зимовать еще, как это тяжело. На нашем фронте какое-то затишье быть может перед бурей, по всем признакам у нас ничего и не будет, едва ли на нашем фронте найдутся даровитые головы, которые бы справились с серьезностию операцией, которая связана с таким важным пунктом как Барановичами, и немцы его дешево не отдадут. Вечером получил из штаба дивизии бумагу такого содержания, что немцы предполагают совершить газовую атаку, если только это действительно правда, то нам удовольствие будет ниже среднего. Отдал приказание чтобы маски были для людей и нашили из мешков торб, которые бы служили для лошадей тоже масками, но едва ли это лошадей убережет. Для людей маски тоже довольно примитивного устройства и я тоже сомневаюсь, чтобы они могли оказать какую-либо пользу.

Т. Кирьянов, 24 июля

Два года мировой войны, чуть не ежемесячные мобилизации, ежеминутный убой и калечение людей. Нужно еще удивляться, как еще люди живут и не пухнут с голода, а по всей вероятности, скоро настанет и этот бич людей, а будущее родины – ведь это сплошной ужас, если к новому году имели 17 миллиардов долга и уж должны были уплатить к новому году более ½ миллиарда, что же будет, если война еще затянется на год?

Это, брат, пахнет тем, что и наши дети будут рабами кабалы. Рассчитывать на какую бы то ни было компенсацию со стороны противника, при столь колоссальных расходах, не приходится, так как ни одно государство не в состоянии уплатить.

Вы наверное удивляться будете моим взглядам на будущее при столь окружающих меня обстоятельствах, – что же, друг думать о том, что вот-вот меня убьют, ужасно надоело, с каждым часом все больше апатии к жизни усиливается, окопы, брат, до того опротивели, что все только скорее в наступление и один конец.

Нужно удивляться, как люди терпят. Вот два месяца, как я на позиции и редкий день без дождя, окопы всегда полны воды и грязи, сапоги почти у всех рваные, ноги у каждого точно в ванне. Я надеюсь, что скоро будет мир. Если бы у меня не было надежды на мир, то я давно бы покончил с собой… Вчера один из наших солдат сошел с ума… Предполагаю, что это не последний.

А. В. Орешников, 25 июля

Командующим Черноморским флотом вместо Эбергарда назначен вице-адмирал Колчак, молодой человек 41 года, отличившийся в нынешнюю кампанию на Балтийском море.

Николай II, 29 июля

Хороший день без дождя. После кровопролитных боев армий Юго-Западного фронта наши войска значительно продвинулись вперед – особенно 9-я армия, которая вчера вечером заняла город Станислав, отбрасывая врага на Галич. За эти бои взято более 20 000 пленных. Гвардия и 3-я армия не могли сбить германцев с их позиций западнее реки Стоход.

Е. Николаев, 31 июля

Я вспомнил, что сегодня 31 июля день моего Ангела. День стоит солнечный. На фронте артиллерийская перестрелка – четыре раза пришлось залезать в окоп (блиндаж) от германских аэропланов, их сегодня было много… Сбросили около 80 бомб, много побило людей. Даже 6 человек убило тех, кто сидел в окопе. Двух офицеров ранило.

А. Н. Куропаткин, 31 июля

В Туркестане и других степных областях возникли очень серьезные беспорядки. Пролилось много туземной и русской крови. <…> Приказано было депешею от 5 июля призвать население немедленно все в возрасте от 19 до 43 лет и немедленно отправить этих рабочих на фронты рыть окопы и другие работы. Надо было сразу собрать 600 тысяч человек, а поезда могли возить только по 7 тысяч человек. Население разорялось, ибо нельзя было убрать хлопок и некем было засеять хлопок, некем было бы пасти скот. <…> Население во многих местностях возмутилось, перебило свою туземную администрацию} перебило «статистиков», в Джанзаке убило уездного начальника, в Заамине убили много русских, захватили и насиловали русских женщин. Киргизы собрались откочевать в пределы Китая и даже Афганистана. Туркмены – в пределы Персии. Сарыки и салары – в пределы Афганистана.

Август

И. С. Ильин, 1 августа

Наши дела на фронте блестящи, теперь, говорят, все есть и даже с избытком, но нет другого: той кадровой армии, которая начинала войну и которой никаким образом не восстановить. Вместо нее вот эти самые прапорщики.

А. И. Куропаткин, 3 августа

Сидел два часа генерал Шуваев. Все больше говорил о себе. Чувствует, что дни его сочтены. Рассказывал, как он упрашивал государя на значить меня Туркестанским генерал-губернатором.

Рассказывал о трудности своего положения. Штюрмер – пешка в руках шайки, с Распутиным во главе. Ему, Шуваеву, несколько раз привозили чуть не приказания Распутина о назначении разных лиц. Несколько раз являлся кн. Андронников с заступничеством о генерале Беляеве, который, по словам Шуваева, примкнул к распутинской шайке.

Никакой, по словам Шуваева, системы управления, твердой политики он не усмотрел в действиях Совета Министров.

М. М. Пришвин, 5 августа

Признаюсь, что чрезвычайно трудно, имея в черноземной полосе хутор, становиться на точку зрения интересов крестьян и сельскохозяйственных рабочих. Иногда, ложась вечером спать, чувствуешь себя благодетелем своего рабочего: я плачу ему самое высокое жалованье, у меня кормится вся его семья и лошадь его, мои лошади обрабатывают его собственный надел, обращаюсь я с ним как с человеком без кавычек. И кажется на сон грядущий, отношения наши переживут и войну, и рабочий вопрос.

Утром рабочий этот просит расчет: переманили куда-то в экономию конюхом, обещают ему там горы золотые. К вечеру он очищает нашу избу, а следующим утром без рабочего, без скотницы приходится самому кормить скот, копаться в грязи и навозе, пока не найдется новый работник. Много можно бы написать очерков в Тургеневских местах. Плохо, конечно, очень плохо хозяйствовать теперь. И правда, что совести у этих людей бывает мало. Да, но вот мне приносят газету, и я вычитываю нечто изумительное, так что совесть становится против совести и обида своя забывается: некий губернатор где-то в своей губернии приказывает крестьянам за установленную плату убирать поля помещиков! Позвольте, губернатор, но почему же вы не обяжете и помещиков убирать крестьянские поля? Они тоже очень нуждаются в труде, в значительной своей части платят за уборку гораздо дороже, чем сами помещики. Как все изменилось!

Чернышев, 7 августа

На южном фронте военные действия как бы затихли, что там предполагается предположить трудно, ходят слухи будто бы у нас на Барановичах сделали прорыв, но дальше слухов ничего не идет, я к местному прорыву отношусь скептически, больно мне уже не внушает доверия наш генералитет во главе с Рогазой. Интересно как то пойдут наши успехи с назначением генерала Рузского главнокомандующим северным фронтом, этот один из даровитых генералов который за эту войну много раз спасал положение. Какие все-таки наши враги упорные, они сильны своею сплоченностию и дисциплиной, у них и гражданское население не такое как у нас, много пишут будто бы у них во многих местах голодовки и бунты на этой почве, но я этому совершенно не верю, вот у нас действительно творится какое-то безобразие. Стоит такая дороговизна, что не знаю как и люди живут.

Б. В. Никольский, 7 августа

На войне снова затишье, но видимо очень грозное. Все устраиваются, готовятся и собираются. Не двинемся ли мы на всем фронте от Риги до Карпат? Хорошо бы.

М. М. Богословский, 8 августа

Получен ряд неприятных известий в газетах: Персия, как я и догадывался, оказалась в руках турок, ворвавшихся туда большими силами. Почему великий князь Николай Николаевич их туда пустил – неизвестно. Не могу судить, но кажется, что это ошибка. В Галиции наше наступление остановлено значительными свежими силами немцев, пришедших на помощь разбитым австриякам. Маргарита в письме сообщила известия о страшно высоких ценах в Москве и, что еще хуже, об отсутствии многих продуктов. Тоже перспектива невеселая. Ну, хорошо, что у нас деревня сыта, и в ней, кроме сахару, которого нигде нет, ни в чем не чувствуется недостатка, а деревня ведь это 9/10 нашей страны. Как-нибудь потерпим.

В. А. Теляковский, после 5 августа

Много шума сделала статья в газете по поводу выступления г. Булацеля, принявшего на себя защиту императора Вильгельма и восстанавливающего общественное мнение против англичан. Хуже всего, что этот г. Булацель, имея плохую репутацию вообще, принадлежит к крайним правым и по известным сведениям пользуется расположением в правящих сферах. Булацель действует в угоду немцам и при общем теперь к ним возбуждении в обществе он дискредитирует высшую власть, заставляя думать, что не он один такого мнения. Эта рознь понемногу проникает даже в народ и сулит дурные последствия. Булацеля, в сущности, надо бы судить как изменника Родины, вредящего успеху войны союзников, а между тем его газету взяли только под цензуру – это никого не удовлетворит, а только лишний раз доказывает, что его кто-то сверху защищает.

Из статьи Булацеля. Глава английских масонов сэр Асквит на днях сделал заявление, которое привело в дикий восторг всех «международных республиканцев». Глава парламентского правительства Англии г. Асквит заявил «о своем твердом решении привлечь к ответственности за совершенные Германиею преступления всех виновников, кто бы они ни были и какое бы высокое положение ни занимали»… «Новое время» с удовольствием подчеркивает, что последние слова относятся к императору Вильгельму.

Итак, Асквит обещает осуществить мечту масонов о международном трибунале из парламентских дельцов и адвокатов, которым будет отдан на суде сам венценосный глава Германской империи… <…> Заседание этого «трибунала» будет обставлено такою торжественностью, которая затмит своим великолепием и величественностью все бывшие до сих пор в Англии судилища, в том числе и суд над шотландскою королевою Мариею Стюарт… и над Орлеанскою Девою.

Английская история свидетельствует, что англичане – великие мастера беспощадно казнить тех своих врагов, которых судьба отдавала в их руки… <…> Осуществить же эту меры собственными силами англичане, продвинувшиеся за два года войны на своем фронте всего на несколько сотен метров, конечно, ни в каком случае не будут в состоянии! И так роль судебного пристава, который потащит в Лондон коронованных германских принцев для утехи лондонской черни, будет возложена на Россию… Нашему многострадальному народу и нашему доблестному воинству г. Асквит и его «товарищи», очевидно, вменяют в обязанность воевать не только до тех пор, пока наши упорные, храбрые и сильные враги – германцы признают себя сломленными и согласятся на выгодный и почетный для России мир, а до тех пор, пока царствующая в Германии династия Гогенцоллернов не будет низложена русскими штыками.

«Российский гражданин», 8 августа

Прошедшую газетную неделю можно было бы назвать «неделей о моем дневнике по поводу речи сэра Асквита». Все газеты, начиная от «Нового времени» и кончая «Копейками» и «Вечерним временем», всячески изощрялись во всевозможных искажениях смысла этого моего злополучного дневника. Ясно, что я кому-то попал не в бровь, а прямо в глаз.

Кому-то очень нежелательно, чтобы русская печать смотрела на вопросы внешней политики исключительно с точки зрения интересов России. Но объявить об этом прямо во всеуслышание не решаются, конечно, даже «причастные к журналистике» сотрудники «Нового времени». И вот для того чтобы подорвать значение моих предостережений, мне приписывают то, чего я никогда не утверждал.

Не ясно ли, что я если и являюсь защитником, то никак не Вильгельма II, а совсем чего-то другого. Да, это ясно, и вот потому-то так и ополчились на меня наши псевдопатриоты, что я разоблачил их истинные намерения. Отсюда все злобное шипение, эти инсинуации, клевета, доносы.

Чем более злобы и шипения вызывают мои статьи в недальновидных политиках «Вечернего времени», тем яснее я убеждаюсь, что мои писания достигают своей цели. Не моя вина, что, будучи консерватором, я, однако, опережаю современников на целые пятнадцать лет. Подобно тому, как много лет тому назад я предостерегал о грозящей России немецкой опасности, так и теперь я смотрю далеко вперед…

П. Ф. Булацель

«Вечерний курьер», 10 августа

Школа «ораторов».

Для успешности борьбы с левыми организациями, московские правые во главе с председателем отечественного патриотического союза В. Г. Орловым на днях открыли на 2-й Тверской-Ямской школу, которую они называют «школой ораторов». В настоящее время в школе обучается 38 молодых людей, взятых из рабочих московских заводов и фабрик на полное иждивение. В школе имеется три отдела: 1) экономический, 2) политический и 3) организационный.

Преподавателями школы состоят присяжный поверенный Е. А. Никитин, Ф. Ф. Аристов, приват-доцент Скворцов и В. Г. Орлов.

О. Н. Романова, 11 августа

Со вчерашнего дня наш лазарет называется «Собственный Мама». И мы зачислены в штат сестер. Вечером в 8 часов с Мамой – в лазарет. Чистили инструменты. Татьяна варила шелк. С Биби нужно было спешно вырезать 100 огромных полотенец и все подрубить. Что мы все и делали почти до 1 часа ночи.

«Новое время», 12 августа

Калужский губернатор отменил свое постановление об обязательных сельских работах.

«Трудовая копейка», 12 августа

Очередные «хвосты».

Вчера, очередные «хвосты» в Москве были за подсолнечным маслом.

С раннего утра около лавок установились длинные очереди, чающих получить масло. Про магазины, специально торгующие маслом, говорить не приходится. Здесь стояли тысячные «хвосты». Но даже около небольших сравнительно лавок стояло по несколько сот ожидающих. Во многих магазинах масла хватило только до 11–12 часов дня, в других торговали немного дольше.

В. П. Кравков, 13 августа

Приказом «командарма» требуется от всех частей армии «от генерала до рядового самая энергичная работа и беззаветная решительность довести дело до конца, помня, что против нас стоит численно слабый противник, которого мы должны раздавить прежде, чем он усилится» (sic!); предписывается не отходить перед огнем неприятеля, «начальствующим лицам до командиров бригад включительно вести лично свои части в атаку…», «залогом успеха должен служить не столько расчет на всемогущество техники, сколько непоколебимая решимость довести раз начатое дело до конца, мы должны действовать теми техническими средствами, которые имеем… причем ограниченность их должна быть восполняема искусством и вдумчивым их использованием» (sic!). Следуют инструкции, как надо экономизировать снаряды!.. В снарядах же у нас большой недостаток, для тяжелых орудий – почти совсем их нет, имеется одна лишь шрапнель, годная только для полевых действий; все отобрано – на южный фронт… Тот же, как и в прошлом году, получается тришкин кафтан!..

Е. Николаев, 13 августа

Десять дней в светлое время редкая артиллерийская перестрелка, а вечером германцы стреляют по болоту, где наши делают мосты. Перед этим мы наступали, но остались на месте – артиллерию через болото не переправить, а пехота перешла.

Н. В. Брешко-Брешковская, 15 августа

Сегодня Румыния объявила войну Австрии, стала нашей союзницей, но мне она противна, т. к. выступила только потому, что видит на нашей стороне силу.

А. Е. Снесарев, 16 августа

В солдатских спектаклях на войне много интересного, даже вне тех ярких дарований, которые всегда попадаются; интересна простота средств: палатка открытая к зрителям – это весь сценарий, который представляет и комнату, и кабак, и двор, а вобьют посередине ветку – начнет представлять парк, да еще очень тенистый… Находчивость актеров поразительная; всегда найдутся один-два солдата с бабьими голосами, и вот такому субъекту наведут лицо, набьют подушкой грудь (о молочном хозяйстве подумают прежде всего), перетянут талию, и выходит такая барышня, что зрители зубами пощелкивают. И когда смотришь все это, начинаешь понимать и театр Шекспира с его детской техникой, и театры греков, где молодое воображение зрителей все дорисовывало, чего не мог представить сценарий зари театрального искусства. Твой муж смеялся, конечно, как дурак, любуясь ломаньем Кривого, хотя все его сцены видел в третий или четвертый раз. Возвратился домой к ужину (между 19–20 часами), и вдруг получаем новость об объявлении войны Румынией. Отдаю приказ о прочтении новости людям и о крике «ура», сами начинаем кричать и в веселом настроении сидим за столом почти до полуночи…

«Трудовая копейка», 17 августа

Ответы на вопросы читателей «Трудовой Копейки».

Савельеву. Вы ноете: Вам кажутся малыми достигнутые нами успехи…

– Плюньте вы на это дело: кислятиной отравляться… Радость-то какая: Румыния выступила!

Мощь России неисчерпаема. Но всякий новый союзник, разве он не облегчает наши тяготы, разве он не дает возможность перенапрячь эту мощь?..

Румыния для нас тоже, что Италия Франции: она не позволит оттеснить нашу армию от Черного моря, не даст врагу вступить в житницу России – Подолию, Бессарабию, наконец, Румыния уязвит наглую Австрию там, где она наиболее уязвима, а именно: со стороны венгерской границы.

Румыния – наша, Румыния – с нами, Браво Румыния!

И прочь все сомнения…

Владимир Майстрах

Э. А. Верцинский, 18 августа

Смена полка на позиции. Потерн полка за 11 дней: убитых – 36, раненых – 123, контуженых – 121, итого 280. Сверх того остались в строю: раненых – 6, контуженых – 44, итого 50.

К. В. Ананьев, 19 августа

Производил дознание, один рядовой запалом оторвал себе пальцы, и его, наверное, предадут полевому суду. Вообще неосторожное обращение солдат с запалами кончается очень плохо, многие отрывали себе пальцы. Некоторые делали это нарочно, чтобы избавиться от военной службы, но врачи устанавливали само ранение, и их предавали суду. Некоторых присудили к бессрочной каторге (по закону нужно было предать смертной казни, но свои офицеры пожалели их). Солдаты ухищрялись еще более: стреляли через шинель, через индивидуальный пакет, но всё равно попадались. Стреляли один в другого, но благодаря тому, что один нанес другому чересчур сильное ранение, тот его выдал, а другой его – и оба пошли под суд.

В. К. Нейман, 19 августа

Письмо от Кати вскрыто военной цензурой, в нем вымараны цены на продукты.

Л. Б. Мартынова, 20 августа

Теперь до того дошли, что если попадется серебряная деньга, ее хранят, как золото, редкость!

С. П. Мельгунов, 20 августа

Запрещены всякие обращения о помощи русским пленным. Мотив: чтобы не сдавались, если будут знать, что о них хлопочут.

Видел шведских сестер милосердия. Они были и в Германии. Там очень жалуются на отсутствие хлеба. В России положение пленных очень разно: местами очень хорошо, местами невыносимо плохо. Рассказывали, например, про Сретенск. Здесь 9000 пленных. Тифозная эпидемия, и нет врачебного ухода. Поселили пленных в летних переселенческих бараках; повсюду внутри бараков лежал снег. В этом лагере была ужасающая смертность. Теперь все изменено. Говорят сестры, что убийственное впечатление производят те, которые вернулись с работ из Колы – это в полном смысле слова скелеты.

В Кожухове (под Москвой) мириады блох и вшей. Сестры раздали уже на 40 мил. марок вещей и несколько миллионов денег. Все это получено ими из Австрии и Германии.

Поехала в Германию и наша делегация от Кр. Креста (в их числе Тарасович). На всех дали 200 т. руб. Какая мелочь по сравнению с Австрией и Германией. Во Франции хотели устроить день русских пленных. Извольский не согласился – это-де дискредитирует русское правительство. Почему же в таком случае сами не дают денег? Мало того, обманывают своих. Уже несколько месяцев не отправляют посылок в Австрию. Посылки принимаются, и лежат они без движения.

«Раннее утро», 22 августа

«Ракета».

А. Н. Толстой закончил новую 4-актную пьесу, которая зимою пойдет в одном из московских театров. Пьеса называется «Ракета». В центре ее – главная женская роль, женщина, имеющая мужа, любовника и любимого человека. Идея пьесы – трагедия женской чистоты. Героиня Даша, освобождается от мужа, символа мещанской жизни, и от любовника, олицетворяющего порок, ложь и зло, посредством катастрофы. Она уходит к любимому человеку.

Действие «Ракеты» происходит в июле 1914 г. Последний акт – 17–18 июля. О войне не говорят ни слова, но во всем чувствуется нависшая катастрофа. Кончается пьеса пафосом вселенской любви. Даша в городе, в гостинице, на пороге новой жизни. А за окнами слышны трубы, ликующие голоса. Идет манифестация, чуется начато войны.

Этим автор вовсе не хочет приурочить «Ракету» именно к войне, нет, она может происходить всегда, накануне всякой катастрофы, – с землей-ли, с государством-ли.

Среди действующих лиц – московские разночинцы. Дашин муж занимается поставками цемента.

А. Булгачев, 23 августа

На позиции с утра ожесточённый бой артиллерии, наши батареи пробивали бреши. На нашей батарее разорвался тяжёлый чемодан в семи саженях от нашего ящика, меня оглушило, но никого не ранило. Ровно в час началась атака, открылся адский артиллерийский бой <…>.

«Новое время», 24 августа

В Уссурийском крае.

Уссурийским корейцам тоже приходится испытывать засилье, которое местные китайские культуртрегеры завели по всем правилам немецкого гения.

Наглость и дерзость хунхузов доходят до ужасающей степени: среди белого дня приходят в фанзы и берут, что им надо. Если кто-нибудь скажет им противное, то будет беда: немедленно уводят его в глухое место и начинают зверски его истязать.

В настоящее время во всех корейских селах происходит форменная война. По ночам только и слышны ружейные выстрелы. («Уссурийский Край»).

Не рассчитывают ли и хунхузы на защиту со стороны г. Булацеля? Тем временем столица края Никольск-Уссурийск борется с засильем другого рода: в хронике одного только нумера «Уссурийского Края» содержатся следующие три сообщения:

На трактиросодержателя Попандуполо составлен протокол за продажу спиртных напитков.

Вчера акцизниками была задержана корейская подвода с 17 банками спирта, который ввозился в город по Борисовскому тракту.

Нам жалуются, что Кузнечная н Галичевская улицы превратились в кабацкие улицы. В большинстве домах торгуют спиртными напитками.

Сила первых двух сообщений совершенно парализуется третьим, и уссурийским трезвенникам остается утешаться известиями о том, что «аналогичные случаи имеют место и в столицах».

Е. Ф. Дюбюк, 26 августа

Поехал в Переславль. В вагоне кооператоры говорили о дороговизне и о том, что в Прилуках масло стоит 90 копеек фунт, мясо в прошлом году 12 копеек, теперь 27 копеек фунт, сало 60 копеек. «Мы живем среди свиней – окружены, можно сказать, ими», – говорил один из кооператоров. «Да у вас дешевле», – изумляется кто-то…

М. С. Елабужский, 28 августа

Сегодня провожаем мобилизуемых ратников 2 разряда призывов 1903–1905 гг. Тяжелые эти дни: и горе людей, и признаки нашей некультурности. Еще первые мобилизации шли чинно. Но чем дальше шло время, чем больше было раненых, убитых, взятых в плен, потерявшихся без вести, тем мрачнее и более дико проходили проводы. Являлись в большинстве пьяными и без стеснения еще на площади угощались кумушкою; к бесплатным чаепитиям, устраиваемым по подписке, относились, как имеющее право на них, подчас требовательно распоряжаясь: «сюда парочку – поскорее пошевеливайтесь! почему молока нет?» На общий молебен в церковь является меньшинство, большая же часть остается дома, выезжая на следующий день; на молебне стараются подпевать дикими голосами, заводят громкие разговоры, падают в потугах полагать земные поклоны и т. п. Все это производит очень тяжелое впечатление.

При первых мобилизациях мы после молебна благословляли нательными крестами. Потом же, когда торжественность проводов стала нарушаться пьяными сценами, а больше – за недостатком крестов, обычай этот вывелся.

Судить людей трудно, но, лишь констатируя печальную действительность, не видим мы сознательного самоотверженного отношения к войне, а лишь тупую покорность. И никогда не говорят у нас: ушел на войну, а всегда – угнали. Единственно отрадное явление то, что большинство, имея полную возможность записаться на учет в Ижевск, хотя и это – не сахар, все же предпочитают идти на войну.

«Петроградский листок», 29 августа

«Вечернее Время» телеграфируют из Ренн, что 28-го августа прибыл в Галац генерал-лейтенант Корнилов, бежавший из австрийского плена. На вокзале в Галаце героя встречали румынский генерал-лейтенант Шика со всем штабом, российский генеральный консул Картамышев с женой, поднесшей генералу букет цветов. Герой до слез был тронут восторженным приемом, и со специальным пароходом отбыл в Рени, где также восторженно был принят всем штабом экспедиции особого назначения.

С. И. Вавилов, 29 августа

Вчера с утра аэропланное представление-gala. Проснулся в 6-м часу утра от буханья рвущихся бомб. Воспользовавшись туманом, немцы спустились совсем низко и сбросили «quantum satis» всякой дряни. В результате перекалеченные люди, лошади и здания. Убит генерал Мамонтов, которого помню по Москве (инспектор артиллерии). Ночью в отместку полетели с бомбами три наших Вуазена на Голобы, где, кажется, стоит какой-то немецкий штаб, устроили там штук 30 пожаров и благополучно вернулись. Сегодня облачно, а потому ответный визит, вероятно, отложен.

Здешнее начальство, убоявшись злокачественных немецких известий о взятии Туртукая и Силистрии – запретило прием немецких сообщений.

«Русское слово», 30 августа

От штаба Верховного Главнокомандующего.

На Русском фронте.

Без перемен.

Сентябрь

С. Б. Веселовский, 1 сентября

Обыватель обрадовался выступлению Румынии и опять завалился спать. Засыпая, ворчит и немного брюзжит.

А. Н. Куропаткин, 3 сентября

Скоро месяц минет, как приходится напряженно работать, чтобы умиротворить, а, где нужно, усмирить глубоко взволнованный край. Положение и до сих пор весьма тяжелое. Основные три области края наружно умиротворены, но настроение населения угнетенное. В Семиреченской области киргизское население трех южных уездов восстало. Приходится направлять туда значительные силы, и я просил присылки двух казачьих полков, что и исполнено.

Многие русские селения разгромлены, много жертв; разорение их полное. Особого вооруженного сопротивления еще не было оказано. <…> Войска мало сплоченные, недостаточно дисциплинированные. Уже при усмирении беспорядков в Джизакском уезде были справедливы жалобы на войска за излишнее разорение туземных жилищ, грабеж, лишние убийства. То же получается и при действиях в Семиречье. Но это, надеюсь, исключения.

Н. А. Базили, 4 сентября

Русско-румынским войскам в течение последних дней пришлось отступить на линию Рассово-Тузла, то есть на линию, отстоящую лишь верст на 15 от железной дороги на Констанцу. Войска эти находятся под общим командованием генерала Зайончковского. У него имеется семь дивизий; из них пять – румынских, одна – русская и одна – сербская. В подкрепление Зайончковскому отправлена еще одна русская дивизия – 115-я, к сожалению, по качеству не очень важная. Дивизия эта еще в пути. Обещана еще одна дивизия. Против Зайончковского действуют четыре болгарских дивизии и разные германские части. Численное превосходство, несомненно, на стороне румыно-русских войск. Нужно еще заметить, что румынские дивизии насчитывают до 19 000 штыков, а болгарские только около 12 000.

В обоих случаях приведены максимальные цифры.

К сожалению, стойкость румынских войск оказалась еще ниже, чем можно было предполагать.

Е. М. Шуберская, 5 сентября

Солдатский лагерь Doberitz. <…> В лагере пленных немного, все на разных работах. Лагерь небольшой, устроен хорошо и чисто. Бараки с нарами в 2 яруса, но так как барак высокий, то воздуху довольно; бараки большие – на 500 человек; разделены на 2 части. Церкви и священника нет.

Пленные устроили школу, которая хорошо работает, библиотека в порядке. Лазарет при лагере, там три русских врача; лазарет недурен; кроме помещения для чахоточных. Тесно и душно. Посылки и почта около станции, разбирают и работают сами пленные.

И. С. Ильин, 5 сентября

Среди мужиков недовольство – словно нарочно кто-то делает: как мобилизация дополнительных возрастов, так непременно в разгар уборки! Вообще полная неналаженность и неразбериха. Масса разговоров, конечно, о Распутине, об измене, о предательстве.

А. Н. Савин, 5 сентября

В чисто военном отношении лето прошло хорошо: немцы со своими союзниками не продвинулись нигде, кроме Персии и Греции, и потерпели ряд неудач, из которых самая важная на нашем Юго-западном фронте. Но есть обратная сторона наших и англо-французо-итальянских военных успехов: Россия быстро разоряется, нам не хватает мяса, масла, сахара, зерна достаточно, но правительство не хочет и не может правильно поставить продовольственное дело, даже в России сильно чувствуется отлив мужчин на фронт, всюду недохватка рабочих рук. Наша убогая железно-дорожная сеть совершенно не в состоянии справиться с предъявляемыми к ней запросами. Аппетиты сельских хозяев, фабрикантов, купцов, биржевиков, комиссионеров, даже простого рабочего люда – крестьян, ремесленников, фабричных рабочих – растут безмерно; дороговизна, трагическая для людей с неподвижным доходом, принимает характер катастрофический, и бумажные деньги все быстрее приближаются к состоянию бумажных клочков. Я отнюдь не пессимист и оцениваю хладнокровно положение: оно лучше прошлогоднего, и теперь можно надеяться на победу над немцем. Но если победа будет, ее купят безумно дорогой ценой. Пусть. Я все-таки очень хотел бы дожить до дня победы, но не уверен в том, что доживу.

Э. А. Верцинский, 7 сентября

Ночью артиллерия стреляла слабо. Была светлая лунная ночь; действовали прожектора. Огнем не дали противнику починить проволочное заграждение.

Внезапная атака не удалась. До 4 часов утра шла со стороны немцев усиленная артиллерийская стрельба на фронте 1-го Гвардейского корпуса. После 4-х часов и до начала атаки по всему фронту ураганный огонь из винтовок, пулеметов и даже огневыбрасывателей.

Полком было произведено всего 5 атак, но ничего не достигли. Потери – 2 офицера и более 800 стрелков. Правее нас, лейб-гвардейский Петроградский полк захватил 2–3 линии, но был отброшен с большими потерями.

Т. Я. Ткачев, 8 сентября

В 20-х числах прошлого месяца наша дивизия несколько дней вела наступление. Наши противники – болгары. У них прекрасная тяжелая артиллерия – немецкая. У нас – трехдюймовки. Ясно, что перевес в этой области на стороне противника, совершенно неуязвимого.

Наступление велось с большим воодушевлением. Солдаты, по рассказам, не слушались команды и шли вперед шутя, чуть ли не с песнями.

Противник штыкового боя не принимал.

– Это не немец: этого мы побьем! – говорили солдаты.

Атаки продолжались несколько дней. Наши выбивали противника, проходили вперед километров семь, потом получали приказание снова вернуться. Потери получились огромные: до 4000 солдат и 50 офицеров выбыло из строя. Ранения по преимуществу артиллерийскими снарядами.

Наступление по приказанию штаба корпуса велось днем. Местность была открытая, с небольшими складками и давала возможность противнику уничтожать наступающих наверняка. Получались картины, потрясающие по трагизму. Огромные взрывы снарядов разбрасывали солдат и разрывали на

клочки. «Кровь смешалась с г…», – как выразился один раненый солдат. В результате мы остались на том же месте.

Наше выступление велось в целях отвлечения сил противника, так как с тыла, от Туртукая, румынская дивизия устроила переправу и должна была нанести существенный удар. Но румын, по обыкновению, постигла неудача. В чем она состояла, неизвестно. Сообщали, что австрийский монитор разрушил устроенный понтонный мост, т. е. отрезал дивизию от своей базы, и она с большим трудом удрала домой, переправившись кое-как через Дунай.

Теперь настало затишье.

М. С. Анисимов, 10 сентября

Очень хорошая погода, очень. Неприятельский воздушный флот делает усиленную разведку и очень обстреливает наши батарей из тяжелых орудий весь день. Даже сегодня с одного аэроплана сбросил 3 бомбы, но вреда ее причинили. Наши зенитные орудия стреляют по аэропланам, но сбить никак не могут. <…> Из дома получаем письма, дожди залили совсем, не дают производить хлебную уборку, несмотря что 25 августа, а яровые все еще зеленые, а ржаного хлеба почти совсем нет. Не хватило на обсеменение полей. <…> Очень в трудном положении стоит домашность, можно сказать в критическом положении.

Чернышев, 10 сентября

Про военные события пока ничего не слышно, на фронтах как будто всё присмирело и про западный фронт стали писать коротко: «На западном фронте без перемен», как это раньше бывало писали про Кавказский фронт. Сегодня вечером приехал Владимир Львович Давыдов, как только он ввалился в комнату словесный поток полился, собеседник он в общем хороший и интересный, много он рассказывал про свое путешествие и свою жизнь в Москве, про военные события между прочим сообщил что в тылу как-бы замечается утомление таким затяжным характером войны, особенно это заметно в коммерческом мире, просидели мы с ним часов до 12-ти, кажется даже больше. А действительно, как надоела эта ужасная война и ей не предвидится ни конца ни края. А зиму значит придется зимовать где-нибудь в землянке или халупе.

В. К. Нейман, 12 сентября

Все жалуются на недостаток и дороговизну, керосину выдают по два фунта в неделю и то после долгого стояния в цепи; сахар пайщикам выдают по 5 фунтов в неделю; последний раз отпустили совсем мокрый. Дров и по дорогой цене нельзя достать…

«Новое время», 14 сентября

Борьба с хвостами.

Несмотря на многочисленные циркуляры петроградской администрации, так и не удалось сократил бесконечные хвосты жаждущих сахара, булок, молока и т. п. На курортах на это дело смотрят проще. «Касп.» рассказывает:

Около лавки второго ессентукского общества потребителей скопилось большое число местных жителей, требовавших сахара. Правление общества распорядилось вывезти из станичного правления пожарный насос и бочку и демонстративно провезти эти орудия перед толпой. Когда «демонстрация» не помогла, то в толпу была направлена струя воды из брандспойта, после чего часть толпы, слабо протестуя, разбежалась.

«Могилевский вестник», 14 сентября

Снова дороговизна.

Гидра дороговизны с каждым днем все более давит обывателя.

Давно ли, например, масло продавалось по 1 рублю 60 копеек фунт и мы ахали: «как дорого»!

А теперь уже – 1 рубль 80 копеек фунт, и то масло сомнительных достоинств. А дрова – и говорить не приходится: 8 рубль за возик, равняющийся доброй охапке.

В. П. Кравков, 18 сентября

Оказывается, что в результате бывших на днях боев на правом фланге – одна грусть. Донесения 3-го Кавказского корпуса о его некотором продвижении – сплошная ложь. Вообще все наши воеводы от мала до велика поглощены лишь мыслью, как бы половчей самим выкрутиться, для чего стараются всячески передергивать карты и врут, врут и бессовестно врут; на ложном материале реляций строятся сводки, даются директивы, получается невообразимый хаос. Полная разъединенность действий – кто в лес, кто по дрова. В 12-й дивизии один из полковых командиров телеграфно просит прислать скорее офицера Генерального штаба показать, где на карте находится буква «О», а то-де он рискует по ошибке атаковать букву «У». В происходящих боях наши были в полном неведении, где окопы неприятельские; артиллерия жарила по своим, немцы отлично были осведомлены о местонахождении наших батарей, мы же – не знали, где их батареи расположены, и палили наугад. Причиной выставляется отсутствие у нас воздушной разведки, которая прекрасно поставлена у немцев.

В. А. Теляковский, 18 сентября

В Мариинском театре говорил сегодня с Великим Князем Николаем Михайловичем. Он, по-видимому, отдает себе отчет в серьезном положении нашем не только на фронте, но и главным образом внутри. Частые смены министров, темные истории взяток, хищений и т. п., а главное, вмешивание в дела военные высших сфер Царского Села очень смущают мыслящих людей. Хотят, наконец, все это довести до сведения Государя Императора, которому близкие люди мало раскрывают настоящее положение. Особенно угрожающие размеры принимает дороговизна. Граф Нирод мне говорил, что видел А. А. Мосолова, который ему говорил, насколь отрицательно было встречено большинством назначение Протопопова на пост министра внутренних дел.

М. М. Богословский, 20 сентября

Газеты полны статей о новом министре внутренних дел Протопопове, бывшем товарище председателя Думы. Вот уже, кажется, призыв человека, облеченного общественным доверием – и все же какое недовольство и брюзжание! Подай непременно кабинет Милюкова!

«Вечерний курьер», 21 сентября

Экран.

В связи с назначением А. Д. Протопопова на ответственный пост министра внутренних дел московские кинофабрики посылают в Петроград фильмы, запечатлевшие Протопопова во время посещения им Англии.

Один из операторов петроградской кинофабрики посетил вчера нового министра, однако в позировании для экрана оператору было отказано.

К. И. Чуковский, 22 сентября

Вчера познакомился с Горьким. <…> Горький заговорил о войне: – Ни к чему… столько полезнейших мозгов по земле зря… французских, немецких, английских… да и наших, не дурацких. Англичане покуда на Урале (столько-то) десятин захватили. Был у нас в Нижнем купец – ах, странные русские люди! – так он недавно пришел из тех мест и из одного кармана вынимает золото, из другого вольфрам, из третьего серебро и т. д., вот, вот, вот все это на моей земле – неужто достанется англичанам – нет, нет! – ругает англичан. Вдруг видит карточку фотографическую на столе. – Кто это? – Англичанин. – Чем занимается? – Да вот этими делами… Покупает… – Голубчик, нельзя ли познакомить? Я бы ему за миллион продал.

Пошли обедать, и к концу обеда офицера, сидевшего весь обед спокойно, прорвало: он ни с того ни с сего, не глядя на Горького, судорожно и напряженно заговорил о том, что мы победим, что наши французские союзники – доблестны, и английские союзники тоже доблестны… тра-та-та… и Россия, которая дала миру Петра Великого, Пушкина и Репина, должна быть грудью защищена против немецкого милитаризма.

– Съели! – сказал я Горькому.

– Этот человек, кажется, вообразил, будто я командую немецкой армией… – сказал он.

К. В. Ананьев, 24 сентября

В 12 часов началась артиллерийская подготовка и, постепенно усиливаясь, перешла в сплошной гул к 4 часам. Как только наши вышли из окопов, по направлению к ним взвились одна за другой красные ракеты и сюда посыпался дождь заградительного огня, затикали пулеметы, затрещали винтовки. Немцы вытащили пулемет на бруствер, а сами, наполовину высунувшись из окопа, стреляли и бросали в наших бомбы, но скоро были осажены нашим пулеметом. В некоторых местах наши ворвались в окопы противника, дрались с пулеметчиками, <…> пытались остаться там, но были убиты… а остальным без поддержки пришлось отойти и окопаться. В некоторых местах заграждения были целы. Бой разгорался сильней и сильней. Красные, зеленые, белые ракеты то и дело взвивались вверх. Резервные батальоны через параллели перебегали вперед… Резервные офицеры один за другим уходили на пополнение, а из боя уже шли раненые офицеры и солдаты, я вглядывался в лица, но не находил 1-й роты. Бегал к адъютанту, спрашивал, как дела; говорит, что «заняли 3 линии». А справа, вдалеке соседние полки тоже шли вперед, и оттуда еле-еле слышалось: «Ура!!!». Шли раненые офицеры и ворчали: «Эти проклятые параллельки нас погубили».

В ½ часа и меня потребовали к адъютанту, он мне говорит: «Вот и Ваша очередь настала». Меня, как я просил, назначили в 1-ю роту. Я пошел с прапорщиком Бакланом. Беру в руки лопатку, прощаюсь с Парамонычем (подпоручиком Якуниным), который искренно желает мне всего хорошего, и скорым шагом идем вперед. Мимо идут раненые без конца… Почти у самой передовой линии немец, пустив красную ракету, начал обстреливать то место, где шли мы, мы прислонились к стенке хода сообщения, засыпало землей, прапорщик Баклан хотел идти назад, я его остановил, Виничук надел маску и зарылся в земле. Через 5 мин. мы бежим по разрушенному ходу сообщений, но попадаем в тупик, идем назад, встречаем 11 роту 406-го полка, которая бежит назад – мы ее остановили и погнали вперед, угрожая бомбой и револьвером, – они пошли. По пути вернули и наших солдат. Идя по ходу сообщения, мы встречали массу убитых, местами валялись руки, ноги… В общем, картина гораздо хуже, чем 24-го… Начинали надвигаться сумерки… Иду по окопу, всё поправленное вновь забито, разбито хуже прежнего… Кое-как нашел блиндаж командира батальона, там полно вестовых и телефонистов, на наре лежит тяжело раненый вестовой и просит скорее его унесли, но санитара нет, и ему пришлось ждать… Узнаю скорбную вещь: прапорщики Рогач и Суходолец убиты… вот она, жизнь наша!.. Что это, судьба или нет? Мне кажется, что в таком бою, как этот, судьбы нет. Так, так безумно жаль стало погибших товарищей, только вчера ведь я ушел, оставив их жизнерадостными. Не знаю, прапорщик Суходолец, наверное, предчувствовал смерть, и в резерве, видя, как несут убитых, сказал Рогачу: «Вот и нас скоро так понесут…». Бедняга! Даже не успел и папиросы изо рта вынуть, так и остался с ней убитым… хорошо, что хоть наповал, без мучений. Прапорщик Рогач – все-таки успел расстегнуть шинель, пояс… но умер, не успев перевязать раны…

Вышел из блиндажа, они рядом без фуражек и шинелей лежат на ступеньке окопа… Герои!!! Я чуть-чуть не разрыдался, видя эти близкие лица… Не одни они пали жертвой сегодняшнего боя. Командир 4-го батальона подполковник Приезжев убит – половину головы снесло… остались лишь его большие усы… вместе с прапорщиком Соковым, которому туловище буквально разворотило… Прапорщик Костин убит при перебежке через параллели. Прапорщик Коцубинекий тоже… Ах! Масса убитых офицеров – 11 человек и раненых 17 человек…

Узнаю, что первой линии не взяли, а окопались около его заграждений. На поддержку не подошел 406-й полк, и нам пришлось остаться ни при чем… Соседний полк хорошо шел… но слева Гороховский полк не вышел… Пришел подпоручик Машков, написали донесение командир у полка о положении 1-го батальона, иначе говоря, всего полка, так как все роты и батальоны перепутались. А 406 полк уже стал частями на передовой линии, а наши солдаты бродят и не знают, что делать… Офицеров нет… Узнали, что 406 полк нас сменит, я пошел за заграждение собирать оставшихся солдат, один за другим шли они, испуганные, потрясенные ужасом боя… Я указывал им путь в резерв и говорил, чтобы там собирались. Всюду по окопам лежат трупы, кровь целыми лужами стояла в окопах… Узнаю, что в I роте убиты хорошие солдаты. Раненые лежали почти во всех блиндажах… Санитаров нет… некому спасать героев… и некоторые уже хрипели предсмертным хрипом… Увидел лежащего тяжело раненого гренадера 1-й роты, приказал солдатам нести его, он, бедный, так просил: «Господи! Скоро ли меня подберут… Ой! Ой! Тяжело!..» и громко стонал… Идут наши герои, оставшиеся в живых, а высшего счастья для них нет – только бы уйти в резерв, отдохнуть…

У немца тихо, тоже обошлось не без потерь. Пришли и оставшиеся офицеры прапорщики Кобелев и Гейкле, и мы вместе тронулись в резерв. Идя по ходу сообщения, я наступил на что-то мягкое, посмотрел – человек. Пошли не туда, вышли опять на передовую линию, пришлось вернуться, но я уже напряженно смотрел, где лежит убитый, и кое-как на мускулах перебрался через него. Сзади нас шли солдаты, несшие убитых товарищей… Пришли в резерв, собрали роты, сосчитали людей, осталось по 70–80 человек от роты, а в 13 роте – 25 человек… Встретили командира 406 полка полковника Науменко, он шел, злобно помахивая палкой, ведь его полк не подоспел к нам, хотя он и стрелял из револьвера, и гнал солдат, и обещал поставить пулемет, но ничего не вышло. Начальник дивизии на него страшно разорялся. Когда солдаты подошли, мы, построив их, двинулись в штаб полка. Здесь солдаты разбили палатки, а мы нашли блиндаж и скоро заснули.

Утром мы узнаем, что нас опять хотят послать 26-го сентября в наступление, эх! До чего же это скверно подействовало на нас, после такого страшного боя, не дав оправиться, опять в бой – это жестоко, да и притом есть свежие полки 407 и 408-й.

А. В. Орешников, 24 сентября

Румынские войска отошли на левый берег Дуная между Рущуком и Туртукаем. Германские летчики бросали в Бухаресте отравленные конфекты. Негодяи!

«Новое время», 25 сентября

В деревне.

Газете «Архангельск» сообщают из Онежского уезда:

Снова из деревень и сел нашего уезда печальные вести. Нет в лавках многих самых необходимых товаров: сахара, мыла, керосина, табака, круп, писчей и почтовой бумаге; нет конвертов, чернил, вернее, почти нет ничего. На сахар выданы карточки, но сахар последний был распродан еще июне, и с той поры вместо него употребляются изюм и «дешевые» конфеты, – дешевые по-прежнему, а теперь они, как изюм, продаются по 80 копеек фунт. Впрочем население стало свыкаться и с отсутствием сахара, лишь неописуемые муки терпят мужички-курители, лишенные своего утешения с первых чисел июля. В первое время многие из них курили мох и разный сор, а теперь от всего, отстали, чем и достигли идеального совершенства во мнении баб.

А. Н. Бенуа, 25 сентября

Позже Палеолог. Масса всяких анекдотов. Характерный ответ Сазонова на требование Палеолога послать в Париж на конференцию настоящего русского государственного человека: «Но такого нет у нас!»

Вообще же Палеолог мрачно смотрит на положение дел. Пророчит в будущем у нас анархию, а для всего мира затяжную войну! <…>

Чета Мережковских как-то насторожилась. Оба гораздо менее определенно пацифичны «во что бы то ни стало», нежели они были весной, когда читали и одобряли обращение Горького. Зато Зиночка (3. Н. Гиппиус – прим. авт.) в высшей степени «социалистинно» настроена и вещает: «Вне социализма нет спасения!»

С. П. Мельгунов, 27 сентября

Из самого достоверного источника (А. Ф.) слышал: приехали из Германии наши калеки. Приказ – домой их не отпускать. Будут ездить по фронту и рассказывать, как плохо обращались с ними в плену…

Е. Ф. Дюбюк, 29 сентября

В Ярославле пришлось ждать несколько часов вологодского поезда, поехал к Николаю Васильевичу. В трамвае слышал рассказ о том, что делается возле городской продовольственной лавки – сахарные хвосты, давка. «Сегодня настоящий бунт был… в давке одну бабу задавили… Это из-за фунта-то сахара». <…> В Ярославле чувствуется напряженность жизни. Трудно достать муки (ее нет), сахар, булки. Длиннейшие хвосты, давка. Нина Васильевна рассказывала, что приходится в очередях стоять по несколько часов, настроение стоящих озлобленное донельзя. Сахар выдается в одной городской продовольственной лавке – страшная давка. Она для того, чтобы взять 4 фунта сахару, наняла человека за 50 копеек постоять в очереди (новый промысел – «стояние в очередях»). Говорила о продовольственных затруднениях в Москве. 4 дня назад там ждали на этой почве беспорядков. Ее родственница просит прислать туда муки – есть нечего. В Ярославле дрова 38 рублей сажень, яиц вовсе нет. Бабы не выносят на базар, так как полиция штрафовала за продажу по высоким ценам. Мясо 75 копеек фунт.

А. Булгачёв, 30 сентября

Сентябрь прошёл в походах и передвижениях. В боях были, но успехов больших нет. Погода стала ненастная, холодно, – видно прошло тёплое лето.

«Новое время», 30 сентября

Неприятельская воздушная эскадра бросала над Констанцей бомбы, отравленные конфеты, чеснок с холерными бациллами и стрелы.

Октябрь

М. Д. Григорьева, 10 ктября

Хочется опять вести дневник. Мама приехала! Как хотела я этого и, наконец, написала. Что-то делает папа. Господи, когда же я напишу: «Папу на войну не взяли, и он остался с нами навсегда» или «Война кончилась, мир подписан, и папа с нами остался жить по-прежнему мирно и спокойно».

М. С. Анисимов, 2 октября

В четыре часа 2-я батарея вся на ногах, поднялись так что ожидаем с нашей стороны сильного боя. Поторопились, чаю попили, в пять часов господа офицеры были по своим местам, в восемь часов утра артиллерия должна открыть огонь. Но сегодня очень сильный туман, все закутано, в малом расстоянии трудно предметы различить, без четверти в девять часов утра первый выстрел во 2-й тяжелой и заговорила артиллерия. Легкие и тяжелые орудия постепенно развивая все сильнее, орудия только потукивая: ту-ту-ту, то-то, тов-тов-тов. Свист снарядов и шипение тяжелых, которые через нас летят с шипением. А погода сегодня хорошая, благоприятствует. Солнце теплое и тихий ветерок провеивает. Весь день сильный артиллерийский бой с обоих сторон, точно море бушевало, трудно разобрать выстрелы или разрыв, все смешало землю с пылью, выбрасывая фонтаны земли. Неприятельских аэропланов летает очень, очень много, точно мухи, а день очень хороший, теплый, точно весной.

Е. М. Шуберская, 3–5 октября

Солдатский лагерь Штаргард. <…> Помещение в лагере вполне приличное, бараки просторные и достаточно светлые. Обращение плохое, помимо обыкновенного битья неофициального, бывали случаи наказания розгами за побеги в присутствии офицера; об этом заявила.

Штрафная рота так же как и в других лагерях, света не дают. Есть приходится в темноте, а так как ложек не дают, то это очень затруднительно. <…>

Рабочая команда в гавани у «Kunstmona»; всего 245 человек, видела человек 100. Вид очень изнуренный и болезненный. Работа тяжелая; рабочий день 10 часов, но кроме того есть лишние часы, за которые хотя и платят больше, но отказаться от них нельзя. Просили команду сменить – обещали. Часовые, как и всегда, грубы и жестоки, и пленные очень на них жаловались. <…>

Рабочая команда сельская, Freinwalde in Pommern. 24 человека, работают у разных хозяев; жалоб не было; вид хороший. <…>

Солдатский лагерь Шнейдемюле. К лагерю приписано 53000 человек; все на рабочих командах, в самом лагере тысячи две. Помещение – деревянные бараки, землянки все уничтожены. За две недели до моего посещения назначен новый комендант, который производит хорошее впечатление, и, по словам наших врачей, относится к пленным хорошо.

Офицерский лагерь Гютерсло. 369 офицеров. Лагерь устроен хорошо, не было никаких жалоб. Помещения хорошие и не тесно. Офицеры очень сплочены, прекрасно работает комитет, даже помогали в солдатских лагерях.

«Петроградский листок», 4 октября

Враг внутренний.

Работает враг внутренний во всю! Что ни день, то новые вести о его победах… Побеждать ему не трудно; с безоружными ведь сражается.

В деревнях Рязанской губернии идет настоящая вакханалия. Продукты, без которых нельзя обойтись, припрятаны и продаются по невероятным ценам. Табак «махорка» еще под старой бандеролью продается, вместо 6-ти копеек, по 25–30 копеек за 1/8 фунта. Сахар можно найти лишь в обмен на ходовые продукты крестьянского хозяйства, за деньги же можно достать только «Ландрина» и другого монпансье, по цене 1 рубль 50 копеек за фунт.

Скупив грибы по 2–3 рубля за фунт, спекулянты подняли различные продажные цены на них до 9-10 рублей за фунт. В городе Владимире острый недостаток хлеба. В виду отсутствия муки, многие пекарни приостановили производство. Черный хлеб продается по 6 копеек за фунт, белый – по 12 копеек.

В Иркутске и Нижнеудинске растет спекуляция с мукой. Из Нижнеудинска телеграфируют:

Торговля мукой прекратилась совершенно, хотя мука есть. Только за последние дни мучники получили 15000 пудов крупчатки. Местное совещание по продовольствию обратилось к иркутскому губернатору с просьбой разрешить немедленный осмотр складов мучников и реквизировать припрятанную муку.

Население сидит без муки! А тут же рядом, в амбарах, мука лежит, и ждет твердых цен! Нет, пора, пора взяться за борьбу с этими союзниками немцев. Каждый день промедления влечет за собой тяжкие и непоправимые последствия.

Г. Н. Трубецкой, 5 октября

Одно несомненно – это общее недовольство, которое настолько велико, что стирает границы партий и дошло до острого напряжения. Как это выльется при открытии Думы, трудно пока сказать, но можно ожидать резкого антагонизма. Назначение Протопопова встречено с недоумением и недоверием: оно никого не удовлетворяет и в особенности его единомышленников по фракции. Связывают ожидания с предстоящей вскоре поездкой Родзянко, но вопросы, которые он, кажется, собирается поставить, могут показаться настолько необычайными, что хорошего результата трудно ожидать. Все это, а главное – обостряющаяся продовольственная неурядица, сгущает грозовые тучи.

А. Н. Бенуа, 6 октября

В 2 ч. Александр Моисеевич Бродский с только что вышедшим номером «полумакулатурного» редактируемого им журнала «Искусство». Упрашивал участвовать. Я его отослал к Левинсону (одного поля ягода, споются). Совершенно зря втянулся с ним в разговор о войне. Какая чудовищная бестолочь! Именно этому «патриотизму всмятку» нашей интеллигенции и суждено погубить Россию. «Нельзя кончить войну!» Точно их спрашивают! Между тем из этого нелепого «общественного мнения» слагаются те препятствия к решительным мероприятиям, которые тормозят людей, стоящих у власти и имеющих как-никак более верное представление о положении вещей. Сбивают их с толку. Хотя бы и столь непопулярного Штюрмера.

В редакции то же самое. Один Туган-Барановский продолжает считать, что надо мириться во что бы то ни стало. Он поделился со мной впечатлением от интервью с кронпринцем. И тут же вдруг: «Но как жаль, что Константинополь не наш!» Как бы многое другое не перестало быть нашим… На подобную маниловщину, лишенную всякого чувства реального, опирается и вся политическая схоластика Милюкова.

Гессен утверждает, что у Протопопова прогрессивный паралич. Обедает в тесном семейном кругу, облеченный в полную парадную форму со всеми орденами. И опять-таки тот же благодушный, милый Иосиф Владимирович вдруг роняет фразу: «Этого царька надо повесить!»

«Раннее утро», 6 октября

Дороговизна дров, покупка которых теперь посильна лишь для средних по состоятельности людей, создала в Ярославле сильное хищение дров где попало и как попало. Начинают растаскивать не только плохо хранимые или перевозимые без надлежащего надзора дрова, но различные деревянные сооружения – мостики, изгороди, заборы.

Н. Н. Пунин, 7 октября

Голодный, усталый, с мокрыми до последней нитки чулками, с застывшими пальцами и простуженным носом я вернулся из Николаевского госпиталя после унижений, грязи и отчаяния от России. Мы не можем выиграть этой войны, мы совершенно не способны ни к какому делу, не способны к ровному, энергичному, ответственному труду. Нам, ратникам 2-го разряда, назначено было явиться к 9-ти часам в Царское. Я опоздал. Я догнал свою партию, так как мне приходится уже в третий раз ложиться в госпиталь, я приспособился. Я знал, что раньше 3-х часов нас не примут в госпиталь. Нас приняли в 6. Мы сидели в маленькой заплеванной комнате, мимо нас вели больных и калеченых солдат. Мы говорили о том, как нам устроиться. (За отсрочку на некоторое время писарь берет 25 рублей, за хороший халат 3 рубля, за летний 1. 50.)

Канцелярия переполнена двойным составом писарей; их не показывают во время смотров. Большинство из нас имеет надежду и возможность устроиться, никто не думает о необходимости идти на позиции; все родственники пущены в ход, не жалеют самых долгих и больших сбережений. В глубине каждого сердца необыкновенная покорность, но каждый хитрит, врет и покупает, как может. Никакого доверия, никакого отношения к войне: тупая покорность, животное смирение… Продается все, что только может продаваться: очередь, штемпель, отсрочка, койка.

Чем больше жертвуешь собой, тем лучше у тебя на душе – именно до этого чувства я не в силах подняться; я трушу; трушу, что буду взят и убит; при этом я всегда думаю о своей литературе и о своей роли; я кажусь себе, в конце концов, очень важным, я ценю свою жизнь во много, много раз больше жизней других людей.

У меня нет друга ни одного (одна, она в Германии). Мне некому сказать, что я трушу, и не от кого услышать подбодряющих слов, я еще стараюсь сам… Я всегда в глубине души думал, что я трус.

А. Н. Савин, 7 октября

Дела на румынском фронте плохи, и в публике снова пошли слухи об измене в петроградских высоких кругах. Надо, впрочем, прибавить, что сами румыны во всех отношениях очень плохи, вроде греков.

«Новое время», 10 октября

От керосина к лучине.

В благословенной Тавриде керосина нет и в помине. Жители Таврической губернии по вечерам сидят в темноте, а кое-где уже жгут лучину. На лучину же, – передает «К. М.», – приходится переходить и житомирцам.

В Житомире по-прежнему нет керосина. Обыватели сидят по вечерам в темноте. В поисках керосина обыватели ежедневно обивают пороги продовольственных отделов городского самоуправления и земства, но везде их ждет разочарование.

– Керосина нет, а когда будет не знаем. – слышит обыватель в ответ.

Николай II, 11 октября

Потеплело, но солнце продолжает упорно скрываться. Из Добруджи пришли нехорошие вести – об отходе наших и румынских войск и об оставлении Констанцы! Почитал бумаги до завтрака.

В. П. Кравков, 11 октября

Командированный мной для санитарно-гигиенического расследования на позиции доктор Толченов (из земских врачей) передает невероятную картину той ужасной обстановки, в которой живут наши несчастные солдаты, – чуть не по пояс в грязи, безо всякого укрытия от непогоды, без теплой одежды, без горячей пищи и чая, выкопанные кое-как подземные логовища обваливаются и погребают в себе заживо ищущих в них пригрева наших серых воинов. Дороги испортились так, что ни пройти, ни проехать, ни верхом, ни в подводе. Сами себя мы разбиваем, расточительно расходуя «человеческий материал», не жалея его… <…>

Вот потрясающая и душу раздирающая картина: идут солдатики босиком, за неимением сапогов, продрогшие, промокшие; всякий, к кому эти несчастные смиренно ни обратятся за помощью, чтобы только от них скорее отделаться, посылает их один к другому из селения в селение – «вот там-де вам дадут, что нужно…» И это картина не эпизодическая, явление не исключительное, а общее.

К. В. Ананьев, 11 октября

Вообще нужно сказать, что солдаты развинтились донельзя, только офицеры и держат их в кулаке. Да и притом мало осталось хороших солдат, много молодых, которые стоят у бойницы да и спят, как говорят солдаты: «Притулит морду и храпит, ну что с него спрашивать», а есть и такие, которые плачут, когда сильный обстрел. Но понемногу вникают в окопную жизнь и привыкают.

Взводный, а особенно отделенный для ярых солдат ничто. Особенной дисциплины нет, т. к. отдыхи в глубоком резерве малы, и едва только солдат начнет принимать «воинский вид», как снова идет в окопы, а здесь особенного ничего требовать не приходится. Да как-то слова не поднимаются выругать солдата, т. к., может быть, и меня скоро убьют, или его, да и притом бои. Если солдат будет зол на офицера, ему ничего не стоит пустить пулю в затылок ему или не оказать помощи в нужный момент. Я слыхал, были случаи, что скверно обращавшийся офицер был тяжело ранен, и никто из солдат не помог ему, а, проходя, посмеивались, говоря: «Смирно! Подтяни поясок!». А некоторые сами убивали своих офицеров. Странно, но мы видели солдат первоочередных полков – в лаптях. Летом можно было видеть солдат в пресквернейшей амуниции до того, что не походили на солдат. Слава Богу, наш полк обмундирован хорошо.

Что такое теперешнее офицерство, я не беру в счет офицеров мирного времени, которых страшно трудно отыскать и которые куда-то делись?.. Теперешнее, в настоящее время офицерство – прапорщики или подпоручики, поручики и т. д. из прапорщиков с душой и телом прапорщика. Это какая-то волна, которая собирается в далекой России, – в училищах, школах, затем оттуда она идет в запасные полки, здесь более «сметливые» пристраиваются в «кадр», конечно, для этого нужно ладить с адъютантиком… отсюда волна идет на фронт, более «патриотичные» по пути «цепляются» где-нибудь, как в учебных полках дивизии и т. п., а волна идет и только останавливается в окопах, в боях, до этих пор дорога, известная каждому, но тут – на позиции – уже эта волна расплывается, и где судьба указала, там и придется быть либо убитым, раненым, в плену и т. д.

Д. В. Фибих, 14 октября

Да, теперь, наконец, Россия недовольна и войной, и страшной дороговизной, и правительством. Говорят о будущей революции чуть ли не как о чем-то вполне достоверном. Мама раз также мне сказала, что будто бы уже решено после войны свергнуть с престола царя. Царицу, наследника отдать под опеку, и учредить республику или что-либо подобное. Так, по крайней мере, говорят в ее лазарете. <…> Здесь я приведу слова одного крестьянина. Когда я уезжал от Жени, то до станции ехал в телеге с мужиком. Дядя Егор был плотный, уже довольно пожилой человек. Вопреки своему обыкновению, я был очень разговорчив и вся дорогу беседовал с ним. Заговори о войне и ее причинах.

– Царь-то, видно, задумал, – сказал дядя Егор.

– Что задумал?

– Да, вишь, мужиков-то больно много.

Каким бы странным, оригинальным и своеобразным не казалось это мнение о причинах войны, здесь всего важнее взгляд на царя. Царю, почему-то опасно и просто неудобно это множество мужиков, и он затевал войну с той только целью, чтобы истребить как можно более своего народа, который сделался для него опасным.

Здесь уже царь не тот «батюшка», «Божий помазанник», каков по обыкновению был в глазах крестьянства. Здесь уже пропадает идея о назначении царя самим Богом, о том, что царь есть заместитель Его на земле, лицо чуть ли не божественного происхождения, и, во всяком случае, неприкосновенное.

Т. Я. Ткачев 15 октября

Изнурительные переходы и инфекции в данном районе могут оказаться для нас роковыми. Те остатки дивизии, которые теперь почти собраны, те «кукурузники», которые спаслись от бризантных снарядов немецкой артиллерии, которые удрали, «спрятались в кукурузных полях», теперь могут погибнуть от холеры.

Желудочно-кишечные расстройства не прекращаются. Условия жизни плохи: уже дней 10 солдаты не получают хлеба. Здесь, в Добрудже, – чужбина. Есть – нечего, пить – нечего. Вестей с родины – нет. Беспорядок, неразбериха. Становится так понятно нежелание солдат сражаться, что все умные намерения кажутся глупой, недостойной игрой.

«Если не можешь играть на простой флейте, зачем берешься за игру на человеческой душе?»

Из двадцати, примерно, тысяч у нас теперь две с лишним тысячи «человеческих душ со штыками». Сыграть на них можно только жалкий «реквием», так как при первом же выстреле солдаты разбегутся. Правда, у нас остались обозы и санитарные учреждения, но солдаты деморализованы чрезвычайно. Не может быть двух мнений об их дальнейшей пригодности. Они способны только на отступление. Если офицеры искренно радуются легкому ранению, которое дает им право на эвакуацию, то чего же ждать от солдат? Они хотят одного: уйти отсюда подобру-поздорову.

Е. Т. Курохтин, 16 октября

О войне писать нечего, мы ожидаем может будет скоро мир но нет даже нисколько ничуть ни одного словечка о мире. Надоело мотаться по чужой стороне. Мотаемся как собаки а толку нет, это не война, а истребление мира больше ничего. Каждый день гоняют солдат как баран на бойню и там их убивают, потом давай других.

Кругом все война, да убийство, грабеж и хорошего ничего нет, кругом нас обижают не хуже вашего, вас грабят, нас убивают это все Богом допущено.

3. Н. Гиппиус, 16 октября

Все по-прежнему. На войне германцы взялись за Румынию – плотно. У нас, конечно, нехватка патронов. В тылу – нехватка решительно всего. Карточный сахар.

Говорят о московских беспорядках. Но все как-то… неважно для всех. <…> Протопопов захлебнулся от счастия быть министром (и это бывший лидер знаменитого думского блока!). Не вылезает из жандармского мундира (который со времен Плеве, тоже любителя, висел на гвоздике), – и вообще абсолютно неприличен.

Штюрмер выпустил Сухомлинова (история, оцени!). Царь не любил «белого дядю» Горемыкина; кажется, – он надоедал ему с докладами. Да, впрочем – кого он любит? Родзянку «органически не выносит»; от одной его походки у «charmeura» «голова начинает болеть» и он «ни на что не согласен».

С «дядей» приходилось мучиться, – кем заменить? Гришка, свалив Хвостова, – которого после идиотской охранническо-сплетнической истории, будто Хвостов убить его собирался, иначе не называл, как «убивцем», – верный Гришка опять помог:

«… Чем не премьер Владимирыч Бориска..?»

И вправду – чем? Гришкина замена Хвостова Протопоповым очень понравилась в Царском: необходимо сказать, что Протопопов неустанно и хламиду Гришкину целует, и сам «с голосами» до такой степени, что даже в нем что-то «Гришенькино», «чудесное» мелькает… в Царском.

А. Е. Снесарев, 17 октября

До нас тут доходят слухи, что у вас в Москве и Петрограде голодные бунты, что вызывались войска и в Москве было много убитых. Напиши мне с оказией, где тут правда, где тут ложь. Конечно, среди наших министров бывают и дураки, и скверные люди, но дойти до голодных бунтов в богатой России – дело невиданное.

С. К. Глинка-Янчевский, 18 октября

Обращаюсь к вам (М. В. Алексееву – Авт. – сост.) как к ближайшему сподвижнику нашего державного вождя по следующему вопросу.

В тылу враги нашей государственности пользуются всякой нашей неудачей, чтобы усиливать агитацию. В прошлом году они использовали в своих целях наше отступление, ныне они пользуются заминкой в Добрудже. Но нынешняя агитация опаснее, так как ведется на почве мародерства, принимающего прямо угрожающие размеры. Беднейшей части населения действительно приходится испытывать крайнюю нужду, детей нечем кормить, цены беспрерывно поднимаются и в последние дни сказочно идут вверх, и при том только потому, что правительство совершенно бездействует, ограничиваясь совещаниями и препирательствами – кому надлежит ведать продовольствием. Это оглашается газетами и производит самое тягостное впечатление, чем и пользуется агитация. <…> Вот почему я утверждаю, что единственный выход из создавшегося положения – это назначение Верховного начальника по снабжению населения продовольствием, который мог бы именем государя не приказывать, а повелевать, который явился бы грозой всем мародерам и которому должны были бы повиноваться все министры. Иного исхода нет и быть не может.

А. В. Жиркевич, 20 октября

Что-то фатальное лежит на всем, к чему прикасается наш добрый, благородный Государь. Так и теперь с его вмешательством в дела действующей армии, после небольшого успеха армии Брусилова, настала эпоха новых неудач и заминок, подрывающих дух армии, бодрость в тылу. Продолжаю наблюдать в госпиталях, среди больных и раненых, влияние наших неудач. Хочется написать Государю, чтобы он уехал из армии. Но пиши, не пиши – все останется по-старому. Государь окружен льстецами, которые уверили Его, что он великий полководец.

Е. Ф. Дюбюк, 20 октября

Мелькает, вьется белый снег… Говорят, Белое море кишит немецкими подводными лодками… Слух о потоплении в Черном море нашего сверхдредноута…

Кажется, Кострома накануне голода. Говорят, ржаной муки хватит ненадолго. Отовсюду слышно, что растет недовольство и можно ждать продовольственных беспорядков. Уполномоченный бессилен в доставке продовольственных грузов. Разруха полная, а на фронте, говорят, всего в изобилии… Много бед наделал паводок – унес сено, дрова. Все дорожает. Тяжелое время.

М. М. Пришвин, 21 октября

Тяжкое настроение общества – перед чем-то? Слухи чудовищны и, кажется, верные. Зачуяли мир. А Россия, необъятная страна, стала такой маленькой. 17 миллионов ушло, и нет никого.

В. Г. Короленко, 23 октября

Германия объявила самостоятельность русской Польши.

Положение несчастной страны теперь трагичнее, чем когда-нибудь. Союзникам (Германия и Австрия) нужна армия. И нужно, чтобы, защищая «независимость» Польши, эта армия вступила в кровавую борьбу с Россией. Ход политически бессовестный, но очень ловкий. Ходы России были тоже политически бессовестны (торжественно данные обещания были сразу же нарушены), но вместе с тем политически неловки и глупы.

В. А. Теляковский, 25 октября

Вчера вечером у меня был Н. А. Кузминский и много говорил о настоящем положении и порядках в России. Делается жутко, когда все это выслушаешь. Все идет хуже и хуже, не видно никакой надежды на улучшение. Распутин все больше и больше забирает силу в Царском Селе и распоряжается почти открыто при назначениях. Дают деньги – он пишет письма и просьбы. Недавно такое письмо получил начальник Главного штаба Михневич и хотел его представить по команде, но Кузминский его отговорил, ибо результата из этого не будет. Распутин открыто всем этим хвастает, и все начинают это знать. В Ставке настроение неважное. Алексеев уже четыре раза подавал в отставку, ибо на каждом шагу все перемены и приказания отменяются, вчера данные. Нилов и даже Воейков, пользовавшиеся влиянием, убедились, что ничего нельзя сделать – все идет довольно быстро по наклонной плоскости. То же говорит и начальник дворцовой полиции Герарди, которого видал Кузминский. Масса низших чинов бежит. Запасные батальоны здесь, в Петрограде, наполнены очень ненадежным элементом, и в случае беспорядков не на кого будет рассчитывать – это не прежняя гвардия. Государыня Императрица принимает доклады, и недавно графу Бобринскому Государь сказал, когда он приехал в Ставку, что не стоило приезжать: все бы это вы могли доложить в Царском.

Л. А. Тихомиров, 26 октября

Между солдатами (ранеными) – как слышишь от всех – ужасное раздражение против начальства и властей. Они возвращаются с фронта только с разговорами об «измене». Не приходилось слышать о войсках, не бывших на фронте: лучше ли их настроение.

В народе и вообще – раздражение страшное. О Москве слышал от нескольких, будто полиция вооружена пулеметами на случай волнений, которые, вероятно, очень возможны. Вообще положение самое тревожное.

Беда в том, что у нас все распоряжения крайне глупы. Особенно ужасны меры по «продовольственному» делу. Я уверен, что мы никогда бы не дошли до такого тяжкого положения, если бы правительство не принимало никаких мер, а предоставило все естественному течению. <…>

Как слышно, Дума хочет, по созыве, требовать ответственности министров. Полнейшая чепуха! Тут бы нужна была крупная личность, диктатор, да, разумеется, с характером и здравым смыслом. Большого ума не требуется, а именно здравый практический смысл. Но Дума не знает такого человека, и я не знаю, и где его искать во время такой страшной внешней опасности? Дума уже показала свою глупость на законе о «мясопустных днях», и сама помешана на «мероприятиях». Положение, в сущности, безвыходное. Может быть, самое лучшее, за неимением ничего другого, было бы снова отдать Командование Николаю Николаевичу… Не блестящий исход, а всё-таки… Но это безусловно невозможно. А пока военные дела стоят так скверно, – внутри ничего путного нельзя сделать.

Удивительно, что такая война не могла выдвинуть ни одного крупного человека среди генералов. Неужто же в России действительно нет ни одного человека?

Неизвестный, 28 октября

У нас новостей никаких, только мы были в бою 9 суток, побил нас герман хорошо, и мы за 9 дней уложили ½ полка, осталось по 30 человек в роте, а теперь опять нам задали выбить германа из окопов, мы согласились, а у нас поконтузн-ло двоих и пошли в околодок, а там поп и полковник взяли их и побили, дали по 25 розог и послали опять на позицию, а мы когда увидели, что эти контуженные пришли назад, так мы забунтовали и начали наши кричать: «Давай полковника, и попа, и врача, и тогда мы пойдем воевать», и подали телеграмму Государю, что мы не хотим воевать больше, возьмите и расстреляйте сами нас, а мы больше воевать не хотим, а они говорят, что будут воевать до последнего солдата.

А. М. Сиверс, 28 октября

Не могу понять, почему немцы так легко овладевают нашими окопами, а мы не можем нигде их одолеть, несмотря на то, что мы во много раз сильнее числом?

Немцы объявили русские польские губернии Польским королевством. Набирают войска, которые будут сажаться против нас. Чудовищно.

Чернышев, 28 октября

Почта сегодня принесла интересные новости, во-первых тяжелая новость та, что у нас не стало одного самого большого линейного крейсера «Императрица Мария», крейсер этот затонул на Севастопольском рейде 8-го октября, меня удивляет, почему это правительство об этом так поздно опубликовало, причина гибели этого корабля, пожар в носовой части, а о более точных причинах, пока ничего не известно. Говорят что это русский дредноут, который строился в России, русскими мастерами и из наших же материалов, стоимость его доходила до 40 миллионов это наше национальное-государственное горе, как у нас всё складывается не хорошо. Вторая новость та, что Германия пришла к соглашению, создать самостоятельное государство. Это новая затея немцев, они им дали самостоятельное государство для того, чтобы иметь возможность брать поляков на военную службу и пополнять немецкие ряды. Интересно что будет дальше.

М. М. Богословский, 31 октября

Я заходил в Сберегательную кассу взять свою книжку и слышал разговор двух служителей: «Что уж вести войну дальше! Ослабли! Берут стариков, что они теперь сделают? Ни ходить, ни бегать не могут! Уж если с молодыми ничего не сделали, что ж теперь со стариками сделают!» Если такое настроение начнет распространяться – трудно будет вести войну дальше.

Ноябрь

П. Н. Милюков, 1 ноября

– Господа члены Государственной Думы. С тяжелым чувством я вхожу сегодня на эту трибуну. <…> Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе, ибо по отношению к этой власти и попытки исправления, и попытки улучшения, которые мы тут предпринимали, не оказались удачными. Все союзные государства призвали в ряды власти самых лучших людей из всех партий. Они собрали кругом глав своих правительств все то доверие, все те элементы организации, которые были налицо в их странах, более организованных, чем наша. Что сделало наше правительство? <…>

Господа, тогда, год тому назад, был отдан под следствие Сухомлинов, теперь он освобожден. Тогда ненавистные министры были удалены до открытия сессии, теперь число их увеличилось новым членом. Не обращаясь к уму и знаниям власти, мы обращались тогда к ее патриотизму и к ее добросовестности. Можем ли мы это сделать теперь? <…>

Мы говорим правительству, как сказала декларация блока: мы будем бороться с вами, будем бороться всеми законными средствами до тех пор, пока вы не уйдете. Говорят, что один член совета министров, услышав, что на этот раз Государственная Дума собирается говорить об измене, взволнованно вскрикнул: «Я, быть может, дурак, но я не изменник». Господа, предшественник этого министра был несомненно умным министром так же как предшественник министра иностранных дел был честным человеком. Но их теперь ведь нет в составе кабинета. Так разве же не все равно для практического результата, имеем ли мы в данном случае дело с глупостью или с изменой?

Когда вы целый год ждете выступления Румынии, настаиваете на этом выступлении, а в решительную минуту у вас не оказывается ни войск, ни возможности быстро подвозить их по единственной узкоколейной дороге, и, таким образом, вы еще раз упускаете благоприятный момент нанести решительный удар на Балканах, – как вы назовете это: глупостью или изменой? Когда, вопреки нашим неоднократным настаиваниям, начиная с февраля 1916 г. и кончая июлем 1916 г., причем уже в феврале я говорил о попытках Германии соблазнить поляков и о надежде Вильгельма получить полумиллионную армию, когда, вопреки этому, намеренно тормозится дело, и попытка умного и честного министра решить, хотя бы в последнюю минуту, вопрос в благоприятном смысле кончается уходом этого министра и новой отсрочкой, а враг наш, наконец, пользуется нашим промедлением, – то это: глупость или измена? Выбирайте любое. Последствия те же.

Когда со все большей настойчивостью Дума напоминает, что, надо организовать тыл для успешной борьбы, а власть продолжает твердить, что организовать, – значит организовать революцию, и сознательно предпочитает хаос и дезорганизацию – что это, глупость или измена? Мало того. Когда на почве общего недовольства и раздражения власть намеренно занимается вызыванием народных вспышек – потому что участие департамента полиции в последних волнениях на заводах доказано, – так вот, когда намеренно вызываются волнения и беспорядки путем провокации и при том знают, что это может служить мотивом для прекращения войны, – что это делается, сознательно или бессознательно?

Когда в разгар войны «придворная партия» подкапывается под единственного человека, создавшего себе репутацию честного у союзников и когда он заменяется лицом, о котором можно сказать все, что я сказал раньше, то это… (Марков 2-й: «А ваша речь – глупость или измена?»). Моя речь – есть заслуга перед родиной, которой вы не сделаете. Нет господа, воля ваша, уж слишком много глупости. Как будто трудно объяснить все это только одною глупостью.

Нельзя поэтому и население обвинять, если оно приходит к такому выводу, который я прочитал в заявлении председателей губернских управ. Вы должны понимать и то, почему у нас сегодня не раздается никакой другой речи, кроме той, которую я уже сказал: добивайтесь ухода этого правительства. Вы спрашиваете, как же мы начнем бороться во время войны? Да ведь, господа, только во время войны они и опасны. Они для войны опасны: именно потому-то во время войны и во имя войны, во имя того самого, что нас заставило объединиться, мы с ними теперь боремся. <…>

Поэтому, господа, во имя миллионов жертв и потоков пролитой крови, во имя достижения наших национальных интересов, во имя нашей ответственности перед всем народом, который нас сюда послал, мы будем бороться, пока не добьемся той настоящей ответственности правительства, которая определяется тремя признаками нашей общей декларации: одинаковое понимание членами кабинета ближайших задач текущего момента, их сознательная готовность выполнить программу большинства Государственной Думы и их обязанность опираться не только при выполнении этой программы, но и во всей их деятельности на большинство Государственной Думы.

Кабинет, не удовлетворяющий этим признакам, не заслуживает доверия Государственной Думы и должен уйти. (Шумные аплодисменты).

«Петроградский листок», 2 ноября

Речь П. Н. Милюкова.

Блестящую речь произносит затем П. Н. Милюков. Яркая по форме и по содержанию, она производит глубокое впечатление на всю Думу. Даже лица, не входящие в блок, признали ее одной из лучших речей, которые когда-либо произносились в Государственной Думе.

Речь эта задержана и оглашению не подлежит.

«Российский гражданин», 2 ноября

Речи, произнесенные вчера при открытии Государственной Думы гг. Чхеидзе и Милюковым, не разрешены цензурою к напечатанию в газетах, но публика и члены Думы, которые слыхали эти речи, разнесут их, конечно, по всей России, и если правительство не примет немедленно решительных мер, то Павел Николаевич Милюков сыграет такую же роль, какую сыграл г. Барнав, лидер «друзей конституции», в истории французской революции…

Многочисленные памфлеты, листки и журналы распространяли в 1789 году злобную клевету про правительство Франции, обвиняя его в том, что оно будто бы сносится с иноземными врагами Франции и предает родину. На почве такой гнусной клеветы легче всего смутить народные массы.

П. Ф. Булацель

3. Н. Гиппиус, 4 ноября

Первого открылась Дума. Милюков произнес длинную речь, чрезвычайно для него резкую. Говорил об «измене» в придворных и правит, кругах, о роли царицы Ал., о Распутине (да, и о Грише!), Штюрмере, Манасевиче, Питириме – о всей клике дураков, шпионов, взяточников и просто подлецов. Приводил факты и выдержки из немецких газет. Но центром речи его я считаю следующие, по существу ответственные, слова: «Теперь мы видим и знаем, что с этим правительством мы также не можем законодательствовать, как не можем вести Россию к победе». <…> Речь произвела в Думе впечатление. Чхеидзе и Керенскому просто закрыли рот. Всем остальным не просто, а по печатному. Не только речь Милюкова, но и речи правых, и даже все попытки «своими средствами» передать что-либо о думском заседании – было истреблено. Даже заголовки не позволили.

Вечером из цензуры сказали: «вы поменьше присылайте, нам приказ поступать по-зверски». На другой день вместо газет вышла небывало-белая бумага. Тоже и на третий день, и далее.

А. В. Тыркова-Вильямс, 4 ноября

Речь Милюкова, сказанная 1/XI в Думе, была не просто парламентской речью, а парламентским действием. Обвинение, предъявленное Штюрмеру, сводилось к вопросу – глупость или измена? И так резко было поставлено – вы изменники, что казалось или надо его сейчас же арестовать, или… А что или? Мнения разбивались. Только ясно было, что мы на гребне. <…>

Во фракции 2/XI устроили Милюкову бурную овацию. Он был спокоен и доволен. Понимал, что сразу стал героем. И тут же льнул к нему Некрасов. Давно ли он пытался свалить Милюкова, даже подсунуть вместо него в председатели ЦК Винавера. А теперь был полон какой-то растерянной ласки. Может быть, действительно гордился лидером. Ведь и в Думе кадеты ходили именинниками. Но никто не знал, что же дальше? Штюрмер хотел привлечь Милюкова по 103 статье. Потом как будто раздумал. Роспуск? Нет, говорят, Совет министров счел неприличным распускать на слове измена.

А. Н. Савин, 6 ноября

В Государственной думе Милюков, Шульгин, Маклаков 1 и 2 ноября говорили о предательстве Штюрмера, Распутина, государыни. Об их речах мы знаем в Москве больше по слухам: газеты выходят теперь с большими плешинами. По-видимому, государь одновременно был и взбешен и напуган. Затаив злобу, он через Алексеева велел военному и морскому министру явиться в Думу и заявить о желании правительства работать заодно с представительством, что и было покорно выполнено; чрезвычайно странно было видеть и слышать военного министра, благодарящего Милюкова за правдивую речь.

А. Н. Бенуа, 6 ноября

Обед у Гессенов. Читали «исторические» речи Милюкова, Шульгина, Маклакова. Настроение начинает сильно напоминать настроение 1905 года. Впрочем, под «гражданским возмущением» немало низкопробной радости, что «господам теперь несдобровать». На меня эти речи не произвели ни малейшего впечатления, и мне кажется, что Государь может спать спокойно, пока имеется лишь угроза такой «оппозиции Его Величеству». Подобным Мирабо не свергнуть престола! Но, весьма вероятно, вслед за ними придут другие. А главное, продолжается война, и она сделает то, чего не в состоянии сделать «благоразумные» элементы, совершив величайшее неблагоразумие ее приятия!

В. Г. Короленко, 6 ноября

Слухи о стремлении к сепаратному миру все определеннее. Боятся революции, а немец поможет династии. «Слухи не щадят никого», – эта фраза из речи Милюкова попала в изуродованные газетные отчеты. Английскому послу Бьюкенену оказан, говорят, резко холодный прием. В Думе он стал предметом особенно горячих оваций, – ответ на поведение Штюрмера и царя.

Атмосфера насыщена электричеством. А на этом фоне трагикомическая фигурка Протопопова… <…>

Набор. Берут всех подряд: ни чахотка, ни близорукость, ни грыжа, ни отсутствие зубов, ни глухота теперь не освобождают. 3 ноября в Полтаве скоропостижно умер один из «годных» к службе, только что принятый Леонтий Беленький, житель Санжар. Он заявлял о сердечной болезни. Не обратили внимания… В Санжарах жена и семеро детей. Беднягу тянул обычную лямку, пока жизненная телега шла в тяжелой, но привычной колее. Из него сделали воина – и бедняга сразу умер.

Бессердечие к беднякам полное. Обращаются с будущими защитниками Родины, как со скотиной. Точно нарочно, чтобы вызвать озлобление. Здешний (Полтава – прим. авт.) воинский начальник точно сумасшедший: орет, кидается на людей и при этом, говорят, успевает получать расписки в выдаче невыданных кормовых. Тоже мне рассказывали о Миргороде. В Крюкове (около Кременчуга) уже был бунт, о котором рассказывают: запасных заперли в какой-то вагон и держали двое суток, голодных и холодных, пока они не разломали загона и не пошли в город искать управы. Стреляли в них из пулеметов… Тоже было и в Ромодане… И опять молва объясняет это преднамеренной провокацией.

Н. Н. Пунин, 6 ноября

Николаевский госпиталь, две недели…

Деревянные бараки, вокруг небольшого дворика. Нас привели вечером, часов в девять. В этот день никто из нас не ел. Мы шли через улицу из главного здания в желтых халатах, вереницей, мимо часового у ворот. Палата 2-я. Сорок коек, вшивых, полных клопов, сбитые матрасы, запах соломы; накурено, наплевано, пахнет нечистотами, хлебом, потом, тускло горят две лампы под дощатым, переплетенным балками потолком. Нас тотчас обступили; расспросы. Через полчаса нас уже ели клопы. <…>

Час ночи. Непрерывные, неумирающие шепоты во всех углах, чирканье спичек, струйки табачного дыма, хихиканье, рассуждения, философия, о, эта кошмарная философия ночью на Руси. Проклятия войне, издевательство над царем, ненависть к пиджакам, глухая завистливая злоба, эгоизм. Бог и Священное писание. Ребяческие доказательства, самодовольные сомнения, глупость, безграничная тупая темнота. Подлость и хамство, страх и хитрость, грубость и сентиментальность. Война непопулярна – в этих бараках, без исключения, – никакого понимания и никакого патриотизма. «Нам все равно, кому служить, немцу или Николаю, у немца, говорят, жить легче». Бесчисленные доводы за немцев, и именно популярен император германский: «Хениальный человек, у него всякая машина есть». Споры и угадывания, кто, по какой статье и насколько будет освобожден. Светает. День и одиночество. Все тот же страдающий, глупый, темный и нервный русский мужик.

После двух недель испытаний был освобожден на 3 месяца по сильной близорукости и стойкой нервности…

Е. Ф. Дюбюк, 7 ноября

Газеты выходят с белыми пробелами. Выбрасываются речи депутатов. Много говорят о речах Милюкова, Шульгина, Керенского, Маклакова. Вещи были названы своими именами. Имя Штюрмера склонялось по всем падежам.

В. В. Морковников, 9 ноября

Никогда, кажется, не питал такого отвращения ко всем этим «сферам. А они продолжают веселиться и жить, как будто ничего не бывало. Шальные деньги пускаются по ветру как пыль. Глядя на них, заражаются все слои населения, и нажива во что бы то ни стало, как зараза, захватывает всех. Деморализация простого народа идет гигантскими шагами. Чувствуется, как наша несчастная Россия каким-то демоном влечется к ужасной катастрофе.

Николай II, 9 ноября

Сегодня Алексей встал. Погода плохая, тает и ветрено. Днем погулял полчаса в саду и затем принял Штюрмера. После чая – Трепова. Первый уходит, второй назначается на его место. Вечером читал; голова устала от всех этих разговоров.

Ф. А. Степун, 12 ноября

Не успели мы еще по-настоящему поздороваться и перецеловаться, как <…> принялся по всеобщему требованию рассказывать о Москве, лазарете, Петербурге, «веяниях в сферах» и, наконец, о самом главном, о всех веских точках зрения на возможный конец войны.

О том, как я рассказывал, о том, как меня слушали, ты не имеешь настоящего представления. Так рассказывают и так слушают только на позиции.

Одна из «господствующих» точек зрения, а именно та, что война может затянуться и кончиться только к осени 18-го года,

вызвала со стороны Ивана Владимировича решительный отпор. Он крепкими бытовыми мазками сочно рисовал все углубляющуюся разруху страны и армии и решительно утверждал, что еще два года войны вконец изотрут Россию.

Из всех его слов, а больше по всему его настроению, я сразу понял, что фронт, за год моего отсутствия материально безусловно улучшенный, в своей духовной силе и спайке сильно пошатнулся. <…> А Иван Владимирович все говорил, говорил как всегда и мягко, и зло, с большим юмором и с жестокой правдивостью.

«Воевать два года абсурд, потому что мы уже давно перестали воевать. Штабы не воюют: они «приказывают» вниз и «доносят» вверх, втирают очки и стяжают чины. Я воюю, но меньше с немцами, чем с начальством, потому что начальник дивизии пехотный самодур, а командир бригады – махровая шляпа, потому что глупо требовать, чтобы наблюдательный пункт представлял в день по 10 схем в штаб, когда этими схемами ни один черт не интересуется, кроме дивизионных денщиков, которые их крутят на цигарки.

Пехоты у нас нет. Пополнение с каждым разом все хуже и хуже. Шестинедельной выпечки прапорщики никуда не годятся. Как офицеры, они безграмотны, как юнцы, у которых молоко на губах не обсохло, они не авторитетны для солдат. Они могут героически гибнуть, но они не могут разумно воевать.

Продовольствие, фураж – да ведь нам, в сущности, ни того, ни другого не доставляют, все это надо промышлять, за всем надо охотиться, как за дичью, и, ей-Богу, я, батарейный командир, чувствую себя более помещиком в неурожайный год, чем строевым офицером.

Нечего удивляться, что при таких условиях даже у нас, у кадровых офицеров, начинают иной раз опускаться руки и подыматься мысли: не плюнуть ли на все и не податься ли куда-нибудь поглубже в тыл.

Я, конечно, очень рад, что вы приехали, но если бы вы меня спросили, я бы, пожалуй, посоветовал вам оставаться подобру-поздорову в Москве.

Иван Владимирович вообще не склонен к монологам. Его специальность – споры, и в особенности споры с оптимистически настроенным ретивым начальством. Такая тирада, как только что приведенная, для него большая редкость.

«Новое время», 12 ноября

Отчего крестьяне не продают хлеб.

Вот голос крестьян Харьковской губернии, записанный «Киевской Мыслью».

«Мы научены», – говорили крестьяне в Харьковской губернии г. А. Петрищеву: «прошлою осенью, казна покупала хлеб по таксам, мы сглупу продавали зерно по таксе, а к Рождеству, глядь, таксу отменили, а назначили твердую цену, много выше против таксы, – тогда стали паны продавать. В прошлом году нас обдурили и теперь захотели, На осень мужицкую цену назначили, а к Рождеству опять панскую введете… Но желаем продавать. Будем ждать панской цены»…

В другом селе крестьяне говорят по иному. Они резонно заявляют:

– «Какая же это справедливость?! – На то, что мы продаем, – на хлеб такса есть… А на то, что покупаем, нет… За спички с нас дерут!! А мы не смей против таксы… Так нельзя».

– «Из-за чего продавать. Дай мне керосину, сахару, железа, сапоги, плуг, машин, – тогда я зерно привезу.

Торговля тож зовется: зерно отдай, деньги получи и смотри на них, – оно и деньги, а купить на них нечего… Так на что ж мне такие деньги?»

«Раннее утро», 15 ноября

В Вологде объявилась забастовка крестьянских баб, торгующих молоком. Молоко исчезло с рынка, так как назначенную думой таксу бабы находят низкой и обидной для себя. С нас, говорят они лавочники дерут за все безбожные цены, а нас заставляют продавать молоко по дешевке. Положение горожан получилось критическое: молока нет, и в поисках за ним отправляются на тракты и в соседние деревни.

К. Аркадский, 15 ноября

Что свалили Штюрмера – это прекрасно, это существенный шаг вперед и большая победа. Но все надежды, возлагавшиеся сначала на нового Премьера, рушатся. Ему, несмотря на все его желание, не позволят, по-видимому, отделаться даже от А. Д. Протопопова, у которого оказались очень сильные и высокие покровители в сферах. Между тем положение Протопопова и с ним вместе и самого нового Премьера становится в Государственной Думе совершенно невозможным… Ведь

А. Д. Протопопов ухитрился поставить себя так, что ему в Таврический дворец и появиться невозможно и что его удаление из министерства считают первым условием для того, чтобы у Госдумы установились хоть сколько-нибудь сносные отношения с главой правительства.

В. А. Теляковский, 18 ноября

Сегодня я был с докладом у Министра (В. Б. Фредерикс – прим. авт.) нашего. Граф на вид очень озабочен как общим положением внутри страны, так и тем, что по состоянию своего здоровья не может ехать в Ставку, где, по его мнению, происходят нетактичные распоряжения и нет человека, который бы дал искренний настоящий совет. Так, например, после доклада, сделанного председателем Государственной думы, Родзянко не был приглашен к завтраку, что обыкновенно делалось, а в настоящую минуту необходимо. Граф неохотно говорит о политике, но я, его давно зная, и сам мог в его молчании на мои вопросы отгадать ответ. У него был А. Ф. Трепов и продолжительно беседовал. Слух о том, что он уходит, подтверждается, ибо Трепов ставит условием уход Протопопова из министерства внутренних дел. Граф думает, что завтра в Думе произойдет скандал и ее распустят, а это может быть началом больших осложнений. Я редко видел графа в таком настроении.

В. М. Пуришкевич, 19 ноября

Тяжело записывать эти строки, но дневник не терпит лжи: живой свидетель настроений русской армии от первых дней войны великой войны, я с чувством глубочайшей горечи наблюдал день ото дня упадок авторитета и обаяния царского имени в войсковых частях, и, увы! не только среди офицерской, но и в толще солдатской среды, и причина тому одна – Григорий Распутин. <…> И вот я сказал, и тогда ему (Николаю II – прим. авт.) в ставке и сейчас в Государственной думе, на всю Россию горькую истину и как верный, неподкупный слуга его, принеся в жертву интересам родины личные мои интересы, осветил ту правду, которая от него скрывалась, но которую видела и видит вся скорбная Россия.

Да, я выразил то, несомненно, что чувствуют лучшие русские люди, без различия партии, направления и убеждений. Я это понял, когда сходил с трибуны Государственной думы после моей двухчасовой речи.

А. В. Орешников, 20 ноября

Вчера возобновились думские заседания; прекрасную, искреннюю речь сказал Пуришкевич. Трепов прочел недурную декларацию правительства.

А. М. Сиверс, 22 ноября

Сегодня в газетах есть речь Пуришкевича в Думе – хорошо и верно очертил он картину неурядиц тыла. С одной стороны возмущаются мародерами тыла, а с другой – ничего не делают для их обуздания, и главные виновники остаются по-прежнему – наседают как всегда на стрелочников – мелких лавочников; крупные же мародеры не несут ни ответственности, ни наказания. <…> Пуришкевич привел примеры, что сильные мира не безгрешны: «Я вам укажу на крупного бобра… на генерала Воейкова», который, несмотря на недостаток вагонов, добывает себе для перевозки своей «куваки». Построена даже железнодорожная линия к его имению, где выделывается «кувака», он получил 1 000 000 на эту железную дорогу.

«Генерал от кувакерии» – назвал его Пуришкевич. Другой бобер – бывший министр Бобринский, который также пользовался вагонами для вывоза из своего имения суперфосфата. Вагоны давал бывший министр путей сообщения. Ныне председатель Совета министров Трепов… Это жизнь! Это закулисная сторона жизни.

К. В. Ананьев, 22 ноября

Сегодня нам предстоит идти на позиции. Последние дни почему-то мало отпускали сахара и приболтки к супу: картошки, муки, круп и прочего. Сегодня на ужин солдатам дали «воду с мукой». Я приказал роте одеваться, а сам ушел в блиндаж. Вдруг слышу: «Не одевайся! Не одевайся! Не пойдешь на позицию! 13-я рота – <…> уже оделась – раздевайся! и т. д.» Начало разноситься по всему биваку. А в 10 роте с криком «ура!» бросились на фельдфебеля и избили его за то, что тот вздумал какого-то солдата ударить. Собрались солдаты толпой и пошли к командиру полка. Он вышел, выгнал их. Один из офицеров выхватил шашку. По всему биваку загремело: «В ружье!». Солдаты бегут к винтовкам. В 5 роте начинают заряжать винтовки. Но скоро всё утихает.

М. М. Богословский, 23 ноября

Сенсационный отчет о думском заседании. Марков 2-й грубо обругал Родзянку, за что исключен на 15 заседаний. Вследствие этой выходки несколько членов Думы вышло из группы правых. Правая группа, очевидно, разваливается, и мы присутствуем при интересной эволюции взглядов. Теперь правой стороной Думы будут уже не люди, держащиеся за абсолютный строй в его чистом виде, а люди вроде графа В. А. Бобринского и Пуришкевича – монархисты, но признающие необходимость представительства, сторонники представительной монархии. Эта эволюция и так была неизбежна; война ее значительно ускорила, ускорив темп всей русской жизни.

Из Румынии сегодня весьма плохие известия. Немцы опять взяли верх; победа над ними, хотя и официально возвещенная, оказалась пуфом.

A. Первушин, 23 ноября

То, что у нас происходит, не попадает в газеты, так как писать нельзя. Так, 18,19, 20 ноября в Семипалатинске были разгромлены и разграблены до 10 магазинов и причинены убытки около миллиона рублей.

Поводом послужило повышение цен товаров на 300–600 %. Губернатор (и. д.) оказать воздействие на торговцев отказался. Заговорили о самосуде и мести, и вот началось дикое и исступленное разграбление. Власть, храбрая в мирное время, проявила полное «непротивление злу». Вызванная для охраны имущества дружина оказала сочувствие грабителям. Военные вели себя самым недостойным образом, некоторые нижние чины сами участвовали в расхищении товаров. Часть офицеров-прапорщиков была избита. Но непротивление злу было выдержано до конца. Так шел грабеж три дня.

B. П. Кравков, 24 ноября

Получил бумагу с фронта о созыве в корпусе совещания врачей и присылке его заключения по вопросу: можно ли убавить солдатский пек хлеба до двухфунтовой дачи согласно следующего представления интенданта армии Юго-Западного фронта от 25 октября № 52360: «Последнее время наблюдается расстройство транспортировки припасов, и следствием этого – повсеместный на фронте недостаток продуктов довольствия и жалобы частей на неудовлетворение их требований. В видах успешной ликвидации кризиса облегчением железным дорогам подвоза припасов и требования Ставки предполагается ходатайствовать об уменьшении дачи хлеба до 2 фунтов и совершенной отмене риса (его уж давно солдаты наравне с крупой не видят! – мое примечание) или заменяющих его продуктов, так как, по имеющимся сведениям, трехфунтовая дача (фактически тоже давно уже перешли на 2 – фунтовую дачу! – мое примечание) хлеба несомненно велика и не поедается нижними чинами (это за отсутствием каши-то с маслом?! – мое примечание); рис же, введенный в рацион солдата (номинально! – мое примечание) единственно как диетическое средство, в последнее время, за неимением его в продаже, все равно войскам не отпускается, следовательно – должны быть отменены и заменяющие его продукты (?!?! – мое примечание). Эти мероприятия дадут ежедневную экономию без всякого ущерба для питания людей (?!?!) 90 вагонов, что составляет до 10 % от общего подвоза армиям. По приказанию Главного начальника снабжения прошу по изложенному вашего заключения». Подписал и скрепил NN. Какова логика?! Полный развал… Быть революции, как бы война ни кончилась!

Д. В. Фибих, 24 ноября

В Пензе ходят странные слухи. Говорят, что будто бы на соборной колокольне поставлен пулемет, будто бы разосланы кем-то прокламации, зовущие не то сегодня, не то 26-го на Московскую улицу всех, желающих заключения мира. Уж один факт появления в обществе таких слухов показывает ненормальное, неспокойное состояние общества.

С. И. Вавилов, 25 ноября

Хаос внутри, хаос здесь. Армия, по-видимому, забывает о войне. Солдаты роют уютные землянки, части справляют с помпой ротные праздники, великие князья разъезжают и раздают первопопавшимся медали и кресты. А солдат перестал быть солдатом, трусит и бежит. Немецкая сволочь ворвалась в Бухарест, визжит, хрюкает, захлебывается от восторга, и в душе тупая, мучительная боль. Чувства притупились, но тупое страшнее острого. Россия сейчас как будто загнила и близка к смерти. Не удивлюсь, если в марте немцы будут в Киеве и Одессе и если рухнет все. Но не так жаль побежденного, как противен омерзительный аккуратный свиноподобный победитель. Он сейчас не выходит из головы.

М. С. Анисимов, 27 ноября

Холодная погода. Воспоминание с грустью на душе о домашней жизни. Грустно, грустно, сам себе не рад. Все страдания, когда они пройдут и когда настанет жизнь спокойная. Ночь темная.

Н. В. Устрялов, 27 ноября

В Думе обсуждался продовольственный вопрос, в Совете (Государственный Совет – прим. авт.) – декларация правительства. Везде напряженная атмосфера, разлад, изоляция власти. Совет и тот охвачен «оппозиционным» настроением, Коковцев, Гурко голосуют за министерство доверия и против «скрытых влияний». Везде говорят о «гнусной распутиновщине», но в печать эти слова не допускаются… <…>

Трудно. Кабинет бессилен, царь слеп, бестолков и безволен, царица больна религиозным помешательством, Россией правят пройдохи, темные проходимцы, безграмотные мужики и Бог знает кто. Все это знают, даже официальное правительство, видимо, тяготится и тревожится этим. И растет недовольство против самой верховной власти. Здесь, в Петербурге, особенно остро чувствуется вся небывалая напряженность положения. В Москве не так. Здесь видишь, что все – на волоске. Долго так длиться едва ли может. Совершилось даже единение палат, еще недавно представлявшееся невероятным. Пуришкевич и тот обличает Гришку Распутина, с которым не может справиться Россия, в свое время сумевшая справиться с Гришкой Отрепьевым. Что же это? А Шингарев сравнивает нашу эпоху с эпохой французской революции. И грозно предостерегает. Да, отечество в опасности – подтверждает Таганцев. Говорят уже о министерстве спасения, ибо реально ощущается возможность гибели.

М. М. Пришвин, 27 ноября

Развал. «Авось», «а мало ли что», «перемелется», – все эти утешения, всегдашние спутники русской жизни даже в самое тяжелое время, теперь исчезли, и в первый раз в жизни я испытываю, «что отечество в опасности». Экономическая картина: урожай, а все мельницы стоят (твердые цены), сено не заготовили, потому что военное ведомство не дало проволоки, борьба за продукты между фронтом, заводами, обороной и обществом. Глас народа: измена. Что делать с дешевеющими деньгами? акции Игнатова. Власть стала подобна товару и носители власти – спекулянтам…

А. Жуков, 27 ноября

Государственная дума клеймит правительство, да оно того стоит, но виновато ли правительство в наших тыловых разрухах? Не виноват ли тот, кто сидит выше правительства? Ведь нашему правительству лишь стоит приказать, и оно пойдет туда, куда ему укажут. Если бы свыше сказали, что правительство должно быть ответственным, то так и было бы. Но этого нет и не будет, а потому Государственная Дума ломится в открытую дверь. С тем, что правительство наше негодно, согласен весь народ, но вести войну до победного конца тогда, когда она уже проиграна, в этом Государственная Дума заблуждается, и народ с ней не согласен. Пока не поздно, надо говорить о мире, а не о войне до конца; до конца мы и так довоевались, дальше ни плыть, ни ехать. Вот мнение народа, и если не будет заключен мир, то вас, народных избранников, сам народ возьмет за горло.

Неизвестный, 27 ноября

У нас в городе (Покровск – прим. авт.) ждут со дня на день революции, к нам в волостное правление привезли 2 пулемета только не знаю на чью голову, а в городе 4 пулемета, разговоры такого рода идут: едут будто бы к нам несколько студентов в помощь крестьянам, а также разговор ведется, что в Самаре была уже революция поразбивали магазины… то правительство выставило на голодных женщин полк солдат и командовали стрелять, но солдаты не стреляли, потом заставили вооруженную полицию, то полиция много ранила. Мы тоже ожидаем.

Р. М. Хин-Гольдовская, 28 ноября

Настроение такое, что не только в Государственной Думе, но и в Государственном Совете и даже на съезде объединенного дворянства требуют перемены «системы», громят влияние «темных» сил, т. е. Распутина и «камарильи»… Так страшно это чувство надвигающегося шквала. Мне, минутами, кажется, что я вижу, как он бежит…

Декабрь

Е. Ф. Дюбюк, 1 декабря

Боря сказал, что газетчики продают телеграммы, крича: «Враги просят мира!». Побежал за телеграммой. В телеграммах нота четверного согласия (Германия, Австрия, Болгария и Турция) о готовности вступить в мирные переговоры… Неужели это весточка действительно мира? Как будет реагировать Россия? А союзники? Отвергнут ли? Или вступят в переговоры? И если да, то на каких условиях? Мир без аннексий?..

Бежал по улицам, на глаза навертывались слезы, сердце билось, вспоминалось начало войны, миллионы загубленных, хотелось плакать…

Чернывшев, 2 декабря

За обедом Братанову принесли газету, в которой прочли будто бы немцы и их союзники просят мира или вернее предполагают начать переговоры о мире, подтверждая тем что они на всех фронтах имеют успех, что силой их сломить не возможно, что война уничтожает все культурное и если четверное согласие (Антанта – прим. авт.) не согласится на мир то они будут продолжать начатое дело до победного конца. Сведение это в высшей степени интересное, чем это оно вызвано, коли немцы имеют на всех фронтах успех зачем предлагать им мир, когда они могли бы дело действительно до конца, затем смущает это сообщение еще тем, что не есть ли это результат тех темных сил о которых так много говорилось в Государственном Совете и в Государственной Думе, времена наступают в высшей степени интересные как-то на это будут реагировать наши Верхняя палата и Дума.

К. Сахарук, 3 декабря

Дай Бог, чтобы предложение Германии приступить к мирным переговорам было принято. Член Госдумы П. Н. Милюков в Англии сказал, что варвары напали на нас. Теперь эти варвары предлагают восстановить нарушенный ими мир, и если Великая Россия отклонит сделанное варварами предложение, то страшно подумать, что та страна, откуда несколько лет тому назад раздавалось слово истины, теперь позабыла его и вступила на варварский путь. Все крестьяне при встрече со мной только и говорят: пошли Ты, Господи, скорей мир, полно проливать невинную кровь.

А. В. Орешников, 3 декабря

Наши и румынские войска в районе Бузео отступают, в связи с чем отходят войска, занимавшие позицию на реке Яломице. Длинный ряд торговых судов союзных держав и нейтральных потоплен германцами. Русское правительство в лице нового министра иностранных дел Покровского отказало Германии в переговорах о мире, что было сказано вчера в речи Покровского в Государственной Думе.

Р. М. Хин-Гольдовская, 3 декабря

Когда я смотрю на бесконечные хвосты, которые с утра до вечера дежурят у всех лавок, мне становится страшно. Согбенные фигуры, мрачные лица, женщины от усталости опускаются на тумбы, дети устраиваются прямо на тротуаре, «счастливые» примащиваются на ступеньках магазина или подъезда. Все разговоры только о дороговизне… Обыкновенные сапоги, которые прежде рабочие и дворники покупали за 18 рублей, теперь стоят 48 рубля. Калоши – 36 рублей. Фунт сливочного масла – 3 рубля 50 копеек. Аршин солдатского сукна 14 рублей. Сажень дров – 40, 50 и 60 рублей. Ропот этих живых людских «хвостов», серыми змеями обвивающих Москву, этот ропот непрерывно шепчущих голосов, который вот-вот перейдет в крик… несет в себе что-то зловещее. Женщина с озлобленным лицом говорит соседке по хвосту: все есть и ничего нет!..

До чего только мы дойдем… Одна надежда – на долготерпение русского человека…

Л. А. Тихомиров, 4 декабря

Страшно подумать, из-за какой ничтожной и гнусной личности поднимаются все эти черные тучи над Монархией. Ведь собственно, что это за «темные силы»? В основе всего только Григорий Распутин. Тут, которые около него налипают – мелочь и не важны. И вот только из-за этого ничтожного и гнусного человека потрясаются самые основы Монархии. Беспримерно в Истории. Готовы жертвовать Штюрмерами, Кур-ловыми, кем угодно – но Григорий, от которого и идет гибель, остается незыблем. Нечто роковое и мистическое.

А. Е. Снесарев, 4 декабря

Теперь в тылу все политиканствует и на страданиях страны хочет построить новый порядок и свое благополучие. Для них война – не война, а благоприятный момент: общее неудовольствие, войска нет, впечатлительность огромная: настраивай, как хочешь. Армию – эту жертвующую собой, умирающую, лучшую часть России – не слушают, ее мнения знать не хотят. Ее похваливают, как некогда хвалили гладиаторов в цирке, и думают, что этого и довольно. Армия скажет им свое слово и 1) умаление прав своего Верховного вождя, с нею страдающего; 2) губительное политиканство; з) преследование других целей она им не простит.

Очень опасный симптом – ослабление активной упругости и слабое (почти нулевое) достижение поставленных задач, а между тем потери громадные. Это говорит о том, что директива дана крепкая и настойчивая, и проводится она до корпуса включительно, а в исполнении заметна слабость, неумение, недостаток настроения и т. п. Например:

1) вся 9-я армия не может сдвинуться с места, между тем как это для спасения положения сугубо необходимо; 2) 43-я дивизия за операции 15–18 ноября потеряла 8–9 тысяч человек (11 рот пленными, с батальонными и ротными командирами) и отброшена в исходное положение; 3) 65-я дивизия за бои 15–30 ноября потеряла 91 офицера и 4269 нижних чинов и почти отброшена в старое положение… Ведь это очень серьезно, над этим надо думать и лечить раны. Ведь при таких потерях мы погубим все мужское население, а наш гениальный стратег – русская баба – не сможет народить новых людей для заполнения пустующих рядов…

М. С. Анисимов, 5 декабря

Пасмурная погода и теплая. Больных во 2-й лазарет прибывает каждый день 40–50 человек. Народ очень болеет более дизентерией, народ простывает. Пища слабая, варенная фасоль. Наши солдаты не привычны к ней. Ночь темная.

Неизвестный, 6 декабря

Бои идут, но только без пользы, немец очень сильный, техника его очень большая, он пускает на нас удушливые газы…

У немца есть еще новое изобретение: пускает облако – пламя горючее, что сохрани Бог – от этого спасенья нет. Много наших братьев на том свете.

В. Г. Короленко, 7 декабря

Падение личного престижа царя громадно. «У него только 11», – передавали мне недавно отзыв одной чрезвычайно благонамеренной старушки. Предполагается, что у нормального человека должно быть непременно 12 (одной клепки (?) недостает). Недавно об этом, т. е. о падении престижа написала какое-то смелое письмо княгиня Васильчикова, жена министра. Она «описала настроение законодательных учреждений и политических кругов, причем указала, что это настроение проникло в глубь России». Послала, говорят, без ведома мужа. В результате она – выслана в свое имение, в Псковскую губернию.

Царь добился, наконец, того, что бывает перед крупными переворотами: объединил на некотором минимуме все слои общества и, кажется, народа и дал этому настроению образ и чувство. Заговорило даже Объединенное дворянство – недавний оплот реакции.

В. А. Теляковский, 7 декабря

По поводу выходки княгини Васильчиковой в обществе мнения разделились, Знающие ее за гордую, глупую и весьма самонадеянную женщину не одобряют ее поступка ввиду того, что странно писать письма после постановлений Государственного совета, Думы и дворянства. Кроме того, тут видят умышленный женский маневр, чтобы воспользоваться случаем и заставить своего мужа покинуть Петроград, где он очень увлекся княгиней М. Трубецкой (урожденной Долгоруковой). Этим и объясняется, что она написала письмо, не сказав об этом своему мужу. Говорят, что когда Великая Княгиня Виктория Федоровна была у Императрицы Александры Федоровны (рассказывала В. И. Мятлева сегодня) и говорила Императрице, как против нее настроены общество и народ, Императрица указала ей на груду писем, которые она получила, и, между прочим, упомянула о письме княгини Васильчиковой, но показать его не пожелала. Не показала она его и Министру нашему Фредериксу, который ее просил, чтобы знать, в чем дело, имея поручение говорить о высылке князю Васильчикову. Вообще, письмо это Императрица никому не пожелала показать и сказала, что она обижена не только как Императрица, но и как мать, и как женщина. Императрица сказала, что довольно уже пожертвовали стариком Штюрмером, но Протопопова не дадут, лучше уж лишиться Трепова, который проскочил без ее ведома. Императрица не верит, что против нее настроены, и не верит тем, кто ей про это говорит – так что все эти письма, с которыми к ней обращаются, совершенно бесполезны. Государь Император предполагал говорить с Государственным советом и Думой 6 декабря, но его предупредили, что будут просить об удалении Распутина, а потому Его Величество решил 4 декабря уехать и 6 декабря провести в Ставке. <…>

Когда Родзянко был принят в Ставке, то аудиенция длилась около 1½ часов. О современном положении было доложено Государю Императору во всех подробностях, а также о существующем настроении. Его Величество выслушал Родзянко безмолвно и, ничего не сказав, с ним простился. Молчание это, конечно, было очень знаменательно.

Н. Н. Пунин, 9 декабря

Всякая другая нация избавилась бы от правительства, подобного нашему, в двадцать четыре часа; я стыжусь принадлежать к нации, которая не избавилась от него вот уже в течение месяца… Чтобы из народа, подобного нам, сделать что-нибудь путное, его следует хлестать. Нас, в частности, следовало бы прогнать за Урал, чтобы камни и лед пробудили в нас хоть какое-нибудь мужество.

«Новое время», 10 декабря

В Добрудже в виду атаки превосходных сил противника наши части, оказав сопротивление, начали отход к северу.

А. В. Тыркова-Вильямс, 12 декабря

Неделя слухов. Сначала все ждали к 6 декабря торжественного приема Думы и Государственного Совета. Какого-то акта, чуть не министерства доверия (!!). А получили рескрипт Питириму, прямой вызов тем, кто и в Думе, и в Совете, и на Дворянском съезде говорил о злом влиянии темных сил. Потом высылка кн. Васильчиковой. Текста письма никто не видел. Она написала и сама опустила в почтовый ящик. По-видимому, ей в голову не приходило, что этот поступок может иметь и не личный характер. Когда ее выслали, светские дамы стали собирать подписи под заявлением, что и они присоединяются к этому письму. Говорят, собрали около 200 подписей и потеряли лицо. Ну и Бог с ними, хотя протест из такой среды может быть лично чувствительнее.

Упорно говорили, что Брусилов умолял Государя наступать, видя в этом военную необходимость, и еще упорнее уверяли, что он получил не только резкий отказ, но и револьвер – можете, дескать, стреляться. Конечно, оказалось вздор (последнее), но как слух характерно.

Еще до заявления Вильсона в еврейских кругах, газетных и деловых, уверяли, что Бетман-Гольвег выступал потому, что у него уже есть тайное мирное соглашение со Штюрмером. Не все этому верят. Но факт тот, что мы нигде не попробовали наступать, когда немцы гнали румын.

Даже англичанин, верно предсказавший выступление Бетман-Гольвега, уверяет, что через три месяца будет мир. Так как у немцев очень туго с продовольствием, то этому можно поверить. Но ведь и у нас с едой плохо. Недаром ходит анекдот: Что стоит государственный заем? 95 рублей. – А фунт масла? 3 рубля 50 копеек. – А когда будет мир? Когда заем будет стоить 3 рубля 50 копеек, а масло 95 рублей.

Шингарев не придает значения американскому выступлению и считает, что лето еще повоюем.

Это все разговоры. А факт – это Григорий Распутин. Запрещение не только съездов, но и заседаний союзов, и распоряжение петроградского градоначальника, чтобы никто не разговаривал не только о ложных, но и о «неложных слухах о правительственных распоряжениях, общественном бедствии или иных событиях». Иначе штраф 3000.

Милюков рассказывал, что о нем существуют легенды: хотели его арестовать, но английский посол вызвал его к себе, держит в посольстве и арестовать не позволяет.

К. В. Ананьев, 13 декабря

Вообще отпускные солдаты ведут себя ужасно, но это можно объяснить и тем, что на железных дорогах нет поездов и им приходится ехать на паровозах-тендерах, на крышах вагонов. Их арестуют и прочее, но все они – отпускные, один за другого, и загалдят. Выбивают окна, двери, не боятся никого на свете. Некоторые возят домой бомбы, и нередки случаи, когда они в вагонах разрываются.

Д. Максимович, 13 декабря

Их бы каждого взял в ряды войск, разных министров, которые обдумывают, чтобы вести войну и посадить бы их на секрет и одеть бы так, как мы сейчас одеты, что, шинель рваная, а гимнастерок нет, он тогда бы и узнал вести войну или нет… Эта война одно захотели перевести народ, больше ничего. Запродали, а сейчас хотят обратно взять, нашего брата класть.

М. Митроцкий, 13 декабря

Здесь (Петроград – прим. авт.) такая неразбериха, что трудно сказать, кто прав, кто виноват… Милюков и Кº царствуют безраздельно. Правительство открыто поносится на улицах… Речи в Государственной думе продолжают носить революционный характер… Правительство, бездарное и трусливое, лишь работает на руку революционным элементам. Если не случится чуда, то неизбежны внутренние беспорядки, которые приведут нас к позорному миру…

Николай II, 13 декабря

Ну, теперь о Трепове. Он был смирен и покорен и не затрагивал имени Протопопова. Вероятно, мое лицо было нелюбезно и жестко, так как он ерзал на своем стуле, – говорил об американской ноте, о Думе, о ближайшем будущем и, конечно, о железных дорогах. Относительно Думы он изложил свой план – распустить ее 17-го декабря и созвать 19-го января, чтоб показать им и всей стране, что, несмотря на все сказанное ими, правительство желает работать вместе. Если в январе они начнут путать и мутить, он собирается обрушить на них громы (он вкратце рассказал мне свою речь) и окончательно закрыть Думу. Это может произойти на второй или третий день их новогодней сессии! После этого он спросил меня, что думаю я. Я не отрицал логичности его плана, а также одного преимущества, бросившегося мне в глаза, а именно, что если бы все случилось так, как он думает, мы избавились бы от Думы недели на две или на три раньше, чем я сначала думал (в середине января вместо начала февраля).

Итак, я одобрил этот план, но взял с него торжественное обещание держаться его и довести до конца.

Александра Федоровна, 14 декабря

Я опять почти не спала эту ночь, оставалась в постели до завтрака, так как у меня все болит и легкий озноб. Благодарю тебя за милое письмо. Трепов поступил очень неправильно, отсрочив Думу с тем, чтобы созвать ее в начале января, в результате чего никто (Родзянко и все, на кого они рассчитывают) не поедет домой, и все останутся, и в Петрограде все будет бродить и кипеть. <…>

Любимый мой, наш Друг (Распутин – прим. авт.) просил тебя закрыть ее 14-го, Аня и я писали тебе об этом, и видишь, у них теперь есть время делать гадости. <…> Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом – сокруши их всех – не смейся, гадкий, я страстно желала бы видеть тебя таким по отношению к этим людям, которые пытаются управлять тобою, тогда как должно быть наоборот.

Графиня Бенкендорф была так оскорблена письмом княгини Васильчиковой, что сделала в городе целый ряд визитов пожилым дамам, княгине Lolo, графине Воронцовой etc., и всем им говорила о том, что считает позором то состояние, до которого дошло общество, забывшее все принципы. Она просила их прежде всего строго поговорить с дочерьми, которые говорят и ведут себя ужасно. По-видимому, это произвело впечатление, так как о ней теперь говорят; они видят, что письмо было на самом деле неслыханного содержания, а вовсе не столь очаровательное, как иные стараются уверить. <…>

А вот контраст – телеграмма от «Союзов Русского Народа» просит меня передать дело тебе. Одни – гнилое, слабое, безнравственное общество, другие – здоровые, благомыслящие, преданные подданные – их-то и надо слушать, их голос – голос России, а вовсе не голос общества или Думы. Так ясно видно, где правда; они знают, что Думу следует закрыть, а Трепов не хочет слушать их.

Если их не слушать, они возьмут дело в свои руки, чтобы спасти тебя, и может невольно выйти больше вреда, чем лишь одно твое простое слово – закрыть Думу, – но до февраля: если раньше, они все застрянут здесь. <…> Теперь война, и в такое время внутренняя война есть высшая измена. Отчего ты не смотришь на это дело так, я право не могу понять. Я только женщина, но душа и мозг говорят мне, что это было бы спасением России – они грешат гораздо больше, чем это когда-либо делали Сухомлиновы.

А. Н. Бенуа, 15 декабря

Вместо какого-либо шага к миру приказ Государя по войскам с пометкой «Царьград». На кого это может теперь действовать? Кто это ему советует? И как «нетактично» теперь, на третий год несчастной войны, при уже полном истощении всенародно раскрыть ее настоящую подоплеку. Ох, доиграются до катастрофы, ох, допляшутся! Любопытно было бы знать, какая на сей раз (поистине темная) действовала сила. Едва ли Распутин. Ведь он, говорят, всецело за мир; за это его даже обвиняют в измене, в подкупе! Неужели наш милый Палеолог? В редакции Гессен, с лукавой улыбкой и «секретно» подмигивая, молвил на мое сетование: «Нет! Это скоро кончится!»

И. В. Устрялов, 15 декабря

Внутри страны все растет недовольство. И лейтмотивом настроений является прямая ненависть к верховной власти – к царице, к самому царю. Чем дальше, тем глубже проникает эта ненависть и тем шире она распространяется. Самые консервативные классы, самые умеренные люди ею постепенно заражаются. Трон колеблется – это несомненно, и правы съезды, стремящиеся громко об этом заявлять. Быть может, еще не поздно. Какую любовь, какую славу мог бы стяжать себе царь в эти два с половиной года! Как легко мог бы он затмить едва ли не всех своих предков! Казалось, счастье само давалось ему в руки, неслыханное, небывалое, соответствующее тому патриотическому подъему, что был в начале войны… И как назло, все моменты пропущены, все надежды обмануты, сделано все, чтобы оттолкнуть народ, раздражить, разочаровать его. Результат налицо.

Нехорошо, что падает престиж монархического принципа. Революция в России будет ужасна, нелепа, как были нелепы революционеры 1905 года.

Что-то будет? Живем прямо-таки как на вулкане, вот-вот ожидая извержения. Уже слышны подземные удары, уже колеблется почва… Да минет нас чаша сия.

И. С. Ильин, 15 декабря

Это будет уже третий выпуск со времени моего пребывания. Прошлые два выпуска не произведенных было в первом выпуске три человека и во втором два – все остальные были выпущены прапорщиками. Разумеется, может быть, десяток достоин только быть офицерами и руководителями нижних чинов, так как ни по своему развитию, ни по культурному уровню все эти юнкера стоят не выше хороших фейерверкеров и безусловно уступают фельдфебелям и сверхсрочным, но все же, несмотря на это, их выпускают и они идут командовать солдатами.

М. М. Богословский, 16 декабря

Над русскою землею нависла какая-то темнота. Утром до 10 часов так темно, что ничего делать нельзя. На фронте – вялое затишье, скорее с неудачами для нас, чем с успехами. Внутри гниль, уныние, дряблость и революционная лихорадка, гнилостная революционная лихорадка. Когда натиск на министерство в Думе не удался, выдвинуты были московские съезды, назначенные на 9 и 10 декабря, якобы по «продовольственному вопросу», но на самом деле для провозглашения тех же самых резолюций в еще более резкой форме. Когда съезды не удались, были запрещены, в Думе кадеты начали фокусничать, чтобы так или иначе огласить по поводу запросов революционные резолюции съездов. Министерство потребовало закрытых дверей; оглашение не удалось. Тогда Милюков, совершенно как фокусник, предложил поставить на повестку обсуждение какого-то еще в июле предложенного «вопроса» об отношении правительства к земскому и городскому союзам, чтобы по этому поводу заговорить о «московских событиях», как стали называть запрещение съездов (подумаешь!). Министры ответили отказом обсуждать теперь «вопрос».

П. Н. Гащаев, 17 декабря

На станцию Кропчево Северо-Западной железной дороги прибыл воинский поезд № 59 номер эшелона 22072 прапорщик этого эшелона наказывал солдата кнутом, вывел его и раздел до рубахи и положил на снег между рельсами и начал наказывать палкой. После позвал 25 солдат и велел бить им прутом по голому телу, кто бил тихо этого он ударял по лицу.

Так били все солдаты, а после того прапорщик пинал его в грудь ногами. Солдата понесли в вагон два солдата. Прапорщик обратился к солдатам и сказал: «Вот теперь видите какую я власть имею над Вами».

Отпечатайте это в газете.

Л. И. Крылов, 17 декабря

После выборов пошел в Архиерейский Дом, где Архиепископ Серафим собрал депутатов епархиальнаго съезда и сказал им длительную речь. Начало ее было вяло и, думается, неискренно (об исчезновении иконы Казанской Божией Матери, оскудении благодати; о революционных замыслах «союзов» и пр.), вторая часть – о влиянии «темных сил» на русскую жизнь – очень сильна. Влияние Распутина на Двор и высшую аристократию – огромно, неописуемо. Все кругом Царя этот «вонючий мужик» растлил и осквернил; а между тем все пресмыкаются пред ним. По мнению Серафима его следует утопить в Неве. О несчастном семействе Царя он, Серафим, плаче за каждой Литургией; советует и нам плакать… Протопопов – сифилитик и паралитик; все министры – ничтожества, нарочно выдвигаемые жидо-масонством; все развратно и продажно; Распутину за оказываемое покровительство платят сотнями тысяч; он купил несколько домов в Петрограде. Не возвышал своего голоса в Петрограде (в Государственном Совете) потому, что это значит принести безполезную жертву.

В. Чеботарева, 17 декабря

Заехала около семи часов в лазарет, дежурная сестра кинулась: «По телефону передали: Григорий убит». Пришли «Биржевые Новости» – подтверждение. Дети звонили: «Вечером быть не можем, служба у нас, должны с мама остаться». В одиннадцать вечера позвонила Елизавета Николаевна, мужу сказал комендант – убил Юсупов, тело не найдено. Интересно знали уже в два часа о происшествии?

Вечером, говорят, часов около пяти, узнали о пропаже, слезы, отчаяние. В воскресенье она и Татьяна Николаевна причащались. В воскресенье дети совсем не были, приехали в понедельник, заплаканные, подозрительно следящие за всеми. Татьяна вышла среди перевязок, заговорила с Варварой Афанасьевной, расплакалась, пришла обратно в операционную, еле сдерживалась.

20-го вернулся государь, поехали навстречу, долго оставались в вагоне; вышел растерянный, забыл поздороваться с встречавшими, вошел в покои, тогда вспомнил, вернулся, молча пожал руки. Результат – утверждение Протопопова, полное торжество реакции, сейчас говорят о возможности объявления регентшей 1-го января, чтобы все министры являлись с докладом. Пожалуй, подтверждение сегодня на замечание Ольги Николаевны: «Мама неважно себя чувствует, да и устает, весь день за бумагами, много дела, утром вся кровать засыпана».

Что же это будет?

С. С. Прокофьев, 18 декабря

Вчера разнёсся слух об убийстве Распутина (имя его войдёт и в историю, и в литературу, а может и в музыку – сюжет для оперы?!!), все поздравляли друг друга, вечером на концерте Зилоти потребовали гимн. Газеты молчали, а в публике шептались, что убил граф Сумароков-Эльстон по жребию, брошенному между гвардейскими офицерами.

«Раннее утро», 18 декабря

Загадочное исчезновение.

В субботу, 17 декабря, по Петрограду и Москве разнеслись слухи о трагической смерти и исчезновении одного лица, о котором в последнее время всюду и в обществе, и даже в Государственной Думе много говорилось. Сообщения о загадочном исчезновении этого лица во многих вариациях были переданы нашей газете из Петрограда нашими корреспондентами, но по совершенно независящим от редакции обстоятельствам не могли быть помещены в газете.

«Киевлянин», 19 декабря

Телеграммы сообщают, что в Петрограде во всех антрактах по настойчивым требованиям публики был исполнен гимн.

«Боже Царя храни» – вот какими словами встретила столица известие, переполошившее всю Россию.

На днях мы писали: «Россия до отвращения не хочет революции». То событие, которое всех взволновало, было сделано С совершенно определенными чувствами и столичная толпа так это и поняла, ответив национальным гимном. Они, эти добровольные палачи, пошли ложным путем, который может быть принесет нам в будущем много бед, но мотивы, которые ими руководили ясны.

И не случайность, что страшное дело исполнено руками высшей аристократии страны. Этот слой больнее всего чувствовал унижение и позор всего того, чему мы свидетели уже столько лет. Петроградская знать не могла не сознавать ответственности за то, что великосветские гостиные приняли и культивировали «Тобольский раритет». Жгучий стыд привел к роковому концу.

Пусть те, кто способен думать, подумают над тем, что произошло. Россия хочет победить во чтобы то ни стало. Этого хотят все классы, все слои, все партии, от хаты Веремчука до дворца Юсупова. Тяжкий смертельным грех возьмет на себя та власть, которая не сумеет воспользоваться этим настроением, та власть, которая, закрывая глава и уши, ищет революции «слева» и не слышать мощных звуков национального гимна, покрывающего пистолетные выстрелы в аристократическом особняке.

(Цензурный пробел).

В. Шульгин.

О. Н. Романова, 19 декабря

Окончательно узнали, что отец Григорий был убит, должно быть Дмитрием, и брошен с моста у Крестовского. Его нашли в воде. Как тяжело и писать не стоит. Сидели и пили чай с Лили и Аней, и всё время чувствовался отец Григорий с нами.

Т. Л. Сухотина-Толстая, 20 декабря

Ясная Поляна. Вчера прочла в газетах поразительное известие: Распутина застрелили. <…> Давно уже многие говорили о необходимости «устранить» эту темную силу, и вот нашлись новые декабристы, которые пожертвовали собой для того, что они считают пользой для Родины. Мне это грустно, и я думаю о том, что совершенное преступление никакой пользы не принесет нашему несчастному отечеству, а ляжет на совести свершивших это дело кровавым, несмываемым пятном

«Застрелили собаку». По разве от этого наш правитель станет мудрее и выучится выбирать своих советчиков?

Разве истеричные, развратные женщины станут разумными и целомудренными?

Разве банкиры и министры с подмоченными репутациями станут честнее и разве они не найдут других лиц, которых можно будет подкупать для своей реабилитации?

Я думаю, что исчезновение Распутина ничего этого не изменит. А что этот случай может быть той искрой, от которой взорвется давно накипевшее народное недовольство, – не только возможно, но и вероятно. <…> Начинают говорить о мире. Не верится в то, что эти бедствия кончатся. В тылу настроение отвратительное: грабеж, жажда наживы, раздражение.

А. Н. Савин, 20 декабря

В субботу было заседание Исторического общества, прения по докладу Веселовского. Заседание происходило в советской зале, потому что все филологические помещения были заняты тремя медицинскими съездами. В большом вестибюле было необычайно людно, светло, оживлено, отчасти потому, что среди тысячной толпы – как и по всей Москве – быстро разнеслась весть, что убит Распутин, и убит в Юсуповском дворце молодым Юсуповым и великим князем Дмитрием Павловичем. Оттого было трудно слушать прения, тем более, что позже разнесся слух, что Гришка только ранен, а не убит; позже полиция старалась распустить слух, что Распутин скрыт, а не убит. Но вчера в Невке нашли обмерзший труп. Каковы будут последствия этого «события», сейчас не знает никто. Слухов и легенд масса.

«Вечерний курьер», 21 декабря

Москвичи по поводу смерти Григория Распутина.

Протоиерей Н. И. Боголюбский профессор Московского университета.

– На мой взгляд смерть Распутина не должна быть причислена к крупным событиям. Распутин был таким человеком, по поводу смерти которого и говорить то не стоит.

Товарищ председателя главного комитета союза Н. Н. Щепкин.

– Позвольте уклониться от этой темы, по этому поводу не стоит даже говорить.

Н. И. Астров.

– По моему глубокому убеждению такое явление, как Распутин, является гнусностью, позором и постыдно даже вспоминать имя этого человека. Нас окружает и так слишком много тяжелого, так что и вспоминать этого человека тяжело. Нужно постараться, чтобы все его существование было забыто и стерто с страниц истории.

М. М. Новиков.

– За последнее время роль Распутина была выдающейся в государственной жизни, беспримерной в XX веке. Убийство имеет большое и серьезное значение тем, что оно показало, что не только все общественные круги настроены оппозиционно, но это оппозиционное настроение распространилось даже до высокопоставленных лиц, до аристократических кругов. Если место Распутина займет какое-либо другое лицо, то оно будет всегда находиться под угрозой такого же проявления народной воли.

В. Г. Короленко, 22 декабря

20-го Протопопов утвержден министром внутренних дел. Говорили, что убийство Распутина поколебало его положение.

Оказалось, что над «дорогой могилой» и прочим еще теснее скреплены сердечные узы! <…>

На базарах, на улицах идут серьезные угрюмые толки о мире. Деревенский мужик покупает газеты. – Грамотен? – Ни, та найду грамотних. «Хочет узнать о мире», – комментирует газетчик. – Эге, – подтверждает мужик, и спрашивает: – А що пышуть про мыр? Я в нескольких словах говорю о предложениях немцев, о вмешательстве президента Вильсона и Швейцарии. Он жадно ловит каждое слово и потом, подавая заскорузлыми руками 5-ти копеечную бумажку, бережно прячет газету за пазуху. В деревне пойдет серьезный разговор. «Весь русский народ как один человек ответит на коварное предложение Германии…» Я думаю, что это пустые фразы. В деревне не будут говорить о международных обязательствах по отношению к союзникам и т. д., а просто интересуются тем, скоро ли вернутся Иваны та Опанасы…

Очень сложная история – мнение народа.

Я шел с газетой, просматривая ее на ходу. И меня остановили опять с тем же сосредоточенным угрюмым вопросом. И вид спрашивавшего был такой же серьезный, сдержанный, угрюмый.

А. В. Жиркевич, 24 декабря

Куда ни придешь – всюду радость, что убили старика представители нашей «золотой молодежи», убили скопом, заманив в ловушку. А в «Русском слове» рассказываются про жизнь и смерть Распутина такие подробности, что каждая из них прежде всего – пощечина нашей аристократии, двору и косвенно – царскому дому. Воображаю, что творится в Царском Селе… Недаром Государь туда экстренно приехал из Царской Ставки, бросив армию и вопросы войны.

Ф. А. Степун, 27 декабря

В общем Семеша не красноречив, и сам редко затевает какой-нибудь разговор. А потому я очень поразился, когда после моего возвращения с батареи, он, стащив с меня сапоги, стал вдруг доказывать, что нам совершенно необходимо замириться, во-первых, потому, что скоро на деревне «исть» нечего будет, во-вторых, потому, что бабы очень вольничают. Насколько я мог заметить, его особенно волновала вторая тема. Он решительно не принимал никаких моих аргументов в пользу борьбы до конца, очевидно, чувствуя их мертвый педагогизм, и упорно продолжал рисовать мне падение нравов в Пермской губернии: «вот у нас, ваше благородие, одна солдатка спуталась с парнем. А он себе еще втору полюбовницу взял. За околицей, кои полюбовницы обе встретимшись, – подрались. Лошадей друг у дружки пораспрягали, волосы и одежу друг на дружке порвали, и обе как есть голые, космачами на деревню прибежали. Тут, конечно, староста обех на двое суток под арест посадил. Только такого дела на деревне сейчас никак не перевесть, потому баба без мужика, без хозяина соблюсти себя никак не может. Опять же парни оченно озорничат и никакой на них управы нетути».

Рассказывал Семеша все это с большим волнением и, кончив, долго не уходил из комнаты, долго мешал огонь в печке. Кажется, хотел он мне еще что-то сказать, да не сказал. Боюсь, не случилось ли какого греха с его Акулиной Алексеевной.

Не знаю, – все это требует проверки, но, судя по всему, что слышишь и видишь вокруг, не только солдатки Пермской губернии не в силах соблюсти себя. Кажется, явление эротической разрухи широко разлилось сейчас по России.

С. И. Вавилов, 28 декабря

Ну вот моя последняя ночь в Москве, на Пресне. Грустно, конечно. Главное, я покидаю не веселых и бодрых, а печальных. Печаль и невесело всюду. <…>

Видал я многих, все дни носился и всюду – страшное. Притаились, как перед смертью. (А сколько смертей!) Чувствуют, что все рушится. Вакханалия от несчастья, готовы на все. России, Москве победа нужна сейчас, как воздух, иначе задохнется она и умрет. Задохнулась жизнь, задохнулась наука, кругом карканье шантажистов. Сегодня Степан Филин (портной) рассказывал, как некий фельдфебель, приехавший в отпуск, говорил ему: «Мы уже решили, ружья бросим в окопах, а сами уйдем, боимся только молодых». Неужели ultima spes (лат. «последняя надежда» – прим. авт.) армия – рушится, гниет? Россия, Россия моя, а с нею мать, я и все – на краю гибели. Боже, дай победу, нужна она всему. <…> Страшно кончился этот 1916 год. В середине он был таким бодрым и обещающим, потом этот нудный, бездонный провал.

«Петроградский листок», 28 декабря

Князь Голицын – новый председатель совета министров.

А. Булгачев, 31 декабря

Давно не писал своего дневника, да и нечего было писать. Весь декабрь простояли на месте в Дядьковцах <…> Вообще

16-й год прошёл благополучно, скучно – были бои и отдых. Завтра Новый 1917-й год. Что-то он нам принесёт – счастье или несчастье? Настроение сегодня самое скверное.

Захваченные в Эрзеруме османские знамена

После фиаско у Нарочи в Ставке решили отложить наступление в Белоруссии, предварив его «отвлекающей операцией» силами Юго-Западного фронта А.А. Брусилова

Боевое товарищество. Классический снимок Мировой войны.

Обращают на себя внимание каски, с 1916 года введенные в армии

Чудовищная убыль в офицерском и унтер-офицерском составе стала одной из причин упадка боевой эффективности российских вооруженных сил

Прорыв у Луцка казалось бы вновь придал войне на Востоке маневренный характер

Одним из постоянно действующих факторов боевых действий стала германская и австрийская авиация, превратившая даже армейский тыл в поле боя

«Глупость или измена?»

Г.Е. Распутин – «мистическая» фигура, до сих пор привлекающая к себе внимание

1917

Хронология

9 января. Стачки

Годовщина «Кровавого воскресенья» (событий 1905 года, когда войска в столице расстреляли «рабочую демонстрацию», отправившуюся «к царю» с петицией) стала началом самых масштабных забастовок с начала войны. Более шестисот тысяч рабочих приняли участие в стачках, охвативших большинство заводов и фабрик Российской империи. В одном только Петрограде работу прекратили около ста пятидесяти тысяч человек, непосредственно занятых на производстве.

Ответом на это стал арест «Рабочей группы» при Центральном Военно-промышленном комитете. Подобные группы, состоявшие из представителей рабочих, имелись во всех ВПК и должны были предотвращать конфликты между работниками и владельцами оборонных предприятий. В условиях охватившей всю империю стачки, власти решили, что возглавлявший комитеты А. И. Гучков использует «рабочие группы» не для ослабления противоречий, а напротив, для их усиления.

Министр внутренних дел Протопопов доложил царю, что «Прогрессивный блок» вступил в сговор с левым движением и воспользовался забастовочным движением для усиления политического давления на монархию. К 31 января все члены центральной «Рабочей группы» были задержаны полицией. В правительстве полагали, что главная опасность предотвращена – без руководства, рабочая масса столицы не опасна, а без ее поддержки думская оппозиция вынуждена будет ограничиться депутатскими запросами и дебатами.

Между тем, подлинного централизованного руководства стачечным движением не было, зато арест «представителей пролетариата» вызвал среди рабочих немалое возмущение. Изначально увлекаемые на улицу причинами экономического характера, сотни тысяч работников заводов и фабрик оказались чрезвычайно податливыми к выдвигаемым социалистическими партиями лозунгам, обещавшим им и социальное благополучие, и политическую власть. Прибегнув к локаутам и арестам, власти империи лишь подыграли своим противникам. 14 февраля, когда возобновила свою работу Государственная дума, петроградские рабочие потребовали прекратить войну и… упразднить монархию, установив в России республиканский режим. На столичных заводах открыто говорили о предстоящих боях с полицией и свержении правительства Николая II. Забастовки продолжались весь январь и февраль.

23 февраля. Бунт

Нельзя сказать, чтобы царское правительство оказалось полностью неподготовленным к тем событиям, что развернулись в столице в последние дни февраля. О неизбежности «мятежа» Николая II предупреждали все – начиная от его матери, вдовствующей императрицы, и заканчивая послами Великобритании и Франции. Совершено секретные доклады охранного отделения прямо предсказывали бунт в столице в самые ближайшие недели. Поэтому о неожиданности в прямом ее значении речи не шло. Проблема была не в недостаточном информировании, а в совершенно неадекватном реагировании.

Весьма примечательно то, что большинство исследователей этого периода российской истории придают какое-то особое значение недостаточным полицейским мерам, принятым правительством накануне грозных событий. Прежде всего, им следовало бы задаться вопросом – с чего бы это монархия Николая II, не сумевшая выдержать испытаний военного времени, должна была именно теперь оказаться на высоте положения?

Февраль выдался удивительно холодным, даже по меркам России. В петроградских очередях были зафиксированы случаи смертей от обморожения. Дороги встали, половина вагонов с зерном, ожидаемых в столице, не доезжала до Петрограда. Не хватало не только хлеба – не хватало и дров. В день международной женской солидарности, 23 февраля (8 марта во всем остальном мире) жены солдат и рабочих, стоявшие в многочисленных хвостах по всему городу, начали громить булочные – уже знакомая картина «городского бунта» в военной России. Новым было то, что на этот раз войска массово перешли на сторону горожан.

Это было вовсе неудивительным, поскольку подавляющее количество так называемых гвардейских полков столицы состояли из недавно призванных солдат, совершенно лишенных какого-либо «гвардейского духа» и скучавших в своих тесно набитых казармах. Когда им приказали «стрелять в народ», то нервы не выдержали и начались расправы над офицерами. В считанные часы от дисциплины не осталось и следа, а командиры, еще вчера вызывавшие ужас у одетых в военную форму крестьян и горожан, превратились в беглецов, скрывающихся от мести «своих» солдат.

Этого оказалось достаточно. Казачьи отряды объявили нейтралитет, а полиция физически не могла взять под контроль огромный город, тем более, когда тысячи вооруженных людей присоединились к вышедшим на улицы горожанам. Правительство, еще остававшееся в столице, было парализовано случившимся и, фактически, самоустранилось. К 27 февраля столица империи оказалась во власти «мятежа».

По городу на захваченных автомобилях разъезжали солдаты и рабочие, полицейские участки были разгромлены вместе с «охранкой» и другими силовыми структурами, а немногочисленные воинские отряды, еще сохранявшие верность присяге, оказались изолированы и морально подавлены. Дальнейшее теперь зависело от действий царя, находившегося в Ставке, и его политических противников в Государственной Думе. Городской бунт уже привел к военному мятежу Петроградского гарнизона, но, быть может, еще было время предотвратить революцию?

27 февраля. Революция

Уже на четвертый день после начала бунта время для компромисса между царским правительством и думским «Прогрессивным блоком» было безнадежно упущено. В столице начали формироваться собственные органы власти, не имевшие никакого отношения к монархии. 27 февраля собрался на первое заседание Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов – левый аналог Государственной Думы, руководство которым осуществляли социалисты всех мастей, номинально возглавляемые в те дни Н. С. Чхеидзе.

Сама Дума и ее «Прогрессивный блок» находились в этот момент в состоянии агонии. «Революционная масса» из солдат и горожан буквально затопила Таврический дворец, где уже был получен царский указ о роспуске самой Думы. Что оставалось делать депутатам? Они «верноподданно распустились», но фактически не разошлись, в тот же день (27 февраля) организовав «Временный комитет» – прообраз будущего Временного правительства. Председатель Государственной думы М. В. Родзянко повел переговоры со Ставкой, убеждая царя согласиться на «ответственное министерство». Милюков, Гучков и другие депутаты выступали перед бесконечными демонстрациями, спешившими засвидетельствовать свою лояльность новой власти, о которой никто еще ничего толком не знал. Куда более важная роль досталась в эти дни А. Ф. Керенскому, неожиданно для всех выдвинувшемуся на первый план. Как левый депутат, он был «своим» и в Петроградском совете, и во Временном комитете, а главное – оказался лучшим оратором тех дней, неизменно вызывавшим у слушателей прилив энтузиазма.

Однако, подлинного положения дел не представлял себе никто, в том числе и незадачливый монарх. Царь еще надеялся разогнать «бунт» военными средствами, для чего в Петроград был откомандирован «диктатор», на роль которого Николай II избрал почтенного Н. И. Иванова, не имевшего ни достаточных войск, ни подлинной решимости взяться за дело. В это же время Родзянко намерено вводил генералов Ставки в заблуждение, сообщая им о «дисциплинированных полках», собравшихся вокруг Таврического дворца.

Военные растерялись. Выходило так, что весь вопрос сводится к созданию «ответственного министерства», на что и М. В. Алексеев, и остальные генералы были уже давно внутренне готовы. А Николай II вместо этого хочет начать гражданскую войну, сняв войска с фронта и отправив их «на усмирение столицы». Стоит ли оно того? И начался саботаж императорских распоряжений.

Между тем, царь покинул Ставку и застрял в пути, поскольку из Петрограда железными дорогами управляли уже революционеры, возглавляемые инженером А. А. Бубликовым, депутатом Государственной думы от «прогрессистов». Железнодорожники остановили царский поезд и известили всю Россию о происходящем в Петрограде. Теперь уже и в Москве, и других городах на улицы вышли люди – и власть пала, будто ее никогда и не было.

1 марта. Приказ Номер Один

Пока царь пытался пробиться в Царское Село, где находились его жена и дети, а между Ставкой и Петроградом шел бесконечный обмен телеграммами, социалисты из Петроградского совета подготовили собственный приказ для «революционных войск столицы». К этому их понуждал Временный комитет Государственной Думы, в здании которой искали спасения многие офицеры петроградского гарнизона. Поступали все новые известия об арестах, избиениях и даже убийствах – многие солдаты буквально охотились за своими командирами, а потому депутаты потребовали от левых, которые, как всеми считалось, имели безусловное влияние на «массы», обратиться к войскам гарнизона.

Лекарство оказалось немногим лучше болезни. «Приказ № 1», напечатанный и распространенный в миллионах экземпляров, оказался одним из наиболее дурно составленных документов в истории. За трескучей фразеологией о необходимости дружной работы солдат и офицеров, скрывались конкретные распоряжения, в корне подрывающие саму возможность этой самой работы: создание выборных «солдатских комитетов», с политическим их подчинением Петроградскому совету и, в качестве брошенной кости, отмена «титулования офицеров». «Территориальные рамки» приказа были сметены в считанные дни и сеть солдатских комитетов была наброшена на всю армию, охватив и фронт, и тыловые части. С военным единоначалием было покончено.

Впоследствии многие обвиняли авторов приказа в том, что именно они «развалили войска», но это не так. Хотели ли в Петроградском совете защитить офицеров от самосуда или преследовали политическую цель (лишить генералов и лидеров «Прогрессивного блока» контроля над армией), совершенно очевидно, что сам по себе этот документ был неспособен оказать столь грандиозное воздействие на вооруженные силы, располагавшиеся от Владивостока до Петрограда. Доверие к собственным командирам и готовность «исполнить воинский долг» не могли быть в одночасье упразднены строками какого-либо приказа, пускай даже и дьявольски хитроумно сформулированного. За них это сделали три года войны, сопровождавшейся поражениями и беспрецедентными потерями, полнейшим хозяйственным развалом и обнищанием населения. Армия и флот Российской империи «выполнили» этот приказ, потому что он отвечал их внутреннему состоянию – состоянию развала и распада.

2–3 марта. «Двоевластие»

Наконец, встал вопрос об отречении монарха. Это не вызвало особого удивления в Ставке: предельно непопулярный царь потерял свою столицу, власть перешла к «Прогрессивному блоку», какими еще могли быть требования нового Петрограда? «Опрос» командовавших фронтами, проведенный Алексеевым, показал, что генералы не поведут войска в бой за Николая II. «Самодержец», перешедший теперь от упрямства к самой жалкой уступчивости, растеряно встретил Гучкова и Шульгина, явившихся к нему за отречением. С характерным для него пренебрежением к законам Российской империи, 2 марта Николай II отрекся от престола за себя… и своего наследника. Теперь императором должен был стать младший брат царя, но посовещавшись с депутацией из Государственной Думы, среди лидеров которой лишь Милюков решительно выступил за сохранение преемственности, 3 марта Михаил отказался занимать трон до решения Учредительного собрания, на усмотрение которого предстояло вынести все вопросы будущего обустройства российской государственности.

Нерешительность Михаила Романова можно было понять. Находившийся все это время в столице, он представлял себе реальное положение вещей лучше, чем Ставка и только что отрекшийся монарх. Петроград был охвачен революционной горячкой, имевшей явный лево-республиканский характер. Украшенные красными флагами грузовики и легковые автомобили носились по улицам, солдаты и новоявленные милиционеры искали переодетых полицейских, будто бы все еще прячущихся на чердаках со своими пулеметами. Повсюду возникали «советские организации», подчинявшиеся (очень условно) лишь Петроградскому Совету – в таких условиях «принимать» корону было пустым делом, обычной фразой, погибать за которую не стал бы никто.

«Думская монархия» пала, но то, что пришло ей на замену можно было назвать умеренно центристским правительством при неумеренно левом «парламенте». Формирование этой системы, получившей характеристику «двоевластия», началось еще до отречения Николая II. В Таврическом дворце руководители «Прогрессивного блока» и вожаки социал-демократического Петроградского Совета вели многочасовые переговоры о формировании новых властных структур. В конце концов, они договорились о создании Временного правительства – того самого «кабинета общественного доверия», к которому так долго стремились в Государственной Думе.

Главой нового правительства стал князь Г. Е. Львов, прежде составивший себе известность деятельностью Земгора – номинальная фигура, лишь оттеняющая реальных лидеров П. Н. Милюкова и А. И. Гучкова, возглавивших иностранное и военное министерства соответственно. В «буржуазный кабинет» левые из Петроградского Совета входить отказались – за важным исключением А. Ф. Керенского, который умело представил свое желание стать министром юстиции в качестве необходимой жертвы. Фигура «заложника демократии», пообещавшего защитить «завоевания революции», быстро приобретала общероссийское значение.

Между тем, споры в Таврическом дворце отражали глубокое недоверие обеих сторон друг к другу. Лидеры Временного правительства, еще вчера надеявшиеся организовать «дворцовый переворот», столкнулись теперь с тем, чего прежде опасались больше всего – массовым социальным движением, приобретавшим черты анархии. В свою очередь, теоретики социализма из Петроградского Совета прекрасно понимали, что думские политики ведут с ними переговоры только потому, что не надеются в ближайшее время взять ситуацию под контроль собственными силами. Они стремились к конституционной монархии или буржуазной республике, как в Англии или во Франции, к «войне до победного конца», а Петроградский Совет – к «подлинному народовластию» и миру «без аннексий и контрибуций». Поэтому хотя Временное правительство и следовало признать и поддержать, но лишь «постольку поскольку» оно не препятствовало желаниям «российской демократии». За «временными» надо бдительно следить, не позволяя буржуазии заключить союз с реакционным генералитетом и разогнать советы.

Таким образом, с первых день после отречения царя, внутриполитическое положение России определялось двоевластием: идейно противостоявшими друг другу официальным правительством и «органами революционной демократии», в просторечии именуемыми «советами».

3—4 марта. Резня на флоте

В считанные дни матросы Балтийского флота перебили больше офицеров, чем это удалось сделать кайзеровским адмиралам за все годы войны. Сигналом к «выступлению» стало известие об отречении царя в пользу своего брата – «революционно настроенные» матросы начали убивать офицеров в знак протеста против сохранения монархии. Самым жестоким образом было убито больше сотни человек, среди которых оказались и командующий Балтийским флотом адмирал А. И. Непенин, и ряд других высших командиров флота. Трагикомичным образом известие об убийстве адмирала Р. Н. Вирена было воспринято в России в качестве событий в Германии, где будто бы тоже началась революция.

Расправы на Балтийском флоте увеличили количество жертв «бескровной» Февральской революции: около полутора тысяч человек было убито во время событий Петрограде, а еще несколько десятков – по всей империи. К сожалению, это было лишь началом того «социального озверения», которое ожидало Россию в самом ближайшем будущем. Непосредственными же итогами вспышки насилия на военно-морских базах стали фактическая потеря боеспособности Балтийского флота и появление диковинной «Кронштадтской республики», власть в которой принадлежала радикально настроенным матросам.

7—8 марта. Арест царской семьи

Революции редко отличаются терпимостью к поверженным врагам. Десятки полицейских, военных и чиновников стали жертвами бессудных расправ в феврале – марте. Старались не отстать «от народа» и новые власти. Правительство Николая II и многие высшие сановники империи уже были арестованы, теперь настал черед и отрекшегося самодержца. Временное правительство постановило взять «господина полковника Романова» под арест, осуществить который было поручено генералу Л. Г. Корнилову, незадолго до этих событий бежавшему из австрийского плена. Теперь бравый начальник революционного Петроградского военного округа вновь предстал перед царем (несколькими месяцами ранее император награждал сбежавшего героя в могилевской Ставке), объявив ему, что бывший монарх, вместе со всей его семьей, находится в Царском Селе под домашним арестом.

Вместе с этим, лишившаяся цензурной опеки пресса «свободной России» начала поносить императорскую семью, опускаясь до откровенно порнографических «уток» об изменах бывшей царицы с Распутиным.

10 марта. Новая Россия, новая армия

«Двоевластие» еще могло быть терпимым, но его очень быстро сменило настоящее безвластие. Правительство, с 10 марта начавшее официально называться Временным (до созыва Учредительного собрания), выпустило из тюрем и «политических узников», и уголовных преступников. Последние зачастую освобождали себя сами, не дожидаясь телеграммы из Петрограда. Около сотни тысяч амнистированных уголовников сразу же принялись «за старое» – остановить их было некому, поскольку новоиспеченная милиция, состоявшая из добровольцев с белыми повязками на рукавах, была неспособна к какой-либо серьезной борьбе с криминалом. Пройдет совсем немного времени, и обыватели начнут со вздохом вспоминать фигуру городового, неизменно стоявшего на своем уличном посту.

Вместе с органами правопорядка исчезло и большинство прежних структур. Не стало губернаторов, потеряли всякое значение местные Думы. Теперь столичные власти в провинции представлял комиссар Временного правительства – лишенный какого-либо значения чиновник, совершенно неспособный хоть сколько-нибудь управляться с проблемами «своей» губернии. За его действиями ревниво следили многочисленные местные комитеты и советы, всегда готовые указать на «реакционность» комиссара Временного правительства.

Относительный порядок еще сохранялся в городах, зато деревня очень быстро ощутила слабость новой власти и не замедлила воспользоваться этим. Надежды петроградских властей на то, что продразверстка удастся им лучше, чем царским министрам, оказались развеяны самым жестоким образом. Вместо этого, не собираясь дожидаться никаких решений Учредительного собрания, крестьянские советы и сходы поспешили начать «черный передел». Помещичье землевладение было уничтожено – земля поделена, скот и инвентарь похищены, усадьбы разграблены и разрушены. 1917 год стал временем наиболее радикальных аграрных перемен в жизни российской деревни за последние несколько сотен лет.

Для Петрограда же все происходящее стало кошмаром наяву. В сложившихся условиях правительство могло рассчитывать лишь на крупных землевладельцев, так или иначе вынужденных продавать зерно по твердым ценам, однако теперь их земля перешла к крестьянам, которые были совершенно не настроены хоть сколько-нибудь идти навстречу требованиям и просьбам новых властей. Продовольственный кризис усиливался день ото дня, все чаще приводя к «городским бунтам».

Стремительно распадалась армия. Тыловые гарнизоны быстро стали настоящим бичом для местных жителей. Солдатские советы оказались неспособны противостоять анархии, а сами «нижние чины» как будто старались рассчитаться за все столетия «солдатчины» сразу. «Человек с винтовкой» оказался куда более значимым фактором, нежели образование или социальное положение. Не лучше было и на фронте – мартовская эйфория, когда солдаты охотно присягали новой власти, закончилась и наступили «революционные будни».

Узнав о начавшемся в деревнях «переделе», солдаты хотели только одного – поскорее вернуться домой. Бесконечно «совещаясь», они выносили все более «недоверчивые» и агрессивные резолюции, беспрестанно обвиняя офицеров и Временное правительство в тайном желании затянуть войну и восстановить «старый режим», что для одетых в шинели крестьян означало возвращение «дисциплины зуботычин» и необходимости вновь и вновь подниматься в атаку на германские пулеметы. Постепенно от декларируемого братства между солдатами и офицерами не осталось и следа – малейшего повода было достаточно, чтобы озверевшая толпа солдат набрасывалась на своих командиров и жестоко избивала их, зачастую до смерти. «Инцидентов» становилось все больше, средств воспрепятствовать этому – все меньше.

Практически повсеместной практикой стали так называемые «братания», участие в которых приняла значительная часть армии. Сходившиеся на нейтральной полосе с немцами и австро-венграми русские солдаты оказались весьма податливыми к пропаганде Центральных держав, не без успеха попытавшихся распространить практику «братаний» на весь Восточный фронт. Ставка и военное командование на местах всеми средствами пытались бороться с «дружественными контактами», не останавливаясь перед применением артиллерии, но полностью искоренить это «зло» так и не сумели.

В то же время, постоянно и демонстративно призывая Временное правительство и Петроградский Совет повлиять на солдат, военные перекладывали всю вину на гражданских, совершенно не желая признавать того, что процессы развала боеспособности вооруженных сил начались намного раньше февраля 1917 года. Однако, свою долю ответственности несли и новые власти. Помимо крайне неудачно составленного «Приказа № 1», оказалась весьма некстати и «революционная чистка» командного состава, начатая военным министром Гучковым. За считанные недели в отставку были уволены более сотни генералов и все командующие фронтами. Главным критерием отбора, помимо собираемых кустарным способом сведений о военных талантах отставленных, стала «политическая благонадежность». Не трудно представить себе последствия – в критические недели весны войска остались без командиров, с которыми худо-бедно, но уже успели сжиться. Более того, пример поданный «сверху» увлекал – и очень быстро солдаты начали самостоятельно выносить «лезоруции», требуя снять с должности того или иного офицера. Джин был выпущен из бутылки.

22 марта. Стоход

Первое же «боевое крещение» революционных войск обернулось тяжелым поражением. Оно было символичным – еще царское командование Юго-Западного фронта отправило своих солдат в западню, разместив армейский корпус на крайне уязвимых позициях завоеванного в 1916 году плацдарма у реки Стоход. Теперь расплачиваться за это пришлось бойцам «самой свободной армии в мире».

Укрепления русских войск не выдерживали никакого сравнения с германской системой окопов, да еще и просматривались неприятелем, удобно расположившимся на окрестных высотах. Атаке немцев предшествовала короткая, но очень эффективная бомбардировка химическими снарядами – уже к вечеру обе русских дивизии оказались фактически уничтоженными. В плен попало около десяти тысяч человек, тогда как немцы почти не понесли потерь.

Известие о разгроме на Стоходе разошлось по всей России – к этому времени цензура была фактически упразднена, да и во Временном правительстве считали полезным «встряхнуть» общество, напомнив о продолжающейся войне. В свою очередь, только что опробовавшие новую тактику «артиллерийского наступления» немцы надолго прекратили любые наступательные операции на Восточном фронте: обозначившийся развал русской армии, вкупе с усугубляющимся внутренним кризисом в самой России, должны были заставить Петроград начать мирные переговоры с Центральными державами. В этом убеждении немцы пребывали вплоть до начала лета.

27 марта. «Заем Свободы» и эмиссия

Революционная эйфория породила у населения ряд ожиданий, центральное место среди которых занимала надежда на улучшение социально-экономического положения. И в самом деле, разве не объяснялись в обществе все трудности военного времени исключительно нераспорядительностью, а то и прямой изменой «старой власти»? Но теперь, когда у власти Временное правительство – разве не будет все это исправлено?

В деньгах нуждались все – и новорожденная милиция, и многочисленные советы, и министерства, и даже дворники, потребовавшие увеличения оплаты своего труда, до исполнения желаемого прекратив уборку улиц. Петроград и Москва захлебнулись в мусоре, но это еще можно было пережить, а что делать если остановят свою работу заводы и фабрики? Их «обитатели», уже начавшие самостоятельно переходить на восьмичасовой рабочий день, постоянно поднимали вопрос о недостаточности заработной платы. Ее можно было поднять, но владельцы заводов и фабрик компенсировали все связанные с производством убытки за счет повышения цен на собственную продукцию, а это порождало очередной виток роста цен – и новые жалобы.

Временное правительство попыталось «изыскать внутренние резервы». Разговоры о новом займе начались еще в первые дни марта, но только спустя несколько недель Министерство финансов оказалось готовым объявить о начале выпуска облигаций «Займа Свободы». Одновременно с этим началась масштабная агитационная кампания, участие в которой приняли многие известные деятели культуры. Повторялась история с «Займом Победы» 1916 года – агитационной шумихи было много, но когда начали «подсчитывать цыплят», то оказалось, что фактически собрано меньше половины от заявленной суммы в три миллиарда рублей. Кроме того, к 1 июня, когда были обнародованы эти результаты, значительная часть полученных денег уже «съела» вышедшая из-под всякого контроля инфляция.

Во многом, ответственность за нее несло само Временное правительство, в конечном счете решившие не ограничивать себя выпуском облигаций и запустившее печатный станок на полную мощь. В 1917 году Петроград ввел в оборот семь с половиной миллиардов рублей – ровно на один миллиард больше, чем напечатало царское правительство за все предыдущие военные годы. Это, вместе с остальными факторами, дало свой результат и к концу осени покупательная стоимость рубля опустилась до шести довоенных копеек.

3 апреля. Ленин

После падения «старого режима» в Петроград начали съезжаться политические эмигранты со всех концов света. В. И. Ленин, мало кому известный лидер большевистского крыла Российской социал-демократической рабочей партии, встретил Февральскую революцию в Швейцарии. Ради того, чтобы поскорее попасть в Россию, Ленин и его соратники приняли предложение немецкого военного руководства и в знаменитом «пломбированном вагоне» (т. е. обладавшим правом экстерриториальности) добрались до Швеции, а уже оттуда приехали в Петроград.

Расчет немцев был вполне понятен – они приветствовали любых сторонников мира в России, а Ленин пользовался репутацией не только крайне левого социалиста, но и участника Циммервальдской конференции 1915 года, выдвинувшей лозунг немедленного заключения мира «без аннексий и контрибуций». По тем же причинам британские власти задержали в Канаде Л. Д. Троцкого – еще одного «циммервальдиста», намеревавшегося весной 1917 года добраться до Петрограда. А Ленин рисковать поездкой через Францию или Италию не решился и воспользовался немецкой железной дорогой.

На Финляндском вокзале столицы лидеры Петроградского Совета приветствовали новоприбывшую группу социал-демократов, но энергично взобравшийся на армейский броневик вождь большевиков тут же окатил их ушатом холодной воды. Его короткое, но энергичное выступление сводилось к следующим тезисам: лидеры Петроградского совет дали себя обмануть буржуазном Временному правительству, которое проводит откровенно реакционную внутреннюю и империалистическую внешнюю политики. Надо начинать мирные переговоры, не дожидаясь согласия союзников. Надо устанавливать диктатуру пролетариата, не дожидаясь созыва Учредительного собрания. Российская и мировая буржуазии, несомненно, выступят против таких радикальных перемен, но у народов в руках есть оружие, и они его применят, превратив Мировую империалистическую войну в гражданскую, где с одной стороны выступят угнетенные массы всего мира, а с другой – «жалкая кучка эксплуататоров».

Ленин призвал к гражданской войне в то время, когда даже наиболее радикальные из российских левых считали, что Временное правительство еще не выполнило своей исторической задачи по уничтожению остатков царского абсолютизма, и отсталая крестьянская Россия к социалистической власти попросту не готова.

Вытянувшиеся лица встречавших Ленина стали еще кислее в последующие дни, когда начали приходить известия о средствах, при помощи которых эти социал-демократы перебрались из Швейцарии в Швецию. Разразился громкий скандал и если левая пресса несколько растеряно называла Ленина отставшим от российских реалий утопистом, то остальные газеты почти открыто связывали «ленинцев» с кайзером и его зловещим Генеральным штабом.

Если Ленина это и смутило, то виду он не подал. Разместившись в захваченном большевиками особняке балерины Матильды Кшесинской (бывшей любовницы бывшего императора), он облек свое выступление на броневике в знаменитые «Апрельские тезисы» и за несколько недель подчинил себе все большевистское движение. Спаянная дисциплиной партия охотно пошла за вождем, чьи лозунги напомнили выступления полководца перед битвой. Остальные социал-демократы, все еще занимавшие позицию «революционного оборончества», возмущались «ленинской демагогией» и неизменно одерживали верх в теоретических спорах на страницах газет или в заседаниях исполнительного комитета Петроградского совета, но для широких масс Ленин и его партия постепенно начали ассоциироваться с окончанием войны и заманчивым переходом всей собственности «в руки народа».

Большевистская конференция, проходившая в Петрограде с 24 по 29 апреля приняла «Апрельские тезисы» в качестве теоретической основы для деятельности. Тогда же началось формирование отрядов «рабочей гвардии», вскоре составившей весьма внушительную силу из тысяч вооруженных людей. Всего месяц прошел с приезда Ленина, а лидер большевиков уже мог гордиться своими достижениями. В его руках оказалась немногочисленная, но по-военному организованная партия, получившая неоднозначную, зато широкую известность в России.

18 апреля – 2 мая. Правительственный кризис

Приезд Ленина в Петроград и его «Апрельские тезисы» спровоцировали новый виток полемики вокруг военно-политических целей России в Мировой войне. Хотя большевиков и называли «пораженцами», руководившие Петроградским Советом социалисты-»оборонцы» были вполне согласны с призывом заключить мир «без аннексий и контрибуций». Разница между ними и Лениным заключалась в том, что большевики призывали сделать это немедленно, минуя официальные дипломатические каналы и «морально обанкротившиеся» социал-демократические партии Европы, тогда как большинство среди российских левых рассчитывало на то, что падение царизма и отказ России от «империалистических планов» вызовет цепную реакцию в мире, заставив правительства стран Антанты и Центральных держав сесть за стол переговоров. До того момента, пока это не произошло «оборонцы» считали необходимым продолжать войну с «реакционными кайзеровскими монархиями».

Неудивительно, что с начала марта Петроградский Совет постоянно давил на Временное правительство, требуя от нового министра иностранных дел как можно более ясной декларации, отделявшей бы «захватническую внешнюю политику» павшего царского режима от демократических принципов дипломатии революции. Но возглавлявший Министерство иностранных дел П. Н. Милюков, для которого захват Черноморских проливов, восточных провинций Османской империи, австрийской Галиции и ряда других территорий Центральных держав были «реальной политикой», с нескрываемым презрением относился к «доктринальным глупостям» российских социалистов. В течение нескольких недель ему удавалось отделываться от Петроградского Совета туманными формулировками, но в конце концов он был вынужден подготовить и направить западным союзникам давно уже обещанную ноту.

«Заявление Временного правительства о целях войны» было опубликовано 19 апреля, уже после того, как его текст утвердили все министры, включая и «заложника демократии» А. Ф. Керенского. Союзники с удовлетворением узнали о том, что Россия ни в коем случае не заключит сепаратного мира, однако реакция в Петроградском совете оказалось совсем иной. Из «заявления» можно было понять, что Россия не отказывается ни от обещанных ей Антантой Черноморских проливов, ни от всего остального. Присутствовавшие в Совете большевики насмехались над растерянными социалистами – вот к чему привел их «контроль» над Временным правительством!

Заседания, продолжавшиеся весь день 19 апреля, не привели ни к какому решению: для лидеров Петроградского Совета Н. С. Чхеидзе, И. Г. Церетели и В. М. Чернова милюковская декларация была очевидно неприемлемой, но ее уже отправили союзникам и теперь публичный скандал мог привести к падению правительства. Если бы это произошло, то возникла бы необходимость в формировании нового, коалиционного правительства с участием социалистов, на что они пока не были готовы.

Между тем, ситуация уже вышла из-под контроля Совета. После того, как известие о милюковской ноте облетело «революционную демократию» столицы, к центру города начали стягиваться войска гарнизона и ленинская «рабочая гвардия». Требования отставки Милюкова соседствовали с призывами свергать все Временное правительство. Когда же навстречу этим толпам вышли манифестации сторонников «буржуазных партий», то начались споры, потасовки и стрельба. К 23 апреля наступило «успокоение» – войска, узнавшие о том, что Петроградский Совет «на их стороне», вернулись в казармы, а следом ушла с улиц и ленинская «гвардия». Большевики еще не были готовы захватывать власть вооруженной силой, но они вполне оценили слабость и Временного правительства, и Петроградского Совета.

29 апреля в отставку ушел А. И. Гучков, заявивший о том, что левые радикалы разваливают армию. Милюков покидать своего поста не хотел, но ему пришлось принять неизбежное, и 2 мая Временное правительство лишилось еще одного министра. Теперь уже стало очевидным, что новый кабинет может быть лишь коалиционным. Напуганные ростом влияния большевиков и растущей анархией умеренные лидеры Петроградского совета все-таки решились «разделить бремя власти».

Оставалось определиться с тем, сколько социалистов будут совмещать свою деятельность в Совете с новыми министерскими должностями. Остановились на шести портфелях из шестнадцати. Так, 5 мая меньшевик Г. И. Церетели стал министром почт и телеграфов, лидер социалистов-революционеров В. М. Чернов занял пост министра земледелия, а бывший министр юстиции А. Ф. Керенский сменил ушедшего Гучкова, заодно подчинив себе и флот. Социалисты также заняли министерства труда, продовольствия и пост государственного контролера. Наиболее пострадавшими от этой рокировки оказались кадеты, ранее фактически контролировавшие правительство.

Апрельский кризис сдал наглядной демонстрацией «полевения» российской власти – и ее предельной слабости.

2 мая. Барнаул

В мае возник один из самых ужасающих пожаров в истории Российской империи. Быстро распространившийся огонь привел к колоссальным разрушениям, разом лишив жилья половину пятидесятитысячного населения Барнаула. И спустя десятилетия город не мог оправиться от последствий этой катастрофы, виновников которой так и не нашли.

16–19 мая. Ударники

Формирование особых, выходивших за рамки традиционных структур подразделений началось еще в царской армии. Вооруженные пулеметами, такие отряды размещались позади атакующих войск и, при необходимости, «подбадривали малодушных». Февральская революция положила этой практике конец, благо теперь солдаты вполне могли открыть ответный огонь. Вместо этого началось создание «ударных отрядов», схожих по своим задачам с германскими «штурмовыми группами» и итальянскими «батальонами смерти».

Правда, в отличие от своих европейских аналогов, российские ударники предназначались не столько для прорыва вражеского фронта, сколько для удержания своего. Сплошь и рядом пехотинцы отказывались сменять своих товарищей на передовых позициях, вести учебную подготовку и вообще заниматься чем-либо, кроме бесконечного участия в митингах. Хоть какая-то дисциплина сохранялась в кавалерийских частях, казачьих подразделениях и артиллерии.

В таких условиях и Временное правительство в Петрограде, и военное командование на фронте пришли к выводу о необходимости создавать свои «батальоны смерти» из солдат и офицеров, готовых и воевать с немцами, и подавлять мятежи в собственной армии. Помимо этого, формирование женских «батальонов смерти» должно было сыграть пропагандистскую роль, устыдив тех солдат революционной армии, которые уже не хотели рисковать своей жизнью в войне «до победного конца».

Появление всевозможных «батальонов» (с неизменной символикой в виде «адамовой головы») фактически означало распад армии на две противостоящие друг другу части: основную массу солдат, желавшую заключения мира любой ценой – и ударников, откровенно презиравших «шкурников в военной форме» и «демократическую говорильню» всевозможных советов.

Вместе с тем состав «батальонов смерти» был весьма неоднороден. В первые недели и даже месяцы после начала их формирования (почин был положен А. А. Брусиловым на Юго-Западном фронте) в ряды ударников записалось немало солдат, впоследствии выступивших и против Временного правительства, и против своих командиров. Надежды многих офицеров на то, что новые формирования помогут укрепить армию не оправдались: в конечном счете, штаты ударных отрядов оказались чрезмерно раздуты, в результате чего их реальная боевая ценность оказалась намного меньше ожидаемой. Такие войска еще могли разоружать перепившихся солдат тыловых гарнизонов или сменять митингующих на передовых позициях, но эффективно наступать на немцев или стать надежным инструментом во внутриполитической борьбе, на что рассчитывали в Ставке, они были попросту неспособны.

18 июня —15 июля. «Наступление Керенского»

Заняв должность военного и морского министра, А. Ф. Керенский пообещал стране, что «революционная армия» России преуспеет там, где потерпели неудачу царские войска. М. В. Алексеев, считавший наступление в текущих условиях невозможным, был отправлен в отставку и новым главнокомандующим русских армий стал А. А. Брусилов, обещавший добиться победы. Керенский объезжал фронты, посещая многотысячные солдатские митинги – страстные призывы Александра Федоровича к «решающей битве» неизменно вызывали энтузиазм у его слушателей, охотно выносивших резолюции о своей готовности наступать на врага.

И главнокомандующий, и военный министр всерьез надеялись на то, что первые же военные успехи приведут к «оздоровлению армии» и укрепят власть правительства. Иррациональность этих расчетов не мешала их широкому распространению в обществе и даже в армии, где многие офицеры полагали, что переход в наступление – последний шанс спасти войска от полнейшего «морального разложения». Согласно военным планам, в грядущей операции должны были участвовать практически все русские армии, однако главный удар наносился силами Юго-Западного фронта.

Начало наступления казалось достаточно удачным – прорвав австрийскую оборону, русские войска взяли несколько тысяч пленных и заняли город Станислав. Но первый порыв вскоре иссяк, а понесших тяжелые потери ударников некем было заменить. Вопреки наивным ожиданиям в столице и в Ставке, картины масштабного наступления вызывали у солдат чувство страха, а вовсе не желание «устремиться в сражение». Целые дивизии начинали митинговать, под разными предлогами уклоняясь от участия в наступлении. В то же время, на остальных фронтах не удалось добиться и видимости успеха: командовавший Западным фронтом А. И. Деникин сообщал, что ввел в бой почти двести батальонов против семнадцати вражеских – и был разбит.

К началу июля наступательный порыв иссяк окончательно и настало время для австро-германского контрудара. Начальник штаба армий Восточного фронта М. Гофман бросил в атаку семь пехотных дивизий и добился впечатляющего результата: войска русского Юго-Западного фронта обратились в бегство. «Тарнопольский погром» стал наглядной демонстрацией упадка морального духа «революционных войск» – подчас нескольких немецких рот опрокидывали целые полки. Обгоняя отступающие войска, десятки тысяч дезертиров устремились в тыл, сея по дороге смерть и разрушения.

Керенский, занявший в эти дни пост председателя правительства, отправил Брусилова в отставку, назначив на его место Л. Г. Корнилова. Последний потребовал от Петрограда «драконовских мер» для восстановления дисциплины: с 12 июля в действующей армии начал свою работу «военно-революционный суд», имевший право выносить смертные приговоры. Однако, спасло армии Юго-Западного фронта вовсе не это, а сравнительная немногочисленность германских резервов. Откатившись на десятки километров, русские войска обнаружили, что противник не собирается их преследовать. «Отступление Керенского» закончилось.

Потери русских войск до сих пор не подсчитаны точно (не считая пленных, учет которым вели немцы) – во всяком случае, речь шла о сотнях тысяч солдат, убитых, раненых, попавших в плен или дезертировавших из армии. Огромный и непоправимый урон понесли отряды ударников, терявшие в дни первых атак до 80 % своего личного состава (один из женских «батальонов смерти» оказался практически полностью уничтожен). Моральных дух войск был окончательно подорван.

2 июля. Кадеты уходят

Помимо политических, экономических и военных вызовов, Временному правительству пришлось столкнуться и с «национальным вопросом». Крушение царизма породило вакуум власти не только в Петрограде, но и на всей территории бывшей империи. В столичных газетах с иронией сообщали о Кронштадской и Кирсановских «республиках», но проблему национального самоопределения нельзя было свести исключительно к пресловутому сепаратизму. В течение многих лет имперские власти проводили жесткую политику русификации и подавления любых видов национальной самоорганизации и теперь местные элиты спешили воспользоваться ослаблением Петрограда чтобы укрепить свое положение и добиться от нового правительства твердых гарантий на будущее.

Оккупированная немцами Польша и имевшая статус вассального княжества Финляндия уже фактически не подчинялись Петрограду, а вот украинцам, белорусам, казахам и киргизам и другим народам еще предстояло дождаться созыва Учредительного Собрания, решения которого должны были определить условия их дальнейшего сосуществования в российском государстве. Такая перспектива казалась многим слишком умозрительной – не следовало ли добиться хотя бы автономии по финляндскому образцу? Белорусская интеллигенция была еще слишком малочисленной (да к тому же разделенной линией фронта), не представляли особенной «опасности» для Петрограда казахские или татарские национальные движения, но вот Украина – это было совсем другое дело.

С весны в Киеве действовала Центральная Рада (укр. Совет) – аналог Временного правительства и столичного Совета. Представленная пестрым собранием интеллигенции преимущественно левой направленности, Рада не особенно скрываясь требовала украинской «национально-культурной автономии», а фактически стремилась к независимости. В конце июня очередной «универсал» (указ) Центральной Рады прямо обозначил приоритет ее постановлений над любыми решениями будущего Учредительного собрания.

Петрограду следовало как-то отреагировать на действия Киева, но как именно? Временное правительство раскололось. Большинство министров стояло за поиски компромисса, но для кадетов дальнейшие уступки «украинским сепаратистам» были неприемлемы. Во время войны «Партия Народной Свободы» последовательно выступала за раздел Двуединой монархии и Османской империи на ряд национальных государств – теперь ее представители покидали правительство в знак протеста против «линии Керенского» и других министров-социалистов, на переговорах с украинцами признавшими право любого народа на самоопределение. 2 июля трое кадетских министров подали в отставку, разрушив правительственную коалицию «буржуазных» и «демократических» партий.

3—7 июля. «Июльские дни»

На следующий день после отставки кадетов в Петрограде начался большевистский мятеж. Ему предшествовали первые известия о поражениях на Юго-Западном фронте, а нажатием на спусковой крючок стало распоряжение властей отправить на фронт часть размещенных в столице армейских частей. К этому времени войска Петроградского военного округа уже окончательно превратились в «янычаров революции»: утратившие всякое представление о дисциплине, они охотно шли лишь за теми политическими силами, что обещали им дальнейшее безмятежное пребывание в столице, подальше от всяких военных ужасов.

И Временное правительство, и Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов (фактически – все тот же Петроградский совет, его «всероссийская» копия), с их призывами оборонять демократическую Россию от кайзера, не пользовались в столичных войсках ни малейшим авторитетом – в отличие от большевиков, упорно работавших не только над созданием собственных вооруженных отрядов, но и старавшихся распропагандировать столичный гарнизон. К лету 1917 года Ленин мог вывести на улицы Петрограда серьезные силы – матросов из Кронштадта, значительную часть расположенных в городе войск и тысячи бойцов «рабочей гвардии», вооруженных армейскими винтовками. В свою очередь правительство могло положиться на казачьи части, отряды юнкерских училищ и ряд соединений действующей армии. Обе стороны открыто готовились к вооруженной борьбе, оставался лишь один вопрос – кто первым нанесет удар?

1 июля в Петрограде прошла огромная манифестация, причем участвовавшие в ней требовали прекращения войны и отставки правительства. В Петроградском Совете, организовавшем этот «смотр масс столицы» ради демонстрации своего влияния, были смущены – большевики и анархисты явно перехватили инициативу из рук вчерашних «вождей революции». Еще опаснее представлялось то, что в тот же день анархисты организовали налет на знаменитые «Кресты», силой освободив из тюремных камер ряд своих сторонников и четыре сотни уголовных преступников.

В отместку власти атаковали так называемую «дачу Дурново», имевшую такое же значение для петроградских анархистов, что и дворец Кшесинской для большевиков. Оказавшие вооруженное сопротивление анархисты потеряли нескольких человек убитыми, но были вынуждены отступить. Однако им удалось заручиться поддержкой Первого пулеметного полка (равного по численности дивизии и представлявшего собой огромную «учебную команду», задачей которой была подготовка пулеметчиков для всей армии) и вывести его на улицы. В этот момент и произошла отставка кадетов, тогда как наиболее влиятельный министр Временного правительства А. Ф. Керенский все еще находился «в войсках».

Большевики решили использовать сложившуюся ситуацию и возглавить начатое анархистами движение. Ленин и его соратники полагали, что действуют «на опережение» и если упустить момент, то Временное правительство воспользуется неудачами на фронте и введет в столицу верные ему войска, после чего дни большевиков будут сочтены. Не лучше ли атаковать сейчас самим, пока власть парализована? Ленинские агитаторы отправились в казармы и на заводы.

«Вооруженная демонстрация» – отряды «рабочей гвардии», кронштадтских матросов и солдат гарнизона – окружила Таврический дворец, на пути к нему вступая в перестрелки с воображаемым противником. По всему Петрограду раздавалась беспорядочная стрельба, унесшая немало жизней случайных прохожих, но исход противостояния определялся, конечно же, не ею.

На первом этапе Ленин действовал достаточно удачно. Большевики разгромили здание армейской контрразведки и захватили Петропавловскую крепость, на какое-то время парализовав деятельность правительственных учреждений. Однако им не удалось добиться главного – подчинить себе Петроградский Совет, ради передачи власти которому они официально и развернули борьбу. И хотя в действительности никто в ленинском окружении не рассматривал эту организацию всерьез, и большевики и Временное правительство постоянно апеллировали к «главному органу демократии».

Сказалось и отсутствие в столице Керенского. Расчет на то, что находившийся в армии военный министр не сможет организовать «сил контрреволюции» обернулся теперь против самого Ленина, сторонники которого вполне могли бы захватить пользовавшегося популярностью Александра Федоровича. Вместо этого насилию подвергся видный член Петроградского Совета В. М. Чернов – один из лидеров партии социалистов-революционеров и «селянский министр» Временного правительства. На деле матросы искали Н. П. Переверзева, ближайшего помощника Керенского, но не сумев найти его, арестовали Чернова, нанеся тем самым оскорбление «всему Совету».

Это развязало руки военным. Ободренные известиями о том, что Керенский отправил на Петроград верные правительству фронтовые части, казаки и юнкера перешли к решительным действиям, открыв огонь по ленинским «гвардейцам», матросам и солдатам. Все было кончено в два дня – 5 июля правительственные войска захватили редакцию «Правды», а на следующий день им сдалась Петропавловская крепость. Дворец Кшесинской был занят без боя, а явившийся в Петроград Керенский был встречен столицей в качестве спасителя от «большевистского мятежа». Ленин бежал в Финляндию, наиболее видные его соратники ушли в подполье или оказались арестованными. Пресса распространила сообщение о «немецком золоте», началось уголовное преследование «партии шпионов Гинденбурга». В ответ большевики неумело оправдывались, объясняя все произошедшее «случайностью» и даже провокацией правых. Казалось, что с этими левыми радикалами покончено навсегда.

Разрешился и министерский кризис. 7 июля был сформирован новый кабинет, чуть позже получивший от Исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов «исключительные полномочия». Герой дня Керенский занял пост министра-председателя, покинувшие было коалицию кадеты вернулись обратно, но в целом это обновленное Временное правительство носило уже откровенно левый, социал-демократический характер. Дело было даже не в том, что июльские события заставили эсеровских и меньшевистских лидеров Петроградского совета еще теснее сблизиться со «своим» правительством, а в том, что вооруженные действия на улицах столицы фактически велись между социалистами – умеренными и радикальным. «Буржуазия», то есть все политические движения чуть правее социал-демократии, не могла выставить ни одной винтовки, которая теперь только и решала исход борьбы. Кадетские министры еще считались ценными техническими специалистами, но уже не более того.

Керенский торжествовал. Он оказался незаменимым, нужным всем: и военным, и чиновникам, и «демократии». В эти дни его власть представлялась безграничной, заговорили даже о бонапартизме. Между тем, наблюдательным людям было очевидно насколько «случаен» оказался успех правительства: сумей большевики отрезать столицу от связи с армией, захвати они контроль над Советами и не ограничиваясь одним лишь Петроградом – кто знает, что бы из этого вышло? В конечном счете власти устояли благодаря согласию казачьих частей принять участие в подавлении «мятежа» и способности Ставки найти несколько более-менее лояльных частей, готовых отправиться на усмирение «тыловых героев» петроградского гарнизона.

«Июльские дни» не ограничились одним лишь Петроградом: в Киеве с оружием в руках выступили солдаты украинизированного полка имени гетмана Павла Полуботка (подобно петроградским кадетам, они были недовольны уступками, но уже Центральной Рады), а в Нижнем Новгороде запасные отказались отправляться на фронт. И если в Киеве все обошлось без кровопролития, то в Нижний Новгород были брошены войска из Москвы, которые вынуждены были применить артиллерию в уличных боях.

12–15 августа. Государственное совещание

Идея созвать всероссийское Государственное совещание была выдвинута А. Ф. Керенским еще в конце июля, когда был сформирован второй коалиционный кабинет. Новый председатель правительства преследовал сразу несколько целей. Во-первых, ему требовалась некоторая легитимизация собственного положения, уже именуемого некоторыми диктаторским. Во-вторых, на Керенского давили военные и казаки в лице нового Верховного главнокомандующего Л. Г. Корнилова и донского атамана А. М. Каледина, требовавшие введения военного положения в тылу, а, главное, – разгона всех советов. В отличие от генералов, Керенский считал, что попытка установить военную диктатуру, даже и с опорой на правые и центристские партии, обречена на провал, а потому как мог оттягивал обещанные им самим исключительные меры в отношении дезертиров и «пораженцев». Не упускал он из виду и тот тонкий нюанс, что его исключительная роль в сложившейся политической системе целиком зависела от необходимости поддерживать баланс между правительством и теми самыми советами, которые генералы Ставки так хотели разогнать.

Наконец, Александру Федоровичу, в молодости чуть было не ставшему профессиональным актером, очень хотелось поучаствовать в грандиозной патриотической постановке – Государственном совещании. Местом его проведения не без умысла была выбрана Москва – подальше от германских цеппелинов, Кронштадтской «республики» и враждебных толп из петроградских рабочих кварталов. Военные и буржуазия должны были увидеть популярность Керенского в массах, а левые – единство главы правительства и его генералов. Конкретных действий намечено не было, но ожидалась общая демонстрация объединения «сознательных сил» страны вокруг Временного правительства.

Действительность не оправдала этих радужных ожиданий. Прежде всего подвели москвичи – съезжавшиеся в «древнюю столицу Руси» участники совещания (две с половиной тысячи человек от фактически прекратившей свое существование Государственной Думы, армии, земства, профсоюзов, духовенства, всевозможных советов и «национальных организаций», а также от политических партий и беспартийной «интеллигенции») были встречены забастовкой, вследствие чего остановилось движение трамваев. Не работали и другие работники Москвы, включая официантов, а всего в однодневной «протестной стачке» приняло участие несколько сотен тысяч человек. Те, кто полагал, что «июльские события» в Петрограде покончили с социалистическим радикализмом, могли убедиться в том, что до этого еще очень далеко.

Разочарован был и Керенский. На этот раз в центре внимания оказался не он, «вождь революции», а Корнилов, встреченный в Москве с невиданным энтузиазмом, как пресловутый «генерал на белом коне». Между тем, к середине августа между министром-председателем и главнокомандующим уже пробежала черная кошка: Корнилов не доверял Керенскому, считая его поверхностным болтуном, а тот в свою очередь всерьез опасался того, что явившийся в Москву вопреки воле главы правительства генерал попытается воспользоваться приездом для организации военного переворота.

Возможно, что именно поэтому выступление Керенского в первый день работы Государственного совещания показалось сумбурным даже наиболее преданным его сторонникам. «Главноуговаривающий» истерически угрожал «железом и кровью» тем, кто рискнет поднять руку на «народную свободу» – многие с тревогой усмотрели в этом недвусмысленный намек на Корнилова. Речь последнего была достаточно бесцветной, но ее ожидали овации, что без сомнения вызвало еще большее недовольство министра-председателя.

Кроме того, большинство из почти девяносто человек, выступивших на Государственном совещании, были настроены в отношении будущего откровенно пессимистически. Особенно поразили слушателей слова министра финансов, ярко обрисовавшего катастрофическое положение страны. В результате то, что задумывалось чуть ли не в качестве «политического бенефиса», превратилось в нечто совершенно противоположное. Растерявшийся Керенский подвел итоги еще одним путанным выступлением, в котором пообещал непременно учесть все высказанные мнения. Вместе с тем глава правительства указал на то, что встреча в Москве продемонстрировала единство политических и общественных сил страны в их желании продолжать вести «оборонительную войну» и хранить «завоевания революции». На этом «работа» Государственного совещания и закончилась, вызвав недоумение в обществе и презрительные комментарии в прессе. Керенский упустил шанс консолидировать поддерживающие его правительство общественные силы.

14–16 августа. Казань

Неосторожно брошенный скучающим караульным солдатом окурок – и начались рваться снаряды, размещенные на железнодорожной станции Пороховое. Оттуда огонь перебросился на цистерны с нефтью и военные склады. В считанные часы были уничтожены запасы с миллионом снарядов, десятками тысяч пулеметов и почти тридцатью тысячами тонн нефти. Два десятка человек погибли, еще сотни были ранены. Огромный ущерб был нанесен и самой Казани, где в эти дни было разрушено более пятисот зданий.

19–24 августа. Рига

Наступление на Ригу преследовало весьма ограниченные цели – немцы хотели овладеть этим важным военно-морским портом на Балтике и на деле проверить новые методики организации артиллерийской подготовки. Все это им вполне удалось.

Несмотря на то, что рижские оборонительные позиции возводились с учетом необходимости любой ценой удержать один из крупнейших городов империи, революционная армия оказалась не готовой к новой германской тактике прорыва. Недолгий, но предельно эффективный артиллерийский обстрел нарушил связь между войсками, а в воздухе господствовала вражеская авиация. Корниловские «заградительные отряды» не помогли – не выдержав атак штурмовых групп немецкой пехоты, русские солдаты обратились в бегство. Занявшие Ригу немцы их не преследовали, что позволило впоследствии распространиться легенде об «отчаянных контратаках». На деле же, убедившись в безопасности, часть бежавших войск просто вернулась на прежние позиции.

Тем не менее, очередной и достаточно унизительным разгром принес не только волну уныния в обществе, но и придал решимости генералам российской Ставки в их стремлении положить конец «развалу страны и армии».

26 августа – 1 сентября. Корниловский мятеж

Официальному правительственному извещению о начале «военного мятежа» предшествовали несколько недель запутанных политических интриг между Ставкой и Петроградом. Ни одна из сторон не доверяла друг другу: Керенский справедливо предполагал, что поддерживаемый рядом правых и центристских политиков Корнилов нуждается в нем – главе Временного правительства – лишь до того момента, пока генералы не разгонят советы. После этого политическая судьба Керенского будет предрешена – и это в случае успеха корниловского начинания, а если оно провалится, то утащит за собой и все Временное правительство.

В то же время, Керенский признавал справедливость доводов военных о том, что всяческие «Декларации прав солдата» (но не офицера) немало поспособствовали тому плачевному состоянию, в котором пребывала теперь армия, а в особенности – ее тыловые подразделения. К концу августа 1917 года самым страшным известием в жизни любого провинциального города было сообщение о том, что в нем будет размещена воинская часть. Это означало произвол солдатчины в самом худшем виде, превосходящем по степени разнузданности даже петроградский и московский гарнизоны, уже совершенно утративших всякое представление о воинском долге. С этим и в самом деле нужно было что-то делать.

Б. В. Савинков – известный еще с первой русской революции эсэровский боевик-террорист – в качестве товарища (заместителя) военного министра осуществлял посредническую деятельность между Ставкой и правительством. В его изложении «программа Корнилова» заключалась в нескольких простых пунктах: Керенский заявляет о начале большевистского мятежа, генералы отправляют свои войска на Петроград и разгоняют тамошний гарнизон вместе с советской верхушкой. После этого в армии и на производстве начнется «восстановление дисциплины» согласно условиям военного времени. Надежные кавалерийские части, включая казаков и знаменитую «Дикую дивизию» из кавказских народов, уже готовы и ждут только приказа начать марш на столицу.

Давая свое общее согласие на «наведение порядка», Керенский колебался, инстинктивно оттягивая момент окончательного принятия решения, после которого, как он верно предчувствовал, не произойдет ничего хорошего. Поэтому, как только ему представился случай «отыграть назад», – он им немедленно воспользовался.

Трагикомическая история с самозваным «представителем» Корнилова» хороша известна: славящийся своим «неуравновешенным» характером В. Н. Львов – бывший обер-прокурор Синода и горячий поклонник председателя правительства – решил напомнить о себе Керенскому и напросился на личную встречу. Там он начал рассказывать о своей недавней поездке в Ставку, упомянув и о необходимости властям вместе с генералами выступить против большевиков. Увлекаясь и, вероятно, набивая цену своему «посредничеству», он даже упомянул об угрозе жизни самого Александра Федоровича.

Для легковозбудимого Керенского этого оказалось достаточно. Устроив инсценировку с телефонным звонком Корнилову, будто бы подтвердившим «полномочия» Львова (генерал просто сообщил, что Львов действительно приезжал в Ставку), министр-председатель тут же приказал известить прессу о корниловском ультиматуме Временному правительству и начале мятежа.

Растерявшийся от такого поворота событий Корнилов не нашел ничего лучшего, как с опозданием начать выполнять собственный план, но уже и против советов, и против правительства. Результат не заставил себя ждать – «надежные» корниловские войска застряли в своих эшелонах под Петроградом, а в самой столице вновь вооружилась ленинская «рабочая гвардия», получившая в связи с начавшимися событиями полную «амнистию». Явочным порядком возобновила свою работу и вся большевистская партия, уже не скрываясь даже для вида (только «разыскиваемый» еще властями Ленин как бы находился «в подполье»). Вскоре у Корнилова не осталось ни войск, ни союзников – поддержать потерпевшего явное поражение генерала не решилась ни одна политическая партия в стране. К1 сентября Ставка была захвачена «революционными солдатами», а главнокомандующий и его помощники – арестованы.

В итоге корниловская авантюра обернулась совершенно катастрофическими последствиями. Доверие офицеров к Временному правительству было подорвано в той же степени, что и у солдат к своим командирам. По всей стране искали и находили «контрреволюцию». Так, 29 августа в Выборге солдаты местного гарнизона убили до сотни армейских и флотских офицеров. В тот же день в Ташкенте солдаты и местный совет взяли власть в городе в свои руки, отказавшись подчиняться «буржуазному» Временному правительству. Город так и не был «усмирен», да и сама идея «наведения порядка» оказалась в России совершенно дискредитированной. Моральное поражение потерпели и «буржуазные партии», в число которых теперь записывалась любая политическая сила хоть сколько-нибудь скептически относящаяся к социалистическим теориям.

Однако, не многим лучше выглядели и перспективы председателя правительства. Слева его беспощадно «критиковали» за «необъяснимую доверчивость» в отношении «реакционных генералов», а справа – за предательство интересов России в угоду своему личному честолюбию. Разрушился тот баланс сил, в соотношении которых и находился источник власти Керенского. Из «нужного всем» человека он превратился в фигуру, вызывавшую всеобщее презрение.

1—25 сентября. Российская Республика

После ареста Корнилова кадеты вновь покинули правительство – теперь уже вынуждено. А Керенский, только что одержавший политическую пиррову победу над «реакций», создал Директорию – квази-правительство из пяти человек, включая и самого министра-председателя. Однако для управления страной эта структура с неясными полномочиями совершенно не годилась – неизбежной была необходимость формирования уже третьего по счету коалиционного кабинета. После «корниловской авантюры» и «морального банкротства» правых партий Керенский мог обратиться лишь к советам. Эта вынужденность ставила его в уязвимое положение и заставляла идти на дальнейшие уступки левым.

Первым из таких шагов «навстречу демократии» стало «установление республиканского строя». Открыв 1 сентября утренние газеты, «подданные Державы Российской» узнали о том, что отныне они являются гражданами Российской Республики. Это вызывало удивление, поскольку, провозгласив республику, Директория нарушила один из основополагающих принципов Февральской революции и самого Временного правительства – принцип «непредрешения» будущего государственного устройства России до созыва Учредительного собрания.

Новой республике требовался и собственный парламент, но исключительно левый. Собравшееся 14 сентября в Москве Всероссийское демократическое совещание состояло из представителей только лишь социалистических партий. Именно они и должны были сформировать так называемый «Предпарламент», официально называемый Временным советом Российской Республики. Так простым кооптированием был создан новый законодательный орган, в работе которого приняли участие и «реабилитированные» большевики. 20 сентября Предпарламент провел свое первое заседание, тут же обнаружив такое количество противоречий среди присутствовавших на нем политических фракций, что ни о какой продуктивности не могло идти и речи.

Тем не менее, после этого Керенский наконец-то смог приступить к формированию своего кабинета, который и был создан 25 сентября. В качестве жеста примирения с «присмиревшей буржуазией», кадетам вновь было предоставлено четыре портфеля, но все ключевые министерские кресла были поделены между эсэрами и меньшевиками. Третье коалиционное правительство оказалось еще более левым чем предыдущие.

И куда более безвластным. К концу сентября 1917 года положение новоиспеченной Российской Республики выглядело весьма плачевным. Армия практически утратила боеспособность, представляя опасность только для собственных офицеров и мирного населения. В деревне начался второй этап «черного передела» земли, еще более разрушительный и масштабный чем тот, что происходил весной. Провинция вообще находилась в состоянии близком к анархическому – милиция совершенно не контролировала улиц, ставших ночью охотничьими угодьями для уголовников, а днем – для гарнизонных солдат. Относительный порядок сохранялся еще в крупных городах, но и там ситуация была бесконечно далекой от нормальной. Царицын – крупнейший город на Волге, в течение многих недель был совершенно затерроризирован бандами гарнизонных солдат и местными советами, попавшими под власть левых радикалов. Подобное положение в те дни было и во многих других городах республики. Даже в столице власть Временного правительства уже не распространялась на ряд районов, где контроль фактически перешел к большевикам и их «рабочей гвардии».

Железные дороги были парализованы, а социально-экономическая жизнь в стране стремительно деградировала. Все это происходило на фоне очередных политических маневров, в то время как значительная часть городского населения мечтала лишь о возвращении к прежней «нормальной жизни» – с царским городовым или пускай даже немецким «шуцманом» на улице. От нового коалиционного правительства Керенского уже никто ничего не ждал.

29 сентября – 7 октября. «Альбион»

Осенью 1917 года немецкое командование Восточного фронта не имело намерений организовывать наступательные операции, пусть даже и небольшого масштаба. Считалось, что в случае их полнейшего успеха итогом стала бы лишь необходимость оккупировать новые пространства, а при неблагоприятном развитии событий германское наступление могло вызвать у русских солдат прилив энтузиазма и желание продолжать войну. Поэтому задуманная в штабе кайзеровского военно-морского флота операция «Альбион» носила несколько парадоксальный характер мероприятия, главной целью которого был не столько результат, сколько сам процесс.

Иначе говоря, командование очень хотело дать своим морякам возможность поучаствовать в комбинированной операции, для чего армия передала флоту одну усиленную пехотную дивизию. Зато кайзеровский флот был представлен десятками боевых кораблей, включая пять супер-дредноутов. Таким образом, при всем своем размахе, захват Моонзундских островов на Балтике являлся всего лишь одной из тех ограниченных по задачам атак, что должны были подтолкнуть Временное правительство к началу осознания необходимости начать мирные переговоры с Центральными державами.

Русские защитники островов могли рассчитывать на поддержку своего Балтийского флота, почти не уступавшего германским эскадрам по количеству судов, а также на десятки батарей на островах и сотни мин вокруг них. Почти равным было соотношение и сухопутных сил – двадцати пяти тысячам немецких солдат противостояло такое же количество российских.

Несмотря на это, главным противником немцев оказались мины, потопившие восемь тральщиков и один торпедный катер. Потеряв около двух сотен человек убитыми и ранеными (в основном – на кораблях), немцы добились поставленных целей. Балтийский флот русских лишился дредноута «Слава» и одного эсминца, а армия – всех размещенных на островах солдат, практически без боя сдавшихся в плен.

В Петрограде началась паника, горожане тысячами бежали из столицы. В свою очередь, Временное правительство решило воспользоваться поражением в политических целях – но не для того, чтобы начать с немцами мирные переговоры, как это в отчаянии предложил военный министр А. И. Верховский, а чтобы перенести свои учреждения в Москву, подальше от наступающего врага.

На деле же министры хотели покинуть Петроград из опасений перед грядущим выступлением большевиков, с начала октября уже нескрываемо готовившихся к захвату власти вооруженной силой. Неудивительно, что последние выступили с решительным протестом против переезда правительства, одновременно ускорив подготовку к перевороту. Таким образом, результаты операции «Альбион» все же оказали свое воздействие на дипломатическую позицию России в текущей войне, хотя вовсе и не в той форме, на которую рассчитывало германское командование.

25–26 октября. «Переворот»

Ошибки апреля и июля были проанализированы и учтены. На этот раз большевики подошли к подготовке «вооруженного восстания» намного основательнее. В начале сентября В. И. Ленин из своего финляндского убежища отправил Центральному Комитету большевистской партии послание с говорящим названием «Большевики должны взять власть». Корниловский мятеж уже вернул «рабочую гвардию», вновь вышедшую на петроградские улицы с оружием в руках, но теперь наученный опытом весенне-летних событий Ленин не ограничивался исключительно военной компонентной захвата власти.

При всем своем презрении к «буржуазной говорильне» большевики вынуждены были обратить свои усилия на советы, эти квази-законодательные органы Российской Республики. Прежде всего Ленин заключил союз с «левыми эсэрами», настроенными почти столь же радикально, как и он сам. 20 сентября Петроградский совет возглавил Л. Д. Троцкий, ставший в 1917 году одним из наиболее видных руководителей большевистской партии. Несколькими днями ранее под контролем Ленина оказалась и московские советы.

Однако захватить подобным же образом только что созданный Предпарламент большевики еще не могли, а потому прибегли к обструкции, демонстративно отказавшись принимать участие в его работе 7 октября. Пятью днями позднее в Петрограде был создан большевистский Военно-революционный комитет, взявший на себя непосредственную организацию захвата столицы. Вскоре возник и его московский аналог. В обществе открыто заговорили о предстоящем, удивляясь пассивности властей – кое-кто даже предполагал, что Временное правительство сознательно предоставляет большевикам «право первого выстрела». В определенном смысле так оно и было.

Керенский не хуже остальных понимал, что Ленин и его соратники ведут дело к вооруженному выступлению. Но что фактически мог предпринять глава правительства? Отдать приказ арестовать лидера одной из социал-демократических партий? Такое было возможным только лишь в случае успеха корниловского начинания, в провале которого сам Керенский сыграл немалую роль. Правые партии потеряли всякое влияние на массы, генералы и офицеры считали себя преданными и относились к Временному правительству с глухой враждебностью. Министр-председатель умудрился рассориться и с казаками. Теперь он всецело зависел от советов, а они – что в действующей армии, что в России – ни за что не согласились бы на репрессии в отношении ленинской партии.

Предпарламент, на который так рассчитывал опереться Керенский, еще не успел завоевать себе никакого общественного значения, оставаясь лишь форумом для пустых теоретических разглагольствований соперничавших между собой социал-демократических движений. Принимая во внимание фактическую позицию нейтралитета, занятую и Ставкой и солдатской массой по отношению к предстоящему противостоянию Ленина и Керенского, силы были явно неравными. К концу октября 1917 года Временное правительство могло рассчитывать только на горстку юнкеров в столице и, возможно, на некоторые казачьи части.

Зато в распоряжении у большевиков имелись и «гвардейские» части, и распропагандированные тыловые гарнизоны, и практически весь Балтийский флот. Не удивительно, что единственным превентивным шагом правительства стала неловкая попытка перебраться из Петрограда в Москву, но в конечном счете и это лишь ускорило приближающиеся события. Объявив «перенос столицы» предвестником наступления «буржуазной реакции», большевики начали действовать.

Первым, и практически без боя, пал Петроград. Ленинские «гвардейцы» действовали в соответствии со ставшими впоследствии классическими революционными методами – никто уже не пытался «демонстрировать» перед дворцами. Большевики заняли «телефон и телеграф», железнодорожные станции и петроградские мосты, отрезав правительство и от связи, и от возможной помощи. Как и ожидалось, в критический момент Предпарламент оказался парализован, а контролировавшийся большевиками Всероссийский Совет рабочих и солдатских депутатов на заседании в Смольном 25 октября объявил о начале «советской власти», санкционировав таким образом все действия Ленина.

Вооруженного сопротивления тоже не было, и холостой выстрел крейсера «Аврора» отвечал «революционной инсценировке» штурма Зимнего дворца. 26 октября толпа из красногвардейцев, матросов и солдат ворвалась в резиденцию правительства, разом покончив с комедией его «обороны». Юнкера и женский батальон сдались, Керенский бежал из города на автомобиле из гаража американского посольства, породив легенду о переодевании в женское платье.

В конечном счете большевики сумели свергнуть Временное правительство благодаря двум факторам. Во-первых, они были первыми и единственными среди всех политических сил постфевральской Россини, кто сумел создать собственную вооруженную силу. Во-вторых, Ленину удалось эффективно парализовать армию, которая после разгрома царской полиции и очевидного провала новорожденной милиции оставалась последней надеждой Временного правительства. Большевистские призывы к миру стали наиболее действенным средством в борьбе за настроения солдатской массы. Таким образом, в критический момент российской истории исход борьбы был предопределен количеством винтовок, которых у большевиков оказалось намного больше, чем у незадачливых лидеров Российской Республики.

26 октября – 2 ноября. Гражданская война

Петроградский сюжет повторился в большинстве российских городов. Обывателям нечего было противопоставить вооруженной силе местных солдатских комитетов и большевистских советов, а новая правительственная администрация исчезла с той же скоростью, что и царская в феврале. Но так было не везде. В Киеве и на большей части Украины контроль над городами оставался в руках Центральной Рады. Достаточно надежным представлялось положение казачьих областей Дона и Кубани. Не ясной была ситуация на Кавказе, в Сибири и на Дальнем Востоке. В европейской России наиболее ожесточенное сопротивление «советская власть» встретила в Москве, где большевистские войска первоначально потерпели неудачу в попытках овладеть городом. Бои продлились целую неделю и для победы потребовалось применение тяжелой артиллерии.

Падение Москвы совпало с провалом «похода Керенского» на Петроград. Покинувший столицу глава правительства отправился в действующую армию, на Северный фронт. Представшая перед ним картина была неутешительной – и генералы, и офицеры и тем более солдаты, 26 октября узнавшие о провозглашенном большевиками «Декрете о мире», не испытывали никакого желания убивать и тем более умирать за «Главноуговаривающего». Армейские комиссары Временного правительства бездействовали, а большинство солдатских комитетов выносили то явно пробольшевистские, то «нейтральные» резолюции.

Только казачьи войска честолюбивого генерала П. Н. Краснова оказались готовыми выступить немедленно. Им удалось занять Гатчину и на какое-то время вызвать панику в «красном Петрограде», но в конечном счете немногочисленный отряд казаков оказался буквально затопленным потоком большевистских солдат и матросов. Провалилась и попытка антибольшевистского восстания в столице, начатая с явно недостаточными силами в расчете на успехи красновских войск. Убедившийся в том, что все обещания Керенского о прибытии новых подкреплений – в лучшем случае надежды, Краснов отказался от продолжения «похода», и министр-председатель вновь вынужден был бежать, на этот раз из «своей армии». Чуть позже он сложит с себя полномочия главы правительства, но фактически его политическая карьера закончилась еще в те дни.

Ленин и его соратники могли поздравить себя с успехом. Армия, главная вооруженная сила страны, оставалась пассивной, «классовые враги» советской власти были разобщены и окончательный разгром «контрреволюции» представлялся делом нескольких недель, если не дней. Уже начиналось формирование отрядов для похода на Дон, где атаман А. М. Каледин отказался признавать произошедший переворот, и на Ростов, где бывший главнокомандующий М. В. Алексеев формировал свою «Добровольческую армию».

4 ноября. Торжество

В ночь с 4 на 5 ноября в Петрограде началась серия так называемых «пьяных погромов». «Победители» – бойцы революционного гарнизона столицы – последовательно и упорно «атаковали» дворцовые погреба с винами и любые запасы спирта, до которых могли добраться. Постепенно весь город был охвачен вакханалией пьяного безумства – разбивая бочки с вином, потерявшие человеческий вид солдаты лакали драгоценную влагу прямо из грязных луж. Отправляемые правительством войска вскоре «переходили на сторону противника», тоже неспособные противостоять искушению зеленого змия. Лозунг «Допьем романовские остатки!» овладел Петроградом. «Праздник революции» продолжался несколько недель и закончился только после уничтожения всех известных запасов вина в городе. Народные комиссары объявили случившееся контрреволюционной провокацией со стороны «буржуазной интеллигенции» и кадетской партии, чьи представители будто бы подучали простых солдат напиваться. 28 ноября «друзья свободы», как называли себя кадеты, были объявлены «врагами народа», а их партия – официально запрещена.

8 ноября – 4 декабря. Перемирие

Лишь спустя две недели после захвата власти ленинское правительство смогло приступить к началу мирных переговоров с Центральным державами. 8 ноября Совет народных комиссаров отдал Ставке распоряжение известить германское командование о желании Петрограда остановить боевые действия и заключить перемирие. Фактически, к этому времени война на Восточном фронте уже не велась – пускай армия Российской Республики еще и оставалась на позициях, но все ее внимание было поглощено бдительным наблюдением за собственными офицерами, которые теперь играли малопочетную роль «технических специалистов» и доверять которым не следовало.

Один из таких «специалистов» – исполнявший обязанности Главнокомандующего армией генерал-лейтенант Н. Н. Духонин – попытался оспорить полученный от новой власти приказ, но был немедленно смещен и демонстративно замещен на прапорщика Н. В. Крыленко, одного из самых одиозных большевиков. Не пытаясь оказать сопротивления, Духонин мужественно встретил свою смерть от рук «революционных матросов», с которыми новый Главнокомандующий прибыл в Могилев 20 ноября. Ставка была уничтожена, а вместе с ней и последнее препятствие к началу переговоров с немцами. Мирная делегация большевистского правительства с трудом перебралась через линию фронта и была радушно принята германским командованием Восточного фронта в разрушенном Брест-Литовске.

Представители Петрограда вовсе не были «покорными исполнителями воли своих немецких хозяев», как это часто утверждалось и тогда, и утверждается сегодня. В Бресте большевики, возглавляемые А. А. Иоффе, пытались добиться от принца Леопольда Баварского и генерала Макса Гофмана ряда уступок, включая и эвакуацию германских войск с Моонзундских островов, и запрет перебрасывать «восточные дивизии» на Западный фронт в течение шести месяцев.

Немцы, не слишком верившие в надежность новой российской власти (уже третьей по счету в этом году), тем не менее были настроены оптимистически. Заключение мира на Востоке было одной из главных задач германской политики с начала войны, и упускать эту возможность не стоило, даже если переговоры об этом приходится вести с весьма странной «дипломатической делегацией», состоящей из левых интеллектуалов-евреев, офицеров бывшей царской армии, а также крестьянина, матроса и солдата, представлявших «народные массы». Несколько шокировало немцев и присутствие «фрау Биценко» – освобожденной Февральской революцией эсэров-ской террористки, в 1905 году застрелившей русского генерал-лейтенанта.

В конечном счете стороны договорились о перемирии, начинавшем действовать с 4 декабря. Немцы отказались уводить войска из Моонзунда, большевики – из Восточной Анатолии. Остальные спорные вопросы должны были разрешиться в ходе предстоящих мирных переговоров, к которым в Петрограде все еще надеялись привлечь бывших союзников по Антанте. Восточный фронт замолк и только шум, производимый толпами «братающихся» солдат трех армий, рассеивал установившуюся от Балтики до Черного моря тишину.

12 ноября. Выборы

Созыв Всероссийского Учредительного собрания стал одной из главных задач, декларируемых Временным правительством, которое потому так и называлось, что будущее государственное устройство России должно было определиться предстоявшими выборами. На Учредительное собрание возлагались немалые надежды, но начало избирательной кампании все время откладывалось, раз за разом давая Ленину повод обвинять Керенского в коварных замыслах по установлению собственную диктатуру. Теперь же, когда бывший министр-председатель скрывался где-то под Петроградом, народные комиссары относились к предстоящим выборам с нескрываемой опаской.

«Всеобщие и тайные» – они совершенно не гарантировали успеха большевикам, уже создавшим собственные органы власти. Что будет, если собравшаяся «Учредиловка» не признает ни Центрального Исполнительного Комитета, ни Совета народных комиссаров, да и «переворота» в целом? Отказаться же от выборов вообще большевики еще не могли, поскольку одним из публичных предлогов для их октябрьского выступления был лозунг защиты Собрания. Оставалось ждать результатов голосования, заранее подготавливаясь к силовому противостоянию с депутатами. Расставаться с властью Ленин и его соратники не собирались.

Однако большевики все же постарались принять посильное участие в избирательной кампании: «враждебные делу народа» газеты закрывались, политические оппоненты арестовывались, а общественные собрания – разгонялись солдатами.

Одновременно с этим, в «красном Петрограде» поспешили выпустить ряд декретов («О мире», «О земле»), заранее выбивая из-под ног Учредительного собрания возможность обеспечить себе популярность «в массах». Зачем теперь нужна была «Учредиловка», если Совет народных комиссаров уже сейчас разрешает все вопросы простым декретированием?

Тем не менее, проходившие в ноябре выборы (в ряде областей России они продолжались еще и в январе следующего года) все же не принесли успеха большевикам и левым эсэрам. Из почти восьми сотен кресел Учредительного собрания они заняли меньше четверти, вдвое уступив «Партии социалистов-революционеров» (т. н. «правым эсэрам»). Остальные голоса распределились между социал-демократическими партиями, также относящимися к левоэсэровско-большевистской коалиции с недоверием и страхом. Даже в Петрограде большевики набрали меньше половина голосов, 45 % – вовсе не абсолютное превосходство. Зато в армии успех Ленина был очевиден, поскольку декрет «О мире» сделал свое дело и до двух третей солдат проголосовали за большевистский список.

Итоги выборов еще не были полностью известны, но уже в ноябре было понятно, что Учредительное собрание не пойдет за большевиками. Это означало, что с самого начала своей работы депутаты столкнутся с враждебностью новой власти.

9 декабря. Война

Нападение на Украину стало первой «международной» военной кампанией Советской России. Распад Российской империи по национальному признаку (несколько десятков государственных образований от Балтики и Черного моря до Тихого океана), фактически начавшийся еще с весны 1917 года, был одинаково неприемлем и для Временного правительства, и для Совета народных комиссаров. Надеявшийся на социалистическую революцию в Европе Ленин не собирался допускать, чтобы Петроград был отделен от западноевропейского пролетариата поясом «национальных буржуазных республик», даже если их правительства и состоят по большей части из социал-демократов, как это было в Киеве. Большевики еще могли какое-то время «стерпеть» провозглашение независимости Финляндии, но признавать реальную автономию Украинской Народной Республики хоть сколько-нибудь долгий срок они не собирались.

Предлог к войне нашелся очень быстро. Поскольку киевское правительство отказывалось пропускать через свою территорию эшелоны с красногвардейцами, ехавшие на Дон воевать против казаков Каледина и офицерских отрядов Алексеева, то 4 декабря народные комиссары предъявили Центральной Раде ультиматум, который они сами открыто называли простой бумажкой. Как и ожидалось, Рада отказалась принимать его, не отказываясь от самой возможности продолжать переговоры. Напрасные надежды – 9 декабря войска большевиков захватили Харьков и провозгласили создание «Советской Украины», правительство которой немедленно заключило «союз» с Петроградом. Вскоре был захвачен и Донбасс, началось наступление на Киев. Рада, еще не успевшая создать собственных вооруженных сил, оказалась в критической ситуации.

14 декабря. Национализация банков

Большевистский декрет упразднял все частные банки на территории Советской России, одновременно утверждая государственную монополию на банковское дело. Это стало лишь частью национализации, которая, по словам Ленина, должна была сперва привести к установлению партийного контроля над «общественным производством и распределением продуктов», а затем – и к социализму. Народные комиссары повели «красногвардейскую атаку на капитал»: начав 25 октября с захвата здания Государственного банка, они в течение следующих нескольких месяцев установили «рабочий контроль» над сколько-нибудь крупным производством, совершенно изменив социально-экономический ландшафт на контролируемых ими территориях.

Тысячи людей по всей стране встали в очереди к банкам, надеясь забрать свои сбережения из сейфов, тысячи пенсионеров узнали из газет о том, что теперь государство не считает себя по отношению к ним связанным какими-либо обязательствами. Вместе с тем большевики отказались от хранившихся в Крестьянском банке долговых обязательств и, отвергая право частной собственности, уничтожили «тиранию домовладельцев», ставшую за годы войны притчей во языцех. Неудивительно, что миллионам крестьян и солдат, с радостью узнавших о том, что новое правительство подтвердило их права на землю и уже готовит демобилизацию армии, было наплевать на «буржуйские беды».

21–30 декабря. Иркутск

Больше недели юнкера и казаки сражались с красногвардейцами и солдатами гарнизона. Погибло более тысячи человек, включая несколько сотен мирных граждан. Как и в Москве, в конечном счете победа и город остались за большевиками, постоянно получавшими подкрепления и вооруженными тяжелой артиллерией, однако казачьи части не были уничтожены и, отступив из Иркутска, продолжили борьбу.

31 декабря. Захват посольства

Прервав новогодний бал, красногвардейцы ворвались в здание румынского посольства и арестовали посла вместе с его сотрудниками. Это не было «эксцессом» – большевистские бойцы действовали по приказу Ленина, распорядившегося захватить высокопоставленных заложников в ответ на «недружественные действия» со стороны Румынии.

Вчерашние союзники по Антанте оказались на грани войны из-за территориального спора. В Яссах, где после бегства из Бухареста находилось румынское правительство, был создан большевистский Военно-революционный комитет, а в Кишиневе начал работу бессарабский парламент, стремившийся найти защиту от «красной угрозы». Объявив о создании

Молдавской Народной Республики, бессарабцы обратились за помощью к Румынии, которая всегда рассматривала эти земли в качестве своих. Между румынскими войсками и большевистски настроенными отрядами фактически развалившегося Южного фронта начались боевые действия.

Свидетельства очевидцев

Январь

А. Н. Бенуа, 1 января

Что-то принесет наступивший год? Только бы принес мир, а остальное приложится. А для того, чтоб был мир, нужно, чтоб люди образумились, чтоб возникла и развилась «воля к миру». И как будто уже какие-то проблески того замечаются. Я их усматриваю хотя бы в том, что сейчас легче эту тему затрагивать и даже с людьми посторонними, неблизкими. Развязываются языки. <…> Да и все сильней сказывается бессмысленность всей этой дьявольщины. Игра не стоит свеч.

Это должно, наконец, стать очевидным даже таким тупицам, как Милюков и иже с ним, ведущим Россию к гибели во имя исповедуемой ими ереси! С другой стороны, глупость человеческая безгранична, всесильна, и весьма возможно, что мы так и докатимся до общего разорения и катаклизма!

И. И. Ренгартен, 2 января

Мы дошли до предела. Говорят самые невозможные вещи, которые оказываются возможными: Распутин похоронен в Царском Селе, на его могилу – паломничество высоких особ и прочее. Говорят, что императрица – человек большой воли, и государь ее слушает, что все министры, если не хотят вылететь, обязаны, параллельно с докладом государю, делать доклад и государыне, которая, таким образом, фактически властвует. Говорят об ее определенных немецких симпатиях.

Мерзавцы! Что они делают с моей родиной!

Было начало наступления нашей XII армии от Риги к Митаве; началось отлично – прорвали линию, ворвались, прошли 6 верст, взяли 32 орудия, 1000 пленных, добычу и… остановились. Тысяча причин – и германские пулеметы, и леса, и болота, блокгаузы и пр. и пр. Я ничего не знаю достоверно, но вот наш авторитет местный, Бородаевский, уверяет, что остановка только за умением: нет того, чтобы использовать успех.

Кончился 1916 год, вступаем в четвертую уже кампанию. Интересно-захватывающе, но и гадко на душе: дичаем, впадаем в эксцессы, приспосабливаемся к безумию.

«Новое время», 2 января

Хвостовые болезни.

На дворе двадцатиградусный мороз. Вьюга, метель… Холодно. А около городской лавки и лавок торговцев хвосты народу. Тут женщины, мужчины, подростки, дети, пестрота костюмов с лукошками, корзинами, бутылями. Вся эта масса жмется друг к другу, давит, напирает, от мороза топчется с ноги на ногу, переминается, переругивается, дело нередко доходить до потасовок, изрядно достается какому-нибудь смельчаку из молодых, старающемуся захватить местечко поближе к дверям лавки.

В результате стояний в хвостах при морозах – заболевания. В «Орловском Вестнике» врач г. Дунаевский про хвостовые болезни рассказывает:

– У вашей супруги воспаление левого легкого, положение серьезное, тем более в ее возрасте. – Помилуйте, доктор, это она третьего дня простояла часа три на морозе, ждала очереди на муку и простудилась.

Больная все бредит мукой.

– Да у тебя, голубушка, палец ноги отморожен.

– Намедни, батюшка, простояла от 10 часов утра до 4 часов дня, керосину ждала, замерзла, зуб на зуб не попадает, да досада то какая: как до меня очередь дошла, купец дверь захлопнул – керосин весь, а пальчик-то отморозила, вот прости Господи!

Простуда в разных видах: отмороженные пальцы, отмороженные носы, помятые бока, без голоса, насморк – вот результаты «хвостов» при морозе.

«Русское слово», 3 января

Инцидент между М. В. Родзянко и А. Д. Протопоповым.

В парламентских кругах передают об инциденте между министром внутренних дел А. Д. Протопоповым и председателем Государственной Думы М. В. Родзянко, происшедшем 1-го января, во время принесения поздравлений в присутствии многочисленных сановников и бюрократов.

Министр внутренних дел, увидя в зале М. В. Родзянко, направился к нему с протянутой рукой, еще на ходу выражая знаки приветствия по адресу председателя Государственной Думы. Последний, однако, уклонился от приветствия и отошел в сторону.

А. Д. Протопопов, как передают, заявил, что он считает это личным оскорблением.

В парламентских кругах говорят, однако, что вопрос о поединке должен считаться, по-видимому, отпавшим, так как, согласно дуэльному кодексу, А. Д. Протопопов должен быль прислать своих секундантов не позднее 24-х часов с момента инцидента. Этот срок уже прошел, а в течение его к М. В. Родзянко никто из посредников А. Д. Протопопова не являлся.

В. Г. Короленко, 4 января

Письма с фронта:

«Мучаются здесь ужасно. Стоим, несмотря на морозы декабря, в бараках, в грязи, тело близко к телу, и повернуться негде. Нашу роту называют дисциплинарным батальоном. Розги, пощечины, пинки, брань – обыденная вещь. Нечто страшное творится. Солдаты записываются в маршевые роты на позиции, лишь бы отсюда… Вот как мучаются. И сидеть дома нельзя. Надо быть здесь».

«В последние дни, дни праздника, достали мы (нас кучка интеллигентных солдат) газеты. Нас все время окружают толпы по очереди. Физиономии, тела, все движения – олицетворение вопроса: «А что? Мир?» И вместо ответа на этот вопрос мы им рассказываем о Распутине, о Протопопове и т. д. Брови грозно сдвигаются, кулаки сжимаются».

«Дедушка! В нашей роте 650 человек различных возрастов, начиная с 18-ти лет и кончая 42-43-мя. Ни один не знает задач войны; они им чужды. А в Думе кричат, что народ не хочет мира. Путаница… Уже 6 утра. Надо идти на занятия».

«Русское слово», 5 января

Тамбов.

В городе мясной кризис. Говядины на рынке почти нет. Продается она в 1-2-х лавках в ограниченном количестве и весьма плохого качества. Одна из причин отсутствия говядины – несоответствие таксы на нее в Тамбове и уездах.

Н. Ф. Финдейзен, 6 января

Почти все герои недавнего прошлого – ошельмованы, но… прошены, а прохвосты (вроде Рубинштейна, Мануйлова и Кº) освобождены из тюрьмы. На фронте верят, что ничего не проходит безнаказанно и, возвращаясь в тыл, к изумлению, узнают о негласном освобождении Сухомлинова!.. Сравнительно с этой глупейшей, позорнейшей «политической» (иначе у нас и политику не понимают) свистопляской, бледнеет торгашеская вакханалия, с твердыми и вздутыми до крайности ценами, которую можно объяснить только извечной хамской закваской нашего народа, вдруг – после того как ушли «господа» (немцы), сдерживавшие их авторитетом или конкуренцией (в торговле и промышленности), – проявившейся в полной мере и силе. Господи, как хочется пожить в стране, уважающей закон!!!

A. В. Шварц, 6 января

«Военным министром назначили как ты думаешь кого?» Спросил меня муж 5-го утром. Я остановилась на момент подумала кого бы похуже назвать и назвала Беляева и… попала в точку. Беляева! То есть мертвую голову. Беляева! Против которого так ратовал и писал А. И. Гучков! Ну что же, чем хуже – тем лучше!..

«Русское слово», 8 января

Реквизиция одеял.

«Упрощенный способ».

Реквизиция одеял в Чернигове производится «упрощенным» порядком.

Жители города о предстоящей реквизиции одеял не были извещены. Чины полиции являются в дома обывателей, как богатых, так и бедных, и отбирают по 1–2 одеялу. Там, где одеял не оказывается, производится тщательный обыск во всей квартире. Указания обывателей, что отбирается последнее одеяло, во внимание не принимается.

Реквизиция коснулась и всех мануфактурных магазинов. Здесь забраны все имевшиеся одеяла.

От реквизиции избавлены лишь влиятельные лица, а также представители высшей администрации.

B. П. Кравков, 8 января

Едучи ночью на вокзал, слышал такое рассуждение извозца: «Мы как телята – дали все на войну, теперь будем терпеть, а потом посчитаемся… Открыли бы нам лишь двери!..» По адресу гех’а: «Разве подлую жену можно слушаться? Баба – что змея… Надо помнить и пословицу: Богу-то молись, а сам ближе к берегу гребись». Ругал он Протопопова и сожалел, что ушли Поливанов и Сазонов. Под конец спросил: «А что, правда, что ее уже заточили в монастырь?»

Н. В. Брешко-Брешковская, 8 января

Вечером было скучно, думала о революции, о конце света. Прекрасно удалось-таки друзьям жидов и немцев подготовить почву для этого движения, радуйтесь, вам не трудно будет теперь и в конце погубить Россию. Эти гениальные, милейшие Андреевы, Арцыбашевы, Горькие подняли всю грязь наружу, описали ее, а публика, начитавшись, потеряла веру во все и решила, что нет ничего святого и чистого, а есть лишь одна сплошная, беспросветная гадость, но что раз люди перестали быть людьми, то это не беда. Нужно жить, не стесняясь, полная свобода наша и «абсолютная, деспотичная монархия!» одерживает «благородные порывы народа, душит его таланты». Сегодня Меньшиков написал в газете в статье об Юрии Беляевом, что когда нет политической свободы, то вполне естественно, что народ начинает пить. Да, трон нашего Государя подкапывают со всех сторон.

В. Г. Смирнов, 8 января

7 января 1917 года меня призвали в ряды Армии как белобилетника и ю-го уже назначили отправку в Рязань. Не хочется, да что же делать. Как говорят, отдай душу Богу, а тело Царю. Но за что? <…> я мыслию далек от патриотизма, потому что страна наша вся разворована, распродана оптом и в розницу. К правительству полно недоверия, в стране голод и страшная дороговизна всего вызвана искусственным повышением больших и малых дельцов, на которых наше нечестивое министерство смотрит как на предмет. Да и само оно замешано в грязных делах.

Правительство наше народ не считает ни за что и нашего брата солдата считает еще хуже. Берет без пощады, морит голодом, учит шагистике, отправляет на фронт, а там беспощадно подставляет под неприятельские пули и пулеметы десятками тысяч! А граждан тыла закрепощает, обирает и морит с голоду. В некоторых краях страны дает вместо хлеба фигу да кроме того, вооружает стражников пулеметами. Судя по этому, хорошего быть не может. Например, в Пошехонье отправлено 3 пулемета и 45 стражников, для того чтобы вместо хлеба старикам, женщинам и детям дать пулю! О Боже! Доколе все это будет? Трудно сказать, потому что народ у нас непартийный и неученый, все терпит и терпит до гроба. А там попы обещают мученикам пресветлый рай, а по-моему, ничего подобного! Все вранье и чушь.

А. Д. Беляев, 8 января

Уже давненько нет мальчишек с газетами у ворот Лавры и по улицам. Нет их выкрикиваний, оживленных, даже и в Москве. Бывало, в первый год войны они и на трамваях, и около трамвайных площадок, и везде сновали, бегали юрко и выкрикивали. В розничной продаже газеты подорожали, а подписная цена повышена только с 1917 года. Это, или интерес к войне значительно ослабел? Да и война-то ослабла, утомились воители. Живейшего интереса, горячего, как было в первый год, не возбуждает. Ко всему можно привыкнуть.

Е. X. Дампель, 9 января

Совершенно не понимаю, на каких данных Брусилов основывает свою уверенность в нашей полной победе. И вот его последнее заявление (выступая перед своими штабными офицерами на встрече нового года А. А. Брусилов произнес следующие слова, получившие широкую огласку: «Я лично, как по имеющимся в моем распоряжении сведениям, так и по глубокой моей вере, вполне убежден, как вот в том, что я жив и стою здесь, пред вами, что в этом году враг будет наконец окончательно разбит». – прим. авт.).

В. А. Теляковский, 9 января

Сегодня в Москве произошли беспорядки. Толпа в несколько тысяч человек собралась на Театральной площади и несла красные флаги с надписями «Долой войну – дайте хлеба».

Полиция странно себя вела и допустила хулиганам собраться и шествовать по городу. Какие-то два офицера бросились на флаги, их сорвали, а несших их передали полиции – тем дело и кончилось. Хотя все это давно могла сделать полиция и не допускать скопления толпы, ибо публика совершенно не реагировала на беспорядки.

«Трудовая копейка», 9 января

На «Максиме Горьком».

На станции тесно, душно. Пассажиры лежат на полу, на лавках, на котомках. Ни звука. Только тишину нарушают носовой свист да храпение…

Где-то в темноте угла брякнул звонок. Пассажиры, усталые сонный, голодные, вдруг зашевелились встрепенулись.

Из темноты вытеснился сторож, крича сиплым, надрывающим голосом:

– Поезд опоздал на 9 часов! Сейчас пойдет. Максим Горький. Желающие могут на нем ехать до Ряжска.

Пассажиры хлынули на платформу, тесня и давя сумками один другого.

Я тоже направился по общему течению.

«Максимом Горьким», оказался поезд, составленный из вагонов четвертого класса. Вагоны полны народа, настоящего русского, с огромными котомками, и речь всюду с каждой полки, с каждой лавки, слышится русская настоящая, спокойная и твердая.

Вагон, в котором я поместился, наполнен крестьянами и солдатами.

Душно и негде шагнуть, негде присесть… С полок торчат лапти, виднеются всклокоченные головы и бороды. Проходы загромождены котомками. На каждой полке ведется разговор и все говорят о политике. В одной группе лаптей рыжебородый мужик авторитетно говорил:

– Добра ждать нечего, коли ушел граф Игнатьев.

Я был поражен больше, чем может поразить внезапный удар грома, потому что мужик говорил о министре таким томом, каким могут говорить только парламентские политики.

На самой верхней полке читают вслух газету; вокруг нее теснятся лапти. Ниже о чем-то рассказывает солдат; другой, с глубоким шрамом на щеке, его поправляет.

Слушатели молчат и только временами качают головой… Я услышал только последние слова. Солдат, возвыся голос, возмущенно заключил:

– Мы, солдаты родину грудью защищаем! Ни за какие блага не продадим ее!..

И опять заговорили все о Сухомлинове, о Штюрмере…

Мужик, на которого привыкли в верхах смотреть как на нечто бессловесное, непонятное, похожее на вьючного животного, теперь знает Сухомлинова, Штюрмера графа Игнатьева и, по всей вероятности, знает и все то, что от него так тщательно скрывают.

П. А. Львов.

И. Ф., 10 января

Зачем Вы допустили властвовать над собой богачам, что они с Вас по три шкуры дерут, и дойдет до того, что на них работать не поспеешь, и все сами себя съедите. Вся тяжесть легла на бедное население; жаль мучеников. Мало, что здесь кровь проливают за них буржуев, а они и там шкуру дерут; это им даром не пройдет: отольются им слезы бедного люда. Знаешь Матвей Васильевич, у солдат все из рук валится и пропадает вся энергия к службе, досадно становится. Разве мы для этого сюда шли, чтобы наши гнезда дома разоряли. Нет, этого никто не предполагал: шли с верой на защиту отечества от врага внешнего и забыли про врага внутреннего, но он далеко не уйдет, а останется на своем месте.

Забыли они, вероятно, 1905 г. Мало их жарили на костре и опять хотят этого. Дошкурят они бедный народ и вызовут его на себя и горе им будет.

М. С. Анисимов, 12 января

Поутру сильный туман. На лесу образовался толстый слой инея. С двенадцати часов солнечный день, лес серебристо блестит на солнце. Вспомнишь о старом мирном положении, на сердце скучно, так скучно тяжело, и невольно выразишь – когда это все кончится, когда будет всему конец?

С. Ястребцов, 12 января

С раннего утра целые дни народ стоит громадной вереницей, дожидаясь выпечки черного и белого хлеба и, к великой досаде, часто не получает ни того, ни другого. О злобление заметно растет, и неизвестно, чем все это кончится.

Были уже попытки (правда, небольшие) публично заявить свое недовольство военным временем, но, к счастью, им не дали разрастись. Начальство, между прочим, утешает, что этот мучной кризис продолжится не более трех дней, а потом подвоз муки урегулируется и население не будет испытывать недостатка в хлебе.

Н. А. Миротворская, 13 января

Тула. В Москву 12-го не пришлось ехать, потому что в Петрограде ожидался дворцовый переворот. Ходили слухи, что собираются сместить всех представителей теперешней администрации, а во главе государства поставить ответственное лицо и ответственное министерство.

Как бы я хотела этого переворота! Долой всех изменников, запятнавших себя нехорошими деяниями! Нужны честные работники, сознающие ответственность перед своим делом и родиной. Сколько зла и неурядицы происходит от теперешней администрации. Да разве это администрация? Это тени, которые мелькнут и пропадут, а на их место придут новые тени, и так без конца. <…>

Никакого дворцового переворота, кажется, нет (об этом, конечно, в газетах не напишут); да если и начался, то, наверное, отложили, потому что слишком много слухов ходило. А все-таки неспокойно среди населения, настроение приподнятое – настоящий порох. Стоит упасть небольшой искре, как вспыхнет пожар, и большой пожар, который охватит всю Россию. Что-то будет? А будет, вероятно, многое.

И. С. Ильин, 14 января

Петербург как будто бы преобразился, и чувствуется в нем что-то новое и необычайное. По телефону, как только берешь трубку, кто-то сейчас же подслушивает, очевидно шпики; правительство, Протопопова и даже Государыню бранят везде и всюду, не стесняясь.

Вчера провел необычайно интересный вечер. По телефону Ариадна Владимировна (А. В. Тыркова-Вильямс – прим. авт.) позвала меня и жену вечером, сказав, что у нее собираются интересные люди. Катя устала, плохо себя чувствовала и не пошла, а я отправился. Когда я пришел, уже сидели три англичанина – морских офицера, которых привел Вильямс, два француза из миссии, затем Дмитрий Дмитриевич Протопопов, Андрей Иванович Шингарев и Александр Иванович Гучков.

Андрей Иванович стоял посередине гостиной и картинно показывал Гучкову борьбу Думы с правительством.

– Мы играем точно в мяч: бросим его, а Протопопов толкает нам обратно, мы опять к нему, и так далее, – при этом Шингарев отталкивал от себя воздух обеими руками.

– Да, положение, конечно, серьезное, – заметил Дмитрий Дмитриевич Протопопов.

– Не серьезное, а совершенно безнадежное, во всяком случае, пока сидит Протопопов, – сказал Гучков. – Да, впрочем, дело не в одном нем.

– Не дай Бог только впутывать в политику армию, – заметил Дмитрий Дмитриевич Протопопов.

– Ну, мы с Иосифом Сергеевичем революции не боимся, – сказала Ариадна Владимировна, глядя на меня.

Тогда Протопопов спросил меня, что делается на фронте, каково настроение офицеров и солдат. Я ответил, что кадровой армии почти не осталось, уровень офицеров весьма низок и, конечно, все или большая часть всех этих прапорщиков из сельских учителей, настроены озлобленно, а главное, общее утомление от войны несомненно.

Разговаривая, все ждали Милюкова, который должен был приехать то ли с какого-то совещания, то ли с обеда с иностранцами.

Англичане молча сидели с вежливыми лицами, безукоризненно одетые. Я встал и подошел к Вильямсу, который стоял у этажерки сбоку от сидящих англичан. Я его спросил тихо:

– А разве положение, Гарольд Васильевич, так серьезно?

Вместо ответа он кивнул на стоящего с Шингаревым Гучкова, который курил, поблескивая темными очками.

– Вот ваш будущий министр.

Я поразился и думал, что ослышался.

– Какой министр, Гарольд Васильевич?

– Военный, – ответил Вильямс.

– Значит, все уже решено.

– Только никому об этом не говорите пока.

Чай пошли пить в одиннадцать часов; за самоваром и холодным ужином продолжали говорить о событиях. Гучков, на которого я с любопытством и тайным недоумением смотрел, почти все время молчал. В голове вдруг припомнилась его история, которую я или слыхал, или, м. б., читал где-то. Он служил в охранной страже КВЖД; дрался на дуэли, был, кажется, исключен со службы и вообще отличался авантюристическим складом характера.

До двенадцати часов сидели все за столом, когда раздался звонок и приехал Милюков. Все перешли опять в гостиную. Милюков был во фраке. Он сел в кресло и стал рассказывать последние события, передавая, что, возможно, Думу распустят, так как к этому определенно ведет министр внутренних дел Протопопов и настаивает Штюрмер. Потом Милюков заговорил по-английски с англичанами. Я уже ничего не говорил и внимательно слушал, да и все, собственно, слушали одного Милюкова. Изредка вставляли замечания Шингарев и Протопопов. В общем чувствовалось, что что-то назрело, что-то готово, но чего-то недоговаривают.

Милюков просидел не больше получаса, когда поднялись англичане, а как только они ушли, мы все пошли провожать Павла Николаевича, на его квартиру по Бассейной улице. Шли в таком порядке: Милюков, Шингарев и я, сзади Протопопов и Гучков. Я воспользовался случаем и спросил Милюкова:

– Павел Николаевич, каким образом могло случиться, что Протопопов попал министром и сама Дума одобрила эту кандидатуру? – на что Павел Николаевич ответил:

– Дума не одобряла этой кандидатуры, потому что уже было ясно, что Протопопов сумасшедший. Это не подлежало сомнению после его беседы в Швеции с Вадбургом…

– А что он сам-то говорил про эту историю?

– Он начал болтать какой-то вздор про белых слонов, – ответил Павел Николаевич.

– Ну и как же, я не понимаю: Дума не могла тогда повлиять, чтобы этого назначения не было?!

– Главным образом потому-то, вероятно, он и попал, что многие были против из влиятельных членов Думы, а потом… кто может бороться с влиянием некоторых лиц на слабого Государя, – сказал Шингарев.

В это время мы подошли к дому, в котором жил Павел Николаевич. Тут он нам стал показывать окно какой-то столовки в переулке, которое приходилось как раз напротив окна кабинета Павла Николаевича.

– Вот из этого окна, которое и сейчас освещено, как видите, – сказал он, – хотели в меня стрелять.

Мы немного постояли, посмотрели на это окно и простились. Шингарев и Гучков на углу взяли извозчика, Дмитрий Дмитриевич тоже, а я, простившись с ними, пошел на Суворовский, раздумывая о всем слышанном и виданном. Кто мне понравился больше всех, так это Шингарев: необычайно умный, симпатичный, с чистой, светлой душой человек. Гучков как-то не располагает к себе своей некоторой мрачностью, может быть от очень темных очков. Что касается Милюкова, то стоит ему заговорить – и можно все забыть и пойти за ним куда угодно. Дмитрий Дмитриевич Протопопов милый, культурный русский, мягкотелый интеллигент.

Что же, выходит так, что если это все всерьез, то вопрос о революции решен. Но все же, как возможно, чтобы Гучков стал военным министром? После завтрака опять пошел к Ариадне Владимировне. Застал ее одну – она писала. Думал, что помешал ей, но она оставила, и мы разговорились. Я не утерпел и спросил относительно вчерашнего. Она сказала:

– Иностранцам показывали. Вот погодите, все придет в свое время, мы с вами еще революцию увидим и будем принимать в ней участие!

– А почему вдруг известно, что Гучков…

– Будет военным министром, вы хотите сказать. Видите, все в области предположений, но возможно, что и не таких далеких!..

Потом мы вспомнили Львов, вспомнили Галицию. Ариадна Владимировна сказала, что у нее получилось впечатление, как будто бы огромный медведь все время старается убить и придавить лапой змею, которая все ускользает и нет-нет да и жалит. Вот так воюют русские с немцами. Рассказывала про колоссальные потери у Могелл, где был убит штабс-капитан Колюбакин, член Думы, который пошел добровольцем на войну.

Вскоре пришел Вильямс, и мы с ним пошли опять в англорусский клуб, где было порядочно народу, главным образом англичан. Вечер провел дома.

Ф. А. Степун, 15 января

А война становится все ожесточеннее и все ужаснее. Удушливые газы, огнеметатели, горны, минные галереи, бесчисленные аэропланы – всего этого в 15-м году мы не знали, а теперь у нас прямо-таки французский фронт. Что же мы всему этому противопоставим? Техника и организация нам никогда не давались, и те некоторые усовершенствования, которых мы на третьем году войны с грехом пополам добились, решительно ничего не значат по сравнению с тем, что за это время сделали немцы. Каратаевский дух «серых героев» и беззаветную храбрость «суворовских орлов»? Но ведь это фраза – факты же говорят о другом.

У нас в бригаде недавно получен приказ стрелять по своим, если стрелки будут отступать без приказания. В N-ой дивизии опять беспорядки и опять расстрелы. Отношения между артиллерией и пехотой с каждым днем ухудшаются: недавно пехотинцы забросали ручными гранатами наш наблюдательный пункт, а разведчика 5-й батареи нашли мертвым в пехотных окопах со штыковой раной (немецкой атаки в это время не было). Сама же пехота сейчас никуда не годится; необученная, неспаянная и трусливая, она все меньше и меньше выдерживает натиск первоклассных немецких ударных батальонов. Как-никак, все это свидетельствует о такой степени падения пресловутого духа русской армии, при которой продолжение войны становится почти что невозможным.

Но если ослабли наши «баттанты», то уже совсем слабы наши «комбаттанты», как всех «творчески горящих о войне» интеллигентов называет наш препаратор смысла войны И. А. Ильин.

Читая журналы и газеты, получаешь впечатление полной утраты нашей интеллигенцией всякой свободы мнения, страшной штампованности мыслей и слов, поголовного лицемерия и поголовного исповедания готтентотской морали, которое процветает у нас сейчас в двух направлениях: во внутренней политике и во внешней. Во внутренней политике мы в очень многом, к сожалению, похожие на наше правительство, виним во всем одно правительство и думаем, что, свалив Николая, немедленно исцелим Россию от всех бед и напастей, а во внешней, отнюдь не отличаясь политической добродетелью, виним за все «проклятых немцев» и ждем, что Николай-чудотворец во имя свободы и справедливости, дарует нам над ними блистательную победу.

Какая во всем этом ужасная ложь. Порою мне кажется, что облики идей отливаются на всю Россию из какой-то особо тягучей резины. Не теряя в себе потому намека на свою подлинную сущность, они как-то гнусно и произвольно растягиваются и съеживаются в ужасные рожи. Так русский пацифизм превращается сейчас в требование войны во что бы то ни стало, – отсутствие завоевательных тенденций и теория защитительной войны – в стремление уничтожить немцев и получить Константинополь с Дарданеллами, – борьба за угнетенные нации – в военное предательство Сербии, дипломатическое насилие над Грецией и упорное непровозглашение автономии Польши. Мирным русским деятелем почему-то называется человек, хрипнущий от крика «война до конца», а русским солдатом – существо, жаждущее замирения во что бы то ни стало.

Не знаю, может быть, я не прав, но иной раз, внутренне созерцая Россию и всю накопившуюся в ней ложь, я решительно не представляю себе, как мы доведем войну не до победного, конечно, но хотя бы до не стыдного, приличного мира.

Да и кому ее вести?

Единственная сила, способная в принципе на продолжение войны, – самодержавие – стремится с откровенным цинизмом к сепаратному миру. Руководящая интеллигенция в лице прогрессивного думского блока и группы московских славянофилов, все еще исполненная завоевательных тенденций и плененная пустыми фразами о народности войны и «исконных» задачах России, решительно не замечает, что она штаб без армии и, в случае падения самодержавия, во что я мало верю, войны до конца довести не сможет; ибо армия, т. е. весь народ русский, не только с интеллигенцией против своего врага – самодержавия, но и с самодержавием против интеллигенции – за сепаратный мир. <…>

«Трудовая копейка», 16 января

Ответы на вопросы читателей.

Анисье Лашмаковой. Вы – солдатка, имеющая пять человек детей. Получали пособие. Но ваш муж добровольно сдался в плен и вас лишили пособия. Спрашиваете, чем виноваты дети за грех отца?

– Дети-то не виноваты, но отцы, прежде чем добровольно сдаваться в плен, должны бы подумать не только о воинской чести, о родине, но и о своих детях.

В. Майстрах.

Николай II, 18 января

Солнечный день, 19° мороза и свежий S-W. Недолго гулял. В 11 часов принял членов съехавшейся конференции – от Англии, Франции и Италии, всего 37 человек. Поговорил с ними около часа. В 12 часов у меня был Сазонов, назначенный послом в Англию.

Р. М. Хин-Гольдовская, 21 января

Боже, какие холода! сердце стынет. С Крещенья – непрерывные морозы – 22 градуса, а потом 25 и 27!.. Дома топишь, топишь – и все холодно. Дрова страшно дороги – 50–60 рублей сажень. Отопление нашего дома эту зиму обойдется не менее шести тысяч… Каково же беднякам! Только и слышишь со всех сторон: – Неужели этой проклятой войне конца не будет!..

Сегодня обедал Бальмонт. Читал новые стихи. Некоторые прелестны, но больше старые перепевы. Бальмонт уверяет, что мы накануне «coup d’etat» (фр. «переворот» – прим. авт.), но ведь он поэт, а поэты не всегда пророки. <…>

Живем в какой-то эпидемической неврастении. Сплетни слухи, догадки и напряженное ожидание неминуемой катастрофы. Это ожидание: вот-вот!., завтра! а может быть, сегодня!.. может быть, уже разразилось, только еще не дошло до нас – парализует всякую деятельность. Такое впечатление, что люди двигаются, но не ходят, дремлют, но не спят, говорят, но не договаривают, и никто ничего не делает, потому что не стоит делать, все равно после придется все переделывать по-иному… А пока по-прежнему свирепствует цензура. Газетам запрещено писать о том, что больше всего волнует общество.

Дума и Государственный Совет закрыты до 14 февраля. Будут ли они созваны в обещанный срок – под большим сомнением. Атмосфера все сгущается. Воинственный «пыл» давно пропал. Вялую декламацию еще кое-как поддерживают официальные корреспонденты и агенты.

С «фронтов» все приезжают злые и возмущенные. Мужики проклинают войну. В городах бессовестная дороговизна. Эти «хвосты», которые по часам дежурят у лавок, чтобы добыть мясо, хлеб, сахар, – страшно ожесточают городское население. Стоят, мерзнут и, чтобы облегчить душу, – ругаются. Совсем исчезло чувство страха, этот исторический русский тормоз. В трамваях, на улицах, в вагонах, театрах, гостиных – все громко ругают правительство и все ждут… переворота как чего-то неизбежного. Министры скачут, как шарики в рулетке.

Жуткое время. Мир сошел с ума и среди адского грохота, стона, крови в бешеной скачке мчится в пропасть… Никогда, кажется, не было столько самоубийств.

«Раннее утро», 24 января

В Таганроге городской голова обратился к населению с воззванием, в котором говорит, что вопрос продовольствия обострился; государство, обремененное великими задачами, не может обслуживать нужды населения. Последнее должно само позаботиться о себе и каждый клочок земли засеять.

В заключение говорится: «Пусть, где раньше росли цветы, возрастет картофель».

В. Г. Короленко, 25 января

События бегут быстро. Третьего дня газеты принесли известие о разрыве дипломатических отношений между Германией и Америкой… А у нас все продолжается министерская чехарда. Говорят опять о возвращении А. Ф. Трепова и Игнатьева… Там, очевидно, мечутся, как перед пожаром. Теперь «воробьи чирикают на крышах» о таких вещах, о которых еще недавно люди только шептались. Слухи, слухи! Рассказывают, будто где-то кто-то стрелял в царицу. Вероятно, пустяки, но пустяки характерные. И приурочивается это к высшим кругам, гвардейским офицерам и т. д. В воздухе носятся предположения о дворцовом перевороте… Много оскорблений Величества. Ходит характерный анекдот, хотя мне передавали его со слов какого-то товарища прокурора. Мужика допрашивают по поводу оскорблений Высочайшей особы. – Та ч!м же я его оскорбив!? Я ж тильки сказав: «Нащо, вш дурний, Toi шмщ (выразился еще резче) в!рить?» (укр. «Да чем же я его оскорбил? Я же только сказал: Зачем он, глупый, этой немке верит?» – прим. авт.).

Л. А. Тихомиров, 28 января

Никто не подвергается таким обвинениям сильнее Императрицы. Против нее говорят ну буквально всё. Но этим подрывается доверие и к самому Государю, хотя тут уже полное неверие принимает иную форму, а именно – что он окружен изменой и не умеет этого рассмотреть. Указывают, что «полным доверием» его пользовался Сухомлинов, которого он старается и теперь выручить, точно так же, как он упорно держится за Штюрмера, сажая его на такие посты, где ему все тайны войны были известны.

В публике ходят слухи, будто бы убийство Распутина не единственное, замышленное каким-то сообществом. Называют, что должны быть убиты также Питирим и Варнава. Рассказывают о заговоре в армии в целях того, что если вздумают заключать сепаратный мир или распустить Государственную думу, то армия, продолжая войну, вышлет отдельные части в Петроград для произведения государственного переворота… Одним словом страна полна слухов, которые показывают полное падение доверия к управительным способностям Государя и какое-то прямо желание переворота. В перевороте видят единственный способ уничтожить измену. Ничего подобного не было в мире со времен Людовика XVI. Знает ли это положение Государь? Что он думает делать в таком опаснейшем положении?

В. Лентовский, 28 января

Полагаю, что Гос. Дума откроется 14 февраля. Если она будет деловитая – будет работать долго, до лета; если будет бурная – поедет на подножный корм. Революцию хотят развить жел-тоблочники; ею пугают нас… Но слишком велика рознь между кадетами и народом. Кадеты – против правительства, чтобы им дали власть; народ требует твердой власти, т. е. за правительство.

Пушечного мяса мало; студенты, курсистки наполовину за серьезной работой. Некому строить каверзы. Что шумят? Пусть шумят. Т. е. в общем – пасмурно, но опасаться крайностей – не след. Попытаются повторить 1905-06 гг., но и только. Меры приняты.

А. В. Орешников, 30 января

По рукам ходит много стихотворений на политические злобы дня, авторами называют Мятлева, Пуришкевича и др.; вот одно, якобы Пуришкевича:

I. Давно прошедшее.

Горемыкин страной управлял, как премьер;

Немцы шли через Вислу и Равку;

Дума тщетно ждала новых мер;

Царь катался из Царского в Ставку.

II. Прошедшее.

Горемыкин все шамкал беззубой десной;

Получил вновь Распутин прибавку;

Обещали созвать депутатов весной;

Царь поехал из Царского в Ставку.

III. Настоящее.

Горемыкина Штюрмер сменил; бюрократ

Горемыкин убрался в отставку;

Гинденбург и фон Бюлов под Ригой стоят;

Царь поехал из Царского в Ставку.

IV. Будущее.

В феврале депутаты обсудят бюджет,

Перейдем мы от мяса на травку,

Будет выпуск бумажных разменных монет,

Царь поедет из Царского в Ставку.

Л. А. Авилова, 31 января

Хлеба нам дают по 1/4 фунта в день на карточку. Если мои внуки будут удивляться, как мы остались живы и откуда мы брали столько денег, чтобы все-таки пропитаться, пусть извлекут себе из этого полезный урок: прежде всего никогда, ни при каких условиях не отчаиваться и поэтому ничего особенно мучительно не бояться. Но, может быть, мы еще умрем с голоду, но тогда и внуков не будет.

«Раннее утро», 31 января

Без хлеба.

Ожидавшаяся «заминка» с белым хлебом приняла, кажется, катастрофические размеры со всем хлебом вообще.

Вчера многие булочные торговали хлебом только один час. Цены брались произвольные, а качество хлеба – ниже всякой критики.

Немногие счастливцы получили белый.

Большинство захватило только черный хлеб, но часто слышались жалобы:

– Лучше бы его совсем не было!

В Замоскворечье некоторые булочные отпустили хлеб, относительно которого возникало сильное сомнение, чего в нем больше, муки или песку.

В центре черный хлеб сильно смахивал на замазку плохого качества.

Аппетиты у булочников разыгрались непомерные. В одной булочной за сдобный хлеб размером немного больше Французского брали 50 коп.

Захлеб (сдобный) формы и размера просфоры – один рубль.

Что же будет дальше!

Февраль

В. П. Бирюков, 1 февраля

И дорогой и в Трубайцах мы с Александром Сергеевичем все время судачили о том, о сем, он вспоминал, между прочим, свое хозяйство, строил те или иные предположения после войны нововведения в нем. Заговорили мы, между прочим, о том, как отразится плен на наших солдатах: научатся ли они там чему-либо и принесут ли на родину что-либо новое. На это Александр Сергеевич привел такой случай. Будучи в отпуске Александр Сергеевич на пристани Турек встретил солдата на костылях. <…> И Александр Сергеевич начал расспрашивать его про бытность в плену и про то, где лучше живут, у нас или в Германии.

Солдат в очень ярких красках начал живописывать сельскую жизнь в Германии, указав в качестве примера, на существование в германских мужицких избах пианино. Под конец своего рассказа солдат заговорил о том, что, так как теперь у нас живут, жить больше нельзя. А для того чтобы сделаться такими же богатыми как германцы, нашему мужику надо оставить по одной десятине, а остальное отобрать; «у нас чересчур много земли».

И. С. Ильин, 2 февраля

Вот уже я и опять в школе. Как быстро летит время. Все время расспрашивают про Петроград и настроения. Сидел вечер у Полонских. Полонский говорит, что если так будет продолжаться, то войны мы не выиграем, но если будет и революция, то будет еще хуже. По его мнению, надо заключать мир, и чем скорее, тем лучше. Ососов, который тоже сидел с нами, и прапорщик Иванов были с этим вполне согласны и говорили, что мир надо было еще заключать в 16 году, и Государь ошибку сделал, что дал Думе слишком много разговаривать, ее давно надо было разогнать и идти вместе с немцами.

Я начал горячо возражать, сказав, что Дума – народные представители – не могут быть разогнаны и что, может быть, вся беда в том и заключается, что мы жили без всякой общественности и свободного голоса. Будь снабжение поставлено с самого начала хорошо, может быть, и война бы кончилась давно, а если бы было ответственное министерство еще до войны, то и войны бы не начали, так как, как оказалось, были совсем не подготовлены. Мясоедовы и Сухомлиновы были возможны только при безответственном правительстве.

С. А. Толстая, 3 февраля

В Туле забастовка рабочих на ружейном заводе. Чтоб купить что-нибудь – стоят в хвостах; а опаздывают на работу – их штрафуют. Где же справедливость?

А. Е. Снесарев, 4 февраля

Я тебе как-то говорил, что в Каменце я много спорил со своими старыми друзьями из гражданских генералов. Их вопросы и сомнения совсем были бы неинтересны, если бы за ними не была скрыта одинаково думающая масса. Надежны ли прапорщики? Не забираются ли в солдатскую среду опасные идеи? и т. п., вот круг их наивных тревог и опасений. Я читаю одно произведенное расследование, вызванное сплетней какого-то сыщика, что будто бы в одном из запасных полков распространяется учение Толстого и противоправительственные идеи. Солдатские ответы характерны и подчас очень остроумны. Вот тебе на выборку. Прапорщик Люльчишен, между прочим, говорит: «В чем заключается учение Толстого, я не знаю, и кто такой был Толстой – не знаю». Унтер-офицер Бондарь: «Ученья Толстого не знаю; слышал только, что Толстой был граф». Унтер-офицер Слепец: «Слышал, что был какой-то Толстой, но кто он, того не знаю». Унтер-офицер Ратушняк: «Толстого я не знаю и даже не слышал о нем». Даже прапорщик Иван Тихонович Кухарь (т. е. офицер, но из нижних чинов… 26 лет был фельдфебелем) заявил: «Относительно учения Толстого я ничего не могу показать, потому что и сам этого учения не знаю».

Какое забавное явление: наша интеллигенция молится на Толстого, Америка называет его апостолом XIX столетия, видят в нем что-то мировое, а крестьянская, мужицкая Россия его не знает, о нем не слыхала или знает разве, что он граф, т. е. человек иной породы, чужой, не ихней. <…> И как уж там в Государственной думе все эти фрачные господа отражают думы народа, это для меня большой секрет… Павел Николаевич Милюков о Толстом скажет: «Это – гений, это провозвестник светлых начал» и т. п. в этом роде, а какой-либо Лука Григорьевич Штанько: «Не слыхал… говорят, есть какой-то граф, да и то, поди, брешут».

Что касается до опасных идей, то ответы все на один лад, вроде как ответил Михаил Евдокимович Нишкур (унтер-офицер, три раза ранен): «У меня во взводе или в роте никаких глупых разговоров не ведется; под глупыми разговорами я понимаю разговоры против правительства…»

А. Н. Тройницкий, 6 февраля

Наступили такие тяжелые времена, что не знаю, как и справиться. С продовольствием очень плохо, ничего не подвозят, всюду хвосты. Кончилось тем, что Оружейный завод 3 февраля забастовал и был закрыт, а рабочих с семьями до 100 000 человек, т. е. половина всего населения Тулы. Послал даже депутацию в Петроград, с Шеншиным во главе, просить помощи: бумаги не всегда помогают. Теперь сижу, как на вулкане и рассылаю людей по всей губернии за хлебом. Очень опасное положение. 8-го должен открыться завод, но не знаю, что из этого выйдет. Очень много всяких осложнений, да и нет возможности единолично распоряжаться, так как завод военный. Пока приходится оберегать спокойствие и давать добрые советы. Морозы стоят сильные, и это, быть может, охлаждает пыл некоторых, но подвоз продовольствия очень тяжел – снежные метели.

Е. П. Мейендорф, 8 февраля

Все ждут забастовок и беспорядков. Уверенность в этом идет снизу. Лавочник Ильин распродал вчера весь свой наличный запас муки, боясь неприятностей. Вчера С. И. Шидловский говорил, что первоначально предполагались забастовки к открытию Думы, но это отставлено и они должны быть с 10-12-го числа.

Какие-то аресты и везде этим маркируются. Устроители – трудовики, крайние левые, согласий с Государственной Думой не имеющие. <…> Большая ошибка: арест группы рабочих умеренных партий, которые служили звеном, связывающим рабочих с Думой. Через них удавалось сдерживать революционные элементы. Аресты эти имеют провокационный характер.

Н. М. Щапов, 8 февраля

С продовольствием все хуже. В Думе вчера – почти революционные речи. Перед булочными – очереди в 100–200 человек; хоть бы скорее ввели хлебные карточки. Кажется, перестали пускать солдат и сестер за продовольствием без очереди.

Государство принудительно задешево скупает продовольствие, которое у него часто гниет. Производить его невыгодно, значит, на будущий год его будет меньше.

«Раннее утро», 9 февраля

Вчера лица, проходившие около 5 часов дня по Сретенке, могли наблюдать весьма любопытную уличную сценку, характерно для переживаемого времени иллюстрирующую поговорку: «нужда скачет, нужда пляшет».

Мерзнувшие в длиннейшей очереди у дверей одной из местных булочных женщины, согревались и развлекались, пляскою.

Эти необычные и неожиданные танцы происходили под звуки губной гармоники, на которой наигрывала плясовые мотивы одна из ожидавших выдачи хлеба женщина. Нововведение, превращающее тяжелое и нудное топтание на морозе в веселый пляс, – встречает поощрение в одобрение случайных прохожих.

«Русские ведомости», 10 февраля

К закрытию московских фабрик.

В связи с переживаемым Москвой и прилегающим к ней районом кризис топлива ряд заводов остановился. Совершенно не работают 9 заводов; остальные заводы лишь кое-как перебиваются, кроме работающих на оборону, питаясь небольшими запасами топлива, доставляемыми Обществом фабрикантов и заводчиков.

Фабрики, не работающие на оборону, преимущественно текстильные, прекращают деятельность и уже заявили рабочим на 18-е февраля расчет. Увольнению подлежат в московском районе 38 тысяч человек, причем на Москву падает 19 тысяч. Расчет производится до Пасхи, с условием возобновления работ, если фабрикам будет доставлен необходимый минимум топлива.

По указанию лиц, стоящих во главе общества заводчиков и фабрикантов, весь трагизм фабрично-заводских предприятий – в том, что для Москвы давно уже отправлено 19 поездов с топливом, но все эти поезда реквизируются железными дорогами для своих нужд.

«Русское слово», 12 февраля

Конфискация «Русских Ведомостей».

Вчера конфискован № 33, от 10-го февраля, «Русских Ведомостей».

Конфискация вызвана арестом, наложенным на этот номер комитетом по делам печати за статью «К закрытию московских фабрик».

Против редактора П. В. Егорова возбуждено уголовное преследование по 275 2 статьи Уложения о наказаниях

«Вечерний курьер», 14 февраля

Российское общество любителей садоводства, огородничества и плодоводства на одном из своих собраний постановило, что для развития русского садоводства и огородничества, для избавления его от иностранного и в особенности от немецкого влияния, под которым оно находится еще со времен царствования царя Михаила Феодоровича необходимо: 1) улучшение технического производства; 2) организация сети опытных и контрольных семенных станций; насаждение школ; широкое внешкольное распространение знаний лекциями и брошюрами и т. п.

Н. П. Окунев, 15 февраля

Вчера возобновились занятия наших палат. Ничего выдающегося: слова, слова и слова, то есть «старые погудки на новый лад». Впрочем, в Государственном совете даже и слов-то этих не сказано, т. к. новый Председатель, Щегловитов, не дозволил выступить Д. Д. Гримму с внеочередным заявлением о политических вопросах. В Думе же таковое было сделано самим Родзянко, и на него отозвались более или менее интересно Чхеидзе, Милюков, Ефремов, Керенский, Левашов, Пуришкевич и другие, но повторили давно сказанное, и притом – без прежнего подъема и не очень талантливо. Словом, настроение безнадежное – видно, все сознали, что плеть обухом не перешибешь. Как было, так и будет. Должно быть, без народного вмешательства, т. е. без революции, у нас обновления не будет. Кажется, это самое и сказал Чхеидзе, но, конечно, его речь целиком в печать не пропущена.

У англичан хорошие дела в Месопотамии.

Морозы ослабли, но еще держатся: сегодня утром – 12°, а днем значительно теплее – солнышко настроено уже к весне, и вообще оно давно уже сияет над нашей полуголодной Москвой. (Сегодня белого хлеба совсем нет, и дают только 2 фунта черного на одного покупателя, для чего тому надо простоять в очереди не менее 2-х часов).

В. В. Шульгин, 15 февраля

Настроение Думы вялое. Увы, никто больше не верит речам. Нам, людям, воспитанным в монархических чувствах, невыносима мысль, что пренебрежительно отбрасывают предостережение друзей монархии и покорно будут капитулировать перед кулаком улицы, когда этот кулак наберется смысла и силы. Дай бы только Бог, чтобы улица не заговорила во время войны.

«Новое время», 16 февраля

В Государственной Думе.

К чему стремится Государственная Дума.

В заключительной фразе сегодняшней речи Милюкова прекрасно укладывается все настроение не только Государственной Думы, но и общества, и конечно всего народа.

«Если в самом деле, – говорил Милюков, – в стране укрепится мысль, что с этим правительством Россия победить не может, то она победит вопреки своему правительству, – но она все-таки победит». В стремлении к этой победе, в желании, чтобы жертвы страны и народа не пропали даром, чтобы желания нации и осуществление этих желаний правительством не были противоположны и чтобы нации дали возможность и простор использовать напряжение своих сил – объединены помыслы народного представительства, отражающего в этом отношении справедливые чаяния всего народа.

И странно было слушать, когда представитель крайней правой Левашов в своей, плохо составленной из газетных вырезок речи монотонным и безжизненным голосом в сотый раз повторял упорную мысль кучки, отколовшихся от общества реакционеров о том, будто думские речи, парламентская борьба и борьба всех, кто поддерживал законодательные палаты, – объясняются только политическими счетами и жаждой власти. Левашов забывал, что бремя власти сейчас слишком тяжело и ответственность слишком велика. Сравнивая наше положение с положением союзников, где все усилия направлены к усилению военной мощи, он упускал из вида, что во Франции правительство составляют из выдающихся представителей всех партий, а в Англии во главе его такие государственные деятели, как Ллойд-Джордж. Жалуясь на дороговизну и недостаток продовольствия, на спекуляцию и требуя диктатуры, представитель крайней правой слишком суживал вопрос и из правильных посылок делал совершенно ложные и ошибочные выводы.

А.Д. Беляев, 17 февраля

Открылись 14-го числа Государственная дума и Совет. В речах, вялых, в сотый раз заявляется о негодности правительства, о совершенной розни его с представительством и народом, и страной; и о разрухе в стране. Единогласно Дума сделала запрос Кабинету о продовольствии – больном месте.

Р. М. Хин-Гольдовская, 18 февраля

В Москве нет хлеба. То тут, то там происходят уличные вспышки. Сегодня на Калужской площади толпа разгромила две булочные. Полиция «действовала», но «холодным» оружием, т. е. кулаками «по шее» и «по зубам». Около Сокольников вчера толпа разнесла в щепки мясную лавку и колониальную. Хвосты бесконечные. Были случаи замерзания в очередях.

С. В. Хлудов, 20 февраля

Вот уже несколько дней стоит ясная, тихая и морозная слегка погода. В самом воздухе, в том, как греет солнце – ясно чувствуется залог близкой весны. Так и хочется думать, что наступит что-то хорошее и светлое, но что именно, я и сам не знаю, а на душе какая-то сладко-романтическая грусть – и мучительная, и приятная одновременно. Логика говорит, что ничего хорошего быть не может, что скоро наступят бои, много народа ляжет опять с обеих сторон, а затем наступит тяжелое время для всего государства, разоренного, истощенного и обкраденного всюду, где только можно. Недаром у Петроградских чиновников существует поговорка: «Дурак тот, кто в тылу не наживет за эту войну состояния». Всюду кричат, что «народ богатеет», что «крестьяне живут богаче господ», что «с деревней произошла метаморфоза». Это неверно. В деревне наживает только тот, у кого остались дома, люди, способные работать, да и то эта «нажива» довольно фиктивная, ибо стоимость предметов первой необходимости несоразмерно выше, чем эта «нажива». А о тех, у которых работники призваны на войну, и которые, стало быть, лишены залога своего материального благосостояния – нечего и говорить: положение их чрезвычайно тяжко.

М. С. Анисимов, 23 февраля

Погода пасмурная и тихо кругом, стоим в лесу точно на даче. Лес здесь граб, бук, береза, клен и редко ель. Местность, где мы стоим на позиции, – имение Краснолескова пана. Пишет жена из дому трудно жить. Жизнь вздорожала, а ржаной хлеб 3 рубля за 1 пуд. Овес 2 рубля 50 копеек. Крупчатка 15 рублей мешок, масло коровье 2 рубля 20 копеек. Сахару совсем нет. Ситец, который стоил 11–15 копеек аршин, сейчас 15–90 копеек за аршин. Сукна совсем нет. Многих продуктов совсем и нет. Белый хлеб в городе Осы 35–40 копеек за 1 фунт. Больше 4-х фунтов не отпускают. Мясо 1-й сорт 30 копеек, 2-й 25 копеек, 3-й сорт – 18–20 копеек. Кожаная обувь очень дорогая. Народу нет, робить некому. Ночь пасмурная, по фронту освещались ракетами как с нашей стороны так же и сего стороны. Редкая ружейная перестрелка.

«Петроградский листок», 23 февраля

«Хвост».

Несмотря на продолжение «товарного месяца» с целью подвоза продуктов в Петроград, вчера у столичных мелочных, пекарен и булочных при сильном морозе с раннего утра стояли длинные хвосты в очереди, с целью получения черного хлеба и булок. В некоторых хвостах стояло местами по 150–300 человек. Во многих лавках в центре столицы не хватило черного хлеба и не было булок. Несмотря на последние приказы, булки выпекаются разных размеров и сортов. В чайных и трактирах теперь в большинстве случаев нет в продаже булок, а где есть, то продают их много дороже, чем в булочных.

А. Н. Бенуа, 23 февраля

Начинает твориться что-то неладное! На Выборгской стороне произошли большие беспорядки из-за хлебных затруднений (надо только удивляться, что они до сих пор не происходили!). Граф Робьен видел из окон посольства, как толпа рабочих на Литейном мосту повалила вагон трамвая и стала строить баррикаду. Навстречу им поскакали жандармы, и произошла свалка. Разобрать дальнейшее было трудно.

Н. Ф. Финдейзен, 24 февраля

По словам моих барышень – свидетельниц – на Невском появилась еще покуда плохо сорганизованная толпа всякого сброда, в том числе и мальчишек. Шли – под охраной полиции – и жестикулировали, пытались (но неумело) запеть Марсельезу, по адресу проходившего на Николаевский вокзал войска что-то показывали – не то кулаки, не то приветствия.

С. С. Прокофьев, 24 февраля

Был яркий солнечный день, на Невском масса народа. <…> Проезжали кавалькады казаков, человек по десять, вооружённые пиками. Можно было ожидать, что начнётся стрельба. Но публика беспечно шла, и дамы, и дети, и старые генералы – все с удивлением рассматривали необычную для Невского картину. <…> Казаки, со своей стороны, очень мягко оттесняли их лошадьми. Иногда заезжали на тротуар и прогоняли чрезмерно столпившихся зевак. Публика тогда с криком разбегалась, стараясь прятаться под ворота и в магазины, я в том числе. Затем, по проезде казаков, все снова вылезали. <…> Я вернулся к Аничковому мосту. Тут казаки только что отогнали часть толпы на Фонтанку. Офицер, надрываясь, кричал, чтобы они подобру-поздорову расходились. В ответ раздавалось:

– Стыдно, казаки!

Какая-то девка визгливо орала:

– Ой, стыдно же, казаки!

В это время часть казаков повернула лошадей к ней, и она с необычайной стремительностью юркнула в толпу, убежав на другую сторону моста. Баба с тупым лицом, совершенно не понимая идеи момента, советовала «бить жидов». Какой-то рабочий очень интеллигентно объяснял ей об иных задачах движения, даром тратя перед дурой своё красноречие. Я прошёл по всему Невскому до Морской, причём толпы рабочих и оттеснявшие их казаки были уже всюду. Иногда идти можно было совершенно свободно, иногда же путь был заграждён толпою или казаками. Иной раз казаки скакали на толпу: в том месте толпа разбегалась, а публика спешила скрыться в подъезды и ворота. Я вышел в боковую улицу, взял извозчика и поехал домой. Впечатление было, что это огромная, но очень мирная демонстрация.

Л. Б. Мартынова, 24 февраля

Разгромили Филиппова, О`Гурмэ и многих других. Трамваи перестали ходить, первый забастовал 6-й номер, рабочие ворвались в вагоны, и их заперли, оставив внутри публику. Я сегодня с интересом пошла в гимназию. Мать одной девочки чуть не убили. Все, кто живет на Большом пр. Петроградской стороны не пришли. Одна Аля пришла, и когда она ехала, в трамвай ворвались рабочие и все с криком удрали из трамвая. <…>

Купцы бояться высунуть нос, так им и надо идиотам!

Мне сейчас надо идти на музыку через Средний пр., я страстно хочу увидать, как будут разгромлять. Счастливые, кто видел! Купцы прячут целые пуды хлеба, а рабочие голодают и потому громят. Так и надо противным купцам, небось теперь душа в пятки у них ушла. Наверно будут громить «О bon gout». Сейчас отправляюсь, хочу идти одна. Интересно!

Е. П. Мейендорф, 24 февраля

Воззвание Хабалова опасное – нынче сказать, мы не виноваты – берите где есть. Лозинский однако говорил, что у них прислуга так сегодня ничего и не достала. Вчера у нас бесконечный хвост. Путиловцы и Лепснер прекратили работу за недостатком угля. Публика стоит и глумится над афишей: где же этот хлеб?

«Киевская мысль», 25 февраля

В Петрограде.

(От нашего корреспондента).

На улицах Петрограда расклеено объявление генерала Хабалова:

«За последние дни отпуск муки в пекарни для выпечки хлеба в Петрограде производится в том же количестве, как и прежде. Недостатка хлеба в продаже не должно быть. Если же в некоторых лавках хлеба не хватило, то потому, что многие, опасаясь недостатка хлеба, покупали его в запас на сухари. Ржаная мука имеется в Петрограде в достаточном количестве. Подвоз этой муки идет непрерывно».

3. Н. Гиппиус, 25 февраля

Интересно, что правительство не проявляет явных признаков жизни. Где оно и кто, собственно, распоряжается – не понять. Это ново. Нет никакого прежнего Трепова – «патронов на толпу не жалеть». Премьер (я даже не сразу вспоминаю, кто у нас) точно умер у себя на квартире. Протопопов тоже адски пришипился. Кто-то, где-то, что-то будто приказывает. Хабалов? И не Хабалов. Душит чей-то гигантский труп. И только. Странное ощущение.

Дума – «заняла революционную позицию»… как вагон трамвая ее занимает, когда поставлен поперек рельс. Не более. У интеллигентов либерального толка вообще сейчас ни малейшей связи с движением. Не знаю, есть ли реальная и у других (сомневаюсь), но у либерало-оппозиционистов нет связи даже созерцательно-сочувственной. Они шипят: какие безумцы! Нужно с армией! Надо подождать! Теперь все для войны! Пораженцы!

Никто их не слышит.

С. П. Мельгунов, 25 февраля

Из окна увидели большую процессию человек 5000. Было 5–6 больших, крупных знамен. Я мог прочитать лишь одну надпись: революция и хлеба. Толпа шла к Знаменской площади. <…> Войска везде встречались криками «ура». Можно сказать, что шла подготовка войск. Толпа не разгонялась – словно правительство выжидало. На Выборгской стороне убили помощника пристава; на Петербургской разгромили несколько пекарен. По дороге к Адмиралтейству встретили драгун. Затем в 5 часов около Казанского собора говорили речи, толпу разгоняли выстрелами. Были раненые и убитые.

Так было повсюду в городе, но стреляли преимущественно холостыми выстрелами.

Н. А. Артоболевский, 25 февраля

Ко мне подошла молоденькая барышня в скунксовой шубке и нервно проговорила:

– «Я здесь, недалеко… На Жуковской… Шла сюда, было сравнительно тихо, а теперь толпа, солдаты. Боюсь одна».

– «Я вас провожу».

– «Ах, я вам буду так благодарна»!

Толпа миновала и мы вышли. По Литейному шли группами рабочие, спешившие на Невский. Нас не трогали и даже вежливо уступали дорогу. От проходивших мимо рабочих до нас доносились отрывочные фразы: «солдаты не стреляют»… «никаких буйств, полный порядок»… «Дума с нами»…

– «Вот и папа говорит то же», проговорила она, поймав последнюю мимолетную фразу.

– «Он говорит, что это уже не пятый год, а революция. В ней участвуют все общественные круги с Государственной Думой во главе. Войска тоже, будто, на стороне Думы».

– «Дума чего же хочет?»

– «Папа говорит, что ответственного министерства, без которого гибель России неизбежна и мы не победим немцев. А Государь, будто, упрямится и не дает его».

– «Но для этого есть другой способ, а не этот выгон рабочих на улицу и спаивание их».

– «Папа тоже говорит, что если Государственная Дума не возьмет это движение в свои руки, то тогда наступит анархия, так как этого волнения уже не прекратишь войсками, как было в 905-м году».

– «Почему же?»

– «Войска ненадежны. Они распропагандированы и кроме того это не те гвардейцы, которые были раньше. Хотя я ничего не знаю. Слышала только то, что папа говорил».

– «А ваш отец служит?»

– «Да, раньше в министерстве Внутренних Дел, а после смерти Столыпина перешел в Уделы». Потом, немного помолчав, прибавила:

– «Говорят, нас предают при Дворе. Там есть связь с немцами. Винят даже Императрицу, но я этому не верю, хотя не люблю Ее. По моему, она тут не при чем. Но я Смолянка и не могу думать иначе о Государыне».

Мы подошли к ее дому. Она вдруг пристально поглядела мне в глаза и быстро проговорила:

– «Глядя на вас, офицеров, у меня щемит сердце за вас! Хорошо, что у нас в семье нет военных». С этими словами, крепко пожав мне руку, она быстро вошла в подъезд.

До Царскосельского вокзала прошел пешком. Всюду группы рабочих и среди них много студентов. В мимолетных фразах, долетавших до меня, слышались имена Родзянко и почему-то Пуришкевича. Некоторые ругали Протопопова и Хабалова за бездеятельность. На углу, у Конради, отставной генерал разговаривал с дамой, которая ему говорила: «И как это Государь довел до этого. Да еще во время такой ужасной войны». Генерал в ответ развел руками.

На Загородном посты городовых усилены Семеновцами. На лицах солдат безразличие. В казармах у Семеновцев тихо. Видимо, все в наряде по городу. У ворот маячат дневальные с винтовками «на ремень». Около вокзала и в самом вокзале оживленнее. Царскосёлы спешат домой. До отхода поезда еще оставалось больше двадцати минут и я сел пить чай. От татарина официанта узнал, что у Семеновцев и Егерей все спокойно, но надежды на них почти нет. В вагоне тоже нервное настроение в ожидании крупных событий. Говорят о Родзянко, Пуришкевиче, Милюкове и нескончаемое возмущение правительством и лицами, близко стоящими к Царю.

С. П. Каблуков, 26 февраля

Сегодня газеты, кроме «Правительственного Вестника» не вышли. Вчера вечером управляющий Петроградским учебным округом распорядился о прекращении в подведомственных ему средних и низших учебных заведениях занятий до среды 1 марта включительно, с запрещением учащимся появляться на улицах 27-го, 28-го и 1-го.

По городу расклеено объявление Хабалова от 25 февраля, извещающее, что в последние дни произошли случаи насилия над воинскими и полицейскими чинами со стороны толпы и что он не допустит впредь никакого скопления людей на улицах и подтверждает приказ об употреблении оружия против непослушных.

С. К. Островская, 26 февраля

Забастовка переходит в открытый бунт. Требуют хлеба, громят пекарни. На Невский без пропуску выйти нельзя. Настроения никакого. <…> Звонила miss O’R., сказала, чтобы до четверга в гимназию не являться. Значит – остро. Слухов масса, а правда или нет – не узнаешь. Говорили, что будто бы пулемет у Публичной библиотеки выставили, что казаков хотели сбросить, что говорят революционные речи. Ей-богу, не поймешь.

А. А. Алелеков, 26 февраля

У храма Воскресения Павловский полк стрелял в полицию и после чего взят под стражу. Волынский, Преображенский, Семеновский и другие полки восстали, были сражения отдельных полковых частей между собой (на Литейном), к вечеру число восставших воинских частей возросло до 25 тысяч, кроме того, присоединились воинские части, вызванные из Царского для усмирения восставших.

В разных частях города происходят сражения.

Н. А. Иванова, 26 февраля

В народе говорили, что у Николаевского вокзала идет бой, рабочие вооружены и много раненых и убитых отвезли уже в Обуховскую больницу. Народ был озлоблен сильно, и часто слышалось: «Вот покажем, разнесем все, на фронте убивают – и здесь тоже». Дошла до Обводного канала, свернула вдоль его и пошла мимо Обуховской больницы на Царскосельский к Корольковым. У ворот больницы стояла порядочная толпа. Подвозили раненых, бабы плакали, одна злобно кричала и выла – у ней убит был муж. Мужчины ей кричали: «Подожди, не плачь – отомстим за тебя, покажем». По Загородному все время проходили патрули. Толпа волновалась – лица были злобны. Говорили, что убили много мальчиков шальными пулями. На Подольской было безлюдно, и я благополучно дошла до дома брата Саши. Нашла Наташу и всю прислугу в волнении – они боялись за меня. От Павлика из Лицея по телефону дали знать, что он дошел благополучно и занимался с репетитором. Слава Богу, я успокоилась.

Наташа была у Зиновьевых и слышала там офицера Кривцова, что бунт принимает серьезный вид, что есть полки, будто бы отказывающиеся от стрельбы в толпу, что Думу распустили и Государю послана телеграмма.

В. Г. Болдырев, 27 февраля

Вчера Рузский получил телеграмму Родзянки с изложением той пропасти, над которой повисла Россия. Он просит содействия для разъяснения создавшегося положения и необходимости выбора правительства, опирающегося на доверие народа. Судя по этой телеграмме, постепенно прекращается деятельность заводов, подвоз, что, конечно, прежде всего отразится на армии. Кстати сказать, мы уже не дополучаем более трети дневного довольствия при расчете только на численный состав всех армий, т. е. без организаций и всяких работающих на фронте учреждений.

Рузский отправляет телеграмму государю, извещая его о получении телеграммы Родзянки, которую приказано в копии передать в ставку. <…> Теперь важен даже не столько человек, сколько призыв к чувству народа, но призыв искренний, который помирил бы народ и с надвигающимся голодом. Все это так, но «сам» уверен, что все это бредни, что Россия благоденствует. <…> Рузский исправил конец телеграммы, указав, что репрессии не достигнут умиротворения. Любопытно, какой последует ответ на эту историческую телеграмму. Р. поступил, как велел долг; интересно, писал ли Родзянко другим главнокомандующим.

Около 8 часов, получена копия телеграммы генерала Беляева в ставку, извещающей, что горсть оставшихся верными долгу войск не в силах справиться с военным мятежом. Начались пожары. Нужны особо надежные войска и в возможно большем числе.

Вскоре после этой телеграммы Алексеев вызвал к аппарату Данилова, результатом чего явилось распоряжение о командировании в Петроград двух полков пехоты и по полку улан и казаков. Столько же посылают и от западного фронта. Вопрос – учуют ли немцы, что мы на целых две дивизии ослабили себя для новой борьбы теперь уже с своим, потерявшим и веру и терпение, народом?

Главнокомандующим Петроградским округом назначен генерал-адъютант Иванов.

Николай II, 27 февраля

В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия! Был недолго у доклада. Днём сделал прогулку по шоссе на Оршу. Погода стояла солнечная. После обеда решил ехать в Царское Село поскорее и в час ночи перебрался в поезд.

П. А. Сабуров, 27 февраля

Разгромлена предварительная тюрьма на Шпалерной и выпущены все арестанты. Это наша «prise de la Bastilles». Разгромлен арсенал и толпа вооружилась ружьями и пулеметами.

Утром опубликован Высочайший указ о роспуске Государственной Думы и Государственного Совета. Но часть Думы собралась и образовала Комитет для примирительных действий. Родзянко во главе. Государь возвращается из ставки послезавтра. Присылают новые войска.

О. А. Бессарабова, 27 февраля

За обедом в столовой Всероссийского Земского Союза (где я работаю в библиотеке и Архиве Союза) мой сосед по столу, корректный господин, сказал вслух, ни к кому не обращаясь:

– Дума распущена. Не хотят отдать ей в руки продовольственный вопрос. Четыре гвардейских полка выступили за Думу, заняли арсенал. Отовсюду слухи, как пожар и потоп, летят, бегут, расползаются.

М. М. Пришвин, 27 февраля

Около трех дня прихожу к начальнику с докладом по делу Кузнецовской фабрики, а он говорит: теперь все равно: Артиллерийское Управление захвачено бунтующими войсками, Предварилка открыта – политические выпущены и проч.

Но бумаги мы продолжаем писать в Министерство Земледелия о том, что вследствие недостатка муки и рыбы каменноугольные копи Донецкого Бассейна должны прекратить работу, что Невьяновские заводы должны прекратить перевозку дров по недостатку овса.

«Свидетельствуя совершенное почтение Его Превосходительству и проч…» Часы играют свою несложную немецкую песенку.

В. Меньшов, 27 февраля

Интересный мелкий эпизод. После сходки в Институте студенты собрались у подъезда. Пропели вечную память. Вдруг откуда-то явился пристав. Я увидал его стоящим у стены Института, прижатым со всех сторон студентами. Студенты вступают с ним разговор и объявляют ему, что назначено новое правительство.

«А где же старое?» – спросил тот, таким растерянным и упавшим голосом, что всем стало жалко его.

«Старое правительство, как и полиция, исчезло», – сострил кто-то из студентов.

«Кто там? Пристав? Бей его! – раздалось сзади.

«Зачем бить? Что вы?! Дурак! – посыпалась на кричавшего.

«Обезоружить его!»

Но в конце концов отпустили пристава целым и невредимым…

С. С. Прокофьев, 27 февраля

На Фонтанке я увидел большой костёр, диаметром саженей в две, с огненными языками, достигавшими второго этажа. В квартире соседнего с ним дома изнутри высаживались рамы, со звоном и грохотом летевшие вниз, а вслед за ними вылетали по очереди все предметы домашней утвари и меблировки. Громили участкового и квартального пристава. Из окон третьего этажа вылетали зелёные диваны, скатерти, целые шкапы, набитые бумагами. Особенно сильное впечатление производили эти шкапы. Они медленно перевешивались через подоконник, затем устремлялись вниз и, как-то крякнув, тяжело падали на мостовую, прямо в костёр. Шкап разъединялся, стеклянные дверцы разбивались в куски и целый рой бумаг вздымался огнём и ветром далеко вверх, выше самого дома. Толпа злорадно галдела.

Слышались крики:

– Кровопийца! Наша кровь!

Я не сочувствовал толпе. Меня угнетало насилие. Я думал: спаслась ли от погрома семья пристава?

Г. А. Князев, 27 февраля

Навстречу нам около Университета попался какой-то штатский с ружьем верхом на англизированной лошади. По уздечке и седлу можно было заключить, что эта лошадь принадлежала конному городовому. Это был первый, увиденный мною, революционер. Дядя рассказывал, что часть войск перешла на сторону народа. В некоторых местах города идут форменные сражения. Особенно кровопролитно было столкновение у Литейного моста, где он сам чуть уцелел. К Адмиралтейству он еле-еле пробрался. Дума распущена – это факт…

И жутко-жутко стало.

Это не просто бунт, а РЕВОЛЮЦИЯ.

А. Н. Бенуа, 28 февраля

А пожалуй, это и РЕВОЛЮЦИЯ!

Теперь и во мне возникла тревога, что выразилось уже в том, что я проснулся в 6 часов. Тревожность (скрываемая изо всех сил) проявляется в повышенной раздражительности. Меня злят наши девочки, слишком беспечно, шумливо и весело воспринимающие события. Уже за кофием Дуня взбудораживает всех сообщением, что она только что, высунувшись в окошко, увидела, как со Среднего проспекта к Тучкову мосту сворачивают один за другим автомобили с красными флагами. Толпа (в столь ранний час наличие толпы уже многозначительный симптом) их провожает кликами. В тот момент это сообщение показалось нам чем-то чрезвычайным и ужасно грозным, но уже к середине дня такие же проезды «революционных колесниц» стали явлением до того обычным, что даже потеряли всякую остроту новизны и успели «надоесть». Вот и сейчас в ясном морозном воздухе гулко гудит проезжающий грузовик и слышны крики «ура!».

Очевидно, опять мчится мимо нашего дома одна из бесчисленных партий солдат и рабочих, вооруженных винтовками и саблями наголо. Катят они во весь опор, в большинстве случаев в направлении к Тучкову мосту. В некоторых из этих самокатов сидят вместе с пролетариями сестры милосердия, а то и просто какие-то дамочки, а также штатские с красным крестом на ручной повязке. Очень принято – двум солдатам помоложе лежать с ружьем в позе прицела на колесных крыльях (pare-brise) грузовиков. Так более картинно, в этом больше показной удали. Публика приветствует каждую такую повозку сниманием шапок и криками «ура!». <…>

В 10 часов наша кухарка принесла прокламацию, напечатанную на лоскутке серой бумаги очень тусклым шрифтом (очевидно, «приличные» типографии еще не в «их» руках). Её ей сунул какой-то рабочий на углу Среднего. К сожалению, кроме обычных социалистических клише, начинающихся с призыва «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и кончающихся ликованием по поводу того, что наступил «конец засилью капитализма», в бумажке ничего не оказалось.

На углу 1-й линии и набережной мы присоединились к кучке, читавшей ходивший по рукам бюллетень, озаглавленный «Известия». Это единственное, если не считать лоскутка, сунутого в руку нашей кухарке, виденное за всю прогулку печатное слово. В этих «Известиях» имеется сообщение с фронта, а за ним распоряжение Временного правительства: текст приказа о роспуске Государственной думы (уже показалось сегодня странным увидать подпись «Николай») и тексты двух телеграмм Родзянки царю с предостережением об «опасности для династии». Так как листок был один и обладатель его вскоре скрылся, то мы его и не дочитали.

На улицах и площадях, покрытых снегом и залитых солнцем, все кажется празднично-прекрасным. Уж не предсмертная ли это красота Петербурга?

Б. В. Никольский, 28 февраля

Сижу дома с больною ногой и простудой и никуда не в состоянии сунуться; телефон уже не звонит ни к нам, ни от нас, и неизвестность о происходящем полная. Заходил утром Евреинов, пробродивший вчера весь день по улицам, отдохнул у меня душой и поражался моему спокойствию. Но я не вижу ничего сверхъестественного: полный хаос, Ходынка, и все решит организованная военная сила. В Петрограде и вообще в тылу ее нет. У мятежников нет офицеров.

Это просто бунт черни, застигший всех врасплох. Ни плана, ни программы, ни идеи, ни руководства я не вижу. Плохо будет, когда подойдут верные войска: тогда погаснет электричество, прекратится вода, – во время боя на улицах иначе быть не может.

Судя по всему, анархия полная и безусловная. Только извне может явиться организованная сила; без нее все равно ничего ни у кого не будет и быть не может. <…>

Из наших окон все видно как из ложи. Толпа трусливая, неорганизованная и присматривающаяся к безнаказанности. Солдаты бродят без оружия. Стрелки, 1-го запасного, летчики, Кексгольмцы, Измайловцы, Павловцы 170-го полка, Гвардейский экипаж, Балтийский экипаж и неизвестные мне. Преображенцев не видал, хотя между ними, говорят, бунтующих немало. Все это мгновенно скроется перед организованною властью. Близ их, где-то на Фонарном – кажется, действительно в доме Евангелического общества – штаб-квартира, и потому непрерывно носятся моторы туда и назад. Похожи на солдат только чины Гвардейского экипажа. Прочие выглядят самыми убогими запасными. <…>

Но чем все это разрешится – сказать не берусь. Наш обожаемый… Бог с ним. Я говорю: англичане взяли Багдад, теперь надо русским брать Петроград. Прислуга сообщает, что на улице ждут мятежных войск из Москвы. Все это не страшно, и я не боюсь никого, кроме возлюбленного и обожаемого, а надеюсь только на бравого генерала. По-моему, сейчас достаточно одного хорошего полка, – разумеется, для начала: спокойные элементы примкнут автоматически.

У нас под окнами убили черносотенную старуху, обличавшую бунтующих солдат.

«Известия Центрального Исполнительного Комитета и Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов», 28 февраля

К населению Петрограда и России.

От Совета Рабочих депутатов.

Старая власть довела страну до полного развала, а народ до голодания. Терпеть дальше стало невозможно. Население Петрограда вышло на улицу, чтобы заявить о своем недовольстве. Его встретили залпами. Вместо хлеба царское правительство дало народу свинец. Но солдаты не захотели идти против народа и восстали против правительства. Вместе с народом они захватили оружие, военные склады и ряд важных правительственных учреждений.

Борьба еще продолжается; она должна быть доведена до конца. Старая власть должна быть окончательно низвергнута и уступить место народному правлению. В этом спасение России. <…> Все вместе, общими силами будем бороться за полное устранение старого правительства и созыв Учредительного собрания, избранного на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права.

3. Н. Гиппиус, 28 февраля

«Известия» Совета Рабочих Депутатов: он заявляет, что заседает в Таврическом дворце, выбрал «районных комиссаров», призывает бороться «за полное устранение старого правительства и за созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, тайного»… и т. д.

Все это хорошо и решительно, а вот далее идут «воззвания», от которых так и ударило затхлостью, двенадцатилетнею давностью, точно эти бумажки с 1905 года пролежали в сыром подвале (так ведь оно и есть, а новеньких и не успели написать, да не хватит их, писак этих, одних, на новенькие).

Но… даже тут – не говоря о других воззваниях и заявлениях Совета Рабочих Депутатов, с которыми уже по существу нельзя не соглашаться, – есть действенность, есть властность; и она – противопоставлена нежному безвластию Думцев. Они сами не знают, чего желают, даже не знают, каких желаний пожелать. И как им быть – с царем? Без царя? Они только обходят осторожно все вопросы, все ответы. Стоит взглянуть на Комитетские «Известия», на «Извещение», подписанное Родзянкой. Все это производит жалкое впечатление робости, растерянности, нерешительности.

А. В. Тыркова-Вильямс, 28 февраля

Сейчас Родзянко толкует с Гучковым, пишет телеграмму царю. Вот они там что-то сделают. Было тяжело смотреть. «Ведь вы все-таки, господа, народные представители, у вас положение, авторитет». Жмутся. Пришла Панина. Она все время стояла на углу Сергиевской и Литейного, наблюдала солдат. «Они ждут приказа. Ждут членов Думы. Идите к ним. Возьмите их в свои руки. Ведь это растерянное стадо». Ее слушали молча. Или говорили: «Пусть они сначала арестуют министров». Но эти разговоры по телефонам дошли до Милюкова. Он пошел на улицу и привел солдат к Думе. Это было около 2-х часов. Сразу картина стала меняться. Явился центр, к которому потекли и люди, и сведения. На крыльце левые депутаты говорили речи солдатам и молодежи. Скобелев призывал к сдержанности и порядку взвод преображенцев. Рябой солдат смотрел ему в рот, кричал: «Ура! Точно так!».

Солдаты держали себя сдержанно и неуверенно. Многие признавались – страшно! Двум смертям не бывать и т. д. Офицеров не было. Командовали несколько человек штатских, которые случайно начали распоряжаться. В этот первый день революции никакой руководящей организации не было. Все началось стихийно, как долго копившийся прорыв. Только в три часа слышала я, как небольшая группа, опять-таки штатских людей, отдавала приказы об аресте членов правительства.

П. А. Сабуров, 28 февраля

Победа повстанцев более и более обозначается. Семеновский полк примкнул к движению. Полиция исчезает и прячется, остаются еще на крышах и в слуховых окнах полицейские с пулеметами и от времени до времени стреляют на улицу. Разгромлена вторая тюрьма «Кресты».

Комендант Петропавловской крепости вызвал одного из членов Думского Комитета для переговоров, окончившихся занятием крепости революционными войсками. Все политические арестанты выпущены. <…>

Командующий Петроградским округом Хабалов арестован. Революционеры обошли квартиры всех Министров, которые, однако, успели скрыться, хотя носятся слухи об аресте князя Голицына. Председателя Совета Министров. Подтверждается известие об аресте Щегловитова. <…>

Крайние социалистические партии выпускают воззвания для созыва Учредительного собрания, установления демократической республики и прекращения войны. Опасаются, как бы Совет рабочих депутатов не заразился этими идеями.

Член Думы, полковник Энгельгардт, назначен заведующим войсками, примкнувшими к движению. Этих войск до сих пор насчитывается не менее 25 тысяч. Реквизированы все частные автомобили в Петрограде.

Г. А. Иванишин, 28 февраля

Ровно в 10 часов толпа и солдаты вошли в Кронверкский арсенал и начали его грабить. Защитники оставили арсенал. <…> В (Петропавловской – прим. авт.) крепости полное безначалие. Целый день, с 10 часов утра и до 5 часов вечера, шли непрерывно толпы солдат и вольных людей в крепость, в Кронверкский арсенал и грабили оружие. Выносили ружья, револьверы, шашки, даже части ружей, вроде ствола или штыка. Всякий хватает то, что может урвать. Солдаты, в том числе и крепостные (местная команда, стрелки, роты артиллерии, команда склада), тоже не зевали и некоторые захватили по 2–4 револьвера, которые в крепости перепродавали. С болью в сердце мы целый день наблюдали из окон выносимое из арсенала оружие. Состояние у всех было такое, точно все освободились от своих обязанностей. В крепость то и дело въезжали легковые и грузовые автомобили, наполненные солдатами, вооруженными ружьями, и военные товарищи. <…>

Наконец, в полдень прибыли в крепость несколько автомобилей с членами Государственной Думы с товарищами. Два члена Думы посетили Коменданта и затем вышли и держали речь к народу. Уехали. После этого прибыл автомобиль с подъесаулом Берсом и присяжным поверенным Соколовым и остановился перед офицерским собранием. В это время я, барон Сталь и два члена Государственной Думы после осмотра Трубецкого бастиона подошли к толпе, окружившей автомобиль.

Указанные выше члены Думы осматривали Трубецкой бастион, чтобы убедиться, не осталось ли там политических заключенных.

Е. П. Казанович, 28 февраля

Подойдя к охранному, я увидела груды горящих дел и бумаг, выбрасываемых студентами из разбитых окон второго этажа. Костры огромные, и погублено множество. В Библиотеке Академии, куда я зашла по дороге, застала всех почти в сборе, за чаем. Только кончили пить, как подъехала подвода с библиотекой охранного отделения. Нашлись люди, которые догадались сделать это, и, кажется, инициатором был Бенешевич. Выгрузивши книги, подвода поехала обратно, а с ней Срезневский с Бемом и Поповым спасать дела. Федор Иванович и я тоже захотели поехать с ними. Только подали нам подводу и мы на нее взобрались, как с противоположного берега началась пальба по нашему, не то из Адмиралтейства, не то из Зимнего дворца <…> Возле охранного мы столкнулись с двояким настроением. Одни недовольно и энергично протестовали против нашего намерения спасать дела, другие, поняв приведенные им соображения, принялись нам помогать. Были такие, которые только что враждебно смотрели на нас и называли чуть ли не сыщиками, – но через минуту сами вытаскивали из огня уцелевшие бумаги и передавали нам…

В. Г. Болдырев, 28 февраля

События разрастаются. Алексеев прислал большую телеграмму, ориентирующую в событиях, начиная с 25 февраля. Войска перешли на сторону мятежников. В Мариинском дворце заседает Временное Правительство. Начались пожары. <…> Предположено усилить войска генерал-адъютанта Иванова. Отправление от нас пехоты задерживается недостатком подвижного состава. Так не хотелось бы вовлекать во все это армию! За что еще хотят бороться – за призрак. Ведь кругом тайное и явное сочувствие…

Говорят, что новый министр путей сообщения Бубликов уже разослал по железным дорогам циркуляр о необходимости полной энергии работы на путях. <…> Все будет зависеть от того, что удастся сделать генерал-адъютант Иванов.

Г. А. Князев, 28 февраля

Толпы народа были на тротуарах и на самой улице. Шли с ружьями на плече, через плечо и прямо в руках – солдаты и штатские. Разъезжали автомобили – с вооруженными людьми и «скорая помощь». Мимо нас прокатил грузовик с человек 30-ю офицерами, солдатами и штатскими, вооруженными ружьями, револьверами и саблями. Офицеры что-то кричали проходившим солдатам. До нас долетело только: «расходитесь по полкам». Автомобиль остановился на углу. Его окружила толпа. Офицеры что-то говорили. Потом заколыхался красный флаг, и автомобиль двинулся дальше. Жуткое чувство охватило нас при этой картине. Это были первые офицеры, которых мы видели, перешедшие на сторону народа. <…>

Из некоторых проезжавших автомобилей бросали летучки. Около нас сбросили одну. В одной из них говорилось, чтобы все поддерживали порядок и охраняли частное имущество, чтобы немедленно было восстановлено железнодорожное сообщение и прочее. Эти листки подействовали на нас успокаивающе: значит, движение в чьих-то сильных руках. <…>

Я, выйдя на двор, спросил попавшегося мне навстречу жильца одной из квартир нашего дома, рабочего, почему открыты ворота. Он мне резко ответил: «А кого теперь бояться? Теперь совсем безопасно. Вся власть в руках народа»… Я не посмел расспросить его, что это значит…

С. П. Мельгунов, 28 февраля

В 9 часов к Каррику, где ночевали, вбегает взволнованный Зайцев (П. И.), сообщающий, что идет братанье войск с народом: от умилительной картины публика плачет. Сейчас присоединился к восстанию на Васильевском острове Финляндский полк, который долго отбивался. Все офицеры положили оружие, кроме одного капитана… Полковник и батальонный убиты.

Вышли на улицу. Толпа и солдаты, которые салютуют выстрелами. Идут автомобили, наполненные вооруженными солдатами и рабочими с красными флагами, которые встречаются криками ура! Дальше число автомобилей увеличивается – десятки легковых, грузовых, бронированных. Объезжают круг по Невскому в стороне. На льду солдаты, которые опровергают слух, что идет какое-то пьянство. У Исаакия стрельба – берут «Асторию», которая отстреливается. Ура! – взяли. У Адмиралтейства любопытная картина. 3 моряка ведут 3-х офицеров без оружия, один, очевидно, раненый. Подводят их к Адмиралтейству и обращаются к встретившемуся своему полковнику, куда бы их поместить. Полковник: «Не знаю, у нас много места, спроси тех, кто теперь завладел». Солдат: «Да я хочу все устроить по-лучшему, чтобы их благородиям было бы получше». Полковник отказывается пойти указывать помещение. В заключение все: офицеры, полковник и восставшие матросы – отправляются в Адмиралтейство.

Прошли по Невскому до Знаменской. По Садовой выезжает автомобиль, объявляющий, что за ним идут с музыкой вновь присоединившиеся три полка. Дикий энтузиазм. Затем встречаем с музыкой хорошо выстроенную юнкерскую школу. Перед Аничковым дворцом – только один дворник. Какой-то интеллигентный рабочий держит речь толпе: «Нам не нужен Николай Романов и вел. князья; когда устроим свою власть, тогда придем сюда – пусть выходят великие князья».

Масса, вооруженных берданками, саблями, но не в большом количестве. Иногда с чердаков раздаются выстрелы, сейчас же начинается расстрел и обыск. Тут легко могут быть недоразумения, начинают палить во все стороны, а в публике начинается паника. Но раненых я видел только двух, видел убитых двух лошадей. На улицах показались невооруженные офицеры, даже генерал. На автомобилях вместе с рабочими и солдатами изредка офицеры…

Хаос на Знаменской площади. Горит вокзал. Накануне сожгли весь участок Александро-Невский. Горит, как фитиль, верхушка сброшена. Провозят арестованного полковника в санях, окруженных конными солдатами. Ведут двух жандармских офицеров, железнодорожных и говорят, что поймали при поджигании вокзала. Правда ли? Лица бледные – так и думал, что толпа их растерзает. Их охраняют солдаты и проводят. Вдруг начинается стрельба, из пулеметов. Все бегут, площадь пустеет, и мы заходим во двор. Говорят, стреляют полицейские из соседнего дома. Выступают солдаты, обстреливают дом – мне там виделись и женщины. Но стрельба, действительно, идет планомерная (как выяснилось затем, с крыши гостиницы Савоя). Отвечают все в разные стороны.

Не удалось подойти к вокзалу, обошли с Лиговки. Вход в ворота свободный. Касса заперта, но поезд отходит. Садимся и едем. В вагоне разговоры очень разнообразные. В Любани обычная обстановка. В Малой Вишере встречаем какой-то воинский поезд – они разграбили лавки; буфетчик все убрал. Чая даже не было. Пахнет петербургским духом.

В Петербурге нет ни полиции, ни священников.

Солдаты говорят – вы, рабочие, становитесь на работу, а мы сделаем.

Первый день русской революции прошел спокойно. А что будет дальше?

Л. Б. Мартынова, 28 февраля

Матреша и Нюша собирают пожитки, говорят, что будут громить соседнюю полицию и нас за одно, потому что хозяин – немец. Сначала мне нравилось, а теперь очень неприятна вся эта история. Министры все удрали.

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 28 февраля

События налетели так нежданно, грозно и радостно, что дух захватило и ничего понять нельзя. Еще вчера, услышав от М. А. Ашкинази о том, что в Питере казаки стреляли в полицию, я подумал: «А ведь, пожалуй, придется убрать Протопопова!» А сегодня вопрос поставлен уже чуть ли не о уходе династии. Узнал я об этом так. Вернувшись из воинского присутствия, я часа в три вышел на Тверскую. На углу Камергерского Юрий Константинович Арцебушев. «Как в Питере?» – «Плохо. Форменная революция. Бунтуют преображенцы, волынцы, семеновцы». Иду дальше. Около «Бома» встретил Савельева из «Русского слова». «Поздравляю!»

– «С чем?» – «Разве не знаете: в Петербурге объявлено Временное правительство: Милюков, Маклаков, Родзянко. Идите в редакцию! Все узнаете». Мне показалось: снежная улица полезла куда-то горбом вверх, на мгновение потемнело в глазах. Стремглав кинулся в редакцию, – и странным был обычный вид Тверской: накрашенные дамы, важные господа в бобрах, офицеры, мальчишки-разносчики. Еще никто не знает о том, что случилось землетрясение, гибель Атлантиды. <…>

В «Русском слове» смятение. «Правда? Правда?».

– «Правда!» – орет Костя Новицкий, кидаясь мне на шею.

– «Войска подошли к Государственной Думе, к ним вышли Керенский и Чхеидзе. Войска взяли «на караул». Чхеидзе командует петроградским гарнизоном».

– «А у нас, в Москве?»

– «У нас, я думаю, Мрозовский будет лить кровь!» На это Борис Врио довольно скептически заметил: «Ну, какая там кровь! Ясно, что все кончено». Поднялся наверх, к Авреху. Еще хочется проверить. «Кажется, превращаемся в ситуайенов?» – «Определенно…»

Выйдя из редакции, помчался на извозчике домой. <…> Когда ворвался, именно ворвался в квартиру, тетя Леля, сидящая в столовой, испуганно спросила: «Что случилось?» – такой взбаламученный был у меня вид. Задыхаясь, я еле выговорил: «Конец монархии! В Петербурге – Временное правительство!» Тетя ахнула, побежала к маме, дававшей уроки. Все были донельзя взволнованы.

А. В. Орешников, 28 февраля

Петроградское движение перебросилось в Москву; на Красной площади, на Театральной, у думы собрались толпы народа (смотрел из окон Музея), прибыли жандармы, из толпы выкинули красные флаги, что-то говорили, кричали «ура»; жандармы уехали; прибывшие роты солдат были встречены криками «ура». В Музей я доехал в трамвае, которые около 11 часов прекратили движение. Частные телеграммы из Петрограда от 27 февраля сообщают, что Дума распущена до 1 апреля указом, и Протопопов назначен диктатором, но он якобы бежал. <…> Сегодня уже здесь ходят слухи об аресте царя, царицы, о назначении министров из состава думских депутатов. Газеты ни одна не вышла. В городе (я шел из Музея пешком) спокойно, перед булочными стоят людские хвосты за хлебом. О событиях на фронте ничего неизвестно; по слухам, Багдад взят англичанами. Вечером говорили, что ответственные министры избраны: во главе Родзянко, иностранных дел – Милюков, военный – Поливанов, внутренних дел – Керенский и другие.

Е. А. Кладищева, 28 февраля

Но никогда я не забуду картины Сухаревской площади, когда я возвращалась домой в 7-ом часу вечера. Масса народу всякого звания, между ними снуют санитарные автомобили, наполненные учащейся молодежью. Вот едет громадный автомобиль, наполненный людьми, и громко кричат: «Товарищи, дайте проехать!». Как странно звучат эти слова на Сухаревской площади. Иду дальше: полиции абсолютно нет, ни одного городового, ни одного околоточного, собираются отдельные кучи народа вокруг ораторов. Этот последний сильным молодым голосом говорит о петербургских событиях и призывает народ к восстанию. Таких групп было не менее 10. Народ стоит и слушает. <…>

Иду дальше и вижу: против Спасских казарм сидят две большие группы солдат: в одном месте с ружьями и штыками и при них прохаживаются офицеры, в другом – с шашками наголо. Из глубины двора казармы беспрерывно раздаются крики «Ура!» Что они означают, не знаю. Спрашиваю, но не могу поверить ответу: «Солдаты не пойдут на народ. Они за него». Масса публики облепила стены ограды казарм. Тоже стоят и ждут. Из отдельных возгласов, улыбок и замечаний ясно чувствуется глубоко сочувственное отношение со стороны военных к двум народным движениям.

Н. В. Устрялов, 28 февраля – 1 марта

Москва. Тронулась, всколыхнулась и Москва. В здании Думы, в двух шагах отсюда я живу в «Мининском подворье» на Васильевской площади, у храма Василия Блаженного заседает совет рабочих депутатов. На Воскресенской площади толпа и группа военных – офицеров и солдат, – охраняющих совет. Бастуют заводы, бастует трамвай. Утром Дума была украшена красными флагами, но потом их сняли. Утром было много жандармов, по-видимому, верных «правительству», теперь они исчезли. Видел, как приветствовала толпа казака, как радостно заявлял казак, что «нас много с вами», слышал, как офицеры называли «товарищами» людей из революционной толпы, как солдаты с ружьями и штыками товарищески, братски беседовали с народом…

Сообщения с Петербургом нет целый день. Есть слухи, что предстоит и даже уже произошла смена кабинета, создание министерства доверия во главе с Родзянко. С другой стороны, говорят о временном правительстве…

Март

Ю. В. Ломоносов, 1 марта

Около 9 утра из Бологого сообщили, что царский поезд прибыл туда. Опять звонки в Думу. На этот раз решение последовало: «Задержать поезд в Бологом, передать императору телеграмму председателя Думы и назначить для этого последнего экстренный поезд до станции Бологое». В телеграмме Родзянко указывал на критическое для трона положение и просил свидания. Телеграмма эта была передана под личным моим наблюдением в царский поезд под расписку Воейкова, но ответа не последовало.

Только что я прочел расписку Воейкова и приказал Кожевникову назначить экстренный поезд для Родзянко, как раздался звонок Правосудовича.

– Из императорского поезда ко мне поступило требование дать назначение поезду из Бологое на Псков. Что делать?

Как молния в моей голове пронеслась мысль о всей опасности этого плана: Николай хочет пробраться к армии.

– Ни в коем случае! – отвечал я Правосудовичу.

– Слушаю, будет исполнено!

Но не прошло и 10 минут, как из телеграфа мне передали записку по телефону: «Бологое. Поезд литера А без назначения с паровозом Николаевское отправился на Псков». <…>

Звоню Правосудовичу.

– Как с задержкой литерного?

– Ничего не выходит. Опоздали. В Дне жандармы уже арестовали всех ненадежных железнодорожников и требуют войска для охраны.

– Можно ли пускать туда председателя Думы?

– Не знаю.

Сообщили об этом в Думу. Родзянко послал вторую телеграмму царю; ответа нет. <…>

Стемнело, зажгли электричество. Записка по телефону: «Литерный поезд прибыл в Дно. Государь император прогуливаются по платформе и ожидают приезда председателя Думы». Звоню на Виндавскую: «Председатель Думы еще не прибыл». Бубликов звонит в Думу: «Идет важное совещание между Думским Комитетом и Советом рабочих депутатов. Родзянко сейчас уехать не может, но просит поезд держать. От генерала Рузского из Пскова получен ответ, что он исполнит свой долг перед родиной… Армия с нами».

– Ну, а как же с литерным, Александр Александрович?

– А я почем знаю. Надо ждать, когда кончится говорение… – и Бубликов, хлопнув дверью, вышел.

Звонит Правосудович: «Государь спрашивает, когда приедет председатель Думы. Кроме того, он просит о назначении до Пскова».

Звоню в Думу сам. Подходит Родзянко. Докладываю.

– Прикажите доложить его величеству, что чрезвычайные обстоятельства не позволяют мне оставить столицу. Императорский поезд назначьте и пусть он идет со всеми формальностями, присвоенными императорским поездам. Поняли?

– Слушаюсь. Будет исполнено. Значит, ваш поезд по Виндавской я отменяю.

– Да, но пусть будет готов поезд на Псков. Поедут члены Думы с поручением особой важности. Поняли?

– Отречение?

– Это вас не касается, и таких слов говорить нельзя.

– Слушаюсь.

В. Г. Болдырев, 1 марта

Решается судьба России. Ждем государя в Псков, куда идет его поезд литерный П., уже третий день не имеющий приюта. События в Москве и Кронштадте подтолкнули и ставку на решительную телеграмму государю, причем Алексеев умоляет его для блага России и династии теперь же, немедля, объявить об избрании правительства, облеченного доверием народа. <…>

Только что вызывал меня к аппарату Клембовский, из разговора выяснилось, что ставка, при поддержке великого князя Сергея Михайловича, уже ставит точку над i, указывая на Родзянку как на человека, пользующегося доверием и способного стать во главе правительства. <…> Большую роль во всем этом сыграло решение адмирала Непенина, командующего Балтийским флотом, он первый признал Исполнительный Комитет Государственной Думы и, может быть, спас от анархии флот. <…>

Странно складываются события: неограниченный монарх, лишенный опоры, бродит по своей стране и просит одною из своих главнокомандующих о беспрепятственном проезде через Псков. Этому городу и Рузскому, видимо, суждено сыграть великую историческую роль; здесь, в Пскове, опутанному темными силами монарху придется вынужденно объявить то, что могло быть сделано вовремя. <…>

Лукомский передал, что Алексеев занемог, видимо, сломленный последними событиями. Я сказал Данилову, что сегодня вырос надо кончить, что завтра уже будет поздно. Видимо, они с Рузским решили, да другого выхода и нет.

М. М. Пришвин, 1 марта

По телефону: «полковник» застрял в Малой Вишере, к нему поехали Родзянко и Гучков отбирать подпись об ответственном министерстве. Есть слух, что телеграмму царя: «Подавить во что бы то ни стало» спрятали под сукно. Полковница под арестом. Шах и мат.

Александра Федоровна, 2 марта

Ясно, что они хотят не допустить тебя увидаться со мной прежде, чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или еще какой-нибудь ужас в этом роде. А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь в западню, что ты можешь сделать? Это величайшая низость и подлость, неслыханная в истории, – задерживать своего государя. Теперь Павел (П. А. Романов, великий князь – прим. авт.) не может попасть к тебе потому, что Луга захвачена революционерами. Они остановили, захватили и разоружили Бородинский полк и испортили линию.

Может быть, ты покажешься войскам в Пскове и в других местах и соберешь их вокруг себя? Если тебя принудят к уступкам, то ты ни в каком случе не обязан их исполнять, потому что они были добыты недостойным способом.

Николай II, 2 марта

Утром пришёл Рузский и прочёл свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2½ час пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость и обман!

Н. А. Артоболевский, 2 марта

Три часа ночи. Надежды на приезд генерала Иванова рухнули. Он ничего не сделал. Сегодня в городской ратуше было заседание гарнизонного комитета, на которое я приехал с большим опозданием из-за тревожного положения в батальоне. Узнал там, что эшелон генерала Иванова остановился в Сиверино и дальше не двинулся. Он распропагандирован.

Сам Иванов, будто, приезжал в Царское один повидать Императрицу. <…> До конца заседания гарнизонского комитета пробыть не удалось. Вызвали спешно в батальон из-за тревожного положения. В ратуше же было объявлено, что движение генерала Иванова ликвидировано.

Перо падает из рук записывать это. Ведь «Царский генерал» не приехал! Нет, он приехал, но не привез «Царского приказа» и сдался. Среди ожидавших его полное уныние, недовольство и даже отчаяние. Подорвана вера в него, а, может быть, и в самого Государя. Крайне левые элементы подняли голову. Что же дальше?!

М. Н. Лихарев, 2 марта

В 2 часа пошел на вокзал, где узнал из сообщения совета рабочих депутатов, что они не согласны на конституцию, а требуют демократическую республику. Начальников рекомендуют выбирать из своих солдат, а офицерам не подчиняться. По городу бродят солдаты без всякого дела. Приказ (т. н. «Приказ № 1» – прим. авт.) пришелся им по вкусу, офицерам на вокзале грубят. Полная анархия. Многие солдаты разбегаются и разъезжаются по деревням. Садятся в поезда без билетов. Боюсь, что в деревнях начнутся буйства.

Л. Н. Андреев, 2 марта

Торжественный, кровавый, жертвенный и небывалый в истории порыв увенчался двумя ничтожными головами: Родзянки и Чхеидзе. Точно два дурака высрались на вершине пирамиды.

Противоречие непримиримое. Палата господ, а точнее «бар» и совсем уж нижняя палата, даже подпольная.

Родзянки во весь бабий голос тоскуют о царе. Нас паки бьют и паки, мы ж без царя как раки, горюем на мели. И их мечта, неосуществимая, как все мечты идиотов: подчистив, вернуть Николая и сделать простенькое министерство из родзянок и Милюковых. <…> А у нижних, анонимных <…>, также мечта, неосуществимая, как мечты идиотов: чтобы к понедельнику, часам к десяти, была готова социальная республика и чтобы немедленно конец войне.

Третье действующее лицо: пулемет. Если бритва опасна в руках сумасшедшего, то чего можно наделать пулеметом!

В Думе, где заседают два этих правительства, хаос и бестолковщина.

«Русское слово», 3 марта

В черном гнезде.

Московские охранное и сыскное отделений разгромлены и подожжены.

Кем?

Полагает, что первое – охранниками, уничтожавшими обличающие старую власть архивы.

Вторую – московскими ворами и карманниками, которые уничтожали свое прошлое.

Разоренное черное гнездо охранников и сыщиков на Гнездниковском переулке занято милицией и военным караулом.

А кругом толпится московская публика, роясь в полуобгорелых остатках бумаг и архивов, выброшенных из окна охранки на улицу.

– Ищу документы о себе! – радостно сообщает рабочий, копаясь в груде красных и белых листков.

– А я о себе, – откликается солидный господин в бобровой шубе.

Черное гнездо наглядно осуществляет единство пролетария с буржуем.

Черной гнетущей тучей одинаково висело оно над одним и другим, невидимо плетя свою подлую работу.

А. Н. Савин, 3 марта

Великий князь Николай Николаевич, генерал Алексеев, Рузский, Брусилов признали новое правительство. Поезд Николая II был остановлен в пути, по-видимому, железнодорожниками, не то на Бологом, не то на Вишере. Сейчас Николай II, по-видимому, отвезен в Псков. Образовалось министерство с князем Г. Львовым во главе – Милюков, Гучков, Вл. Львов, Годнев, Шингарев, Терещенко, Некрасов и Керенский – министр юстиции! <…>

Милюков уже в качестве министра иностранных дел, что Николай II отречется – добровольно или вынужденно, что его преемником будет Алексей, а регентом – Михаил Александрович, но что вопрос о форме правления будет решен окончательно четырехвостным учредительным собранием. Эта учредилка во время войны и смуты есть бессмыслица, которую вынудили «товарищи»; может быть, удастся ее отсрочить если не до греческих календ, то до конца войны. Впрочем, что я говорю? До конца войны может смениться еще много программ и правительств! И каков будет этот конец войны?

3. Н. Гиппиус, 3 марта

И вышло: с привезенным царским отречением Керенский (с Шульгиным и еще с кем-то) отправился к Михаилу. Говорят, что не без очень определенного давления со стороны депутатов (т. е. Керенского), Михаил, подумав, тоже отказался: если должно быть Учредительное Собрание – то оно, мол, и решит форму правления. Это только логично. Тут Керенский опять спас положение: не говоря о том, что весь воздух против династии, Учредительного Собрание при Михаиле делалось абсурдом; Керенский при Михаиле и с фикцией Учредительного Собрания автоматически вылетает из кабинета; а рабочие Советов начинали черт знает что, уже с развязанными руками.

Ведь в новое правительство из Совета пошел один Керенский, только – он – к своим вчерашним «врагам», Милюкову и Гучкову. Он один понял, чего требует мгновение, и решил, говорят, мгновенно, на свой страх; пришел в Совет и объявил там о своем вхождении в министерство post factum. Знал при этом, что другие, как Чхеидзе, например (туповатый, неприятный человек), решили ни в каком случае в Правительство не входить, чтоб оставаться по своему «чистенькими» и действовать независимо в Совете. Но такова сила верно-угаданного момента (и личного полного «доверия» к Керенскому, конечно), что пламенная речь нового министра – и товарищем председателя Совета – вызвала бурное одобрение Совета, который сделал ему овацию. Утвердил и одобрил то, на что «позволения» ему не дал бы, вероятно.

Итак, с Михаилом Александровичем выяснено. Керенский на прощанье, крепко пожал великому князю руку: «вы благородный человек».

Т. Д. Ходолей-Рожкова, 3 марта

Произошло величайшее историческое событие. Сегодня мы получили газету и там сказано что всех министров посадили под арест; что теперь новое правительство состоящее из думы. А ведь почти все министры помогали немцам. А теперь все правительство из русских. Пишут воззвания к народу: о том что бы не было забастовок, что бы все с удвоенным старанием шли на спасение родины.

Ф. А. Степун, 4 марта

Ты представь себе только. Ночь, темнота, над головами вой, плеск снарядов и свист тяжелых осколков. Дышать настолько трудно, что кажется, вот-вот задохнешься. Голоса в масках почти не слышно, и, чтобы батарея приняла команду, офицеру нужно ее прокричать прямо в ухо каждому орудийному наводчику. При этом ужасная неузнаваемость окружающих тебя людей, одиночество проклятого трагического маскарада: белые резиновые черепа, квадратные стеклянные глаза, длинные зеленые хоботы. И все в фантастическом красном сверкании разрывов и выстрелов. И над всем безумный страх тяжелой, отвратительной смерти: немцы стреляли пять часов, а маски рассчитаны на шесть. Прятаться нельзя, надо работать. При каждом шаге колет легкие, опрокидывает навзничь и усиливается чувство удушья. А надо не только ходить, надо бегать. Быть может, ужас газов ничем не характеризуется так ярко, как тем, что в газовом облаке никто не обращал никакого внимания на обстрел, обстрел же был страшный – на одну третью батарею легло более тысячи снарядов.

Женя говорит, что утром, по прекращении обстрела, вид батареи был ужасный. В рассветном тумане люди, как тени: бледные, с глазами, налитыми кровью, и с углем противогазов, осевшим на веках и вокруг рта; многих тошнит, многие в обмороке, лошади все лежат на коновязи с мутными глазами, с кровавой пеной у рта и ноздрей, некоторые бьются в судорогах, некоторые уже подохли. <…>

Писать дальше не могу. Сейчас приехал командир из лазарета и прислал за мной своего денщика, который утверждает, что будто есть сведения, что в Петрограде революция…

О если бы это оказалось правдой!

И. Давыдович, 4 марта

А у немцев – ликование. Выставляют плакаты, салютуют, играют оркестры. Попытались наступать на VII корпус (не знаю, где это), но были отбиты. Наше высшее командование растеряно – дивизионный, корпусные и т. п. не знают, что им делать. Надо бы было устроить парад, самим салютовать, выставлять победные плакаты, заставить играть оркестры, воспользоваться моментом для подъема духа солдат. Но разве есть что-нибудь на свете бездарней, безличней, трусливей, чем военная бюрократия? И жизнь рот течет так, будто ничего не случилось. Это ужасно, но я надеюсь, что после манифеста у нас что-нибудь сделают…

Ф. Я. Ростковский, 4 марта

Газет – кипы. Получены Московские газеты. Вышли «Известия» № 8 и 9, из которых видно, что повсеместно во всей России сведения о перевороте встречают сочувственно, новое Временное Правительство признано и прежние власти устраняются, а в некоторых эти самые власти заявляют о присоединении к революции.

На улицах Петрограда спокойно, народу немного и, по-видимому, наступает общее успокоение. Рабочие начали расчищать пути для восстановления движения трамваям. Появились извозчики, в небольшом количестве. Повсюду срывают инициалы и гербы Царского значения.

Командующим войсками Петербургского военного Округа назначен (или правильнее приглашен) генерал Корнилов.

И. И. Ренгартен, 4 марта

Переговоры Непенина с депутатами были длительны и очень несносны. Жалко было смотреть на Непенина – так он устал, бедняга, так он травился и с таким трудом сдерживался. К концу речи он воспалился, сказал, что убили офицеров сволочи, что зажгли красные огни и стреляли в воздух из трусости, что он презирает трусость и ничего не боится.

Ему долго не давали уйти – все говорили: «позвольте еще доложить» – основной лейтмотив: говорить на вы, относиться с большим уважением к матросу, дать ему большую свободу, на улицах разрешить курить и т. п. Когда, наконец, измученный Непенин вышел (команды, прощаясь, ответили дружно и вообще держали себя хорошо, стояли смирно), я услыхал, как кто-то говорил: «ну да! – ничего не исполнит что обещал!», я ухватил его за рукав – вокруг собралась кучка, я долго и упорно говорил им и – с каким трудом они меня поняли!!

На все – миллион ответов, один другого бестолковее.

О. А. Бессарабова, 4 марта

Вчера встретила на Мясницкой процессию трамвайных, может быть железнодорожных, кондукторов. С ними много простых женщин. Красные флаги. «Вставай, подымайся, рабочий народ!». Голоса бабьи – резкие, высокие, горловые – как частушки поют. В общем, стройном визге получилось что-то, имеющее свое право, но хочется, чтобы они поскорее добились бы своих прав и поскорее замолчали бы. Это надо не так разудало петь. Подошла к ним поближе, лица у всех серьезные, твердые, сосредоточенные. Идут в порядке, торжественно, как будто вроде молятся – как это ни странно сказать. Так могли бы молиться в средние века, если бы пришлось пением, коленками и грудью прогонять дьявола за черту города. Что-то грозное, бабье было в этих большею частью немолодых, женщинах. Ничего смешного в них не было. <…>

Вавочка на Тверской встретила небольшую процессию рабочих. На красном – белым: «Долой помещиков!», «Земля народу!». Демонстранты двух типов. Одни – суровые (это хорошие), другие – с лицами, какие могли бы быть у погромщиков и громил, пришедших в гостиную с твердым намерением бить зеркала и с убеждением, что ничего за это не будет. И впечатление от этой толпы рабочих совсем другое, чем от другой группы, несшей лозунги: «Долой войну» и что-то о земле тоже. У этих был вид фанатиков, верующих в свою правоту, право и требования и вообще как-то шире и идейнее. А в той толпе – «Долой помещиков», было что-то чрезвычайно конкретное и ничуть не дальше мечты об автомобиле, об этой шубе, об этой шапке, о женщине, о куске жизни. Стать буржуазией, а там хоть потоп. И были оттуда крики и окрики: «Шапки долой!». Этих приказаний не было прежде – шапки сами летели вверх, когда шли солдаты, когда несли: «Армия и народ!», или везли политических из тюрьмы. «Долой войну!» – выплывало при мне два раза, но толпа моментально рвала и мяла в клоки плакаты. Крики, гнев, свист: «Изменники! Предатели!»

И. А. Иванова, 4 марта

Кстати, о понятии рабочих о правлении, я сегодня от Николая Алексеевича слышала следующий рассказ. Дочь Палеолога (конюшенное ведомство) поехала в Думу проведать отца, задержанного там. Ее отвезли в Думу в автомобиле с рабочими и солдатами. Дорогой она разговорилась с рабочими и спросила их, чего же они хотят. «Мы хотим республику и Царя, мы Царя любим. Мы не хотим министров, а чтобы только была республика и Царь». Вот вам и понятие о правлении вообще. Это напоминает мне 1905 год, когда в Саратове крючники и толпа, ходившая по улицам с красным флагом, услыхавши, что в храмах больше не будут называть Государя «самодержавнейший», бросилась в храмы, говоря: «Вот послушаем, если не будут петь «самодержавнейший», то разнесем все и перебьем господ». Опять как бы не повторилась та же история в провинции. Ведь Петроград город не русский. Что-то скажет Русь? <…>

Пришла от всенощной также и Александра Ивановна, старая преданная экономка Панчулидзева, помнящая наш старый дом и прежнюю жизнь, – воспитанница покойной Марьи Ивановны, компаньонка покойной Елизаветы Филипповны Вигель. Пришла злая, в волнении, говорит – ушла из церкви, не могла молиться. Была у Св. Пантелеймона. Вся церковь наполнена народом, всё девками да студентами с красными лоскутами и бантами. Говорит: «Красные банты себе и в косы-то посадили, не глядели бы мои глаза. Стали петь – пропустили молитву за Царя. Так стало мне противно, что ушла из церкви. И хорошо сделал батюшка наш Царь, что отрекся и сына своего не дал – не стоят эти скоты, чтобы наш ими правил. Иду по улице, вижу, наш старичок дворник чистит снег. Я ему говорю – что, дедушка, все трудишься? – а солдат стоит рядом, подбоченился, да и говорит – а мы вот не будем трудиться, а все иметь будем! – Ну что же, служивый, дай Бог тебе получить, – говорю, – а сама поскорее ушла, так стало все противно». Передаю дословно ее рассказ.

«Правда», 5 марта

Две задачи стоят перед российским революционным пролетариатом. Первая задача – закрепить занятые позиции, дабы отразить могущее быть нападение как старой власти, так и контрреволюционных буржуазных классов. Еще не исчезла опасность реванша со стороны старого порядка. С другой стороны, буржуазные партии уже теперь стремятся ввести революцию в умеренное русло – организуют офицеров, призывают солдат к подчинению им, высказываются за монархическую форму правления.

Пролетариат должен помнить, что только с оружием в руках он может упрочить свои завоевания и довести дело революции до конца.

Задачей момента является образование пролетарской и демократической гвардии, которая вместе с революционными войсками в нужный момент могла бы защищать завоевания революции. Задачей момента является организация распыленных рабочих масс. Задачей момента является пропаганда в массах нашей политической программы.

О. В. Саводник, 5 марта

Государь отрекся от престола, и теперь у нас республика. Вчера на Красной площади был смотр войскам, и читали манифест, и т. д. Жаль, что я не была, да я не знала, а то бы непременно пошла, тетя с Шурой ушла, я и не видала. Была я недавно на Арбате – и просто большое гулянье; трамваи не ходят, такси гуляют по улице, автомобили ездиют с солдатами, гимназистами, курсистками и т. д. Мальчишки кричат «ура» – одним словом, целое празднество и очень весело.

Д. В. Фибих, 5 марта

Вчерашний день был богат событиями. Я видел, как Пенза отозвалась на счастливую революцию. И при этом я видел многое взволновавшее меня. <…>

На перекрестке Садовой и Суворовской улицы стояла толпа манифестантов. На дороге стройно рядами стояли полки солдат, и оттуда гремело «ура». Толпы публики, взбудораженные, лихорадочные, окружали их. <…>

– Скажите, что будут делать? – Обращается из публики какая-то дама к стоящему возле выстроенного полка офицеру.

– Покричим «ура» да и разойдемся по домам.

Однако мирная, светлая манифестация кончилась кровавой драмой. Но об этом после.

Вот над толпой солдат показался плывущий шест, украшенный красным бантом с висящим портретом Николая Николаевича. Затем поплыли мимо разноцветные плакаты, которые несли солдаты: «Да здравствует Народная, Государственная Дума», «Долой немецкое правительство» и т. д. И при появлении этих медленно движущихся плакатов еще громче, еще одушевленнее загремело «ура». Какой-то солдат с красной тряпкой на шее, свернул с дороги на тротуар. Моментально за ним ринулась целая толпа коренастых, неуклюжих солдат, бежавших по тротуару за красным знаменем. Да, это была настоящая революционная армия. <…>

Но вот внезапно толпа колыхнулась и дрогнула.

– Бем, Бем, – пронеслось: – бьют Бема!

Дело в том, что тут же присутствовал генерал Бем, которого солдаты страшно ненавидели за его жестокое и несправедливое обращение с ними. К тому же ходили слухи, будто он, немец, предал два корпуса на Карпатах.

Желая узнать, в чем дело, еще не веря тому, что Бема бьют, я и Юрий врезались в толпу. Около самого здания Городской Думы плотной стеной стояли солдаты. Что происходило в этой серой, как волны моря, колыхающейся массе, я не знал. Я видел только море кричащих солдатских голов. В воздухе стоял сплошной, оглушающий и поэтому какой-то беззвучный крик:

– Аааа…

Толпа колыхалась из стороны в сторону, увлекая за собой и нас. Все деревья возле думы были облеплены гроздьями солдат, и оттуда слышались крики:

– Довольно бить! Довольно!

Я чувствовал, что происходит что-то страшное и поэтому, не щадя глотки, вместе с Юрием, кричал:

– Довольно! Довольно!

Но вряд ли эти немногочисленные крики было слышно в том реве, который стоял в воздухе. <…> Несчастного Бема толпа всего истоптала. Сапоги солдат были обрызганы кровью. Но всего возмутительнее, всего отвратительнее были надругательства над телом. Какова же была ненависть солдат к нему, если каждый из них считал своим долгом ударить безобразный, истоптанный, кровавый труп или плюнуть на него. Всю одежду с Бема сорвали клочьями, и труп валялся совершенно обнаженным. Мне потом очевидец рассказывал, как на его глазах солдат подбежал к стоявшим офицерам и, протягивая клочок красной подкладки шинели растерзанного Бема, в исступлении кричал:

– Вот она, солдатская кровь! Вот теперь сохраню на память!

А офицеры, ни один, не сделали попытки спасти генерала от озверелой толпы. <…> Рассказы о том, будто бы солдаты разрезали живот и вытащили кишки, были вздорны, но половые органы у него были отрезаны. Каждый из прибежавших сюда солдат считал своим прямым долгом, своей обязанностью ударить ногой или плюнуть на это страшное, бесформенное тело.

Вот это-то гнусное надругательство, это варварство возмущало всего более. <…> Убийство Бема было жестокой солдатской казнью.

Казнили и спокойно разошлись.

Публика стояла по сторонам. Юрий замахал фуражкой и закричал:

– Свобода! Ура!

– Ура-а-а, – дружно подхватили солдаты с просветлевшими лицами, и вся проходящая мимо рота побежала, в то время, когда «ура» стало перекатываться по всей толпе.

Манифестация продолжалась по-прежнему. Гремело «ура», летели вверх шапки, плавно двигались мимо красные флаги и плакаты.

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 5 марта

Вообще в интеллигенции заметен весьма критический дух к событиям, известный правый уклон. Мое чувство глухого раздражения против того, что слишком уж много «товарищей» шляется по улицам и что всюду на первое место лезут какие-то хайлы, – испытывают многие. Но неудовольствие это соединено с какой-то робостью. Смелой критики не слышишь нигде.

Николай Николаевич удален с поста Верховного главнокомандующего. Конечно, нахождение династа во главе армии сейчас недопустимо и слишком опасно для революции. Но, с другой стороны, кто может справиться с охватившим солдат растерянным настроением? У него будет, хоть приблизительно, та популярность, какою пользуется великий князь? <…>

Вечером был у Е. В. Застал там брата ее мужа, офицера: тревожные разговоры о фронте; подлый приказ № 1-й уже сделал свое дело.

А. Н. Куропаткин, 6 марта

Весь гарнизон, военное училище, школа прапорщиков, старший класс кадетского корпуса, несколько тысяч публики и представителей туземного населения собрались на Соборной площади. Сказал им речь о перевороте и приказал прочитать: а) манифест об отречении государя, б) акт об отречении Михаила Александровича, в) мой приказ по краю от 4 марта о повиновении всем новому правительству, с переименованием всех министров, г) депешу ко мне о перевороте князя Львова.

После этого я прочел приказ верховного главнокомандующего Николая Николаевича. Провозглашение здравицы Николаю Николаевичу, Львову, Родзянко, Гучкову. Потребовал торжественного обещания по трем пунктам: 1) обещание повиноваться новому правительству свободной России, 2) обещание все силы, средства и даже жизнь положить для достижения полной победы на фронте, 3) обещание поддерживать везде и всегда полный порядок и стоять за него (иначе стращал голодом).

На все мои требования тысячи грудей ответили троекратно «обещаем». Я провозгласил затем «ура!» за процветание свободной России, за победы нашей славной армии, за всех чинов ташкентского гарнизона и всех жителей города Ташкента. Городской голова Малицкий после небольшой речи, где он, между прочим, назвал бывшее правительство изменниками, провозгласил здравицу за мое имя.

Кричали громко.

М. С. Анисимов, 6 марта

Пасмурная погода. Девять часов утра приказано выстроиться всем в парке, В.Б. Ш.-К. (высокоблагородие штабс-капитан – прим. авт.) Зилинский: «Братцы, настал великий переворот России, Государь Император Николай II отказался от престола и наследник. Престол передают своему брату Великому Князю Михаилу Александровичу. Верховное Командование передал Великому Князю Николаю Николаевичу. Правительство старое арестовано. Сейчас новое, ответственное пред народом, правит, министры из членов Государственной думы. Беспорядки в Петрограде остановлены, настала тишина». Неслыханный великий переворот всей России. Ночь темная. Неприятель пускал удушливые газы.

3. А. Денисьевская, 6 марта

Ах, Господи, как поумнел русский народ!.. Читаю запоем газеты. Все вдруг поняли значение порядка в жизни, все рассуждают как-то разумно. Даже мальчики и девочки. Правда, часть из них требует немедленно прекратить войну, часть путает «монархию» и «анархию» (Башкатов, III класс), – но на то они и дети. <…> Думаю, что надо будет объяснить ученикам значение наиболее употребительных теперь выражений: конституция, монархия, республика, верховная власть и т. п. Как хорошо!

К. А. Аллендорф, 7марта

У нас уже больше нет царя… У нас республика, как и во Франции. Царь отрёкся 2 марта 1917 года, он отрёкся за себя и за своего сына Алексея. Может быть, будет у нас царствовать Михаил Александрович, т. е. он будет царствовать, как в Англии царствует король, это называется конституция.

Все эти дни были очень оживленные; из окон гостиной было очень хорошо видно, как проходили целые полки солдат с развёрнутыми знамёнами и с красными флагами; и автомобили, в которых сидели солдаты; солдаты держали в руках сабли и махали ими, а народ кричал им «Ура».

Е. И. Лакиер, 7 марта

Сегодня чудная погода и всеобщая манифестация, но я не могла пойти. Бабушка была на окончании ее и говорит, что это незабываемое зрелище: всюду красные флаги, на штыках солдат и у всех красные банты и ленты, оркестры все время играли «Марсельезу». Какая-то баба подошла к бабушке и спросила ее:

– Вы христианка?

– Да, – ответила бабушка.

– А вот что, – спрашивает та, – лучше ли нам без царя-то будет?

– Конечно лучше, всем будет свободно и хорошо житься, – сказала бабушка.

– Ну, уж пока жидов всех не перебьют, так лучше никому не будет, – упрямо продолжала торговка, – потому что во всех бедах народных одни жиды виноваты!

– А вот если вы будете такие вещи говорить, так вам плохо придется, – предостерегающе сказала бабушка, – потому что теперь евреи получили все права и ничем не отличаются от русских.

Торговка опасливо на нее посмотрела и скрылась в толпе. Вот такие провокаторы против евреев могут наделать много бед.

Р. М. Хин-Гольдовская, 7 марта

В Москве столпотворение Вавилонское. Все, что способно двигаться, писать, считать, болтать, – все это расхватано по разным «комиссариатам», «исполнительным комитетам» и разным организациям. Вместо полиции действует «милиция». Это значит, что вместо вышколенных для наблюдения за уличным порядком городовых мечутся студенты, вооруженные винтовками (которые то и дело выпадают из их непривычных рук), на места околоточных поставлены помощники присяжных поверенных, а вместо приставов важно распоряжаются присяжные поверенные. Все эти новоиспеченные «граждане» уж до смерти устали – и через месяц такого «управления» Москва, вероятно, обратится в Бедлам. Поразительно, до чего мы, русские, несмотря на все наши претензии, неоригинальны. Вечно кричим о своей «самобытности» – и вечно рядимся в чужие платья. Уж если революция, то – тютелька в тютельку – по французскому словарю! Милиция, комиссары, декреты, скоро, вероятно, и календарь перелицуем.

Пойдут у нас плювиозы, мессидоры, фруктидоры. Как бы до термидора не докатиться. И «товарищи» ожили! Несть числа фракциям и группам… Левые, правые, меньшевики, большевики, пораженцы, оборонцы…

М. Бакшис, 8 марта

Папа – милиционер. Он должен идти на дежурство через каждые три дня. Сегодня папа дежурит от девяти до одиннадцати, в субботу от пяти до семи часов утра. Идя на дежурство, папа взял револьвер и громкий свисток.

«Новое время», 8 марта

Временное Правительство постановило подвергнуть бывшего царя и его супругу аресту.

«Вечерний курьер», 8 марта

Приказ об аресте Николая II вызвал в Совете рабочих и солдатских депутатов, а также в политических и общественных кругах чувство полного удовлетворения.

Н. П. Окунев, 8 марта

Вчера приезжал в Москву Министр юстиции Керенский, был в Городской Думе, которая впервые собралась в новом составе (не так давно кассированном), в судебных установлениях и в Совете рабочих депутатов. Говорил речи, не особенно интересные, но в Совете рабочих сказал, что наш пролетариат должен быть «хозяином страны». Слова знаменательные. Они очень объемисто суммируют засилие рабочих. С самого начала революции было заметно, что наши буржуазные партии ослабли, и выпустили из рук будущую власть. Трудно думать теперь, чтобы у нас обосновалась конституционная монархия. Будет, должно быть, республика, а стало быть, будут и кровопролитные раздоры среди несчастного народа, так долго голодавшего и угнетавшегося. Уже много спора за продолжение войны. Как бы ее не ликвидировали в постыдном для России результате.

А. Д. Беляев, 8 марта

То в Думе, то в клубе идут теперь митинги. Я не был ни на одном: как-то тяжело идти. Спросил дровяника Степана о событиях; говорят-де об уравнении всех землей. – А что про царя? – Не знаю, мы ничего не знаем. Нам ничего дурного не было ни от него, ни от его отца.

В улучшение дровяник Степан не очень верит.

A. И. Деникин, 8 марта

Но в общем войска отнеслись ко всем событиям совершенно спокойно. Высказываются осторожно, но в настроении массы можно уловить совершенно определенно:

1). Возврат к прежнему немыслим.

2). Страна получит государственное устройство, достойное великого народа: вероятно, конституционную ограниченную монархию.

3). Конец немецкому засилью и победоносное продолжение войны.

B. И. Селивачев, 9 марта

Вчера интересовался у командиров полков, как отнеслись нижние чины к событиям отречения государя. На это все ответили, что отнеслись очень спокойно, а некоторые прямо заявили: «Да мы это ведь давно знали и ожидали». Только некоторых смущает вопрос – «а что же будет с наследником?».

Е. Николаев, 9 марта

На поверке читали об отмене титулования всех генералов и офицеров и замене на «господин генерал», «господин подпоручик» и т. д. Отменяются и нижние чины, вместо них – солдат. Офицеры должны солдата называть на Вы. Солдату разрешили ездить во всех классах и заходить во все рестораны…

А. Н. Бенуа, 10 марта

Удивительно, как незаметно во всей заварившейся сутолоке проходит известие об аресте царя. Возмутительны все те пакости и пошлости, которые теперь изрыгают по адресу этого «лежачего» всякие негодяи вроде Шебуева и т. п. Но подобные пошлости отныне придется слушать постоянно. Вспомним, какие потоки их потекли в Великую французскую революцию!

Случайно встретил (еще вчера или третьего дня на Невском) С. И. Шидловского. По его сведениям, положение на фронте улучшилось, а то первые дни было совсем плохо: беспорядки, красные флаги, отказы целых частей исполнять приказы, открытое дезертирство, убийства офицеров. Но в Кронштадте безобразия продолжаются вовсю. Из другого источника слышал, что дезертиры потянулись с фронта целыми массами. Мне кажется, во всяком случае, мы воевать дольше просто не в состоянии. Надо только надеяться, что Милюков это поймет и отложит (хотя бы на время) свое «до победного конца» и свою мечту водрузить крест на куполе Св. Софии…

«Раннее утро», 10 марта

Рассказ Плевицкой о Николае II.

Интересную характеристику бывшего царя дает певица Плевицкая, которую Николай II любил слушать.

Она рассказывает:

– Николай веселую компанию страшно любил и пил очень много, но что удивительно, – он никогда не пьянел. Пьет, нисколько от других не отставая, а хоть бы в одном глазу. Хохочет только, причем предпочитает сидеть на одном месте, не вставая. Сидит и хохочет. Публика уже подвыпила, артисты мастера на все руки, рассказывают анекдоты, а он сидит и хохочет, и не пьянеет. Веселый был человек. Любил анекдоты, особенно еврейские или анекдоты про какое-нибудь глупое положение какого-нибудь начальства. Хохочет до упаду.

Прямо заразительно хохочет. Но видно, что трезвый лишнего слова не проронит. Не только что лишнего, но и вообще слов понапрасну не расточает. Публика веселится и думает, какой он хороший! Я сама часто забывалась и говорила с ним вот так же, как и с вами. Царь очень любил мою песню «Стенька Разин».

Часто Николай II экстренно вызывал Плевицкую к себе официальным путем, например, через московского генерал-губернатора, в Царское Село, не считаясь с тем, что приходилось откладывать назначенный в Москве концерт и возвращать публике деньги за билеты.

Николай II любил также песню Плевицкой «Доля бедняка», о том, как у ямщика, простого московского ямщика», «из глаз скатилась жемчужная слеза».

Н. М. Мендельсон, и марта

Мой скептицизм растет. Известия из Петрограда тяжелые. Балтийского флота, в сущности, нет. Кончатся морозы, и немцы голыми руками возьмут столицу.

Совет рабочих депутатов терроризирует временное правительство. – Или я стал стар, или я стал глуп, – но веры в счастье родины у меня нет. И нет потому, что нет у нас культуры, выдержки и дисциплины… Кончится дело ужасами военной диктатуры.

А. Булгачев, 11 марта

Около 12 часов прапорщик Л. читал приказ об отмене звания «нижний чин» с заменой званием «солдат». Господ офицеров не титуловать «вашими благородиями» <…> Потом – отмена некоторых статей устава внутренней службы, объявление некоторых прав солдатам. Причём, он держал себя довольно вульгарно, по-видимому, он сторонник старого режима. Читали газеты, много интересного: равенство всех граждан, свободная Россия! Ах, как хорошо! Да поможет нам Бог покорить врага и пожить новой свободной жизнью. Чувствую себя ничего. Хочется чего-то многого от жизни, и что она нам даст?

К. В. Ананьев, 12 марта

Часов в 10 утра полк построился на опушке леса, вышел полковой священник, и мы, подняв два пальца вверх, принесли присягу Временному Правительству и Родине, безо всяких целований и пр., как было раньше.

Но вышла заминка с присяжными листами. Солдаты не хотели подписываться, хотели, чтобы лист был официальный с печатью, боялись, что он попадет в руки Старого Правительства, или когда все подпишутся, внизу командир полка напишет: «Не желаем», в общем, много курьезов. Все говорят: «Как люди, а потом я распишусь», и прочее. И вот каждый, ожидая, пока люди распишутся, не решался. В конце концов мы бросили и говорить по этому поводу.

Какой-то дурак, наверное, думая, что его кто боится или что свобода дает право писать что угодно, написал командиру полка: «Г-н Шаматов! Убирайтесь из нашего полка! Иначе мы Вас <…> перевешаем, как мух. Вы нас мучаете, гоняете то на работы, то на занятия. Наступать не пойдем, а пойдем на Вас и перевешаем всех Вас» и пр. Мы, конечно, долго смеялись. Командир полка, собрав полк, объявил им это письмо. Говоря про себя, он растрогался, чуть не заплакал, жаль его. Солдаты были поражены письмом. Другое письмо было подброшено командиру 10 роты: «Вы защищаете свои интересы, – писали там, – Вам неприятно, что Вас сравнили с нами, а нам неприятно 3 года воевать, знайте, мы наступать не пойдем и миру дождемся в этом лесу» и пр. Чрезвычайно глупое письмо, будто мы тут виноваты.

С. Смирнов, 12 марта

В управлении страной полная анархия: старую власть сменили, а новая еще не установилась. Думаю, что Россия на краю гибели. В Петрограде и Москве руководящую роль взяли в свои руки Советы рабочих депутатов и солдат. Про Думу ничего не пишут. Думаю, что и сама Дума не ожидала того, что произошло. Сегодня в газетах писано, что правительство уволило от Верховного командования Великого Князя Николая Николаевича. Во главе военного дела стоит военный министр, он же – морской, А. И. Гучков – купец, фабрикант. Временно-Главнокомандующий – Алексеев. В армии, как слышно, полный упадок дисциплины, потому что Гучков отменил вне фронта отдание чести офицерам.

С. И. Зимин, 12 марта

Войско все с народом. По Москве ходили толпы с красным флагом, были легкие столкновения, опять лишь с полицией. У нас на спектакле Марии Кузнецовой была манифестация, и она выходила с красным флагом и под оркестр пела «Марсельезу» в «Тоске». В общем, театры работают по-прежнему, с успехом поет Ф. И. Шаляпин, Собинов, Кузнецова. Продовольственный кризис все еще не уладился: громадные хвосты у булочных, народ мерзнет, так как мороз сильный, и зима лютая, как нарочно. Раньше в это время еще ездили на пролетках, а сейчас снега так много, что о них и не думается, все мчатся на саночках по набитым лестницей грядам грязного снега. Видимо, дворники и колку и уборку снега, на злость полиции, приостановили. Ухаб на ухабе, вроде русских гор в Париже в саду «Меджиксити». Дороговизна растет, хвосты появились и у других магазинов, и это злоба дня, и до чего это дойдет – трудно и учесть.

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 12 марта

День величайшего променада – единения Армии с Народом. Для символического выявления сего Messieurs de Soviet решили: солдаты пойдут на демонстрацию не в строю, но под ручку с рабочими, шеренгами: рабочий-солдат, рабочий-солдат. По штатскому моему незнанию, я на эту затею было не обратил внимания, но Жорж Якулов разъяснил мне, что здесь – большое ехидство, огромный расчет – разбить строй, растворить воинский элемент в массе. Несомненно, Messieurs de Soviet это устраивают не зря: за последнее время они очень озабочены рознью между солдатами и рабочими. Брошен лозунг: «Не натравляйте солдат на рабочих!» Конечно, поведение Messieurs de Soviet понятно: им не могут быть приятными такие факты, как, например, явление Преображенского полка на Путиловский завод с приказом прекратить забастовку. Но совершенно непонятно поведение Messieurs de bourgeois. Почему-то они подчиняются призыву «не натравлять»: «Русская воля», например, сняла свой очень выигрышный плакат: «Рабочие, к станкам, солдаты уже в окопах!» Зачем эта уступчивость? Ведь нам только выгоден раздор между армией и пролетариатом, и следовало бы всячески раздувать сие кадило, пока и солдат не окончательно завертели Messieurs de Soviet. <…>

Шествия меня совсем не захватили: что, собственно, хорошего в том, что двигается масса «черного народу», затаптывая грязью трамвайные пути так, что завтра, наверное, движения не будет? Единственное утешение: отсутствие антивоенных лозунгов и наличие знамен с надписью «Война до победы!» <…> Знамена уже не просто куски красной материи, а со всячинкой: разрисованные, с эмблемами, вышитые золотом, но все это очень грубо, аляповато, по-базарному, по-пролетарски. Но как они поют «Марсельезу»! Обратили Руже де Лиля в частушку; сначала запевало затянет:

«Э-э-х, да, э-эх, да отречемся От старого мира!».

Азатем толпа подхватит: «Вперед! Вперед! Вперед!»

А. И. Коноров, 12 марта

Праздник революции в Белгороде. <…> Вдоль тротуаров красовались красные флаги, напоминавшие как бы кровь, пролитую во имя революции.

К 12 часам пополудни к городской управе стали стекаться народ и войска, которых к данному моменту оказалось в городе довольно много. <…> Среди войск были целые части из одних поляков. Один группы войск имели алые ленточки на груди, другие на штыках. На солнце алый цвет ленточек и знамен производил эффектную картину, но почему-то на мой лично взгляд, жуткую… не привыкли мы ещё к этому чуждому для нашей нации явлению. На знаменах были всевозможные надписи, как на русском, так и на украинском и польском. Знамена от ветра завертывались и трудно было прочесть все надписи. Мне удалось разобрать только следующие: «Глас народа, глас Божий», «Да здравствует свобода!», «Вечная память павшим за свободу борцам» (на траурной материи) и «Нек жие вольность!» (Да здравствуйте свобода). С флагами и знаменами проходили не только солдаты но и учащиеся мужских и женских учебных заведений. Не скажу, чтобы настроение было веселое: все казались мне серьезными, сосредоточенными. Скорее было не торжество, а похороны… Ведь хоронили старый режим…

Мой отец и мать с жадным любопытством смотрели из окна.

Когда вся процессия исчезла из виду, мать сказала:

– Тяжело всё-таки.

– А что? – спросил я.

– Прежде были парады, все так было живописно. Пускай иллюзии, но зато интересно.

С. Б. Веселовский, 14 марта

Несмотря на то, что толчком послужили хозяйственные неурядицы и недостаток хлеба, происшедший переворот, как мне кажется, имеет определенно выраженный стихийно политический, а не социально-революционный характер. Старая, ставшая всем ненавистной власть, слетела, как призрак. Крайние левые надрываются изо всех сил, чтобы зажечь гражданскую войну («другого такого случая мы не дождемся») и превратить политический переворот в социальную революцию. Народ инстинктивно колеблется начать внутреннюю борьбу и в то же время бессилен понять и ясно сказать, что это гибельно. После единения всех классов и сословий, приведших к перевороту и которым сопровождался переворот, неминуемо при нашем отсутствии государственного, национального и правового смысла начнется расслоение, а затем жестокая борьба.

Хочется верить, но трудно, что масса народа переварит отраву сектантов, изуверов, выродков старого строя, анархию со стороны вырвавшейся из уголовных тюрем сволочи и – немецкий шпионаж и провокацию. Представителей дворянского сословия не слышно и не видно. Торгово-промышленные круги несомненно содействовали и сочувствовали перевороту, но повернут свой фронт, как только движение примет социально-революционный характер. Дальнейший ход событий больше всего зависит от хода дел на фронте. Неудачи могут вызвать быструю и сильную реакцию. Верхи буржуазии отступятся от Временного правительства. Интеллигенция болтается из стороны в сторону и не может считаться основой, на которую может опираться Временное правительство. Революционные низы не прочь были бы свергнуть его и теперь. Средняя буржуазия будет поддерживать всякого, кто обеспечит порядок. Успехи на фронте усилят правительство и позицию имущих против революции.

Г. А. Иванишин, 15 марта

Во время обхода камер арестованных генерал-майор Воейков мне сообщил, что его арестовали в Смоленске (помнится, так и сказал) и что в Ставке Государь ему сказал: «Вы можете ехать куда угодно; вы мне больше не нужны!». И это после 38-летней службы!

А. А. Столыпин, 15 марта

Часа в 3 ночи прибыли мы в расположение нашего 18-го драгунского Северского Короля Христиана IX полка.

Ночь была темная. Вошли мы в комнату командира полка, полковника Эрна, и вид его меня сразу же поразил – словно он постарел.

Пока он и генерал Копачев шепотом говорили в углу, я отошел. <…> Час был поздний. Штаб-трубач вышел на темное крыльцо и вызвал полк по тревоге.

Долго и убедительно говорил старый Копачев, а я вглядывался при свете фонарей в угрюмые лица солдат, на которых отражалось извечное русское недоверие, непоколебимое, дремучее: «Говори, говори, соколик, правильно говоришь, молодчина ты у нас, а мы все же не тебе станем верить, а любому тифлисскому рабочему, потому что ты сукин сын барин, а он наш, родной, простой, полуграмотный».

«Раннее утро», 15 марта

Письма к Распутину.

Во время обыска в загородном доме тибетского доктора Бадмаева в мягких креслах были найдены письма царицы и царских дочерей к Распутину, которые последний передал Бадмаеву на хранение

Содержание их настолько цинично, что опубликование не представляя возможным.

Распутин, оказывается не щадил и царских дочерей.

Александра Федоровна заканчивает одно из своих посланий к Распутину такими словами: «Целую твои ноги. Сана».

«Трудовая копейка», 15 марта

Рабочий день Керенского.

Как непохож рабочий день нынешнего министра юстиции на рабочий день его предшественника. Министр юстиции Керенский яляетс я в министерство в 8 час. утра. С 9 час. у министра начинается прием по назначению. К 11 часам Керенский уезжает в Думу и возвращается в свой кабинет в здании министерства юстиции к 2 часам дня, где и остается до поздней ночи. Нередко Керенский ночует в министерстве юстиции, чтобы с раннего утра вновь приступить к текущей работе.

И. С. Ильин, 16–17 марта

Врангелевка. В городе толпы солдат, семечки, митинги, оркестр играет «Марсельезу», все с красными тряпками. Мы с Мишей Евстратовым стояли и слушали какого-то болвана, который до пота кричал про кровопийц, а стоящий с нами тип с красным бантом спросил, почему нет у нас бантов. «Вот погоны носите, а знак свободы не надеваете». Миша своим густым басом ответил: «И не наденем; если хочешь, можешь сам носить!» – прибавив русское трехэтажное. Мишин рост, его бас и решительность имели удивительное впечатление, и тип сразу же смылся, затершись в толпе.

У меня впечатление от этих митингов, что вся эта толпа, в расстегнутых шинелях, с семечками и шапками набекрень, ровно ничего не понимает и просто рада тому, что можно шляться и грызть семечки.

Я слыхал мнение Лялевского, которого встретил и которому сказал, что, кроме беспорядков и анархии, от этих митингов ничего не получается: «Надо дать им всем накричаться, пусть поорут, побушуют да и успокоятся, тем более что сейчас пока свежо, так и переживают бурно».

Может быть, это и верно, но разве вся масса солдат добровольно мобилизована, разве прежде всего они не захотят уйти? И разве здесь, в Житомире, сразу же не ушли все маршевые роты «в отпуск», и никто ничего не мог сделать?! Вот тебе и средостение! Оказывается, власти-то ни у кого нет! <…>

Вышел приказ номер первый об отдании чести, вернее, об неотдании, о том, что надо всем говорить на «вы», об отмене «благородия» и пр. Какой-то новый сенатор Соколов все это, говорят, выдумал. Вместо того чтобы шестидесяти процентам неграмотных людей объяснить и растолковать, сначала сразу шпарят приказы, из которых само собой явствует, что мы, офицеры, были какими-то извергами. Но самое главное, что для нижних чинов-то отдан приказ, а вот для нас… Какие права нам остались, так об этом ни слова, мы только должны то-то и то-то!

А. Е. Снесарев, 17 марта

Наши православные, видимо, озадачены и стараются изо всех сил уразуметь, что вокруг них совершилось и совершается. Некоторые их толкования неожиданны: «Была раньше поблажка офицерам, а солдат дули, теперь будут дуть офицеров, пока они не скажут: Ну довольно воевать… к этому и идет». Или: «Теперь сестер милосердия больше не будет: они лечат плохо, дорого стоят и только развратничают», или, что часто случается, солдат при виде офицера расставит ноги, закурит и возьмет руки в карманы. «Что же это вы так стоите, а честь?» «Теперь свобода», – постоянный ответ.

А. М. Сиверс, 18 марта

Из анекдотов «сознательных» солдатских выступлений – при объезде генералом Соковниным полков, после его речи он увидал одного унтер офицера, как будто собирающегося что-то спросить. Генерал Соковнин вызвал его и предложил сказать, если он что имеет. «Так что, господин генерал, а какие будут гарантии нашей аграрии». «Я что-то не понимаю, это по иностранному, ну объясните мне это по-русски». Унтер-офицер замялся. «Ну, а вы, братцы, поняли, что он хотел сказать, можете мне объяснить…» Общий хохот.

И смех, и горе.

Н. Е. Агафонникова, 18 марта

Зина пришла сегодня и рассказывает: «У нас, – говорит, – так понимают свободу, что «мы (солдат рассуждает) получаем полтинник в месяц, пусть и прапорщики столько же получают». А бабы – «теперь равенство, ну, и не все городским в шляпах ходить, мы купили тоже…». Так и ходи! Кто запрещает? Не в шляпе дело. Ну и ещё – «пускай теперь и дамы-фри работают, пускай поработают с наше, мы вон – по пояс в воде работаем…». А в тоже время непременно хотят, чтобы им «отдали всю землю. Надо и у церквей, и у монастырей, и у помещиков всю землю отнять». Какое же это равенство, совсем наоборот выходит. Если уж равенство – так и работать надо, землю поровну между всеми. Тогда и все работать будут, и равенство будет, а то, что за несправедливость». Вот что Зина рассказывает. А тут баба приходила, Ивановна, так быть не может, волнуется, «как можно без царя! У нас все говорят, что царя надо. И солдат пришёл раненый, баёт, що солдаты же не идут в бой-то, – за кого де мы теперь пойдем, – царя у нас взяли».

С. П. Каблуков, 18 марта

«Группа пролетариев обратилась к А. И. Гучкову с протестом по поводу решения Временного Правительства уводить в отставку сенаторов, не имеющих юридического образования, мотивируя свой протест тем, что пролетарии, не имея никакого образования, все-таки свергли династию, и потому придавать какое-либо значение образованию не следует».

«Новое время», 19 марта

Трезвость.

Совет общества борьбы с алкоголизмом отправил министру-председателю князю Львову следующую телеграмму:

«Собравшись впервые после победы России над старым режимом, злейшим внутренним врагом народа, совет российского общества борьбы с алкоголизмом восторженно приветствует Временное Правительство, твердо уповая, что оно путем полной победы над врагом внешним выведет родину на верную дорогу мирного строительства жизни и, установив в России трезвость навсегда, положит незыблемые основы благоденствия великого и свободного народа русского».

«Вечерний курьер», 20 марта

Организация милиции под Москвой.

В подмосковных местах организация милиции идет очень быстрым темпом и ее деятельность оказывает обывателям более чем существенную пользу.

Как на пример деятельности милиции можно указать на село Черкизово, где милиционерами задержано двое лишенные всех прав, задержаны также громилы, несшие краденую шерсть-пряжу. У задержанных отобраны громадные ножи и воровской лом «Фомка». Такая энергичная деятельность милиции вносит значительное успокоение в жизнь подмосковных обывателей, так как кражи и грабежи у них вообще довольно частое явление, и бдительная охрана для этих местностей необходима.

Важное совещание в ставке.

(По телефону от нашего корреспондента).

Вчера состоялся ряд совещаний всех приехавших сюда министров с участием исполняющего обязанности Верховного Главнокомандующего генерала Алексеева и чинов его штаба. Обсуждались вопросы, находящиеся в непосредственной связи с продолжением войны, положением на фронте и в тылу.

Выяснилось, что положение нашего фронта вполне благоприятное. Армия стоит сомкнутыми рядами вполне готовая отразить какой угодно натиск врага. Настроение войск хорошее. Никакая серьезная опасность со стороны врага нам не угрожает. Армия снабжена всем необходимым и представляет из себя мощную силу.

Работа тыла постепенно налаживается.

Общее впечатление, вынесенное участниками совещания, укрепляет уверенность в прочности нового строя и в полной готовности как армии, так и тыла продолжать борьбу для его защиты и закрепления и устранять всякие препятствия, которые могут встретится на пути его укрепления.

Г. А. Князев, 21 марта

Надо запомнить. Авторами злополучного приказа № 1 были Н. Д. Соколов и Ю. М. Нахамкис, вожди Совета Рабочих и Солдатских Депутатов. Большой грех лежит на их совести.

Кто – в Совете Депутатов? Это общий вопрос. Сравнительно недавно узнали, что во главе его Чхеидзе… Ничего не знаем больше. Кажется, сам Совет понял это и реорганизуется. Много говорят о нем кругом и общий голос в моем кругу: «Скоро ли мы избавимся от этой деспотии наизнанку…» Самое ужасное – не известно, в чьих руках находятся судьбы Родины. Рассказывают, что только на днях Советом принята резолюция предложить Временному правительству заявить, что никаких аннексий, никакой контрибуции русский народ не желает и борется только до тех пор, пока немцы на русской земле… Ни слова о восстановлении порабощенных Бельгии и Сербии, ни слова о Польше…

Разные мнения раздаются о роли Совета… Радикальная «Русская Воля» сочувственно перепечатывает заметку из «Дня» с апологией Совета: «Его заслуги». Ошибки были и значительные, но велики и заслуги… «Главное, основное – это то, что лишь благодаря деятельности Совета избегла страна кошмара 1905–1906 гг., избегла убийственного явления и распыления революции» в отдельных эксцессах. Революционную страсть Совет обратил в революционный разум, инстинкт разрушения превратился в стремление к созданию. И об этом нужно помнить, кто с обывательскими мерками, ворча, и брюзжа, подходит к деятельности Совета» («Русская Воля»).

Правда, роль его в организации той стихии, которая поднялась в первые революционные дни, неизмерима, но теперь, когда жизнь входит в нормальную колею, не слишком ли превышает свою власть, злоупотребляет ею?

Совет Депутатов так легко может выделиться в самую гнусную форму правления – охлократию. Грустно, что в приемах и действиях Совета так много от прежнего режима. Труп заражает.

Хочется верить, что все мы скоро узнаем, в чьих руках Судьбы Родины, и можно ли доверить этим людям…

Н. В. Устрялов, 22 марта

Нижний Новгород. Вчера утром сюда приехал, вечером читал публичную лекцию под заглавием «Национальный смысл русской революции», сегодня вечером уезжаю обратно в Москву.

После лекции были так называемые «прения». Увы, «пораженцы» есть и здесь, в провинции: тлетворные влияния левых господ проникают повсюду. Правда, широкими симпатиями эти влияния не пользуются, но все же нельзя с ними не считаться. Лекция прошла, в общем, вполне благополучно: собралось много народу, и большинство, несомненно, стояло на моей стороне – война до победы и доверие Временному правительству.

Интересно, чем это все кончится. На краю пропасти стоим, опасность смертельная. Разве что вот кривая вывезет.

Л. А. Бызов, 22 марта

Кажется, я перестаю быть оптимистом. Не будь войны, все было бы хорошо. Но война, война… Армия, несомненно, дезорганизуется, времени мало, скоро немцы пойдут в наступление, если только у них не случится революции. Ведь, конечно, должна же она случиться.

Сегодня какие-то прохвосты подбросили на батарею записку, написанную безграмотно, с угрозами, что, если батарея будет стрелять, придут пехотинцы и всех переколотят как лягушек или забросают бомбами. На наблюдательные пункты тоже заходили какие-то сволочи и грозили разведчикам. Я снял с письма две копии и послал их командирам полков, а подлинник переслал начальнику дивизии.

А. В. Тыркова-Вильямс, 23 марта

Два дня тому назад телеграфист принес пакет депеш от английских общественников. И, как всегда это бывает, разговорились. Худой, бледный, щеки ввалились, а глаза счастливые.

– Я прямо счастлив. Ну даже не верю себе, что все кончилось, что я теперь свободный человек. Я человек больной. У меня пятеро детей. Жалованья 55 рублей. Хлеб едим черный, да и то едва достаем. Ну я все, решительно все готов претерпеть. Даже 12 часов в сутки работать и ничего не кушать, только бы новый порядок удержать. Ведь если они опять вернутся, ведь тогда ложись и умирай. Ведь это уже не стерпеть. Вы как думаете, удержимся? Я давно к вам хожу, я знаю, что вы этими делами занимаетесь. Ну, как вы думаете?

И мне было хорошо от этих слов, от этих глаз. Это был товарищ, так же страстно, как и я, влюбленный в свободу, в свободную Россию. Такие голоса постоянно слышишь, и от них крепнет вера. Она все эти мятежные дни держится на сером маленьком человеке. Толпа ни разу не была оскорбительна. Крикуны, вожаки, интеллигенты были безвкусны, и глупы, и преступны (приказ № 1). <…>

Я увидела приказ и спросила Шингарева – что это? Он пожал плечами – безумие, но что мы можем сделать? Мы говорили с ним в небольшой закуренной и грязной угловой комнате. Громан, невыспавшийся, с красными глазами, с опухшим, точно пухом присыпанным лицом, почесываясь, не понимая, не слыша, бормотал что-то. Это было 1 марта. Правительства еще не было, но уже был продовольственный комитет Государственной Думы и Совета рабочих депутатов. Он образовался 27 февраля ночью, в первое заседание Совета рабочих депутатов. Почему-то и меня выбрали. Я была на первых заседаниях и видела, как левые быстро и ловко заполняют все места своими, а милый, деликатный до слабости Шингарев только пожимался. «Вижу, что происходит засилие. Ну, что же поделать». Сразу сказался дефект партии. Генералы у нас есть, а армии нет. У левых армия огромная, но нет ума в центре. Или не хватает. Но в те первые дни мы не отделяли себя от левых. Когда я услыхала речь Скобелева к солдатам – свобода и порядок неразрывны, – я подумала, что значит мы вожди. И слово товарищи, вообще для меня чуждое, жужжавшее кругом, казалось естественным.

В четверг 2-го уже пошли дурные толки о том, что делается в полках. Я встретила Скобелева. Мы радостно (еще радостно) пожали друг другу руки. Я благодарила его за первые его речи. «Да, в понедельник? Это еще, когда у нас с Вами болталась веревка вокруг шеи». – «А вы не боитесь приказа № 1?» – «Нет. Ведь на это даже Милюков согласился». И убежал. Откуда он это взял? <…>

В 4 часов попала в Таврический Дворец. Кругом опять войска и войска. Еле пробралась. В коридоре Маклаков спорил о форме правления: «У нас все-таки есть основные законы. Улица не может их менять». Мы немного изумленно оглядывались – разве еще есть законы, да еще основные? Дальше у окна полковник с горечью говорил: «Разве можно иметь выборных полковых командиров? Разве это будет армия?» Дальше Лопатин рассказывал: «Стоит солдат-преображенец и жалуется – что же вы с нами сделали? Вы просили нас свергнуть старую власть. Мы это сделали. Так дайте же нам новую власть и порядок. Разве без дисциплины может быть войско». Сам Лопатин считает даже некоторые требования меньшевиков чрезмерными. Он думает, что до учредительного собрания нужна была монархия.

К 4 часам в Екатерининской зале шел посредине митинг. Направо и налево от него тянулись ряды рабочих. Они шли в зал заседаний. Верно рады были посидеть на депутатских креслах. А вокруг шел третий ряд. Несколько сот приставов, унылые, бледные, несмотря ни на что жалкие, стояли, окруженные юнкерами с саблями. Нокс поймал-таки Соколова, который уверил его, что солдаты все за продолжение войны.

– «Что же мы даром кровь проливали».

Сегодня вообще легче, чем вчера. Но опасно еще. Недаром Гучков хочет отказаться.

В. Г. Короленко, 24 марта

Вчера (23-го) было собрание («вече») украинцев. Всякий национализм имеет нечто отрицательное, даже и защитный национализм слишком легко переходит в агрессивный. В украинском есть еще и привкус национализма романтического и бутафорского. Среди черных сюртуков и кафтанов мелькали «червоны жупаны», в которые нарядились распорядители. В таком жупане был седой старик Маркевич и молодой знакомый Сияльского… с лицом не то немца, не то англичанина, в бакенбардах. Говорилось много неосновательного, а один слишком уж «щирый» господин договорился до полной гнусности: по его словам, «Украина не одобряла войны, а так как ее не спрашивали (а кого спрашивали?), то она свой протест выражала тем, что будто бы украинцы дезертировали в количестве 80 %». Я при этом не был (ушел раньше); если бы был, то непременно горячо протестовал бы против клеветы: узенькое кружковство навязывается целому народу и сквозь эти очки рассматривается и искажается действительность. Никакого представления о необходимости «спрашивать у народа» его воли перед началом войны у украинцев, как и у русских, конечно, не было, и украинский дезертир уходил не потому, что у него не спросили, а по разным побуждениям, не исключая малодушия и трусости. И уверение, будто украинский народ дал 80 % малодушных и трусов, есть клевета на родной народ «щирых украинцев», психология которых очень похожа на психологию «истинно русских».

С. Л. Марков, 24 марта

Отказ двух эшелонов 445-го полка ехать на позицию: «Воевать хотим, а на позицию не желаем, дайте отдых месяц-два». До двух часов ночи уговаривал и разговаривал.

«Дело народа», 25 марта

Вчера на заводе «Проводник» рабочие арестовали из администрации завода пять инженеров и доставили их во 2-й лефортовский комиссариат. Мотивом их ареста по заявлению рабочих, послужило то, что завод не работал на оборону, а занимался выделкой игрушек и мячей. Отделение завода, вырабатывавшего шины, было закрыто с 15-го января. Признавая это положение ненормальным, и всецело виня в этом администрацию, рабочие решили прибегнуть к аресту.

Н. Ф. Финдейзен, 25 марта

23-го марта, погребальное шествие (с красными гробами, знаменами, разнообразной музыкой, игравшей одновременно – Марсельезу, похоронный марш и другие – на мой взгляд – великолепное театрально-маскарадное зрелище) – по свидетельству Тюнеевой – было захватывающе-величественное. Не знаю – также ли попала в число жертв революции – бедная певица Вирен (в Кронштадте), дочь адмирала, сначала изнасилованная мерзавцами матросами, а затем убитая ими. Вчера Васильев и Рачинский (был еще на службе Чешихин) рассказывали о мерзостях, творившихся в Кронштадте матросами, поистине зверски расправлявшимися с командным составом. Стыдно записывать, но вот только один факт – какого-то полковника дважды до полусмерти мучили и ранили, затем он попал в госпиталь; матросы снова явились за ним, – в ответ, что он и так умирает, заявили: «Ну, пусть сдохнет»; через час-два все-таки пришли справиться жив ли – и узнав, что еще «не сдох», вытащили на двор и как был кинули в яму с трупами. Правда, говорят, что большая часть этих матросов в Кронштадте была из дисциплинарных батальонов. Но какое это зверье!

Р. М. Хин-Гольдовская, 26 марта

Первым делом, конечно, «пролетарии» побросали работу. По улицам бесконечные процессии «трудящихся» шествуют с красными флагами и надрываются: «Вы жертвою пали»…, «Вставай, подымайся рабочий народ»…, «Это будет последний решительный бой» тоже поют, но не очень бойко. На всех площадях и бульварах словесные «ристалища». На Пречистенском бульваре около Гоголя и на Тверском около Пушкина непрекращающиеся митинги. День и ночь ораторствуют. Меньшевики на большевиков, большевики на всех… «Сарынь на кичку!..» – Старая русская история: лупи друг дружку на радость врагам. Чего только не требуют! И все сию минуту! Вынь да положь! Помилуй Бог, обдумать…

Митинговые резолюции гласят: «Немедленное осуществление 8-и часового рабочего дня»!.. Немедленная социализация земли», дабы сие уже было фактом до созыва Учредительного Собрания… Такое же категорическое требование «немедленно» созвать Учредительное Собрание – притом непременно в Петрограде, ибо там Совет рабочих депутатов может оказывать «давление» (!) на Временное Правительство. Партийные органы: «Социал-демократ», «Вперед», «Известия» и другие (каждый день появляется новый выразитель «широких масс»), ежедневно обливают помоями это новорожденное Временное Правительство; обвиняют его, что оно бросается в объятия «царскому палачу» (генералу Алексееву! Вот так палач!..) – что оно вместе с Бьюкененом и французскими банкирами преследует «империалистские» идеалы и так далее.

Ничтоже сумняшеся действуют большевики. Они порешили – ни много ни мало – заключить с немцами мир помимо «буржуев» и обратились с воззванием к немецким «товарищам», рекомендуя им «свергнуть» Вильгельма, не стесняясь с барышническими планами «врагов пролетариата». На этот клич немецкие «товарищи» ответили в Vorwaerts (ведущая газета немецких социал-демократов – прим. авт.) за то в таком смысле, что «мы мол не нуждаемся ни в чьих советах, никому не позволим вмешиваться в наши дела и навязывать нам ту или другую форму правления». Большевики не смутились, обругали Vorwaerts «социал-предательским прихвостнем капитализма» и продолжают «через головы» буржуев и «социал-соглашателей» взывать, чтобы солдаты бросали оружие… Тем временем, немцы на Стоходе уничтожили четыре наших полка.

В. П. Кравков, 27 марта

Депутаты думские приехали вчера поздно ночью. Сегодня за утренним чаем с ними познакомился. Уехали улещивать «свободных граждан» быть столь любезными, чтобы отправиться в окопы и не дать врагам прорвать наш фронт. А «свободные граждане» самочинно уже распорядились поставить от себя часовых при кухнях, дабы не позволяли последним по приказанию начальства трогаться к позициям. Теперь уже и

13-й дивизия заявила, что если 12-я будет сменена, то должна быть сменена и она, а иначе солдаты безо всяких-де дальнейших разговоров оставят окопы и уйдут в тыл. Положение претрагическое! Недаром «начдив» 13-й дивизии подал прошение об отставке, чтобы заблаговременно уйти из грязной истории.

В Подгайцы приехал командующий армией Щербачев в связи с происшедшими у нас скандалами. В оправдание поведения солдат надо сказать то, что они адски изморились от беспрерывного почти пребывания в окопах с самого начала осени; происходившие же за это время «смены» были по существу бутафорскими: отходивших в резерв еще более угнетали непосильной работой. Здесь сказалась язва нашей традиционной бессистемной системы: необученность и невоспитанность командного состава в деле умения маневрировать людскими силами так, чтобы в значительной своей пропорции последние расходовались не на трение и бесплодное дерганье, а на продуктивную работу. <…>

При создавшейся невероятной общей разрухе нашего государственного хозяйства безумными романтиками мне представляются призывающие российских граждан продолжать войну «до победного конца». Ради сохранения ниспосланной нам небом свободы надо теперь умудриться, как бы только ликвидировать войну, выбравши для себя наименьшее зло из нависших над нами еще больших зол.

Н. П. Окунев, 27 марта

Но на меня более тяжелое впечатление производят другие «жертвы революции», воины, разбитые на Стоходе. Их неисчислимо больше, и пострадали они, конечно, от неурядицы, получившейся за время развала старой власти и перехода ее в новые, еще не крепкие и не везде умелые руки. Похоронили их, вероятно, без музыки, без песен, не в красных гробах, без речей, без больших газетных статей, в реке, в грязи, в общих могилах, может быть, без гробов, «насыпью». Ужасно и в высшей степени прискорбно! Царство им небесное! Вот как официально сообщается об этом великом поражении: «Из двух полков пятой стрелковой дивизии на правый берег Стохода вышло только несколько десятков людей. Оба командира полков убиты. Третий полк этой дивизии отошел в половинном составе. От двух полков других полевых дивизий вышло из боя по нескольку сот человек от каждого полка. Остальные полки пострадали в меньшей степени.» Конечно, и это сведение не рисует всей ужасающей правды, но все же оно своего рода – нововведение. При старом режиме о таких разгромах так не писали.

А. В. Орешников, 28 марта

Временное правительство обратилось к народу с воззванием поддерживать дух, армию, тыл, не впадать в уныние; оно не скрывает, что отечество в опасности. Керенский произнес в Совете рабочих и солдатских депутатов сильную речь, призывая слушателей верить Временному правительству. После речи были сильные овации. По немецким сведениям, ими пленено более 9500 солдат, 150 офицеров, взято 15 орудий и около 150 пулеметов, и т. д.

М. М. Богословский, 30 марта

Тяжелые известия в газетах. Генерал Брусилов жалуется на бегство солдат с фронта. Солдаты переполняют поезда, врываются в вагоны без билетов, чинят насилия над железнодорожными служащими. Генерал Алексеев – Верховный главнокомандующий – отрядил кавалерийские полки на большие узловые станции для ловли таких солдат и возвращения их на фронт. Разве это армия? Это просто толпы крестьян в серых шинелях, разбегающиеся домой на праздники. В Москве грабежи и убийства.

«Раннее утро», 31 марта

Предпраздничная Москва.

Мы готовимся встретить первую Пасху, украшением которой будет не синий цвет подснежников, а красный – свободы. Но политическая свобода – одно, а свобода от старых предрассудков и отживших традиций оказывается – другое.

По крайней мере на улицах Москвы в эти предпраздничные дни мы видим ту же «покупательную» лихорадку, ту же раздраженную и утомленную ненужными хлопотами толпу.

Тех же соперничающих в убранстве стола хозяек и «визитеров», бегающих по магазинам в поисках «белого атласного галстука».

Как будто не на наших щеках горит алый стыд за бесценные жертвы на Стоходе и не наши братья, мужья и сыновья умирают от истощения в плену… Странное для трезвого наблюдателя зрелище представляет сейчас Охотный ряд, куда, кажется, сосредоточилась «вся Москва».

Первое, что бросается в глаза сейчас в Охотном – это обилие мяса, дичи и, пожалуй, зелени. Вид мясных лавок с тушами сибирского мяса, куски оленины – на прилавках, подвешенные за лапки зайцы, белые куропатки и рябчики заставляют с недоумением думать о том «призраке голода», которым нам угрожает война… Но публика с пренебрежением проходит мимо мясных и зеленных лавок. По традиции в праздник Пасхи полагается объедаться куличами, пасхой и крашеными яйцами.

На творог, яйца, муку, дрожжи длиннейшие очереди, которые, впрочем, вызывают не сожаление, а жалость и, пожалуй, стыд.

Если судить по требованиям на пасочницы и формы для куличей, то эти лакомства будут в каждом доме, несмотря на трудность добывания необходимых для их приготовлю продуктов.

Другой вопрос, насколько в наши тяжелые дни благоразумно портить краской такой питательный продукт, как яйца, и возводить на столах сырные пирамиды.

Ида.

Апрель

«Правда», 1 апреля

Команда крейсера «Аврора», выслушав доклад представителя Р. С. Д. Р. П. (Российская социал-демократическая рабочая партия – прим. авт.) о проведении в жизнь 8-часового рабочего дня:

1) протестует против гнусных наветов буржуазной прессы на рабочий класс;

2) призывает Совет Рабочих и Солдатских Депутатов обратить свое внимание прежде всего на деятельность предпринимателей, акционерных и банковских предприятий, где коренится отчасти причина, экономической разрухи; главные же причины, понятно, лежат в нашем прошлом, оставившем нам в наследство: разруху, недостачу материалов, сырья и полное расстройство транспорта.

Товарищи рабочие, команда «Авроры» вполне доверяет рабочему классу в деле борьбы за народовластие, будучи уверены, что рабочие в столь тяжелое для страны время окажутся на высоте гражданского долга в борьбе за свободу и землю. Рабочий класс может всегда рассчитывать на поддержку революционного флота в борьбе с врагами, внутри и извне. Команда приветствует Совет Рабочих и Солдатских Депутатов за его стремление к скорейшему окончанию братоубийственной войны на основе мира без аннексий, контрибуций и свободного самоопределения всех народов.

«Новое время», 2 апреля

В Одессе в кафе Фанкони известный уголовный преступник Григорий Котовский обратился к публике с речью о том, что настоящий момент является весьма благоприятным для нравственного перерождения уголовных преступников и возвращения их к честной жизни. Для этого, однако, преступники нуждаются в поддержке общества. Оратор проводил мысль о желательности создания специальной организации для содействия перерождающимся преступникам. Подобная организация нуждается в средствах, и Котовский призывал публику к пожертвованиям.

Как сообщают «Одесские Новости», мысль Котовского была встречена публикой сочувственно.

М. М. Богословский, 5 апреля

Появились газеты и с горькими пилюлями: ряд телеграмм о буйствах и бесчинствах солдат по Московско-Казанской дороге. В поезд влезает их человек по 500–600, бьют железнодорожных служащих, сами распоряжаются движением поездов и т. д. Есть и воззвание Временного правительства к солдатам о прекращении таких беспорядков. Но что толку в таком воззвании. Главнокомандующий Гурко взывает против болтливости в письмах с фронта, открывающей неприятельским шпионам сведения о наших формированиях. Грустно.

«Известия», 5 апреля

Приезд Н. Ленина.

Совершенно неожиданно 3-го апреля была получена в Исполнительном Комитете Совета Рабочих и Солдатских Депутатов телеграмма, что из заграницы возвращается большая группа эмигрантов и среди них Н. Ленин (В. И. Ульянов).

Это известие вызнало большое оживление среди социал-демократов, немедленно же было приступлено к организации встречи гостей. Исполнительный Комитет постановил приветствовать Н. Ленина через особую депутацию. Президиум Всероссийского Совещания также послал свою делегацию. Петербургский Комитет Р. С. Д. Р. П. немедленно приступил организации встречи. Время было неудобное: праздник мешал довести до сведения масс пролетариата об этой телеграмме, газет не было, – пришлось оповещать рабочие кварталы путем личного объезда.

Несмотря на то, что в распоряжении устроителей встречи было всего 12 часов, весть о приезде Ленина и других товарищей быстро разнеслась по Петрограду и всколыхнула множество организаций. Войсковые части, получившие об этом извещение, сейчас же дали наряды на откомандирование рот для почетного караула на Финляндский вокзал. По телефону сообщили в Кронштадт матрасам о приезде Н. Ленина и они тотчас же уведомили, что несмотря на ледоход они пробьются на ледоколе в Петроград и вышлют свой почетный караул и оркестр музыки. Уже с 7 часов вечера к Финляндскому вокзалу стали прибывать представители отдельных организаций, районов и к 10 часам вся площадь перед вокзалом была сплошь занята батальонами рабочей армии, а сам вокзал был заполнен частями войск почетного караула, несшими свои знамена.

Центральный и Петербургский Комитеты прибыли со своими знаменами, вместе с сотрудниками «Правды» и массы рабочих и солдат, собравшихся к дворцу Кшесинской где помещается Петербургский Комитет Р. С. Д. Р. П. Впереди демонстрантов ехал бронированный автомобиль, на котором реяло знамя Р. С. Д. Р. П.

В 11 часов 10 минут подошел поезд. Вышел Ленин, приветствуемый друзьями, товарищами по давнишней партийной работе. Под знаменами партии двинулся он по вокзалу, войска взяли на караул, под звуки Марсельезы. Морской офицер, сопровождавший Н. Ленина, проведя его по фронту матросов, попросил его вернуться и здесь Н. Ленин произнес первую речь в свободной России революционным войскам. Идя дальше по фронту войск, шпалерами стоявших на вокзале и державших «на караул», проходя мимо рабочей милиции Н. Ленин всюду был встречаем восторженно. В парадных комнатах вокзала его приветствовали депутации, в том числе представитель Исполнительного Комитета Н. С. Чхеидзе.

Наконец, Н. Ленин на площади. Заволновалось море голов, прожекторы из краям край освещали площадь, реющие знамена, громадные толпы, кричавшая ура, приветствовавшие прибытие старого солдата революции. Народ требует слова. Ленин поднимается на автомобиль, на площади воцаряется тишина и Ленин произносит здесь первую свою речь к революционному пролетариату Петрограда. Затем Ленина берут броневики на свой бронированный автомобиль и тихим ходом, окруженный многотысячной толпой он двигается к помещению Петербургского Комитета. Перед помещением Петербургского Комитета Р. С. Д. Р. П. огромная толпа народа и здесь с балкона Н. Ленин должен был говорить трижды. Его приветствует тут уже польская делегация рабочих социал-демократов, присоединившая свое знамя к знаменам революционной социал-демократии.

В помещении Петербургского Комитета состоялось большое, торжественное заседание представителей районов Р. С. Д. Р. П. Петербурга, Кронштадта и окрестностей. Далеко за полночь продолжалось чествование. И только в четвертом часу ночи работники революционной социал-демократии Петрограда покинули зал заседания.

«Новое время», 5 апреля

Германия в нашем тылу.

Русские эмигранты-большевики, с Лениным во главе, приехали в Стокгольм, перерезав с юга на север всю Германию. На швейцарской границе им предоставлен был особый вагон, в котором они и проследовали благополучно по назначению. По пути они пользовались, во владениях императора Вильгельма, более чем дипломатическими преимуществами, ибо у них не осматривали ни багажа, ни паспортов.

Настроений г. Ленина нам все равно никогда не понять. К счастью, в этом отношении мы оказываемся солидарными даже с такими крайними русскими эмигрантами, как редакция «Призыва». Как известно, сотрудники этого органа еще в субботу на Страстной опубликовали в русских газетах энергичный протест «против политического бесчестия», заключающегося, по их мнению, в том, что русский гражданин, едучи в Россию, счел возможным входить в какие-то соглашения с правительством, проливающим кровь бесконечного количества наших сыновей и братьев. Повторяем, психологии г. Ленина нам все равно никогда не понять. Поэтому мы не будем останавливаться на тех аргументах, которые им опубликованы в шведской газете «Политика» и которые имеют, по-видимому, целью оправдать жест русских большевиков, возмутивший даже редакцию «Призыва».

Нас интересует только одна сторона дела. Через какого-то Фрица Платтена, швейцарского антимилитариста, г. Ленин и товарищи вступили в переговоры с императорским германским правительством. Не с Либкнехтом, который сидит в тюрьме, и даже не с Шейдеманом, поддерживающим императора Вильгельма социал-демократической фракцией рейхстага. Нет. Они вступили в соглашение с кайзером, с Гинденбургом, с Тирпицем и со всей той шайкой аграриев-юнкеров, которые в настоящее время представляют собой правительство Германии. Психологию кайзера мы, понимаем, надо полагать, достаточно хорошо для того, чтобы формулировать один тезис. Если бы приезд Ленина с товарищами был невыгодным для Вильгельма и Гинденбурга, то ему не предоставили бы посольского вагона. Поэтому двух мнений быть не может. Когда немецкие военные власти предоставляли салон в распоряжение Ленина, то они руководились не антимилитаристическими и не социал-демократическими соображениями, а исключительно только пользами и нуждами Германии, как они – Гинденбурги – эти пользы и нужды понимают.

Мы имеем, значит, официальное удостоверение того, что приезд Ленина в Россию выгоден для германских аграриев-юнкеров и берлинской милитаристической клики.

К этому тезису мы ничего не прибавим.

Р. М. Хин-Гольдовская, 8 апреля

Газеты с каждым днем тяжелее читать. Все – решительно все недобросовестны. Разница только в тоне. «Буржуазные» приличнее и грамотнее. У «социалистических» тон совершенно хулиганский, каждая старается перещеголять другую в «левизне», а главное как то непроходимо глупо, безграмотно, бездарно. <…> И так действуют друзья народа? Их новые печальники и вожди? Неужели это – строители новой жизни?..

Каменщики нового града? Плоды их проповеди уже сказываются. В Саратовской, Самарской, Нижегородской, Тамбовской губерниях начались крестьянские беспорядки. Приехавшая из Ревеля жена генерала рассказывает, что там сожгли 6 офицеров, а одного сварили…

Временное Правительство топчется на месте. Каждый день кто-нибудь из министров назначает себе четвертого или пятого товарища, хорошего человека и доброго знакомого, которому «нельзя отказать»! Все очень важны, очень хватят друг друга, разъезжают по «тылу» и по «фронту», произносят благородные речи, но и речи их и жесты их не производят впечатление настоящей, сознающей свою крепость силы. А «комплименты» и «приседания» перед Советом Рабочих депутатов свидетельствуют только, что министры его до смерти боятся. Керенский?.. Если б он умер в первые дни Революции, это была бы, может единственная красивая фигура на красном фоне. А теперь он говорит, говорит, говорит!., чувствуется, что уже из последних силенок человек себя нахлестывает.

А. Е. Снесарев, 8 апреля

5 апреля, в 36-м полку один солдат – красивый, худоватый, довольно наглый – держал речь: «Мы босые… куда мы пойдем; винтовки – 2 раза выстрелил и бросай; кухни – в походе вода выльется, и останется одна каша; жалованье – пустяк; деньгами возвращают по старой оценке; если бы собрать дровяные, на теплую одежду, то собралась бы такая масса, что заему не надо делать». Его толпа одобряла зловещим «правильно». Чувствуешь себя не совсем приятно: еще 2–3 оратора, и толпа может разорвать в клочья. Вот что значит строить что-либо на настроении! А теперь на нем хотят построить государство. А в 33-м и 34-м вышел дружинник, толстый как боров: «Мы голодаем, нам кушать хочется; один офицер съедает, сколько нас и 1 тысяча не съедает.» Что можно построить на этом темном и несуразном красноречии? А остальные тысячи еще темнее. И при народном голосовании (выбор, например, президента) куда пойдут эти голоса: сколько будет куплено, спаяно, обмануто, затуркано, зажжено, а скажут: народ захотел. Как все это несовершенно, хотя, может быть, другого исхода нет.

Е. И. Лакиер, 10 апреля

На углу Театрального переулка стоял чудный автомобиль и какой-то красивый студент, стоя на подножке, покраснев от напряжения, выкрикивал: «Покупайте заем, господа, этим вы поможете государству, хоть сколько-нибудь, а дайте!»

Какая-то женщина спросила у другой:

– Про что тут барич кричит?

– Не знаю, – ответила та, – может, новые глупости орет.

– Какие такие новые глупости?

– А все про новые порядки горланят. Аж надоели под конец.

«Рабочая газета», 10 апреля

Власти Ленин не захватит, но «муки родов» свободной России затруднить и, может быть, даже поспособствует захвату власти с такой стороны, что заставит пожалеть о нынешнем «контр-революционном правительстве»… Нет, не «поспособствует» – слишком близка немецкая опасность. Шевелится Гинденбург, готовится десант. Надо защищать страну и теперь – не до бредовых фантазий.

«Новое время», 11 апреля

Общество Юго-Россов.

Киев. Организуется общество Юго-Россов, цель которого, объединение русских демократических элементов на территории проектируемой украинской автономии. В состав общества входят элементы, признающие своим языком русский литературный язык. Общество будет освещать и отстаивать права русской национальности в юго-западных и южных губерниях и бороться со всяким узконациональным течением, откуда бы оно не исходило.

«Речь», 12 апреля

Эхо

Кто пред Вильгельмом гнет колени?

– Ленин…

На митингах в единый миг

Кто получает больше фиг?

– Большевик…

Кто анархистов любит споры,

Их одобряет приговоры?

– Воры…

Кто из России пилигрим?

– Гримм…

Кто хвалит Ленина припев,

В Берлине накрепко засев?

– Азеф…

Ф. Я. Ростковский, 13 апреля

В Петрограде тихо, спокойно, но в отношении солдат больше беспорядка, чем в Москве. Там они безобразничают только на вокзалах, занимая какие угодно места, не стесняясь тем, что билетов не имеют. Влезают на крыши вагонов, на буфера и занимая даже уборные. Надо удивляться такому беспорядку, несмотря на то, что коменданты есть на станциях и даже будто бы солдаты с ружьями стоят около вагонов. Проезжая Бологое и опаздывая на 2 часа, я спросил что за причина этому. Объяснение такое: на одной из станций нашему поезду должен уступить путь воинский поезд и потому его перевели на запасный путь. Солдаты, узнав об этом, потребовали, чтобы воинский поезд шел впереди, а на заявление Начальника станции, что он не может этого сделать, они сказали что если воинский поезд не пойдет, то они всю станцию разгромят. Начальник станции уступил силе.

«Новое время», 13 апреля

Арест ленинцев на митинге.

В течение вчерашнего дня группы разных лиц в большом количестве прибывали к штаб-квартире Ленина, занявшего удобный особняк Кшесинской на Каменноостровском пр. К 6 часам вечера находившаяся у дома Кшесинской толпа тысяч в пять человек хлынула к зданию цирка Модерн, где Ленин, взобравшись на крышу цирка, продолжал свои речи. Ленин так наэлектризовал толпу, что раздались голоса с призывом к погрому. Часть публики, возмущенная таким призывом, стала требовать ареста Ленина. Между защитниками Ленина и толпой произошли стычки, в виду чего были вызваны все резервы милиции района Петроградской стороны. Милиционеры задержали более 20 «ленинцев», среди которых оказалось несколько студентов. Все арестованные отправлены в здание Петроградской части.

Ф. Бычков, 15 апреля

А знаешь теперь какой дух подняли во всех войсках прямо до невозможности; все так рады это черт знает что, а присягу принимали для верности службы новому правительству и свободной России все, приняли от всего сердца с великой радостью, все были довольны после присяги выдавали виноградного вина, да теперь как только большой праздник, так и выдают опять вина. При бывшем царе даже к Рождеству ничего не давали, а при новом правительстве к Благовещенью, к вербному воскресению даже давали вина, но к Пасхе уж и говорить нечего прямо в дризину напились.

Теперь везде такая правильность и такой образцовой порядок прямо лучше некуда. Теперь в плен от нас солдаты не бегают – за этим следят сами солдаты: был один случай что солдат хотел перебежать в плен но его же рота открыла огонь по нему и конечно ранили, когда его притащили обратно в окопы – он прожил не долго; Начальство приказало похоронить отдельно от других, вместо креста поставили столб с надписью. «Здесь похоронен изменник Русской Свободы и Родине».

Н. А. Иванова, 16 апреля

Перед Русско-Азиатским банком стояла большая толпа – я подошла, думая, что случилось какое-нибудь несчастие, и спросила: «А что тут произошло?» На это последовал ответ от господина в круглой мягкой шляпе, вид рабочего интеллигента: «Это собрались люди, чтобы мнениями поделиться». Это интересно, подумала я, и стала прислушиваться. Толпа состояла большей частью из молодых рабочих, солдат, курсисток. Пожилых было тоже несколько человек. Еврейский выговор в речах слышался отчетливо и ясно. В толпе было несколько центров, и почти везде говорили евреи – акцент их выдавал. В одном центре несколько человек спорили с евреем, доказывая ему, что Временное правительство отказалось от аннексий и что если Франция отберет Эльзас и Лотарингию, это не будет аннексией. Еврей это опровергал, говоря, что Временное правительство не отказывалось от аннексий, что нигде это не напечатано. Какая-то девица в шапочке его поддерживала, неистово крича и махая руками.

В другом центре собралось несколько солдат, споривших со штатским в мягкой шляпе. Я слышала конец спора, и небольшой молодой солдат с весьма симпатичным лицом говорил штатскому: «Зачем вы хотите натравливать нас на офицеров? Мы с ними теперь сошлись как товарищи, наши отношения наладились – мы не можем быть без офицеров, тогда пропадем. В нашем полку ни одного убийства не было – только двоих арестовали, а были офицеры очень злобные, которые за малейший непорядок в одежде били по мордам. Вы нас хотите натравить на офицеров, думаете, что мы, солдаты, совсем дураки и не понимаем ничего, а мы не хотим анархии и Ленина слушать не будем. Я приехал из провинции, у нас в полку все сошлись с офицерами, а здесь черт знает что творится. Гарнизон Петербурга весь анархисты. Ведь революцию сделал не гарнизон – это небольшая кучка людей, – а вся армия. Если бы армия не захотела переворота, то гарнизон ничего не мог бы сделать». Говорил солдат хорошо и с большим чувством.

В третьей группе какой-то вроде морячка по фуражке, но в пальто, говорил, что революция произошла от Распутина, не будь его, еще долго бы не было переворота. Распутин совсем уничтожил престиж власти, а война помогла обновлению России.

Немного дальше стояла большая группа, которая слушала нескольких говоривших и споривших о Ленине. Одни были против него, другие защищали. Говорили, что его не надо арестовывать и что напрасно это хотят сделать. Этим только дразнить рабочих – его слушают, но почти никто с ним не согласен, а если арестуют, то все большевики встанут за него и тогда несдобровать буржуям и Временному правительству. Хотя Керенский и не буржуй, но и ему несдобровать. Другие говорили, что Ленин прислан немцами, что он провокатор и желает анархии. Тогда придет к нам немец, и конец свободе – опять будет царь. Почему, кричал один, сегодня Ленин не приехал в Манеж на митинг – его просили об этом, народ хотел спросить у него отчета и ясного положения его программы, а он не приехал. Почему? – с озлоблением кричал субъект мрачного вида. Курсистка с азартом отвечала: «Не приехал, потому что устал и переутомился». – «А, устал! – кричал мрачный человек. – А не устал, когда целый день с балкона кричит – там целый день стоит и слушает толпа. Он боится людей, которые могут с ним спорить, а с невеждами говорит целый день, они не понимают весь смысл его слов. Зачем мы хотим судить Сухомлинова, Протопопова и Штюрмера – они тоже, как Ленин, хотели сепаратного мира – их будем судить, а он может говорить. Не бывать миру без победы». В другом центре, наоборот, были за Ленина и говорили, что это темные силы возбуждают против Ленина, чтобы пошли опять всякие эксцессы, которые на руку контрреволюции.

Я слушала довольно долго, переходя от одной группы к другой. Разговоры шли все на эти же темы. Немного боялась, что на меня будут косо смотреть и опасаться – ведь я ни по возрасту, ни по одежде не похожу на социал-революционер-ку, но никто не обращал на меня внимания и вид мой их не смущал. Наслушавшись, взяла извощика и поехала домой.

Спрашиваю его дорогой: «Что это они говорят?» – «А пес их знает!» – невозмутимо отвечал возница. В воротах нашего дома я остановилась и спросила дворника: «А народ-то опять что-то баламутится!» – «Да, что-то опять затевают, и чего им надо? Всего достигли, Царя нет, землю отобрали уж везде на ять, солдатам свобода дана – не знаю, чего еще хотят?»

И. С. Ильин, 17 апреля

В Пензе, как и во всех других городах, какая-то штатская милиция, масса разнузданных солдат, вокзалы битком забиты людьми, тоже главным образом солдатами. На вокзале чуть было не погиб. Я приехал, а поезда еще не было, гулял по перрону. В конце собралась большая толпа солдат – я подошел. Говорил какой-то детина, что войны не надо, что надо немедленно заключать мир и что хотят войны одни офицеры, которым за это платят. Я протиснулся и увидел еще двух, стоящих около говорившего, которые как будто не сочувствовали говорившему, – один был унтер-офицер. И вот дернула меня нелегкая сказать:

– Это неверно. Офицеры так же устали от войны, как и солдаты. Оба стоявших рядом одобрительно закивали головами, это меня подбодрило.

– Относительно платы тоже неправда, офицеры получают жалованье, на которое живут они и их семьи, и не из-за него они подставляют лоб под пули. А если говорить про мир, то, конечно, его надо, и чем скорее, тем лучше, но надо подумать и о том, чтобы с толком его заключить!..

Я вдруг почувствовал на себе злые и колючие взгляды. Мои два соседа провалились как сквозь землю. Все солдаты были с винтовками. Наступило такое жуткое молчание, что я почувствовал, что если говоривший крикнет: «А ну-ка, братцы, бей его», то я пропал. И действительно, говоривший вдруг закричал:

– Ну вот, видите, кто уговаривает идти на фронт! – хотя я ни звука про это не говорил.

– Кто, а?!..

Тут я увидел, что подходит поезд, и, быстро сказав:

– Сейчас, подожди! Поезд идет, – выдрался из толпы – и в вагон. Дал себе слово больше не впутываться. Говорят, недавно одного офицера буквально растерзали только за то, что он, войдя в зал и увидя, что все столы заняты солдатами, попросил одного уступить ему место.

Все это жутко и противно. Неужели же не будет порядка?!

«Новое время», 18 апреля

Ленин в Государственной Думе.

Роста ниже среднего, лысый, с маленькой рыжеватой бородкой и коротко подстриженными рыжими усами; глаза маленькие и сидят глубоко. Говорит с большой внешней убедительностью, причем нервно ходит по ораторской трибуне.

Вот портрет большевика Ленина.

Вчера Ленин неожиданно появился в Государственной Думе. Он пришел сюда защищаться против резолюции Исполнительного Комитета Совета Солдатских Депутатов. Резолюция, как известно, признала пропаганду Ленина столь же вредной, как и контр-революционную.

Было заседание солдатских депутатов. Ленину было предоставлено сделать внеочередное заявление.

Говорил он по трем вопросам: об отношении большевиков к земле, к Временному Правительству и к войне.

На кафедре Ленин совсем не так безапелляционно кровожаден, как в своей газете. Или, быть может, Ленина, как и думал Чхеидзе, захватила уже революция. Так или иначе, Ленин в сущности сдал все свои позиции.

По вопросу о земле.

– Да, говорит он, земля вся должна принадлежать трудящимся. Но таково же убеждение всей социал-демократии. Большевики прибавляют, что земля должна отойти к крестьянам немедленно. Они стремятся к этому из опасения, что земля останется незасеянной.

– Но, говорит Ленин, мы никогда не проповедывали насилия; пусть захват земли будет производен при условиях строжайшей дисциплины, только по решениям советов крестьянских и батрацких депутатов.

– Сговориться с помещиками о передаче земли? Как можно сговориться, – отвечает сам себе Ленин, – когда в среднем один помещик имеет столько земли, сколько 300 крестьян.

Батрацких депутатов Ленин вводит уже специально как орудие против тех «крепких» крестьян, которые успели приобрести значительное количество земли.

По второму вопросу – об отношении к Временному Правительству – Ленин просто отмахнулся. Правительство поддерживает капиталистов и баста.

Подробно зато Ленин остановился на вопросе о войне. Оказывается, что Ленин и его последователи совсем не стоят за то, чтобы «воткнуть штыки в землю». По нужно всячески стараться прекратить войну. Средство для этого, как сознается Ленин, – одно и притом трудное: братанье на фронте.

А затем, как довод против войны, Ленин выставил тайные соглашения воюющих держав. Эти тайны совершенно известны Ленину: насилие и ограбление Китая, насилие и ограбление Персии.

Во время речи подавалось много записок. Это слушатели задавали хитрые вопросы Ленину. Почему он призывает к ограблению банков, почему считает возвращение Курляндии аннексией, какие практические способы заставить все державы заключить мир и т. д. Ленин отвечал на эти вопросы, но не на все. О банках умолчал совсем, о Курляндии говорил очень длинно, но непонятно, об окончании войны ничего, кроме братанья, придумать не мог.

– Как же это мы будем брататься, – говорил один солдат. Выходят немцы к нам с красными флагами, а чуть мы поднимем голову, начинают по нас из – тяжелых…

– Итак, Ленин сдал все свои позиции, – заявил в следующей после него речи Либер, представитель комитета солдатских и рабочих депутатов.

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 18 апреля

Первомайские торжества. Я, конечно, не пошел: довольно с меня чепухи, красных флагов, звонких лозунгов и т. д. Вышел на улицу лишь под вечер, видел великолепный «делоне-бельвилль», некогда принадлежавший императору, полный каких-то аховых физиономий из «торжествующего народа», а также группу людей, переполнившую меня чувством бескрайнего омерзения: это была толпа человек в 30 рабочих, самых обыкновенных мастеровых, но впереди шел типичный интеллигент «из народников»: косоворотка, соломенная шляпа, оловянные глаза, печально повисшие усы, узкий, высокий лоб, мочальная бородка – ходячее «Сейте разумное, доброе, вечное!» Он нес знамя и унылым голосом тянул: «Отречемся от старого мира», – тупо, с озлоблением, без малейшего подъема. Это был настоящий символ нашей пресловутой революции – такое яркое выражение ее всецелой мелкотравча-тости, что меня затошнило и я снова почувствовал ненависть к «великой, бескровной, святой…» И почему она так нестерпимо бездарна? Вот 1 мая, ее праздник, почему же она, победительница, несущая свет миру, превращает свой праздник в гнетущую, несосветимую скуку? Все заперто, словно на город напала чума, – кино, рестораны, театры, – негде не то что повеселиться, – перекусить… Трамы не ходят, так что ходи пешком по необъятному Питеру. Единственное развлечение – шляться в процессиях потных, грязных людей, уныло тянуть глупые песни на ворованные мотивы и слушать пошлые слова, блудливую ложь демагогов. Каким болваном надо быть, чтобы это считать праздником?

В. А. Теляковский, 19 апреля

Сегодня на улицах появились морские офицеры без погон. Это новая форма, которая введена во флоте и, надо сказать, производит отрицательное впечатление, и хотя в приказе по армии сказано, что форма эта вводится подобно форме, существующей в союзных нам демократических государствах, но чувствуется, что это сделано под давлением солдат-моряков, без всякого разумного начала. В газетах упоминается, что вчера на улице у некоторых офицеров срывали погоны. Это свобода не свободная, а насилие, роняющее необходимый престиж офицеров, которые в свою очередь часто даже бывают демократы.

«Новое время», 20 апреля

Министр иностранных дел через наших дипломатических представителей обратился к союзным державам с заявлением, что Временное Правительство будет соблюдать все обязательства, принятые в отношении наших союзников.

Н. П. Окунев, 20 апреля

Правительство (или один Милюков) разослало своим заграничным представителям ноту, составленную так же «дипломатически-смутно», как составлялись такие бумаги и в недоброе старое время. Хорошо и не разберешься в ней, но кажется, что правительство намеревается воевать до решительной победы над противником. Разве это в соответствии с народным и солдатским настроением? Да и время ли об этом твердить, когда у нас нет твердой власти? Кто, как не само правительство, распустило так Совет рабочих? Отчего так быстро наступила полоса аграрных беспорядков? Отчего часть украинцев явочным порядком создает в Киеве особые «Украинские полки», не подчиняющиеся Военному Министерству? Отчего Кронштадт прогнал правительственных комиссаров и даже следственную комиссию, назначенную самим Керенским? Отчего солдаты бесчинствуют в своих нужных и ненужных передвижениях по железным дорогам и водным путям, не платя за проезд денег и размещаясь в 1-ми 2-м классе? Отчего разные местные союзы рабочих арестуют, не считаясь с правительством, его чиновников и военачальников? Надо теперь ждать крупных и неприятных, опять на почве двоевластия, событий.

Н. Ф. Финдейзен, 20 апреля

После службы, на Мариинской площади (нынешней «Земледелия» – тоже придумали для столицы название!) громадная манифестация – вся площадь полна солдат (тысяч 5–6?), вооруженных, маршировавших под звуки Марсельезы, очевидно и солидарность с громадными плакатами: «Долой Милюкова», «Мир без аннексий» (да что же мы будем аннексировать, если немцы у нас взяли достаточно земли, а не мы у них), «Да здравствует совет рабочих и солдатских депутатов». Вот что значит слабость Временного (и безответственного!) правительства и боязнь перед ленинцами. Любопытно, что Государственная Дума до сих пор не собралась ни разу, а ведь из-за ее – отвергнутого революцией – роспуска и заварилась каша.

«Новое время», 21 апреля

В связи с опубликованием ноты Временного Правительства в Петрограде произошли манифестации. До поздней ночи происходило соединенное заседание Временного Правительства, Думского Исполнительного Комитета и Исполнительного Комитет Совета Солдатских и Рабочих Депутатов.

Исполнительный Комитет Совета Рабочих и Солдатских Депутатов заявил что противоправительственная демонстрации прошли без его ведома.

А. Н. Бенуа, 21 апреля

На перекрестке Морской нас разъединила толпа, чрезвычайно взволнованная только что прошедшей манифестацией (вдали к Адмиралтейству видны были еще ее флаги). Следом за ней шла противоположная к ней со знаменем: «Да здравствует Временное правительство!» И вот на углу ее остановили милиционеры – видимо, для того, чтобы дать тем уйти дальше и предотвратить столкновение. Из-за этой остановки задержалась и стала мигом пухнуть толпа, причем сразу обнаружилось, что «публика с Невского проспекта» вся заодно в возмущении против «черни». Больше всего волновался толстый господин банкирского вида, который лез на одинокого и очень смущенного рабочего с криками: «Тогда ружья зачем? Ружья зачем? Может быть, у каждого еще и по револьверу за пазухой? Выражайте свою волю, но зачем ружья?»

Тут же по толпе пробежал слух, что только что где-то стреляли. Мы, во всяком случае, не слыхали выстрелов, но зато видели съехавшиеся автомобили «скорой помощи». Понадобились ли они – не знаем. Дальше, идя к редакции «Новой жизни», на Невском все время встречали то компактные, то более редкие кучи толпы, среди которых шел спор между приверженцами Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов. Почти каждый раз «представитель буржуазии» наседал на «представителя демократии», хорохорился и, пунцовый от гнева, злой, с пеной у рта, выкрикивал приблизительно одну и ту же фразу: «Что вы хотите, чтобы немец пришел сюда?». А затем, разумеется, доставалось Ленину на все лады.

Р. Ивнев, 22 апреля

Исаакиевскую площадь пересекала толпа демонстрантов. Впереди шли матросы (у них были особенно темные, зверские лица) и ожесточенно били в барабаны. (В этом ожесточении было что-то восточное, что-то напомнившее мне Туркестан); в это время я заметил пустой экипаж (собственный), и мне вдруг захотелось проехать мимо этой враждебной всему богатому и «буржуазному» толпы в «собственном». Я окликнул кучера. Он позволил мне сесть. И я ехал через Николаевский мост рядом с этой толпой, слушая восточный бой барабана, смотря на темные лица матросов и на белое апрельское небо, слегка розовевшее на Западе.

«Вечерний курьер», 22 апреля

Конфликт между Временным Правительством и Советом Рабочих и Солдатских Депутатов можно считать вполне ликвидированным. Появившееся сегодня во всех газета Воззвание Исполнительного Комитета Рабочих о Солдатских Депутатов и разъяснение Временного Правительства ноты министра иностранных дел на имя союзников произвело на рабочие и солдатские массы благоприятное впечатление.

Сегодня с утра на улицах Петрограда царит полное спокойствие. На всех фабриках и заводах идут обычные работы. Нет ни митингов, ни манифестаций

Между Временным Правительством и Советом Рабочих и Солдатских, Депутатов достигнуто полное соглашение по вопросам внешней политики и в частности о целях войны. Временное Правительство еще раз подтвердило полную готовность координировать свои действия с постановлениями Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.

«Правда», 22 апреля

В городе.

20 апреля к Мариинскому дворцу явились солдаты 180-го пехотного запасного, Финляндского, Московского полков, несколько отдельных маршевых рот и части флотских экипажей и другие.

Сначала главным требованием солдат было: «Долой Милюкова». К вечеру появились плакаты: «Долой Временное Правительство».

Долго солдаты не хотели расходиться ранее, чем не узнают об уходе в отставку Временного Правительства. К вечеру, после устроенного митинга, на котором выступали ораторы всех оттенков, разошлись.

Следует отметить следующее: когда выступали ораторы, – как из солдат, так и вольной публики, – критиковавшие ноту Правительства к союзникам от 20 апрели, доказывая, что эта нота явно разоблачает завоевательные, грабительские стремления Временного буржуазного Правительства, то у солдат и рабочих они находили сочувствие и поддержку, а враждебное отношение к себе со стороны «чистой» публики с Невского: разных офицеров, купцов, студентов, чиновников и т. п.

Контр-манифестации из каких-то офицеров, юнкеров, учеников кадетского корпуса, гимназистов, студентов и вообще «приличной» публики Невского проспекта, человек в юо-150, обойдя рабочую манифестацию боковыми улицами, очутилась у нее сзади.

Многие из сторонников Временного Правительства были так возбуждены, что требовали расстрела рабочих. Вся же остальная «приличная» публика Невского, стоявшая на тротуарах, кричала: «Да здравствует Временное Правительство», «это изменники родины», – указывая на рабочих.

Манифестация продолжала свое шествие.

«Русское слово», 22 апреля

Жертвы столкновений.

По официальным сведениям, столкновение на Садовой улице рисуется в следующем виде:

Около 9 часов вечера со стороны городской думы по направлению к Николаевскому вокзалу шла толпа вооруженных рабочих, часть которых направилась по Невском проспекту, а часть повернула на Садовую, где ей навстречу, от Инженерной, показалась толпа невооруженных солдат.

Солдаты были посланы для ликвидирования всех митингов, на которых выражались разного рода протесты как против временного правительства, так и против Ленина. Солдаты предложили толпе свернуть свои знамена, но последние отказались и тотчас стали кричат: «Товарищи, выручайте!». Рабочие возле Невского проспекта подошли к солдатам вплотную и дали залп, а затем началась беспорядочная пальба.

Три солдата убиты, 6 ранены, из них 4 тяжело.

Всего было произведено около 60-ти выстрелов, часть которых была обращена в воздух.

Раненых перенесли в помещение кинематографа «Мажестик», а оттуда в лазарет Дворянского собрания.

Всего в течение дня 5 убитых и 9 раненых.

М. С. Анисимов, 23 апреля

Сегодня праздник кавалеров, сегодня бригадный праздник. В двенадцать часов бригада, вся со знаменами и песнями, пошла на митинг. Знамена, флаги в воздухе реют. На флагах написано «Долой войну», а на другом «Земля и Воля», на 3-м «Война до победоносного конца», на 4-м «Демократическая республика», на 5-м «Свободная Россия» и прочее, прочее. Очень много флагов. Войска были пропущены церемониальным маршем. С трибуны ораторы горячо говорили о молодой Росссии, и о войне, и мире, а когда встречали 47-й полк с великим энтузиазмом, под крики, несмолкаемое «ура», шапки и фуражки бросали в воздух. Просто плакать хочется, когда друг друга встречают так торжественно, а музыка играла Марсельезу, речь ораторов до вечера лилась.

«Петроградский листок», 24 апреля

Телефонно-ленинская забастовка.

Ленинцы встретили неожиданный и довольно решительный отпор в среде телефонисток.

Телефонные барышни отказывались соединят телефоны дворца Кшесинской и ленинской газеты «Правда».

– Телефон Ленина? Занять!

Так без конца отвечали одни барышни на вызовы телефонов дворца Кшесинской.

А то еще так:

– Телефон Ленина? Такого не признаем абонентом!

– Не соединяем этого господина!

– Не признаем Ленина!

– Вам «Правду»? Ошибаетесь, не там ищите правды?

И т. д., и т. д. <…> Представители ленинского комитета заявили, что принесут жалобу на действия телефонисток в Исполнительный Комитет Совета Солдатских и Рабочих Депутатов.

На телефонную станцию прибыл и заведующий ею, член управы А. Д. Коротнев. Он обратился к служащим с призывом не повторять ошибки. Недопустимо свою партийную неприязнь проявлять при исполнении служебного долга. Сегодня так поступят противники Ленина. Завтра противники конституционно-демократической или другой партии.

Такой порядок сулит лишь дезорганизацию служебного дела.

А. Н. Куропаткин, 25 апреля

Сейчас представлялся министру-председателю князю Львову. Принял в своем домашнем кабинете очень сердечно. Не виделись с японской войны. <…> Князь Львов сказал мне, что они не думали заходить так далеко, как унесли их события. Мы теперь, сказал он, «как щепки, носимся на волнах». Все же выразил надежду, что все успокоится. Общее впечатление разговора с князем Львовым – благоприятное. <…>

Вчера обедал у Владимира Дмитриевича Набокова, управляющего делами Временного правительства. <…> Набоков не очень спокойно относится к происходящему. Говорит, что совсем не то они ожидали. Что надо было, чтобы Михаил нашел в себе мужество принять престол. Тогда разрухи и безначалия не было бы. Теперь нет власти. Уходит Гучков, заменить его некем; уйдут и другие. Керенского прочат в морские министры. На мое недоумение по этому вопросу Набоков ответил, что надо поднять во флоте дисциплину. Максимов в Балтийском флоте бог знает что делает и рушит наш флот. На побегушках у матросов. Чудного Непенина и 200 офицеров убили. Потребовали, чтобы и сухопутные офицеры сняли погоны. Терроризируют в Гельсингфорсе финляндцев. На днях матросы явились, чтобы свалить памятник Александру II. Финны вынули ножи, окружили памятник и не допустили матросов выполнить их дикое намерение.

Коалиционное министерство может и не состояться. Представители Совета солдатских и рабочих депутатов предпочитают иметь контрольную и «подстегивающую» власть, чем разделять ответственность. <…> Поливанов со своей комиссией только подливает масло в огонь. Все толкует о правах солдат, в защиту офицеров ничего. Дух офицерства подавленный.

А. Н. Савин, 26 апреля

На улице встретил случайно Мануйлова, который очень мрачно смотрит на политическое положение, думает, что очень скоро правительством станет кабинет Керенского, а потом власть может докатиться и до большевиков, если только раньше не произойдет резни между солдатами, стоящими за порядок, и солдатами, которые упиваются анархией. Для товарищеского засилья поучительна мелочь. К Мануйлову приехали в Петроград жена и дочь, которым надо было назад в Москву. Билетов на станции не нашли. Мануйлов обратился к министру путей сообщения Некрасову с просьбой о билетах. Некрасов ответил, что бессилен дать билеты, ибо сие дело в ведении каких-то товарищей; все, что он может сделать, это дать Мануйлову салон-вагон, как министру, но только Мануйлов должен тогда сам поехать в Москву. Так и пришлось Мануйлову нежданно, без всякой государственной надобности, проехаться в Москву в качестве проводника при жене и дочери.

Обреченная страна и проклятый народ.

М. М. Пришвин, 27 апреля

Из Тульской губернии приехал делегатом от группы землевладельцев к Министру Земледелия один помещик, владеющий пятьюстами десятин земли с хозяйством сложным, организованным для производства молочных продуктов. <…> Местные крестьяне приняли весть о перевороте сравнительно спокойно, без особого труда даже земледельцу удалось попасть в волостной комитет, где все единодушно, и помещик и крестьяне, настаивали на необходимости теперь работать дружно для большей производительности и не лишать строй отношений до Учредительного Собрания. Но когда он приехал в уездный город, то увидел, что власть в местном комитете захватили один студент и барышня, председатель земской управы бежал, член управы переоделся в ярко-красный цвет заодно со студентом и барышней, и тут уж его голос совершенно замер. Боясь, что волнующаяся масса проникнет в крестьянскую среду, он отправил в Питер делегата от владельцев к Временному правительству. Тут ему обещали просто его поддержать и сказали, что вот именно это и совпадает со взглядами правительства. Потом он, совершенно усталый, попал в Совет рабочих депутатов и услыхал там от одного оратора, говорящего солдатам, что и Учредительное Собрание еще ничего не значит, во Франции разгоняли собрание штыками. Это его поразило: «Как можно это говорить солдатам!» <…> Из Совета рабочих депутатов он вышел совершенно смущенный и сказал, что в стране находятся два правительства и работать так невозможно. <…>

«Новое время», 28 апреля

В Государственной Думе состоялось торжественное заседание при участии депутатов всех четырех созывов по случаю 11-летней годовщины работ Думы. Произнесли речи: Родзянко, князь Львов, Гучков, Родичев, Набоков, Церетели, Шульгин, Скобелев, Винавер и другие.

«Новое время», 30 апреля

Уход генерала Корнилова.

Главнокомандующий войсками Петрограда генерал-лейтетант Корнилов подал прошение об увольнении от должности. Военным министром отставка генерала Корнилова принята.

Уход генерала Корнилова стоить в связи с тем, что главнокомандующий фактически был лишен права командовать войсками округа. Право это, сначала перешедшее Исполнительному Комитету Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, было затем узурпировано отдельными личностями, образовавшими совершенно самостоятельный штаб войск Василеостровского района и других.

А. Каменский, 30 апреля

Войны никакой даже не чувствуется. Солдаты отказываются идти в наступление, говорят, что обороняться будем, наступать же нет.

На днях как то стали заниматься, вести с ними тактические занятия с целью наступления, они поняли в чем дело и уже на третий день все отказались выходить на занятия говоря, что наступать все равно мы не пойдем, так и нечего нас обучать наступлению. Вот теперь и воюй с ними, а немец не дремлет, он готовит кулак, которым в одно прекрасное время и ударит нашего гражданина. Стоим в резерве и стоять будем чуть ли не до июня месяца.

Май

«Вечерний курьер», 1 мая

На вчерашнем заседании делегатов фронта военный и морской министр А. И. Гучков выступил с речью, в которой объяснил причину своей отставки.

– Я буду говорить с вами сегодня, – начинает он, – не как военный министр, а как простой русский человек, как член войсковой семьи, к которой вы все принадлежите. Вчера я предупредил Временное Правительство, что не могу далее оставаться военным и морским министром. Сегодня я передал князю Г. Е. Львову письменное заявление с просьбой освободить меня от этих обязанностей.

В виду тех условий, – пишу я в своем заявлении, – в которые поставлена правительственная власть, в стране и в частности власть военного и морского министра в отношении армии и флота, – условий которое я не в силах изменить, которые грозят роковыми последствиями обороне свободе и самому бытию России, – я по совести не могу далее нести обязанности военного и морского министра и разделять ответственность за тот тяжкий грех, который творится в отношении родины.

«Известия Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов», 2 мая

Исполнительный Комитет решил участвовать в создании коалиционного министерства.

Вечером и ночью 1 мая происходило экстренное заседание Исполнительного Комитета Совета Раб и Солдатских Депутатов.

Заседание было посвящено вопросу о правительственном кризисе, созданном событиями последних дней.

Для лучшего освещения фактического положения дел, на заседание был приглашен товарища председателя Совета Рабочих и Солдатских Депутатов министр юстиции А. Ф. Керенский.

Из его доклада и сообщений других членов Исполнительного Комитета выяснилось, что положение страны крайне серьезно, что только при деятельном участии революционной демократии может быть создана в стране новая власть, способная устранить хозяйственную разруху, организовать защиту фронта и ускорить заключение мира в международном масштабе. <…> На фракционных совещаниях все народнические группы и меньшевики социал-демократы высказались за вступление представителей демократии во Временное правительство. Против вступления высказалась только фракция большевиков.

К. А. Аллендорф, 2 мая

Теперь только и говорят о политике. Взрослые боятся, что у нас в России будет «онархия».

«Вечерний курьер», 3 мая

Правительственный кризис.

Сегодня с раннего утра возобновились совещания и переговоры по поводу образования коалиционного министерства. Центром внимания служит выход П. Н. Милюкова из состава Временного Правительства. Представители Совета Рабочих и Солдатских Депутатов продолжают настаивать, на передаче портфеля министра иностранных дел другому, лицу. Временное Правительство в последний момент согласилось на такую, уступку. Это и вызвало отставку П. Н. Милюкова, который соглашается остаться в составе Временного Правительства, только при условии сохранения за ним портфеля министра иностранных Дел.

А. М. Сиверс, 3 мая

Плохие вести с фронта, не желают «товарищи» воевать. Вчера командарм беседовал с солдатами, всячески добивался – что нужно, чтобы добиться победы, про которую выносят резолюции все комитеты, которая красуется на всех плакатах и знаменах манифестантов. Долго не мог получить ответа, наконец, один храбрый сказал: «Мы все понимаем, что надо наступать, да боимся сказать это слово; сейчас свобода, там дома дают землю, а мы здесь в это время будем подставлять под пули свой лоб».

Вот это действительная «правда», не идеалистическое стремление бороться «без аннексий и контрибуций», ни другие мотивы – все дело в личном благополучии, в личном удобстве, нет чувства долга, нет сознания своих «обязанностей». Прежде двигала «дисциплина», теперь с падением дисциплины и полным отсутствием «долга и обязанностей» нечем двинуть всю массу вперед.

И. Давыдович, 5 мая

Армия погибает. Теперь вид войск такой же, как в Петрограде. Офицеров не слушаются, службу перестали нести исправно, очень возбуждены и очень недоверчивы. Собираются митинги и утром, и днем, и вечером – говорят, говорят и постепенно укрепляются в мысли, что никому нельзя верить, даже собственным комитетам. Наступать решили только по приказанию Совета солдатских и рабочих депутатов. Войну продолжать не хотят – братаются с немцами. Офицеры в пришибленном состоянии духа, и никто ни на что хорошее не надеется. Боевых действий нет никаких – фактическое перемирие.

И. С. Ильин, 6 мая

После того как Гучков подписал приказ номер первый, он сам первый и ушел, заявив, что слагает с себя всякую ответственность за дальнейшие последствия. На его место военным министром стал Керенский.

Ушел затем и Милюков, который поступил честно и правильно, так как никакой иностранной политики вести при такой обстановке немыслимо.

Теперь правительство стало в следующем составе: князь Львов, военным и морским Керенский, министром иностранных дел Терещенко, на место Терещенки Шингарев, министром земледелия Чернов. Образовали, кроме того, новые министерства – почт и телеграфов, труда, продовольствия и государственного призрения. Министрами назначены Ираклий Георгиевич Церетелли, Матвей Скобелев, Пешехонов, кн. Шаховской. Таким образом, стало уже не одиннадцать министерств, а пятнадцать. Новое правительство состоит из девяти представителей буржуазии и шести – демократии.

С переменой правительства меняется и программа. Основным положением в новой декларации является: «Мир без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов». <…>… но это полумера – интеллигентская наша сентиментальность, – постольку поскольку на самом же деле популярны будут те, которые скажут: «Штыки в землю и вали домой кто хочет». Большевики так и говорят, а поэтому и имеют преимущественный успех. Если бы правительство сумело стать твердым и посадить всех этих Лениных, Бронштейнов и прочих, может быть, положение могло бы быть спасено.

Н. В. Саводник, 6 мая

Теперь у нас такое ужасное время. Я не могу подумать, что будет, если заключат мир с немцами. Ведь это позор. Говорят, солдаты бегут с фронта, никакой дисциплины. При старом правительстве было лучше, чем при новом. Теперь даже хлеба нет. Россия хлебная страна, и вдруг его нету, понятно, это проклятые купцы, которые все прячут. Сегодня идет снег, это 6-го мая-то.

Григорьев, 7 мая

На нашем Карпатском фронте сейчас тишина, стрельбы нет с самой пасхи. Все живем мирно с немцами, ходим друг к другу. Они говорят довольно стрелять и бить друг друга, напрасно кровь проливать, скоро говорят должен быть мир и мы ждем его со дня на день. Теперь скажу я, что когда писали наши в газетах, что заморим немца с голоду, а вышло наоборот, у него так не страдают на позиции без хлеба, как сейчас мы, а он дает нам хлеба, табаку, поит вином и всего у него хватит, а мы сейчас получаем очень мало. Ходим часто босые и оборваны, холодны и голодны. У нас бывают собрания, выбраны депутаты, обсуждают улучшить жизнь солдата, а главное закончить войну во что бы то не стало и о смене нас с позиции. Если не будет в скором времени миру и смены с позиции, то берем ружья и бросаем позицию в полном боевом снаряжении, будем требовать чтобы заключили мир.

М. С. Анисимов, 7 мая

Сегодня состоялось собрание в бригадном, то есть всей бригады. Приезжал делегат из города Петрограда, от рабочих и солдат, подпоручик Степун (Ф. А. Степун – прим. авт.) – бывший немецкий профессор, уроженец русский, во время войны прибыл. Просил артиллерию защищать молодую Россию, а также, если придется, то и наступать, и многое кое-что объяснил, а когда кончил на бригадном собрании, поехал в 47-й сибирский полк, но там сначала не признали, кричали долго с трибуны «мы не знаем вы кто такой, может быть провокатор, документы», а документы были оставлены в 3-й батарее 2-й бригады – он им объяснил, что документы оставлены там-то. Раздались голоса «арестовать его» – пришлось без фуражки угнать делегату Степуну за документами и вернуться обратно, чем дело кончилось я уже не знаю.

«Новое время», 9 мая

Украинский съезд.

Киев. Фронтовой украинский съезд, высказав сетования на неблагожелательное отношение к украинскому движению со стороны русского общества и даже революционной демократии, постановил: потребовать от Временного Правительства и Совета рабочих и Солдатских Депутатов немедленного провозглашения особым актом принципа национально-территориальной автономии Украины. Как первый шаг к реальному осуществлению этого акта должен быть немедленно назначен при Временном Правительстве особый министр по делам Украины. На международном конгрессе Украина должна быть представлена в лице особых делегатов.

М. М. Пришвин, 9 мая

Комната заседания членов волостного комитета наполняется людьми с улицы, валят все, даже бабы и дети, духота, накурено – не продохнуть. Время от времени председатель говорит:

– Господа! Так невозможно!

Кто-то кричит:

– Товарищи! Выгоняйте! Граждане, гоните! Выметайте, товарищи!

Всех выгоняют, и через четверть часа опять волость наполняется и опять то же самое:

– Граждане, выметайте!

Не слушаются только два солдата назади – безрукий и безногий, толстый и тонкий, они злобно кричат:

– Вы нас вывели, а мы вас на обществе выведем, вы не думайте, что вы вечные! И этих двух тронуть боятся.

Гость из Москвы говорит:

– Граждане! Знайте, что мы, солдаты Московского гарнизона, все организованы, мы все понимаем, мы все читаем, мы даже знаем слова иностранные!

Мужики слушают с великим вниманием: знает слова иностранные!

– Я как член гарнизона заявляю вам: я недоволен, что мы плохо стремимся!

– Плохо стремимся!

– Революция произошла, а ум человеческий не произошел. И я вам скажу, вы не граждане, а вы ослы!

Председатель останавливает и просит не употреблять таких выражений.

– Ослы, потому что непросвещенные, у нас теперь враг не голод и германец, а культурно-просветительная деятельность, что мы некультурные. И вся Россия необразованная и никакая!

– Благоразумные ваши мысли я поддерживаю, – говорит председатель, – но прошу ближе к делу.

– К делу перехожу: нужно делать так, чтобы имения барские хладнокровно, планомерно переходили в волостные комитеты. Леса рубить не давайте и сами не рубите, потому что, ежели вы будете рубить, то между вами получится штурма! Так, товарищи, не доверяйте никому, и я вам, как член московского гарнизона, заявляю, что земной шар создан для борьбы.

Р. М. Хин-Гольдовская, 9 мая

Вчера у нас была Mlle (фр. Mademoiselle – прим. авт.) Ш. классная дама и преподавательница Екатерининского института, швейцарка. Она рассказывала, что у них в институте совершенно бедлам. Вся прислуга: повара, судомойки, горничные, прачки, водопроводчики, полотеры, кучера, монтеры – в общем человек 200 – потребовали равного со всем педагогическим персоналом участия во всех делах института. Устроили совещание, на которое приказали явиться начальнице, управляющему, классным дамам, учителям и преподавательницам. Все явились. Председателем был избран par acclamation пьяный монтер. Он начал с того, что горничные больше не намерены убирать комнаты классных дам: «Пусть убирают сами». На возражения, что классная дама обязана в 8 часов утра быть в классе, что ее рабочий день кончается в 10 часов вечера и что у нее просто не хватит времени на уборку комнат – последовал громкий хохот и возгласы: «Поспите в неубранных, мы ведь спим… Тоже про рабочий день разговаривают…»

Монтер все больше входил в раж и вел заседание в таком тоне: «Эй, ты, управляющий! Можешь ты починить водопровод? Управляющий ответил: – Могу. «А дрова наколоть можешь?» – Могу. «Врешь», сказал председатель, тебе пузо помешает (общее гоготание). Mlle Ш. не выдержала этого издевательства, поднялась и крикнула:

– Это безобразие! Вы даже не понимаете, что значит настоящая свобода. Два месяца тому назад вы еще пели «Боже, царя храни», а теперь оскорбляете нас… За что? Мы разве не делаем свое дело? Я швейцарка, я никогда не пела «Боже, царя храни», и слушать ваше безобразие не желаю и сейчас уйду.

Опешивший монтер спросил: «А что же ваша Швейцария, королевство какое будет?

«Нет, Швейцария уже много столетий республика, стала объяснять Mlle ILL, и там понимают, что как рабочие нужны для нас всех, так и мы все нужны для рабочих. Там понимают, что учителя также работают, как вы, и что каждый должен честно исполнять свое дело. Я не могу чинить водопровод, а вы не можете поправлять ученические тетради».

Монтер вломился в амбицию и решил не уступать: – Ты хочешь этим сказать, что я дурак, заорал он, так я тебе на это скажу, что ты сама дура.

На этом собрание закончилось и фактически Екатерининский институт закрыт.

А. В. Жиркевич, 12 мая

Болтовня, болтовня, болтовня на митингах, собраниях, в кабинетах новоиспеченных министров и общественных деятелей. И сейчас все это печатается в газетах в поучение и для успокоения. А как успокоишься, когда видишь, что ныне эта эпидемия болтовни только и составляет политическую жизнь России? А внутри мы идем через анархию к голоду и контрреволюции.

«Трудовая копейка», 14 мая

Бывший царь о назначении Керенского.

Когда бывший царь узнал о назначении Керенского военным и морским министром, а узнал он это из газет, то в тот же день во время прогулки обратился к сопровождавшей его охране с замечанием:

– А это хорошо, что Керенский – военный министр. Он, мне кажется, способен поднять дух в армии.

А. Е. Снесарев, 14 мая

Вчера Станюкович возвратился из Подгайц, где присутствовал на митинге военного министра (одет по-английски, в гетры, кэпи, красиво). Он кричит, прыгает, впадает в истерические возгласы, совершенно как митинговый оратор (напомнил рабочего 12 апреля). Отдельные периоды он заканчивает вопросами, на которые нет другого ответа, как в его духе («правильно», «лучше» – армия царя или нынешняя и т. п.)… За ним Брусилов – также кричит, махает красным знаменем («Это революционное знамя вручил мне военный министр…» и т. д. Керенский иногда у него вырывает знамя и махает им еще быстрее и выше, становясь на цыпочки), играет на слове «царь»… Тоже делает из себя митингового оратора.

Говорил еще какой-то профессор, содержательно выясняя нашу финансовую зависимость от союзников и наше обязательство, но не создавал настроения. После Керенского создавалось впечатление у Станюковича, что Керенский говорит искусственно, сам не верит своим словам и не верит, что пойдут в наступление. Брусилов вызывает и изумление, и сожаление: «Зачем он это говорит…» Словом, какая-то легкая митинговая комедия, не достойная ни грозного момента и сурового дела, ни самих руководителей, а Брусилов заслуживает просто презрения. Впечатление минутное – на короткое время, пока Керенского несли на руках, а затем ни следа, как от пены морской.

В. П. Кравков, 14 мая

На днях приезжал на фронт и в армию Керенский, от которого более легковерная публика ожидает с нетерпением обещанного им насаждения «железной дисциплины» и применения «во всей строгости законов» в развалившихся войсках; но – увы! – пока еще ничто не предвещает этого; очевидцы рассказывают, что новый наш народный военный министр прибыл в шикарном поезде; свели его из вагона чуть не под руки два будто бы уголовных каторжника – телохранителя; в указанное им место сбора намеченной дивизии части ее долгое время упирались за некоторой дальностью расстояния идти, многие из «свободных граждан» в шинелях прямо-таки требовали, пусть-де сам к ним едет министр, у него-де есть автомобиль, а нам-де придется к нему ломить пешедралом; наконец-таки, хотя и не в полном составе, серая публика собралась и стала ожидать; прождавши с ½ часа некоторые стали самовольно расходиться восвояси; наконец, прибыл сам министр; поговоривши перед солдатами о царском гнилом режиме и о сладостях полученных свобод, он в самых изысканно-вежливых сантиментах пригласил собравшуюся ораву с позиций самовольно не уходить, подчеркнувши, что силой-де удерживать вас в окопах мы не будем, надеясь, что вы (подразумевай – «паиньки»!) не будете удирать… «Ведь вы этого не сделаете? Да? Да?..» – настойчиво он заключил этим вопросом свое обращение к нашим горе-воинам; погладивши по голове их, он еще разъяснил им, что офицер – тот же-де солдат, который только должен вдвое больше работать и вдвое, если не больше, несет ответственности против них, милых голубчиков! Нетрудно предвидеть, как все эти прекрасные речи «власти» преломятся в черепах всей серой массы – отобьют ли у нее смертную охоту втыкать штыки в землю и неудержимое устремление «до лясу», или нет; а пока результаты толстовского непротивленства нашей власти злу мы видим…

Провожаемые с большой торжественностью на позиции маршевые роты из Петербурга в составе, например, в 2000 человек прибывают к нам сюда весьма чувствительно растаявшими до состава человек в 200!! Из Киева недавно отправленная партия пополнения в 1500 человек дошла до вокзала в составе лишь 120 человек!

Е. И. Лакиер, 16 мая

Вчерашний день – один из лучших и радостных в моей жизни: приехал Александр Федорович Керенский, надежда всей России – и я его видела! Все были в каком-то религиозном экстазе, и толпа превратилась в дикарей. Бешено орали «Ура!». Когда подъехал его автомобиль и вся толпа, прервав солдатскую цепь, бросилась к нему, то я одно время чувствовала, что теряю сознание, так как мне так сдавили грудь, что сперло дыхание и в глазах завертелись огненные круги. У всех был удивительный подъем. Как его любят, как боготворят! Многие стояли и плакали от восторга и умиления. Я никогда не забуду выражения его энергичного лица: озабоченного и скорбного и вместе с тем бесконечно доброго. А какая у него обаятельная улыбка! И сколько он должен был сделать хорошего, чтобы заслужить всеобщее обожание. Про него никто не может сказать ничего дурного, даже его враги, даже ленинцы. <…>

Керенский сказал где-то на митинге, что нигде его так не встречали, как в Одессе. Я думаю! Одесситы экспансивные и такие восторженные. Многие ему целовали руки и даже ноги, притрагивались к его одежде… В особенности были растроганы наши защитники, бородатые серые солдатики, которые стояли и от полноты чувств вытирали слезы мозолистыми кулаками. Это зрелище было прямо умилительно. Дай Бог, чтобы он здравствовал и чтобы горячо любимая им родина обрела наконец хоть относительный покой. Каким удивительным и вполне заслуженным почетом он пользуется. Вот кто завоевал всеобщую народную любовь! В какой-то газете я прочла, что портреты Керенского можно увидеть в каждой крестьянской семье, где он почитается как святой, и ему даже молятся. Дошло до того, что его изображение вытеснило даже портреты Иоанна Кронштадтского, столь почитаемого в простом народе. А Ленин отождествлялся у них с Антихристом, злым духом, посеявшим разлад и смуту на Руси. Керенский – Христос, Ленин – Антихрист – два антипода. Милый, дорогой Керенский, гений и главный двигатель Русской Революции.

Всюду царит необычайное воодушевление, прямо удивляешься. Все сразу подешевело. Наша революция справедливая и не похожа на кровавую французскую расправу. Она – великая бескровная.

Ф. Я. Ростковский, 18 мая

Хвосты для получения хлеба все такой же длины, если не больше. Все газеты переполнены отчетами о различных съездах, речах, речах и речах. Все всюду говорят о необходимости наступления, а никто не двигается. Конечно, крайние социалисты кричат о прекращении войны

Да и министры идут врозь. Военный министр Керенский, сознавший всю дезорганизацию в армии крепко осуждает братание и требует прекращения его, указывая на необходимость наступления, говорит об этом всюду, открыто, решительно, а Чернов, министр земледелия, в речах говорит что сепаратный мир недопустим, а молчаливое сепаратное перемирие – отчего же и нет?

Крестьянский съезд требует обеспечения орудиями, семенами, инвентарем, дешевым кредитом, а министр труда Скобелев отвечает: мы возьмем все деньги из касс банков, всю прибыль у владельцев промышленных заведений, предоставим рабочим требовать какую угодно плату за труд, разделим землю на мелкие участки.

Какая это чепуха! До чего договорились!

«Петроградский листок», 19 мая

Обратитесь к г. Ленину.

Рассказывают, что на днях на приеме у министра юстиция Н. П. Переверзева был такой случай:

К министру явились несколько жен офицеров, томящихся в кронштадтских тюрьмах, и умоляли об облегчении их участи. Министр, пожав плечами, только заметил, что он бессилен что-либо сделать в Кронштадте. Истерзанные дамы продолжали просить министра, но тот им напомнил случай, когда его же, Переверзева, в бытность прокурором палаты, кронштадтские матросы чуть было не подняли на штыки за то, что он нашел возможным освободить ни в чем не повинного офицера Альмквиста.

– Что же нам делать?

– Обратитесь к г. Ленину.

Таков был ответ генерал-прокурора.

Первое впечатление таково, что вам попросту рассказали анекдот.

Мало ли в последнее время рассказывали о том же самом Кронштадте, о Шлиссельбурге, о буйствах дезертиров и т. д. и т. д.?

Но вот приходит печатаемый ниже рапорт кронштадтского комиссара члена Государственной Думы Пепеляева, который вынужден был подать в отставку, так как, оказался в положении человека совершенно ненужного, бесполезного.

Кронштадт, оказывается, не признает никакой другой власти, кроме своего Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.

– Обратитесь к г. Ленину, – наверно посоветуют многие г. Пепеляеву.

К кому же, в самом деле, другому ему обращаться?

Неизвестный, 20 мая

У нас свершилось великое дело, 17-го мая арестовали Генерала подбили ему глаза, сорвали генеральские погоны, заперли в одиночную комнату и поставили часовых, в этот же день арестовали полковника за неправильное отдание приказания; все были сердитые, ходили с ружьями и кричали разобьём весь Штаб Дивизии. Вечером на общем собрании обсуждался вопрос о происшествии дня, во всем обвинили трех офицеров. По окончании собрания все разошлись, дорогой солдаты сбросили одного офицера с моста вводу, остался он жив или нет пока неизвестно.

Д. Я. Шаблев, 21 мая

Каждый солдат кричит долой войну, на фронте солдаты каждый день сходятся с германцами, стрельбы нет. Солдаты не хотят на работы итти никуда, офицеров никаких не почитают, каждый кричит – дай мир и больше ничего.

«Новое время», 21 мая

Военно-морской министр А. Ф. Керенский награжден георгиевским крестом 2 степени по постановлению 3 кавказского корпуса.

Н. П. Окунев, 22 мая

Все хуже и хуже. Сами министры растерялись: разбегаются. Ушел министр торговли и промышленности А. И. Коновалов.

Керенский ездит по фронту, целуется, говорит, как Минин, его качают, аплодируют, дают клятвы идти, куда велит, но на деле этого не показывают: погрызывают подсолнушки да заявляют разные требования. А в тылу взрывы, пожары, железнодорожные катастрофы, аграрные захваты, республики по городам и даже местечкам, погромы, грабежи, самосуды, недохватка необходимых продуктов и материалов и страшное вздорожание жизни. Заем пока более миллиарда денег не дал.

«Речь», 25 мая

Анархия.

По полученным министерством внутренних дел из Ельца сведениям, положение дел в уездах ухудшается. Власть переходит в руки людей, ничего общего с социализмом не имеющих. Весь порядок держится только боязнью одной деревни схватится с другой. Ежедневно на сходах, заседаниях сельских, волостных и уездных слышится призыв не доверять студентам, интеллигентам. Повсюду снуют потакатели темных инстинктов. На фоне всего этого совершаются ужасающие преступления: вырезываются целые семьи в селах, на улицах в городе убиваются купцы. Милиции нет.

«Раннее утро», 26 мая

Вопрос о Ленине.

Вчера на офицерском съезде выступил министр юстиции П. Н. Переверзев, который сделал доклад о кронштадтских событиях. После доклада министру был задан вопрос, что он намерен сделать с Лениным.

– Я не желал бы дожить до того момента, – говорил П. Н. Переверзев, – когда мне пришлось бы наложить руку на свободное слово. Я знаю, что пропаганда Ленина вредна, что она облегчает дело врага. Как раньше, сами того не зная, ленинцы работали рука об руку с департаментом полиции, так и теперь они бессознательно работают в пользу нашего злейшего врага. Пока они борются с открытым оружием, пока они только агитаторы, они нам не страшны, но если мы посадим Ленина в тюрьму, мы дадим повод его сторонникам упрекнуть нас в том, что действуем по рецептам старого режима.

– Тот народ, – заканчивает министр, – который боится свободного слова, не достоин свободы.

Р. Ивнев, 28 мая

Большой проспект Петербургской Стороны. Вечер. Около аптеки Майзеля. Тусклый фонарь. Толпа обсуждает события. Какой-то господин в зеленых очках прислушивается. Вдруг стало страшно. Это лицо, глаза, резиновое зеленое пальто.

Геслеровский переулок. Толпа. Какой-то офицер объясняет что-то толпе. К его объяснениям злобно прислушивается какой-то неприятнейший субъект в кэпи. В этом лице столько злобы и низости, что, глядя на него, понимаешь вдруг, как оскорбительно в сущности считать Христа причастным человечеству.

Большой проспект Петербургской Стороны. Угол Введенской. Рабочий (беззубый) молодой, маленький, лицо коричневое, глаза быстрые, злые, объясняет что-то толпе. Говорит за большевиков. Встречается с моим взглядом (я улыбаюсь глазами), страшно смущается почему-то.

Откуда? Откуда в людях столько гадости? Эти лица, лица, ведь это же лица, а Откуда эти странные темные лица? А ведь русские бабы совсем другие. И старушки русские. Господи! Спаси Россию!

Я. Козлов, 28 мая

Мы здесь просим мира, не идем в окопы, а которые в тылу, кричат вести войну до победоносного конца, им хорошо чужими руками жар загребать, а нам война надоела, мы узнали, где раки зимуют. В наш полк добавили 200 человек, которые почти все разбежались, осталось всего восемь человек.

«Правда», 31 мая

Постановление общего собрания представителей гвардейских запасных частей петроградского гарнизона от 29 мая 1917 года.

Ознакомившись с проектом переформирования запасных батальонов в резервные полки и разобрав главную мотивировку проекта – защиту Петрограда при высадке десанта, собрание пришло к заключению, что она недостаточно обоснована, так как при высадке десанта на финляндском побережье враг встретится с миллионной армией, находящейся в этом районе. На основании вышеизложенного собрание категорически протестует против предложенного переформирования петроградского гарнизона.

С фронта.

Мы, солдаты 732-го п. полка 8-й роты, находясь в данное время в окопах и слыша со всех концов, как буржуазия подготовляет наступление, на торжество империалистов и капиталистических стран, и таким образом желая разжечь ненависть народов, еще раз говорим: мы решительно протестуем против стремления затянуть эту бойню ради захватных целей и таким образом оборвать все пути к миру. Уверяем вас, что в такое наступление для новых жертв мы не пойдем. Нет больше убийства от рук русского солдата, пусть знают все, что мы живем лишь только мечтами о мире. Приветствуем газету «Правду», привет тт. Ленину, Зиновьеву.

Да здравствует скорейший мир и братство народов.

Июнь

«Петроградский листок», 1 июня

На избирательном старте.

Какой торжественный момент,

Как много ожиданий…

У урн купец, интеллигент,

Сановник и крестьяне…

На ипподроме шум и крик,

Вопросы и ответы:

Ревет коровой большевик,

Льют лекции кадеты.

Дух реет Минина Козьмы,

Вдали уж виден финиш.

Но кто обскачет, черт возьми, —

И близко не прикинешь…

Культурный западник кадет

И путь избрал культурный —

Скрипит его велисопед,

Несясь к заветной урне…

С печатью «made in Germanie»

Крикливо неизменен,

Последние предвидя дни,

Влез на ходули Ленин

Пыхтя, как грузный паровик,

Вспоенный соком пашен,

К победе близок трудовик,

Но и эс-эр бесстрашен,

Всех хуже женских партий ряд,

Тосклива рысь у дамы —

И шпильки в стороны летят

И никакой программы…

Какой торжественный момент

Взяв красное убранство —

Ведь это Русь берет патент

На «право» и «гражданство».

С. Михеев

«Правда», 3 июня

Первые итоги выборов.

«Голосуйте за кого хотите, но только не голосуйте за большевиков», – таков, по откровенному заявлению газеты «Речь», был призыв кадетской партии на питерских выборах в районные думы. За кого хотите – только не за большевиков! Таков был призыв и «оборонцев» всех оттенков, с которыми отказались идти в союзе как с людьми, отрекшимися от социализма.

Все издающиеся в Петрограде газеты, кроме «Правды», «Солдатской Правды» и в последние дни «Новой Жизни», звали голосовать – «за кого хотите – только не за большевиков». Травля против партии приняла самые невероятные размеры.

И все же? И все же наша партия получила уже по первым подсчетам более но 000 голосов, а вместе с Выборгским и другими районами мы наверное получим не менее 150 000 голосов.

Признайтесь, господа кадеты и оборонцы, что для начала это не так плохо. И поверьте: с каждым днем наши силы будут расти за счет оборонцев.

И. Давыдович, 3 июня

К самой идее наступления я отношусь отрицательно. Я не верю, что с такой армией можно победить. Если же наступление будет неудачно, то правительство и весь командный состав полетят к черту. Они играют опасную игру. По-моему, наступление – легкомысленная авантюра, неудача которой погубит Керенского. Ну, впрочем, там видно будет. Бывают ведь на свете чудеса.

«Раннее утро», 4 июня

Декларация воров.

Харьков. В редакции «Южного Края» получено от харьковских воров письмо. Воры угрожают населению местью, если не будут прекращены самосуды. Они пишут:

«Мы, все воры, решили послать в крупные города своих представителей к своим товарищам. Мы все постановили действовать так: кого встретим в темном углу, – будем убивать, т. к. это единственная наша месть за самосуд. Забравшись в дом, мы не будем воровать, а будем всех убивать, даже детей в колыбели, и прекратим свою кровавую расправу только тогда, когда прекратятся самосуд. Если поймали преступника, то не убивать его надо, а предать суду. Преступник понесет должное наказание».

Воры предупреждают, что если самосуды будут продолжаться, то свою угрозу они начнут выполнять с 4 июня.

«Русское слово», 6 июня

Военное положение в Томске.

Решение принято совещанием исполнительных комитетов рабочих, солдатских и офицерских депутатов и представителей социалистических партий. Причина – усиление грабежей и проповедь анархистов.

В полночь войска оцепили казармы 25-го и 38-го полков, где скопилось много солдат из амнистированных уголовных преступников. Последние открыли огонь.

Произошла настоящая битва. Свыше 20-ти раненых. Арестовано 1500 человек.

Милиция произвела облаву в притонах и арестовала 800 человек. Арестованы вожди анархистов.

«Русская воля», 7 июня

Войсковой украинский съезд.

(Собственный корреспондент.)

Киев, 4 июня. На войсковой украинский съезд съехалось уже около 1500 делегатов. Постановлено игнорировать распоряжение военного министра о несвоевременности съезда и открыть таковой завтра.

Сегодня в городе происходят бесконечные украинские митинги и манифестации. В них неизменно принимает участие Украинский полк в полном составе. У памятника Богдану Хмельницкому под открытым небом происходит грандиозный митинг, на котором произносятся речи о самостийности и борьбе с московиной. Раздаются выкрики: «Керенский душит свободу Украины!» и призывы дать клятву не возвращаться в войсковые части, пока не будет разрешен в благоприятном смысле вопрос об автономии Украины.

М. М. Богословский, 7 июня

Весь день на пароходе. Погода дивная, ясная, тихая. Палуба на пароходе – одном из самых плохих – открытая, и мы провели день под лучами солнца. Мне удалось отыскать себе место в общей каюте, и вообще, большинство демократической публики слезло в Калягине. Стало просторно. Палубы вымели от подсолнухов, в колоссальных размерах поедаемых нашей демократией, загрязняющей их скорлупой все места, где она находится. При грызении подсолнухов выражение лица делается необычайно тупым и бессмысленным, а челюсти в непрестанном движении и работе. В зерне подсолнуха, должно быть, зерно нашей «свободы». В Угличе, церквами которого мы любовались с берега, опять село много солдат, крайне грязно одетых. Некоторые вызывающе нагло держат себя перед офицерами. Непременно надо подойти к офицеру не иначе, как с папироской в зубах, заложив руки в карманы. Чести, разумеется, никто уже не отдает.

А. М. Сиверс, 8 июня

Сегодня наштарм рассказал, что одна рота 171-й дивизии из полка, который шел на позиции, повернула назад и решила идти в Минск узнать, «почему Временное правительство до сих пор не обнародовало секретных договоров с союзниками». Рота идет без офицеров, которые остались при полку.

В той же 171-й дивизии верховой солдат, проезжая, толкнул офицера, на окрик хоть бы он извинился, солдат ответил что-то неподходящее; офицер выстрелил из револьвера, тяжело ранив солдата. Рота, с которой он шел, избила офицера до смерти.

Ни дисциплины, ни стойкости духа в офицерах. Распад делает большие шаги. Пестрота настроений в частях не постоянная, а переменная. Полк, бывший больным, становится выздоравливающим, и наоборот. Все в зависимости – полк на отдыхе мыслит удовлетворительно, полк должен идти на смену, сейчас же переходит в разряд волнующихся, протестующих и, наконец, сопротивляющихся. От службы, работы люди отказываются, все время проходит в митингах.

При этих условиях подготовка операций невыполнима, да и сама операция висит в воздухе. Предположение, что с началом артиллерийского огня явится воодушевление – продукт добросовестного желания, а не основан на реальной возможности.

«Новое время», 9 июня

Волнения в Черноморском флоте.

Севастополь, 7 июня. В последние дни происходил в бурные митинги. Много матросов и офицеров выражали недоверие многим офицерам. Обвинения их базировались на слухах, что офицеры втайне мечтают о возврате к старому режиму, против же центрального комитета выдвигалось обвинение в бездействии.

В результате митинга, закончившегося поздно ночью, были арестованы: командир полуэкипажа Грубер и офицеры Кузьмин, Плотников и Эстецкий. Делегатское собрание, начавшееся в 9 часов утра и закончившееся поздно ночью, вынесло постановление о смещении адмирала Колчака.

А. В. Орешников, 10 июня

Судя по газетам, в Севастополе волнения стихли. Совет рабочих депутатов решил считать Государственную Думу и Государственный Совет упраздненными. Большевики-солдаты собираются устроить в Петрограде вооруженную манифестацию; по-видимому, дело без крови не обойдется.

«Петроградский листок», 14 июня

Символ.

В газетах пишут, что ленинцы и большевики совершенно загадили дом Кшесинской. Заплевали, засыпали окурками и сором. Шелковые портьеры заплеваны, шелковая мебель замарана, порвана, поломана; с мебели с кожаной обивкой срезана кожа. В верхнем этаже дома находится ванная комната с огромным мраморным бассейном. В этом бассейне на 1 ½ аршина толщиной набросан слой всякого мусора: окурков, шелухи от подсолнухов, кожи от колбасы, спичечных и папиросных коробок.

Вот символ! Таким мусором закидан весь Петроград, вся Россия! Где ленинцы и большевики – там мусор, там все заплевало, все загажено, там шелуха от подсолнухов, там окурки. Но этот сор можно сжечь, сплавить в реку, от него можно очиститься. Страшнее и омерзительнее тот сор, которые они стараются запорошить глаза малосознательных солдат и рабочих. Страшнее и омерзительнее те плевки, которыми они заплевывают нашу свободу. Долготерпеливы мы, но должна же, наконец, переполнится чаша терпения нашего. Появится же, наконец, метла, которая одним взмахом сметет с Руси весь этот наносный мусор, а с ним и наглых мусорщиков!

А.З.

И. А. Бунин, 15 июня

В Ефремове в городском саду пьяный солдат пел:

Выну саблю, выну востру

И срублю себе главу —

Покатилася головка

Во зеленую траву.

Замечательно это «себе».

В Ефремове мужики приходили в казначейство требовать, чтобы им отдали все какие есть в казначействе деньги: «Ведь это деньги царские, а теперь царя нету, значит, деньги теперь наши».

И. С. Ильин, 15 июня

В Бердичев приезжал Керенский. Он объезжал фронт и везде говорил речи о необходимости наступать. В Бердичеве съехались делегаты Юго-Западного фронта, Керенского встречали с большой помпой, толпы солдат и караулы от разных частей во главе с Брусиловым. Брусилов, обходя фронт одного из караулов, подал руку правофланговому. Все солдаты были с красными бантами.

В гренадерском полку вышел казус – после речи Керенского выступил штабс-капитан Дзевантовский, который заявил, что полк наступать не будет, и, разумеется, встретил горячее сочувствие всех солдат, которые начали галдеть, что никакого наступления не надо. Тогда Керенский, видя, что начинает становиться слишком шумно, закричал:

– Командир полка, потрудитесь водворить порядок!

С двумя адъютантами в великолепном автомобиле Керенский обычно становится на сидение и начинает, захлебываясь, по-актерски говорить. Он призывал к наступлению, говоря, что раньше «вас гнали плетью и пулеметами, а теперь вы должны идти добровольно, чтобы мир увидел, на что способен свободный народ». И этот шут гороховый, с одной стороны, разрушает и уже разрушил всякую дисциплину, с другой, как чуть что, кричит: «Командир полка, потрудитесь!!..» <…>

Настроение съезда было самое разнообразное. Тут были представители всех социалистических толков, кроме кадетов, разумеется, и тем более правее, ибо не быть социалистом сейчас нельзя. <…> Каждый делегат был по горло напичкан революционными словами и программами.

На съезде, приветствуя его, выступал Брусилов, сказав, между прочим:

– Я приветствую в вашем лице самую свободную армию…

И это говорил старый генерал, генерал-адъютант, носивший вензеля императора, сорок лет прослуживший на военной службе! <…> Ведь мы все его помним в Самборе во главе 8-й армии, когда боялись и избегали его встречать на улице. Мы все помним, как он разжаловал нескольких унтер-офицеров за неотдание чести.

Н. Ф. Финдейзен, 16 июня

Разруха идет гигантскими шагами. Кажется, нынешнее «временное правительство», распоряжающееся еще бесцеремоннее и глупее прежнего царского, – скоро так надоест, что его просто выгонят. Цены растут, налоги самовольно набавляют; на все, что прежде требовало санкции Государственной Думы (она, как Пошлепкина «сама себя высекла»!), теперь точно так же проводится указами. Бироны, да и только, напрасно прикрывающиеся фиговым листом «из-под свободы». Все это надоело до тошноты.

Л. А. Бызов, 17 июня

Полки 17-ой дивизии должны были смениться полками 55-ой дивизии. Но 55-ая дивизия отказалась исполнять приказ, и полки не пришли. Сегодня к вечеру товарищи из 17-ой дивизии, уже прошедшие довольно большой конец в сторону Куренца, где они должны были стать в резерв, принуждены были возвращаться обратно. Ворчат на начальство, что оно будто бы хотело открыть фронт, что они не уйдут, пока не подойдет 55-ая дивизия, все это довольно-таки худо и неприглядно. Скорее бы в наступление – но непременно в удачное наступление. Так или иначе, а наступать нам необходимо, иначе бездействие совсем сломит и развратит армию. Впрочем, неудачное наступление, может быть, совершенно погубит все дело. Завтра проклятые большевики в Петербурге что-нибудь устроят. Ну пусть, пусть уж скорее. Хотя помечаю, что главное дело будет все-таки не сейчас еще, а только месяца через полтора. И худо, худо будет, если к тому времени не будет еще наступления.

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 18 июня

Отвратительный день: Messieurs de Soviet опять устроили променад, по несколько странной причине: открыт большевицкий заговор – произвести переворот и наградить нас великим счастьем в лице правительства Ленина-Зиновьева. Messieurs очень перепугались такой веселой перспективы, ринулись к казармам и заводам, забарабанили в 350 языков и уговорили «массы» не восставать. Чтобы массы не плакали и не скучали, решили сегодня пошляться по улицам с целью выявления единения пролетариата (хотя странное единение, если вчера чуть не подрались!). Я, конечно, на это игрище не пошел, только прогулялся по Каменноостровскому, видел, как какая-то сволочь тащила красную тряпку с надписью «Долой войну!» и еще какого-то черномазого жида на балконе дома Кшесинской (справедливость требует отметить, что жиду здорово свистели и кричали: «Немецкие деньги!»). Впечатление ужасное: что может быть гаже улицы, полной разнузданною, наглою, вонючею чернью!

«Газета для всех», 18 июня

Дворец Кшесинской.

(По телефону из Петрограда.)

Во дворце Кшесинской поздно ночью состоялось собрание солдат Петроградского гарнизона, которые вынесли следующую резолюцию: «Дворец балерины, выстроенный бывшим царем на народные деньги, должен быть признан народным достоянием и поэтому солдаты революционной армии решили его балерине не возвращать».

М. С. Анисимов, 18 июня

С 3-х часов легкие орудия открыли огонь химическими снарядами в тыл неприятелю на 6 верст, а тяжелые по окопам и по неприятельской артиллерии. Сплошь гудит, ничего не разберешь что делается, все смешано с землей и дымом вся местность покрыта точно ковром. Солнце покрылось дымом все, трудно описать. Не подается описанию. Орудия разогрелись очень сильно, почти докрасна, прислуга вся в поту до ниточки, лихорадочно исполняя свой долг. В 12 часов дня передают по телефону – наши заняли три линии окопов с пленными, бой продолжается в лихорадочном состоянии. Жара страшная, гремит и грохочет. Кругом аэропланы сверху, гудит артиллерия всех родов, лихорадочно работает, поднимая целые облака земли и всю ночь шел бой, точно ад рокотал.

А. А. Блок, 19 июня

Когда я вечером вышел на улицу, оказалось, что началось наступление, наши прорвали фронт и взяли 9000 пленных, а «Новое время», рот которого до сих пор не зажат (страшное русское добродушие!), обливает в своей вечерке русские войска грязью своих похвал. Обливает Керенского помоями своего восхищения. Улица возбуждена немного. В первый раз за время Революции появились какие-то верховые солдаты с красными шнурками, осаживающие кучки людей крупом лошади.

Ф. Я. Ростковский, 20 июня

Большевики стараются умалить ликование по случаю победы. Они разъезжают в автомобилях, говорят речи и разбрасывают листовки, говоря что наступление не нужно, что все это буржуям только на руку и т. п. В Петрограде масса митингов. <…> Дача Дурново, место пристанища большевиков, взята Преображенцами. Большевики протестуют, утверждая, что это были не Преображенцы, а переодетые, и что солдаты этого не могли сделать. Дворец Кшесинской опять занят большевиками.

Н. Д. Соколов военному министру, 22 июня

20 июня делегация Исполнительного Комитета в составе солдат: Ясайтиса, Вербо, Розенберга и Николая Дмитриевича Соколова имела собеседования с несколькими полками 10-й армии; беседы с тремя полками прошли вполне успешно, но собеседование с 703-м полком, который и военному начальству и местным комитетам был известен как самый дезорганизованный, кончилось крайне печально; продолжительные речи Соколова и Вербо, сводившиеся к требованию подчинения большинству демократии, обращенные к четырехтысячной толпе были заслушаны спокойно, но когда начались прения, один солдат краткую свою речь закончил обращением, не следует ли ораторов задержать, дабы воспрепятствовать им пропагандировать повиновение начальству, требующему теперь наступления; несколько голосов закричало: «да, следует», один солдат по адресу Вербо крикнул: «да это переодетый офицер», а другой по адресу Соколова: «я его знаю, он помещик, я работал у него как рабочий». После этого оратор-солдат ударил Вербо своей металлической шапкой, а большая толпа набросилась с кулаками на Розенберга, Ясайтиса и Соколова; первые двое отделались легкими царапинами, Вербо получил несколько ударов в голову, а особенно тяжелые удары были нанесены Соколову, весь он был облит кровью; когда его, окровавленного, вели под арест в штаб полка, провожавшая толпа громко обсуждала, что с ним сделать: одни предлагали расстрелять, другие утопить, третьи намеревались бросить его на проволочные заграждения…

Ф. Пухмарев, 23 июня

Русский солдат не привык еще к свободному пониманию того, что стоило громадных жертв, к чему веками стремились ученые люди, для солдата нужен кнут и нагайка, а не разумное толкование, что кажется и сделано гениальным вождем армии г. Керенским и мы очень будем рады если будут приняты в отношении изменников Родины самые крутые меры наказания, не исключая казни, только чем и можно закрепить еще молодую Революционную Россию и не дать коварному врагу укоренится и пустить корни на русской земле.

Ты сама знаешь, что может случится если нам будет продиктован мир тем кого обожает Германия, а солдаты на заключение мира смотрят, как на простую вещь – лишь бы мир и ему больше ничего не треба. Если ему станешь толковать о последствиях мира то он сейчас тебя и по зубам или скажет: Если хочешь хорошего мира, то иди и добывай его, а мне уже не под силу нести военное ярмо и жизнь для меня дороже твоего всякого мира. Вот тут с ним и потолкуй и сделай людей любящих родину.

Р. Ивнев, 24 июня

Большой проспект около Введенской. В трескучем вагоне трамвая (второй, прицепной) солдат (молодой, во цвете лет так около 30-ти, русский) жаловался на «новые порядки», которые будто хуже порядков «Николая Кровавого». Под конец он сказал: «Я против «наступления». Я уж лучше в Германию уеду, там заработаю больше…» Поднялся шум. Я схватился за голову и выбежал. На ходу соскочил. Точно по лицу меня ударили.

«Новое время», 25 июня

Большевики и кронштадтцы на гастролях.

Газеты жалуются на наплыв ленинцев в провинцию. «Киевская Мысль» передает, что приехавшие в Киев представители кронштадтского совета рабочих и солдатских депутатов выступили уже на целом ряде митингов и собраний. На митинге рабочих арсенала была, после речей кронштадтцев, принята большинством двух тысяч голосов против трех резолюция с выражением сошествия кронштадтцам в их борьбе за идеалы последовательного революционного социализма.

В Рыбинске в пьяном виде был. задержан рядовой 1 автомобильной роты Свистунов. Выпущенный на утро из камеры протрезвевшийся Свистунов, передает «Рыбинский Листок», стал угрожав рыбинским милиционерам жестокой расправой.

– Я привезу из Кронштадта товарищей большевиков, говорил он, и мы разнесем весь город.

В Ростове-на-Дону большевики, соединившись вместе с черносотенцами, противодействовали сбору на заем Свободы и избивали раненых солдат, принимавших участие в сборе.

Какой сброд иногда стоит во главе большевистских шаек в провинции, видно из следующего сообщения саратовских газет.

Камышин – уездный город – доселе славился арбузами, а ныне в нем появился «Ванька Сельдерей» – бродяга из Астрахани. Собрав кучку горланов и проходимцев, «Сельдерей» сумел привлечь на свою сторону довольно многочисленную группу солдат запасного полка, которым «Сельдерей» заявил, что он уполномочен Лениным и «кронштадтским императором Рошалем» объявить Камышинскю республику.

«Петроградская газета», 25 июня

Манифестация в честь полков «18 июня».

21 июня при торжественной обстановке были вручены знамена 1-му отряду добровольцев инвалидов и 1-му женскому батальону Смерти. На левом фланге женского батальона Смерти стояла, в костюме прапорщика командир батальона Бочкарева. Присутствовали отряды казаков и моряков. По прибытии на площадь командующего Петроградским военным округом ген. Половцева, оркестры заиграли марсельезу. Был отслужен молебен, а затем были вынесены знамена. Отряд добровольцев-инвалидов получил георгиевское знамя, а женский батальон Смерти получил белое знамя. Священники освятили знамена. Отряды стройными красивыми рядами проследовали мимо генерала Половцева и дружно отвечали на его приветствия. Затем они выкинули плакаты: «Да здравствует Временное Правительство», «Да здравствует Керенский», «Да здравствуют победные полки 18 июня», «Да здравствует Революционная Армия», «Да здравствуют доблестные Союзники», «Долой изменников Родины». 23-го июня женский отряд уехал из Петрограда на фронт.

Н. П. Окунев, 26 июня

Вчера совершал «гражданский» долг: подавал свою записку по выборам в городскую думу. Поддержал «бедных» кадетов. Победа будет за списком № 3, по которому идут социал-революционеры. В течение прошлой недели Москва облепилась и засыпалась с аэропланов и автомобилей рекламами семи политических партий, и было у нас, как в настоящей Европе. Бабы и те шумели, и в воздух уже не чепчики бросали, а любезные им списки: буржуйки – № 1, кадетский, а кухарки – те самый ядовитый, № 5, большевистский. Митинги и митинги без конца. Много было ругани, драк и праздности.

Е. И. Лакиер, 27 июня

18-го было наступление. Керенский сделал прямо чудеса и воодушевил солдат. Он все время был в зоне огня и с опасностью для жизни поднимался на аэроплане над позициями противника. За последнее время бродили упорные слухи о том, что он убит, потом будто бы что подал в отставку. А противная К. распространяет слухи, будто у него пять любовниц-евреек, что он морфинист и вся его рука исколота шприцом.

Большевики всюду терпят поражения. Так им и надо.

«Новое время», 27 июня

Изменники.

Кучка стрелков расформированной сибирской дивизии прислала на имя военного министра Керенского и верховного главнокомандующего письма с угрозой стереть их с лица почли за начатое наступление.

На имя военного министра получено следующее письмо:

«Мы стрелки Сибирского полка в составе 214 человек выносим резолюцию следующую: просим выпустить немедленно товарища поручика Хаустова и вернуть его в свою часть. В случае невыполнения нашей резолюции мы будем в Петрограде в составе трех человек от роты, мы примем решительные меры с вами, г. Керенский, вооруженной силой, где вы будете убиты, как прежняя ненасытившаяся еще кровью собака. Ты изменник нашей свободы, ты хочешь быть властителем России, но нет ты быть не можешь, у тебя голова не с того конца затесана. Долой тебя, Керенский, издатель железной дисциплины, ты хочешь опять все поставить, как было раньше. Уходи с поста, пока еще не поздно, а нам трем человекам и смерть за свободу в борьбе будет прекрасна. Долой Керенский. Да здравствуют солдатские и крестьянские депутаты. Долой Временное Правительство, которое состоит из буржуев проклятых. Долой, уходите, пока не поздно. Долой паршивую скотинку. Долой, долой, долой, расформировщика полков Керенского!».

Второе письмо, адресовано А. Ф. Керенскому и ген. Брусилову.

«Вы просили нас, чтобы мы наступали на Германцев. Нет, мы на Германца наступать не будем, а будем наступать в скором времени на русских буржуев, мы их всех переколем на штыках и вместе заколем генерала Брусилова, Керенского заколем. Ожидайте смерти. Керенский и Брусилов».

«Правда», 27 июня

О наступлении.

Совет Рабочих и Солдатских Депутатов Выборгского района, заслушав 24 июня доклад и обсудив о наступлении нашей армии на фронте по приказу Временного Правительства, вынес следующую резолюцию:

Что наступление нашей армии на фронте есть акт политический, а не стратегический, и потому мы глубоко возмущены и протестуем против авантюры Временного Правительства, которое ведет наступление за старые грабительские договоры, но прикрытые пышными фразами граждан Церетели, Чернова и компании, мы заявляем, что этим наступлением наносим удар русской и надвигающейся мировой революции, а выгодно только англо-французскому и германскому империализму и контр-революции, которая поднимает голову в России, и потому мы всю ответственность за эту политику наступления слагаем на Временное Правительство и поддерживающие его партии меньшевиков и эсеров. Мы убеждены, что только революционными усилиями трудящихся масс всех народов можно окончить войну, а для этого нужно не наступление на фронте, а наступление на буржуазию внутри всех воюющих и невоюющих стран для перехода власти в руки народа.

«Петроградский листок», 27 июня

Послание хиромантки А. Ф. Керенскому.

Военным министром получено следующее предсказание хиромантки города Рузы Московской губернии:

«Шлю свое предсказание. Получите удачу. В Рижском заливе будет уныние врага. Тайная дорога на суше Рига. Успокоитесь возмездием врагу и повышением кого-то на доброе дело».

Р. М. Хин-Гольдовская, 28 июня

Победа была точно вспышка магния… Мгновенная молния

– и опять вьюжная тьма… Какая тоска!., грызущая, гложущая, от которой можно возненавидеть всю «тварь земную»… Как противно зрелище разнузданного человеческого стада! Прежде можно было спасаться от жизни в уединении: укрыться в монастыре, закопаться в книги, бежать за океан… А куда убежишь от замечательной русской революции!.. В Москве вон только что прошли городские выборы. Большинство получили эс-эры. Городским головой будет какой-то доктор Руднев

– по общим отзывам – совершенно тупой господин, ничего в городском хозяйстве не смыслящий, помощником его Минор, – старик, проведший всю жизнь в тюрьмах Сибири и эмиграции! У «кадет» 30 мест, у большевиков 19… Можно себе представить в какую помойную яму превратят Москву эти новые «хозяева»…

«Петроградская газета», 29 июня

(Из военной хроники).

Русская свободная армия, точно в сказочных «семиверстных сапогах» быстро продвигается вперед, захватывая массу пленных что до безумия тревожит противника.

Июль

А. В. Тыркова-Вильямс, 1 июля

Винавер вчера рассказал, что возможен кризис правительства из-за украинского вопроса. Керенский, Церетели и Терещенко потребовали из Киева по телефону немедленного ответа, согласно ли правительство на то, о чем они договорились с Радой. Министры кадеты решили требовать, чтобы вопрос был решен не по телефону, а с приездом сюда и министров и украинцев. Если бы это не прошло, кадеты должны уйти из кабинета.

«Вечерний курьер», 3 июля

Правительственный кризис.

(По телефону от нашего корреспондента).

Сообщают о подаче в отставку министров-кадетов. <…> Причиной ухода являются разногласия по Украинскому, земельному и другим вопросам. <…> Министр Керенский, вчера приехавший в Петроград, считает новый правительственный кризис, вызванный кадетами, ударом в спину революции. <…> Вчера состоялось заседание центрального комитета партии народной свободы. Милюков прочитал декларацию правительства по украинскому вопросу. После обсуждения кадеты пришли к выводу, что декларация не приемлема для них. До Учредительного Собрания, по их мнению, недопустимо расчленение России, каковым, по существу, является издание акта о полной автономии Украйны.

А. А. Блок, 3 июля

Какая душная ночь, скоро час, а много не спящих людей на улице, галдеж, хохот, свинцовые облака. <…> Через Николаевский мост идут рабочие и Финляндский полк под командой офицеров, с плакатами: «Долой Временное правительство». Стреляют (будто бы пулеметы). Также идет Московский полк и пулеметная рота (рассказывают на улице). Я слышу где-то далеко «ура». На дворе – тоскливые обрывки сплетен прислуг. Не спит город.

«Рабочая газета», 4 июля

Снова тревожные дни.

Вчера едва только весть об уходе министров кадетов распространилась по городу, как в рабочей массе и среди солдат началось волнение. Особенно сильно оно проявилось на Выборгской стороне. Солдаты обходили заводы призывая рабочих идти свергать Временное Правительство. Первый пулеметный полк снарядил автомобили с пулеметами, которые под красными знаменами («Вся власть Советам») разъезжали по городу. Всюду шли митинги.

В Центральном Исполнительном Комитете и руководящих организациях партий все время происходили совещания.

На Выборгской стороне солдаты пулеметчики на заводах и на улицах требовали присоединиться к их требованиям (захват власти Советом Рабочих и Солдатских Депутатов, долой 10 министров – капиталистов и другие). Движение на Финляндской железной дороге приостановлено. На заводах настроение сдержанное. Ночные смены не работают.

В. В. Згура, 4 июля

Москва также не остаётся спокойной. Сейчас вернулись с митинга. На Скобелевской площади огромнейшая толпа народа. С одной стороны только солдаты. Памятник весь облеплен: стоят с боков у фигур солдат, сидят на вершине пьедестала, в ногах у лошади. К Совету рабочих депутатов также толпа, но разнообразная. Красные плакаты «Вся власть Советам рабочих депутатов», «Долой министров – капиталистов» и ещё какие-то. На площади появился солдат. «Товарищи» и он стали созывать куда-то солдат. Они покинули площадь. Другая группа, также солдаты, направилась к Тверской: «Долой большевиков! Да здравствует Временное правительство! Ура!». Но их было меньшинство, но они всё-таки продолжали кричать: «Мы солдаты революционной армии и мы не можем оставаться с большевиками». И они куда-то пошли, увлекая за собой порядочную толпу.

«Петроградская газета», 5 июля

Вооруженная манифестация в ночь на 4 июля.

3-го июля до восьми часов вечера на улицах Петрограда все было мирно и спокойно. На Невском проспекте царила обычная деловая сутолока и ничто не предвещало тех трагических событий, которые вскоре разыгрались.

В начале 9-го совершению неожиданно, с Литейного проспекта примчался на Невский открытый автомобиль, на котором были укреплены два пулемета. Несколько солдат и один человек в штатском, находившиеся в автомобиле, держали в руках ружья на изготовку, словно собираясь стрелять. Появление этого автомобиля и солдат, вооруженных до зубов, вызвало общее недоумение.

– В чем дело? Кто это? – задавали друг другу вопросы прохожие.

Недоумение сменилось тревогой, когда вслед за вооруженным автомобилем показались один за другим три грузовика, на которых было установлено по несколько пулеметов и находилось много солдат, в самых воинственных позах и с ружьями на перевес.

– Долой Временное Правительство! – кричали солдаты, – Смерть буржуям!

Толпа заволновалась. Все разбились на ряд летучих митингов. Чувствовалось, что приближается что-то роковое. <…> Вооруженные солдаты бросилась к ресторанам, у которых дежурили таксо-моторы и автомобили собственников.

– Именем революции автомобиль конфискуется! – заявляли солдаты и, установив на моторе пулеметы, садились в него и уезжали.

«Трудовая копейка», 5 июля

Вся вчерашняя демонстрация была задумана уже давно. Программа ее был разработана особым комитетом штаб-квартиры большевиков в особняке Кшесинской.

В течение всего вчерашнего дня раздавались телефонные распоряжения по заводам и войсковым частям. Между 3 и 4 часами телефонистки были буквально замучены требованиями соединения из заречных частей с особняком Кшесинской.

Выйдя из казарм, пулеметчики, дойдя до Литейного моста, решили выждать присоединения к ним рабочих завода Парвиайнен, а также солдат Московского полка. Когда это подкрепление явилось, то процессия с плакатами «Долой министров», «Вся власть Советам Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов» направилась к центру города. <…>

Наиболее крупное столкновение произошло ночью у Казанского собора. Собравшаяся на углу Казанской улицы толпа была напугана неожиданными выстрелами. Раздался крик о том, что стрельба идет из углового дома. Тогда от толпы отделилось несколько вооруженных лиц и начался обстрел Казанского собора. Во время перестрелки было ранено 7 человек. Ночью город представлял собою вооруженный лагерь. <…> Стрельба у Казанского собора послужила сигналом для дальнейших вооруженных столкновений.

Солдаты, участвовавшие в движении, очень мало разбираются в происходящем.

– Почему вы выступили? – спрашиваю у одного,

– Сам не знаю, говорят, что надо идти. Взял винтовку, патроны и пошел.

И таких большинство. Красной нитью во всех разговорах проходит неудовольствие последним распоряжением военного министра о сорокалетних солдатах, которым приказано вернуться из отпуска.

На этом главным образом играют большевики. <…> Сторонники умеренной части Советов Рабочих и Солдатских Депутатов, в лице большей части петроградского гарнизона, во вчерашней демонстрации участия не принимали.

Р. М. Хин-Гольдовская, 5 июля

Сегодня появилось подписанное князем Львовым воззвание Временному Правительству о разоружении провинившихся полков и действовавших с ними рабочих, о воспрещении вооруженных манифестаций и принятии самых строгих мер против бунтовщиков. <…> Главный атаман – Ленин – конечно самый крупный из выпущенных на расхлябанную, очумелую Россию волков. Фанатик-садист, бездонный циник, безмерный честолюбец? Вероятно, все вместе. Его «обращения» к «широким массам» резко отличаются от расплывчатой и пошлой фразеологии его адъютантов. Его слова, точно гвозди, которые он молотком вколачивает в твердые черепа своих ацтеков. Коротко, грубо, просто, властно. Чрезвычайно элементарно, но… талантливо.

Даже в печати эти жесткие, хлещущие, беспощадные слова производят впечатление. Чувствуется, что этот господин далеко пойдет. Хотелось бы послушать его живую речь. По портретам – в газетах и на открытках – он красотой не отличается. Скуластое лицо из типа ломброзовских delinquente – раскосые глаза, скуластый лоб уходящий до затылка, маленький курносый нос, рот как лезвие ножа, жидкая бороденка, челюсть орангутанга, огромные, растопыренные уши… И наверное, есть женщины, которые от него без ума…

«Русская воля», 5 июля

Расследование о темных деньгах Ленина и Ко.

От Исполнительного комитета Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.

В связи с распространившимися по городу и проникшими в печать обвинениями Н. Ленина и других политических деятелей в получении денег из темного немецкого источника, Исполнительный Комитет доводит до всеобщего сведения, что им, по просьбе представителей большевистской фракции, образована комиссия для расследования дела.

В виду этого, до окончания работ комиссии, Исполнительный Комитет предлагает воздержаться от распространения позорящих обвинений и от выражения своего отношения к ним и считает всякого рода выступления по этому поводу недопустимыми.

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 6 июля

Слава Богу, позор кончается! Спас дело Переверзев. В ночь на сегодня он представил представителям гарнизона документальные данные о подкупе большевиков немцами, и возмущенные солдаты решили выступить против большевиков. Уже вчера казаки без труда (хотя, к сожалению, с ранеными и убитыми) рассеяли нестройную толпу на Миллионной и на Невском, а сейчас идет быстрое усмирение восстания. Юнкера без боя заняли дом Кшесинской. Петропавловка, которой так боялись, что бабахнет по городу, сдалась без выстрела. Внушает опасение лишь Кронштадт. Молодец Переверзев. За это ему можно простить и дачу Дурново, и дом Кшесинской.

«Листок Правды», 6 июля

Не имея возможности выпустить сегодня очередной номер «Правды», мы выпускаем «Листок Правды».

Завтра мы надеемся выпустить очередной номер «Правды».

Спокойствие и выдержка.

Рабочие! Солдаты!

Демонстрация 3–4 июля закончилась. Вы сказали правящим, каковы ваши цели.

Тёмные и преступные силы омрачили ваши выступления, вызвав пролитие крови. Вместе с вами и со всей революционной Россией мы скорбим о павших в эти дни сынах народа. Ответственность за жертвы падает на подпольных врагов революции. Но исказить смысл вашей демонстрации им не удалось и не удастся. Теперь остается ждать, какой отклик найдет во всей стране ваш клич: «Вся власть Советам!» Демонстрация закончилась, – начинаются снова дни упорной агитации, просвещения отсталых масс, привлечения на нашу сторону провинции. <…> Никаких выступлений на улицы, никаких столкновений. <…> Стойкость, выдержка и спокойствие – таков наш пароль!

Б. В. Никольский, 7 июля

Сейчас по летнему времени ровно половина первого. Уличный бой кипит. Пули так и щелкают, гудят сирены, вдали где-то кипит огромный котел. Где – никто не знает. Артиллерийских звуков никаких: пулеметы, броневики, винтовки.

Ночь тихая, теплая, светлая. Все окна настежь, везде высунувшиеся фигуры, на всех балконах люди. Бой кипит, но не знаю, между кем и кем, где, почему, что и как. То пальба рядом, от Синего моста; то, кажется, где-то на Неве за Николаевским мостом. Во всяком случае совершаются какие-то весьма крупные события. В телефон никого не дозвонился, спросить некого. <…> Чувствуешь себя животным, которое присутствует при катастрофических событиях, но ни понять, ни осмыслить ничего не может и потому жует себе свою жвачку, или ищет блох, или вообще занимается текущими хозяйственными делами. И любопытно, черт возьми, кто же с кем сейчас сражается?

«Малая газета», 7 июля

Взятие ленинского штаба.

Штаб верховного главнокомандующего армии немецких прихвостней и шпионов Ленина, помещавшийся в доме Кшесинской, вчера был осажден русскими войсками и взят без сопротивления.

Накануне особняк был приведен в боевой вид. На крыше расставлялись пулеметы, обитатели усиленно вооружались. Но когда прибыли роты семеновцев, кексгольмцев и петроградцев, подкрепленных ротой моряков Дальнего Востока, под командой помощника начальника военного округа поручика Козьмина, ленинцы сдались на милость победителей.

Одновременно был очищен от ленинцев и цирк «Модерн».

В особняке Кшесинской найдено много важных документов.

«Новое время», 7 июля

Арест лидеров большевиков.

7 июля прокурорский надзор, на основании распоряжений Временного Правительства, подписал ордер об аресте Ленина, Зиновьева, Троцкого и Каменева.

Поздно вечером Троцкий и Каменев сообщили по телефону в Исполнительный Комитет, что они согласны немедленно явиться и отдаться в руки властей, но только при том условии, если Центральный Комитет Всероссийского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов также подпишет ордер об их аресте.

Несмотря на то, что распоряжение об аресте лидеров большевизма произвело сильное впечатление на членов Центрального Комитета, общее мнение таково, что ордер об аресте большевиков будет подписан и Центральным Комитетом.

А. В. Орешников, у июля

На Керенского в Полоцке совершено покушение, к счастью, не удавшееся. Южнее Калужа идет бой, у нас большие потери. В «Вечернем времени» напечатаны сенсационные новости: князь Львов, председатель Совета министров, вышел в отставку; на фронте Сморгонь – Крево начался сильный бой; в петроградских газетах напечатано обличительное письмо Бурцева с именами лиц, работавших над разрушением России, между ними Ленин, Троцкий, Стеклов, Козловский и другие и в заключение Максим Горький! Неужели правда, что Горький оказался таким негодяем-изменником. Кому же верить? В Петрограде опять стрельба.

«Новое время», 8 июля

С фронта получены очень тревожные сведения. А. Ф. Керенский выехал в действующую армию.

М. С. Анисимов, 8 июля

Слышны кой-где голоса: «поторопились со свободой, с молодой революцией, а малороссы требуют автономию, а сибиряки не хотят защищать Украину, пущай Малороссия защищает-де свои права, довольно, мол, защищали 3 года, а малороссы разгуливают по городу Киеву, а защищать не идут свою Украину и на пополнение не идут». <…> Немецкие аэропланы летают точно мухи, а наших аэропланов отсутствует, в войсках настроение очень плохое, наступать не хотят и фронт держать отказываются.

В. Г. Болдырев, 9 июля

Драма на юго-западном фронте, грозящая свести на нет все наше положение в Галиции, покрыть позором революционную армию и погубить Россию, – наконец, отрезвила наших правителей-идеологов. Но теперь суровые приказы могут уже остаться пустым звуком и, как не опирающиеся на реальную силу, явятся лишь простым лоскутом бумаги.

Армейские Комитеты и комиссары правительства в отчаянии телеграфируют по всем направлениям и, конечно, безуспешно.

Главкоюз и командарм 11-й отдали распоряжение расстреливать бегущих. Через 4 месяца пришли к старому приему, который с такой пышностью и отвагой был отменен Керенским!

Т. Д. Ходолей-Рожкова, 10 июля

Сегодня ходят тревожные слухи, что собираются нагрянуть «Полуботьковцы». Говорят что это малороссийский отряд который грабит людей. Хотя наверное кто они и что им надо я не знаю.

Рабочие уже давно разделились на 2 группы, на большевиков и меншевиков. Большевики хотят скорей кончать войну, но это теперь невозможно, потому что немцы через несколько лет начнут опять воевать с новыми силами, а надо их совсем победить, чтобы они не смели больше сунуться воевать. Меншовики этого и хотят, а большевики напротив не хотят. Между прочим ловят дезертиров. Поймали 5 человек. Обыскивали дачи. Дезертиры убили одного кирасира (кирасиры охраняют Малютинку) и одного закололи. Мама очень волнуется и боится полубатьковцев, а Хеля (она у нас гостит) смеется над ней и изображает все в комическом виде.

«Русская воля», 10 июля

Неизмеримое бедствие.

Все возрастающее разложение в войсках.

Копия телеграммы Исполнительного комитета Юго-Западного фронта, армейского комитета XI армии и комиссара XI армии на имя военного министра, Временного Правительства, Центрального Комитета Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, Исполнительного Комитета Совета Крестьянских Депутатов и верховного главнокомандующего:

Начавшееся 6-го июля немецкое наступление на фронте Х1-й армии разрастается в неизмеримое бедствие, угрожающее, быть может, гибелью революционной России.

В настроении частей, двинутых недавно вперед героическими усилиями сознательного меньшинства, определился резкий и гибельный перелом.

Наступательный порыв быстро исчерпался. Большинство частей находится в состоянии все возрастающего разложения. О власти и повиновении нет уже речи, уговоры и убеждения потеряли силу, на них отвечают угрозами, а иногда расстрелом. Некоторые части самовольно уходят с позиций, даже не дожидаясь подхода противника. Были случаи, что отданное приказание спешно выступить на поддержку обсуждалось часами на митингах, почему поддержка запаздывала на сутки.

При первых выстрелах неприятеля части нередко бросают позиции. На протяжении сотни верст в тыл тянутся вереницы беглецов с ружьями и без них, здоровых, бодрых, потерявших всякий стыд, чувствующих себя совершенно безнаказанными. Иногда так отходят целые части.

Члены армейского и фронтового комитетов и комиссары единодушно признают, что положение требует самых крайних мер и усилий, ибо нельзя останавливаться ни перед чем, чтобы спасти революцию от гибели. Сегодня главнокомандующим Юго-Западным фронтом и командиром XI-й армии, с согласия комиссаров и комитетов, отданы приказы о стрельбе по бегущим. Пусть вся страна узнает всю правду о совершающихся здесь событиях, пусть она содрогнется и найдет в себе решимость беспощадно обрушится на всех, кто малодушием губит и продает Россию и революцию.

И. С. Ильин, 11 июля

Еду к себе. Корнилов издал приказ о смертной казни. Решительные и безоговорочные меры положительно сразу как-то подействовали отрезвляюще. Может быть, этому замечательному человеку и удастся что-нибудь сделать.

Разгром на фронте, кажется, ужасный. Мало того, что все бежит, но и еще по дороге разбивают склады, грабят, напиваются, тех, кто пытается остановить, убивают.

В поездах ехать прямо отвратительно. Все ободрано, все загажено – революционная армия, «самая свободная в мире», растаскивает все решительно, очевидно, понимая буквально, что теперь все народное.

«Русское слово», 12 июля

Мой ответ М. Горькому.

Сегодня на страницах «Новой Жизни» я прочел письмо М. Горького ко мне. Своим содержанием оно нисколько не удивило меня, хотя и было подписано М. Горьким, – автором целого ряда недавно появившихся статей о культуре и культурности. <…> Я говорю, конечно, не о стиле письма, не о той культурности, с которой оно написано.

В этом отношении М. Горький не мог меня изумить даже и таким письмом. Я помню, как все ахнули от его письма, в котором он обратился в 1906 году ко всей республиканской Франции. С Горького, как публициста, много спрашивать нельзя, так как в этом отношении ему, большому художнику, было мало дано.

Вот те слова письма М. Горького, которые мне было действительно тяжело прочитать: «Я и мои товарищи и впредь будем писать в «Новой Жизни» то, что мы писали, и так, как мы писали, – это разумеется само собой».

Т. е., неужели М. Горкий теперь повторит на страницах «Новой Жизни» то, что было сказано в первом нумере этого органа в статье: «Не трогайте Ленина»? Неужели он и теперь будет отстаивать большевизм так, как он его отстаивал до сих пор?

Если после 3 и 4 июля, после всего того, что большевики натворили в Петрограде, в России и на фронте, М. Горький не может понять, какую роль его заставляют играть участники «Новой Жизни» и понять, чему он служит, то это составляет не только его личное несчастье, но и несчастье русского общества, которое всегда любило М. Горького, гордилось им, надеялось на него, как об этом я недавно говорил. <…>

Свобода слова и свобода печати дают полную возможность М. Горькому и его «Новой Жизни» защищать и пропагандировать их взгляды. Та же свобода дает и нам возможность протестовать против их пропаганды. Для нас эта их пропаганда является, со стороны одних сознательной, со стороны других – бессознательной изменой родине, в самый трагический момент ее истории.

В. Бурцев.

Л. Б. Мартынова, 13 июля

Ригу положим не взяли, но Тернополь у немцев. Наши бросились в наступление, но дела все же плохи, часть армии продолжает бежать. В Петрограде паника.

В. И. Селивачев, 13 июля

Сегодня, 13-го, вечером разнузданная толпа в деревне Пробужна стала грабить и поджигать дома; офицеры штаба 12 корпуса стали уговаривать. Тогда послышались крики: «Шпионы, провокаторы», и трое офицеров были ранены выстрелами из этой толпы. Я приказал немедля расстрелять подстрекателя. <…> Вчера, 12-го, приезжали комиссар фронта Савинков и комиссар 8 армии Филоненко. Наглость, с которой они разговаривали со мной, была неописуема, – в каждом слове ясно сквозило желание унизить командный состав, и это желание было так сильно, что Савинков не удержался, чтобы не сказать мне: «Мы настаиваем на предании суду всех виновных начальников. Теперь, слава богу, введена смертная казнь, и не только для одних солдат».

«Газета для всех», 14 июля

Расстрелы изменников.

По приказанию генерала Корнилова и согласно распоряжения правительства армии, начались расстрелы изменников, трусов, предателей и мародеров, доведших русскую армию до катастрофы.

А. Е. Снесарев, 15 июля

Они, эти бродяги, дезертиры, грабители, насильники, а в душе, как общий тип, трусливые и дрянные солдаты, отравляют все наше существование; еще нам-то в этом отношении сносно, так как мы всегда в сфере огня, а бездельники эти его не любят, но дальше от нас вглубь дезертиры собираются кучами и толпами, и там они ужас не только для населения, но и для штабов, транспортов, обозов. Когда мы их встречаем на нашем пути, то кричим им: «Куда тащишься, сволочь!», и они, поджав хвост, виновато плетут нам какую-либо оправдательную историю, но на 20–25 верст от фронта они уже дерзки и невиновны, они рассказывают другие истории и ведут себя нагло. На 30–35 верст их наиболее густая волна, а дальше вглубь страны они все больше и больше редеют, пока наконец не становятся отдельными единицами; такие единицы улавливаются еще даже на 150 верстах от фронта. Что они делают – этого нельзя передать; даже мы иногда, проезжая ночью по деревням, слышим крики насилуемых женщин, но у нас эти насильники, как правило, обычно этим самым актом и кончают свою карьеру.

Обращение солдат 17-й Сибирской стрелковой дивизии к В. И. Ленину и большевикам, 15 июля

Товарищи социал-демократы! Во-первых, будем просить всенародного защитника Ленина поместить нашу единодушную с вами речь в вашу справедливую, издаваемую вами газету «Правду», которую мы читаем. Уразумеем, действительно есть у нас защитники нашей жизни и наших интересов. Единодушный товарищ Ленин прибегните к помощи нашей и не дайте нас в руки буржуям, чтобы, которые пили раньше с нас кровь и теперь хотят тоже пить. Просим вас, товарищи большевики, бить буржуев, которые кричат войну до победы. Если вы с ними не справитесь, то позовите нас на помощь. Мы с ними расправимся. Просим вас, товарищи большевики, столкнуть министров буржуев, которые изверги рода человеческого, губители народные. Передайте военному министру Керенскому, чтобы он к нам лучше не ездил, если хочет живым быть. Товарищ Ленин, вы не подумайте, что мы приедем вас бить. Мы знаем кого бить. Мы того будем бить, кто этой войны желает, а мы ее не желаем и кричим: «Да здравствует мир и наш товарищ Ленин!»

А. М. Ремизов, 15 июля

Республику еще никто не установил, а республиканские войска бегут: тут напрасно одних большевиков обвиняют, ведь жизнь-то одна мало кому охота помирать. А есть, может, и такие, в прежнее время пошли бы, а теперь… слушаться-то кого нынче. Ведь коли бы правда была… На власть революционной демократии посягнули не безумные, а сама власть революционной демократии.

Легко сказать: в подъяремных рабов и «темные силы»! Терзает родину неумелость, недуманье о родине, и все равно наше, а главное узость и замкнутость партий. И уж правду сказать, потерзали порядочно и доканают. А подъяремные рабы рабами и остались. Откуда же рабу и измениться. И ведь вот, палкой опять загнали в окопы. За эти месяцы столько было совершено насилия и не «темными силами», а партиями. Вспоминаю выборы у нас, ведь это один сплошной культ от спасителей революции. Был порядок, да сплыл и ужасы позорного строя все время перед лицом нашим. И никто на Руси ни в чем не уверен.

Да уж худшего, что есть, едва ли и было когда. Реки крови льются; убийства, насилия, грабежи, тюрьмы, каторга, все есть, все, все. Промышленность остановилась, голод, свободное слово задавлено, о совести что говорить, ее нынче никто не признает, да и нет ее. Такая «русская» свобода не дорога. И никто не дорожит ею.

А. М. Сиверс, 16 июля

Так много есть что записывать, и так мало времени для этого, что забываешь занести многое любопытное. Так, я совсем не отметил появление у нас правительственных комиссаров. Несколько дней болтался у нас комиссар при главкозапе капитан конной артиллерии Калинин, его прошлое – агитация в войсках, шесть лет каторги и два года поселений. Он принимал участие в выводе и разоружении солдат, не пожелавших исполнять боевые приказы. Другой тип, прапорщик Горвиц (или Гурвиц) – жид, выполняет ту же роль, хвастает, как он все великолепно инсценировал, горд своими «успехами» невероятно.

Был еще поручик Романенко – он еще почтеннее других, так как во время операции был впереди и подталкивал на наступление, но на днях был убит, и труп его изуродован, кажется солдатом 38-го корпуса. Он начал разговор с офицерами полка, подошли солдаты-делегаты слушать, о чем Романенко говорит отдельно с офицерами. Это подслушивание и контроль его, «правительственного комиссара», возмутило, и он приказал их арестовать. В ответ на это послышалось в солдатской толпе: «штык» – «провокатор», раздались выстрелы, которыми он был ранен или убит, а затем толпа набросилась на него.

Грязные, позорные сцены.

М. М. Пришвин, 16 июля

Пришел из леса караульщик и говорит, что он порубку остановить не может: вся деревня рубит и тащит.

– Не можешь караулить, не служи!

И он ушел. Мы подаем в земельный комитет заявление. Через месяц приезжает из города член социалистов-революционеров и социал-демократов.

– У вас, – спрашивает, – нет караульщика? Нет, тогда и спрашивать нечего.

Н. П. Окунев, 18 июля

Вот последний день войны, продолжающейся ровно года, и 142-й день революции, день московского обывателя: встал в 7,5 часов, выпил кофе и съел 4 яйца с подозрительным привкусом (ценою 11 копеек штука и стойка прислуги в хвосте за полсотней 2–3 часа). Купил газету (ю копеек), вести не лучше, не хуже вчерашних, купил газету сам, потому что все домашние пошли в хвосты за более существенным: кто за молоком, кто за хлебом. Осмотрел свою жалкую обувь, надобно сменить подошвы, да сказали, что дешевле 12 рублей сапожник не берет. Новые ботинки можно купить рублей за 70, а если встать в хвост у «Скорохода», то надо посвятить на это 3 дня (дают отпуски на кормежку и за «нуждой», т. е. так сговариваются сами хвостецы, чередуясь между собой). Пошел в контору. На трамвай, конечно, не попал, но мог бы доехать на буфере, если бы там уже не сидело, вернее, не цеплялось человек 20. По тротуарам идти сплошь не приходится. Он занят хвостами: молочными, булочными, табачными, чайными, ситцевыми и обувными. Зашел в парикмахерскую. <…> Пришел в контору; сотрудники угрюмые, неласковые, «чужие» какие-то (я – «буржуй», а они – № з). <…> Работают в конторах, на пристанях, на вокзалах, в амбарах (по транчасти) лениво, небрежно и часто недобросовестно. Цены на подымаются, а нравы падают. Дисциплины никакой нет. Мало-мальски ответственное дело (как у меня, например), а дрожишь беспрестанно. <…>

К вечеру вычитал, что Керенский опять слетал на фронт и, между прочим, заехал в Ставку, где состоялось опять совещание с участием Брусилова, Деникина, Клембовского (главнокомандующий Северным фронтом), Рузского, Алексеева, Величко, Савинкова и других высших чинов военного дела. Сколько в этой пресловутой «ставке» было уж разных сверхважных совещаний, и кажется, что ни одно из них не дало еще для изнемогающей России желаемого лекарства. Больна она сама, матушка, больны и знахари, лечащие ее. И теперь ничего не выйдет из нового совещания. Нужно перемирие, нужен конгресс. Будет уж, ведь целых три года воюем. Кто-кто не устал от войны, кто не пострадал от нее? <…>

По дороге из конторы на квартиру завистливо заглядывал в окна гастрономических магазинов и читал ярлычки цен: балык – 6–8 рублей фунт, икра 8-ю рублей фунт, колбаса 3 рубля 50 копеек – 4 рубля 80 копеек фунт, ягоды 80 копеек – 1 рубль фунт, шоколадная плитка 2 рубля 50 копеек и т. д. в этом же роде. Настроенный такими хозяйственными соображениями, придя домой и усевшись за обеденный стол, узнавал, что стоит то, другое. Фунт черного хлеба 12 копеек, булка из какой-то серой муки 17 копеек, курица 5 рублей 50 копеек (старая, жесткая и даже не курица, а петух), стакан молока (может быть, разбавленного водой) – 20 копеек, огурец 5 копеек штука, и это все приобреталось не где-нибудь поблизости от квартиры, а в Охотном ряду, так сказать, из первых рук, то есть с соблюдением всевозможных выгод.

После обеда пошли с горя, что ли, в электрический театр. Конечно, он набит битком, и надо было заплатить за вход по 1 рубль 50 копеек с человека, бывало, за эту же цену сидели в Малом театре, смотрели Ермолову, Садовского, Лешковскую.

Вот какая жизнь в Москве среднего буржуа на рубеже четвертого года войны и сто сорок пятого дня революции!

После театра чай, и на сон грядущий грешная молитва о благах для себя, для детей, для близких и родных, об упокоении усопших и мире всего мира!

О. А. Бессарабова, 18 июля

На вокзале. Жду дачный поезд. Носильщик говорит другому:

– Контрреволюция – это просто буржуазия, и делу конец. Не будет ее, не будет и контрреволюции.

– Другая народится.

– Да, другая, ты правду сказал. Другая, наша, не контрреволюция, а совсем новая, наша.

И. Береснев, 19 июля

Чувствую себя так скверно, что и описать трудно. Так обидно за русских, так я зол на солдат трусов, грабителей, мерзавцев и подлецов, что без сожаления многих бы расстрелял. В селе Копычинце солдатскую массу расстрелял броневой автомобиль из 2-х пулеметов, рассыпались живо бараны презренные. Одного негодяя расстреляли форменно перед всеми солдатами у церкви и они аплодировали. Я сегодня ненавижу солдат, которые недостойны не только жить в старом режиме, не говоря о свободе, а прямо их заживо в ад на рога чертям посадить. Бежали мерзавцы целых 80 верст и бежали не потому что кто нибудь гнал их, а просто услышали, что в тылу солдаты что хотят то и делают, вот и они двинулись целыми полками и дивизиями, побросали оружие, хлеб и все что можно, даже снимали сапоги и бросали, чтобы легче было бежать, так как кто то крикнул «емецкая кавалерия». На самом деле немцев на всём фронте было 1½ человека. В то время (это было в Подгайце) я чуть было не стал стрелять в бегущих, так я их презирал. Бежали и уезжали так, что давили друг друга, ломали повозки, автомобили, калечили друг друга, лошадей и все что попало на пути, ломали, жгли. Одним словом с 8 июля по 14 был сплошной кошмар.

М. Борисов, 20 июля

У нас идет смута, офицера приказывают наступать, а солдаты отказываются и говорят давайте нам скорее мир. Было два приказа о наступлении но солдаты отказались. Приезжал к нам Главнокомандующий армии и Генерал Брусилов и сказал: «Товарищи, почему не желаете приказа исполнять, отказываетесь наступать, а солдаты закричали «разве тебе охота наступать» и ругали его площадными словами и даже хотели убить. У нас большие беспорядки, офицеров арестуют.

В. М. Голицын, 20 июля

Три года длится позорный кошмар, а мы-то думали тогда о трех месяцах, много-много о шести! Как история осудит виновников этого позора! <…> Военные известия немного лучше. Керенский все меняет генералов, правда, осрамившихся. Прерванные было переговоры с кадетами возобновились, и на днях можно ожидать образования правительства.

Н. А. Романов, 22 июля

Вчера вечером Керенский внезапно приехал из города и остановился в лицее. Оказывается, всё правительство развалилось, он сам подал в отставку и ожидает решения, к которому должно прийти совещание разных партий, заседающее в Зимнем дворце.

«Новое время», 22 июля

Генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов назначен Верховным Главнокомандующим.

М. М. Богословский, 23 июля

У пристани во время 12-часового парохода я встретил нашего соседа лесопромышленника еврея Городинского из Рыбинска, который развернул при мне только что полученную газету, и мне бросились в глаза зловещие заглавия крупным шрифтом: «Конфликт Временного правительства с Верховным главнокомандующим», «Кризис власти», «Арест Гурко» и пр. и пр. Он прочел мне несколько выдержек. Тяжко! То, что происходит в Петрограде, – это агония социалистического правительства, совершенно бессильного и разваливающегося: подал в отставку и сам глава его Керенский. Собиралось совещание вождей партий в Зимнем дворце – точно консилиум врачей у постели больного. Я никак не думал, все-таки, чтобы наш социализм оказался настолько слаб и беспомощен, каким он теперь явился. На войне крах, пустая казна, полная анархия, отпадение Украины и Финляндии – вот его результаты. <…> Тот же сосед рассказал мне, что он на днях по коммерческим делам ездил в Москву и попал туда в то время, когда шли переговоры с кадетами и членами торгово-промышленной группы. В торгово-промышленном мире – все оживились и были полны надежд, начались и сделки. Затем, когда переговоры постигла неудача, все повесили носы.

А. Н. Бенуа, 23 июля

Вечером был созван совет из представителей партий, подобно тому, что должен был состояться в Москве, и на этом совете постановлено отставок министров не принимать и дать Керенскому составить министерство по своему свободному выбору. Терещенко тут же вернулся и сразу заговорил воинственные речи о спасении России, ссылаясь на то, что в продолжение всего своего министерства он не переставал укреплять доверии союзников к тому, что «Россия сдержит свои обязательства». <…> Ав то же время с фронта известие о новом прорыве. В то же время арестован Гурко за ведение монархической агитации в войсках. И публикуется прокурорским надзором род обвинительного акта Ленину и его «сообщникам» – документ, поражающий своей очевидной беспочвенностью, однако официально обвиняющий лидеров большевиков в измене и в немецком подкупе.

Однако омерзительнее всего ощущение общей трусости. Ведь не так уж люди глупы, чтобы не видеть, что вся причина бед – в войне, что, не покончив с ней, мечтать об оздоровлении России нельзя, что никакими порабощениями и «гибелями революции» мир с германцами не угрожает. Но вот этому отдать преимущественное внимание, с этого согласовать свою волю к действиям – никто не решается. <…> Вот и продолжает колесница лететь под гору, а какой там Змей-Горыныч ее стережет, одному Богу известно.

Р. М. Хин-Гольдовская, 24 июля

Газеты кошмарны. Не жизнь, а судороги какой-то бесконечной агонии.

Хрипит от изнеможения Керенский, что-то замышляет таинственный «Ропшин», ci devant (фр. «бывший» – прим. авт.) Савенков, генерал Корнилов грозится: «Коли не очухаетесь – иду на вы!»

Стонут Милюков и Родзянко. Маслеников и Пуришкевич без обиняков заявили в частном совещании Государственной Думы, что Россия гибнет от хулиганов, которые продали свою страну немцам.

Где же выход? Говорят: забыть все распри, объединиться, создать твердую власть… Рецепт хорош, только неизвестно, в какой an mort (фр. «год смерти» – прим. авт.) его можно состряпать. Как объединить Кокошкина с Чхеидзе, Пуришкевича с Нахамкесом, Родзянко с Черновым, Милюкова с Розенфельдами и Ганецкими!

Уж на что Керенский считался bonne a tout faire (фр. «домашняя прислуга» – прим. авт.) и тот не выдержал, и скрылся от русской «слободы» в финлядский санаторий. Да и не помогло. Его оттуда вызвали шифрованной телеграммой. Пожалуйте, мол Александр Федорыч, в Зимний дворец на совещание потому что отечество опять в опасности. Александр Федорыч пожаловал, совещались с 22-го на 23-е июля всю ночь до 8 часов утра, а кабинет так и не удалось составить. И Кропоткин уговаривал, и Плеханов убеждал, что не время драться за обои, когда валится дом, и кадеты соглашались: готовы де на все – только избавьте от контроля самозваного «совета» и отложите решение земельного вопроса до Учредительного Собрания. Ну, об это «самое» место и расшиблись. Чхеидзы возопили – Как!., это значит допустить посягательство на авторитет революционной демократии! Винавер и Милюков возражали: – Тогда возьмите сами власть, или доверьтесь Керенскому! Но «товарищи» ответственности не любят и упорно долбили: и власть не возьмем – еще не пришел момент, а на Керенского согласимся, если он два раза в неделю (!) будет представлять отчет Совету рабочих и солдатских депутатов… Вот «der Kurge Sinn der lungen Rade» (нем. «краткий смысл пространных речей» – прим. авт.) сегодняшних газет…

Е. И. Лакиер, 25 июля

Вторник. Будто бы взят немцами Очаков, и по городу ходят тревожные слухи об эвакуации Одессы, начинают уже эвакуировать банки.

У меня нет больше никакой надежды на благоприятный исход событий. Насколько раньше смотрела на все сквозь розовые очки и приветствовала революцию, настолько очки теперь так черны, что ничего сквозь них не видно. Ужасное чувство, когда любимый кумир оказывается на глиняных ногах и падает. Я слепо верила в Керенского, но теперь он делает ошибку за ошибкой, и я его больше не люблю и не преклоняюсь. Сегодня хотела даже снять со стены его портрет, но рука не поднялась…

«Русское слово», 25 июля

Новое правительство.

Коалиционное правительство, в таких муках рождавшееся, наконец, составлено. Это четвертое временное правительство революционной России образуют 18 лиц, из которых только 7 входили в прежнее министерство.

Кабинет может с полным правом называться коалиционным, так как объединяет все значительные политические партии, стоящие на точке зрения обороны страны. В нем не представлен, однако, торгово-промышленный класс, и это, без сомнения – дефект коалиции, понятный отчасти, при тех чрезвычайных условиях, когда составлялось министерство.

С. П. Каблуков, 25 июля

Сегодня видел Карташёва. В свою долговечность в должности министра он не верит. Говорил с ним о его опасном положении, о том, что следовало бы ему теперь причаститься. Он сказал, что и сам об этом думал… Пять месяцев революции без Бога и любви, приведшей Россию к гибели, породили подгородную деревенскую новую частушку, образцы ее изданы предприимчивым неким дельцом.

Вот примеры этого типично народного хамства и хулиганства.

«Уж как весь мой двор дрожит

Все графье пужается:

Гришка Сашку материт Велко выражается».

Это о Григорие Распутине и императрице Александре.

Но если такова подгородная народная поэзия, то и городские признания «мэтров» не лучше: М. Кузмин воспевает революцию «похожую на ангела в рабочей блузе». Ф. Сологуб, до революции преследовав «подлых тевтонов», ныне «высоко держите знамя пролетариата», Сергей Городецкий, написавший знаменитое «Сретенье Царя», чуть не переделывает его в «Сретенье Церетели», и даже мой Мандельштам продал свой пацифистский «Зверинец» по 1 рублю за строку в «Новую жизнь». <…> Так-то меняют времена.

3. Н. Гиппиус, 26 июля

С каждым днем все хуже. <…> А сегодня – краткие и дикие сведения по телеграммам: правительство Керенским составлено – неожиданное и (боюсь) мертворожденное. Не видно его принципа. Веет случайностью, путаностью. Противоречиями.

Премьер, конечно, Керенский (он же военный министр), его фактический товарищ («управляющий военным ведомством») – наш Борис Савинков (как? когда, откуда? Но это-то очень хорошо). Остались: Терещенко, Пешехонов, Скобелев, да недавний, несуществующий, Ефремов, явились Никитин (?), Ольденбург и – уже совершенно непонятным образом – опять явился Чернов. Чудеса; хорошо, если не глупые. Вместо Львова – Карташев. <…> Ушел, тоже не понять почему, Церетели.

Нет, надо знать изнутри, что это такое.

На фронте то же уродство и бегство. В тылу крах полный.

Ю. В. Готье, 26 июля

Разговор с Николаем Павловичем – учителем в заводском высшем начальном училище в Луганске на заводе Гартмана; много интересных подробностей о большевиках; нового мало, но его рассказы о маленьком центре подтверждают мои думы; характерно, что все бывшие «ярые монархисты», все негодяи и мошенники теперь превратились в большевиков. <…>

Керенский вновь берет власть. На фронте дела не лучше. Генерал Корнилов ожидает еще многих неудач на всех фронтах. Отчет о заседании господ деятелей в Зимнем дворце производит убогое впечатление. У меня не осталось впечатления, что Керенский справится со своей задачей. <…> Логически мыслят и действуют только вожди большевиков, которые по различным соображениям – контрреволюции, измены или своекорыстия – ведут к гибели России окончательно. Революционеры и эмигранты, умевшие только подкапываться под Николая II, обнаруживают свое умение только разрушать страну; едва ли поможет делу то, что они теперь «говорят» о ее спасении.

А. В. Жиркевич, 28 июля

Миллионы брошены на изображение Керенского, других губителей Родины. И это в то время, когда Временное правительство кричит о том, что у него нет средств на войну, а в тылу надвигается денежный крах. Не могу видеть этой противной рожи Керенского, торчащей в окнах магазинчиков, киосках.

А как обрадовало меня когда-то Временное правительство. Как много я ждал и от него, и от нового курса! И вот вышел не только мыльный пузырь, но гнойный нарыв на больном, худосочном теле исстрадавшейся России, который никак не может прорваться и грозит всему организму русского народа заражением крови, т. е. смертью.

Н. Е. Агафонникова, 30 июля

Капит. Конст. спрашивает маму: «А что пишут теперь про войну?».

Как это странно теперь звучит. Ведь войны давно нет. Есть что-то худшее, что-то такое, перед чем война – ещё не последнее зло.

Телеграмма главного комитета Союза офицеров военному министру, 31 июля

Главкомитет союза офицеров ошеломлен бесчинствами солдат на станции Калинковичи, нанесшим смертельные побои трем офицерам, и убежден, что виновные будут в ближайшие же дни выяснены и понесут законное возмездие. Мы не менее возмущены позорным поведением частей стрелкового полка 2-й кавалерийской дивизии и тыловой пехоты, которые

оставались безмолвными зрителями совершающегося на их глазах преступления. Эти части должны быть примерно наказаны. Могут ли служащие в них офицеры быть гарантированы и за свою безопасность.

Август

«Вечерний курьер», 1 августа

Ссылка бывшего царя в Тобольск.

Временное правительство в секретном заседании постановило перевести бывшего императора и его семью в Тобольск.

Бывший император переводится в Тобольск по причинам политического характера. По одной из существующих версий, Временное Правительство получило определенные сведения о подготовлявшемся похищении Николая II и его семьи. Приняты были чрезвычайные меры охраны. Гарнизон Царского Села был усилен. Бывшего императора охранял тройной караул.

Для уничтожения несбыточных надежд реакционеров решено перевести царскую семью на север.

М. М. Пришвин, 1 августа

Елдан. Вы, люди, далекие от деревенского народа, не представляете, как опустошает душу простолюдина частая смена правительства. Вот я иду в деревню со списком новых министров.

– Новые министры!

– Опять? Не читайте, не надо! Елдан с ними!

– Они вся наша надежда!

– Елдан там надежды: придет ерманец и больше ничего.

– Как ничего?

– Так ничего, придет, и елдан с ними, пускай при ходит, один конец. Ни елды!

И там и тут слышится одно слово:

– Елдан!

Нужно все-таки вам знать, что такое значит слово «елдан»: это значит так: если вы, например, возьметесь писать повесть и бьетесь над ней день и ночь, неделю, две, отложили на месяц, опять ничего не выходит, через год опять ничего и, наконец, поняв окончательно, что из повести никогда ничего не выйдет, разорвал черновик, швырнул в корзинку и сказал: «Черт с ней, с этой повестью, елдан с ней!

– А как же государство?

– Елдан с государством.

– Россия?

– Елдан с ней!

И со всем на свете елдан, а бы вот успеть до посева озими додвоить пар да перевезти бы на гумно хлеб.

Ф. Я. Ростковский, 3 августа

Общество, насколько можно судить из разговоров, относится, вообще говоря, совершенно безразлично к членам и даже составу Кабинета – все до сих пор творящееся уже очень всем надоело. Постоянные частые смены членов Правительства; отсутствие даже какого-либо знакомства вновь назначенного министра с делом, ему поручаемым; своеобразное отношение этих лиц к предстоящей деятельности и к общему делу, все это более чем смутное время; перемены портфелей одним и тем же лицом, не имеющим подчас понятия о новом для него деле – все это вносило до сих пор еще большую разруху и беспорядок всюду и вызывало недовольство населения. За примерами ходить недалеко. Министр труда Скобелев, не имеющий понятия о банковской деятельности, публично властно заявляет, что денег мы заберем в банках, что заберем всю прибыль владельцев заводов; что рабочие могут получать за работу какую угодно плату. Другой министр, крайний социалист Чернов, заявляет так же публично, так же решительно, что сепаратный мир с немцами недопустим, но спокойное перемирие, ввиду братания, отчего же и нет.

П. Е. Мельгунова, 3 августа

На днях С. (С. П. Мельгунов – прим. авт.) вернулся из Петербурга – впечатления самые безотрадные: был во всех министерствах, и только Пешехонов не испорчен властью. До Керенского не добраться. Савинков принимает свысока, командует. За обедом у матери его он рассказывал, как беседовал с женой Спиридовича, которая приехала просить выпустить мужа на поруки (Спиридович бывший начальник охраны Царского Села), как плакала, а Савинков указал ей на дверь. Даже мать его возмутилась и напомнила ему, как она в свое время за него везде просила. Когда Бурцев прислал Савинкову письмо: «Дорогой товарищ…» с просьбой выпустить больного Спиридовича, Савинков сам ему не ответил, а написал его секретарь официальную бумагу: «Милостивый государь!» с просьбой не беспокоить министра подобными просьбами. <…>

Генерал Корнилов требует введения смертной казни в тылу. Савинков говорит, что этого же требуют армейские комитеты. Савинков хотел разогнать съезд большевиков. Царь с семьей выслан в Томск. Говорят, в Петербурге есть легальное общество за возведение Алексея на престол. <…> Савинков говорит, что они (т. е. правительство) больше всего боятся демобилизации армии, поэтому не говорят о мире. Много толков о военной диктатуре.

В. И. Селивачев, 4 августа

Сегодня утром у меня был юнкер-еврей одесского училища, две недели тому назад пошедший в качестве добровольца в 49 Сибирский стрелковый полк, где вел пропаганду о необходимости дисциплины и порядка. Видно, страшно огорчен тем, что пришлось видеть и переживать, и категорически заявляет, что армия еще очень «больна» и едва ли может поправиться. По его мнению, можно ожидать насилий и убийств офицеров, положение которых двояко: старшие – мученики, а младшие – либо подделываются под массу, либо, наоборот, резким пренебрежительным обращением к солдатам разрушают дело и разжигают страсти. Вообще картинка грустная…

С. П. Каблуков, 4 августа

На фронте Керенского – военного министра прозвали «главноуговаривающим». Это и верно, и метко, и довольно зло. Позорное бегство одичавших и разнузданных солдатских орд перед численно слабейшим неприятелем, приведшее к захвату немцами всей Румынии, а в будущем пожалуй даже и Киева и Одессы – таковы результаты его уговоров и его слепоты за пять месяцев «революции». А во что обратили тыловые петербургские товарищи в форме солдата сады и парки Петергофа, Стрельни, Павловска, Ораниенбаума, Царского Села и наш Летний сад! Не преувеличивая можно утверждать, что все эти парки и сады превращены солдатами в отхожие места, т. е. испакощены до последней степени и, в сущности говоря, уничтожены. Больно видеть наш Летний сад с помятыми лужайками, грязными не подметенными аллеями, изуродованными статуями.

Бунин И. А., 4 августа

Почти все утро ушло на газеты. Снова боль, кровная обида, бессильная ярость! Бунт в Егорьевске Рязанской губернии по поводу выборов в городскую думу, поднятый московским большевиком Коганом, – представитель совета крестьянско-рабочих депутатов арестовал городского голову, пьяные солдаты и прочие из толпы убили его. Убили и товарища городского головы.

А. Е. Снесарев, 5 августа

А вот тебе из наших, увы, фактов. Солдат, которого называли по ошибке большевиком, но который просто грубо-откровенный человек, разговорился со своим батальонным командиром и дословно сказал ему следующее: «У нас ни у кого нет совести, ни у меня, который прямо говорит, что не хочет воевать, ни у других, которые по своей подлости и хитрости виляют языками. Конечно, я ушел бы в Петроград, где рабочий зарабатывает 700 рублей, а солдат разной продажей и 900 рублей в месяц, да меня останавливает только то, что меня как дезертира расстреляют. Будет над нами палка – будет у нас и совесть. А вы, господин поручик, если у вас есть настоящая власть, вы приказывайте, а мы будем исполнять, а если власти у вас нету, то вы понапрасну и не мучайтесь: все равно ничего не выйдет».

Вот грозный лик той солдатской психики, которая если и не вылезает у многих наружу, а только у смелых или наглых единиц, то в глубине-то теплится вероятно у многих.

С. Б. Веселовский, 8 августа

В политическом положении – затишье бессилия. Это – не утомление, не временный роздых перед следующей схваткой, а именно бессилие всех партий, групп, сословий и т. д. Высказано и высказывается так много верных и хороших мыслей, что кажется, что нечего больше сказать. Если не все, то очень многое – ясно. Все видят сильный упадок производительности труда, расстройство транспорта, гибельность анархии и т. д., но никто ничего не делает. Все как будто ждут импульса, толчка извне и от него, а не от своих усилий ожидают сдвига. Машина попала на мертвую точку и стала. В наиболее опасных местах, как в армии, полумеры.

В. И. Потапов, в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, 8 августа

Господа! Находясь далеко от тыла, как на острове бурного океана, ожидаем от вас помощи, влейте хоть одну каплю в наболевшие сердца солдатского бальзама, который подействовал бы на баррикады стоящей на пути нашего желания. Услышьте далекий и обессиленный голос с неуютных окопов, который беспрестанно просит и молит вас!

Представьте господа! Ведь нас совсем отрезали от тыла, и мы никакой связи не имеем с ним, и не знаем, что творится у нас за спиной, только слышим ваши печальные воззвания: «Спасайте революцию!», а чем спасать, мы и не знаем: штыком или подчинением начальникам, которые так страшно желают не народной, а собственной власти, <…>. Но опять не думайте, что солдаты здесь спят! Нет, они не спят, они терпят и переносят. Опять могу сказать то, что не будет того, чего желает Союз советов господ офицеров.

Мы не верим им, а верим всецело вам, т. е. Совету рабочих и солдатских депутатов, которые не дадут нас в обиду той черной руке, которая нет, нет, да протянет свою грязную лапу на завоеванную свободу, а как увидит органа человеческого движения, так и убирает, боясь, чтобы не раздавила ее массивное движение.

Итак, товарищи-вожди народной свободы, свяжите тесно с тылом, как это было 2 месяца назад… Прошу сказать гарантию.

Фролов, в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, 10 августа

Товарищи, за что кладете клеймо на всех солдат, что мы беглецы и предатели? Мы все только пишем и говорим, что нужно организовать. Меня ранило и мы приехали в Минск на телячьем поезде голодные, на станции лежали целую ночь. Пошли к коменданту. Он говорит: «Откуда вас принесло?» Это первый привет. Приехали в Москву, все смотрят как на зверей. Теперь лежим, хлеба мало, курить нечего и здоровые стали все болеть при хорошей помощи врачей…

Вот приеду на фронт, расскажу товарищам, что за нашу кровь тыл жиреет и мы бросим винтовки и пойдем, пускай будет Вильгельм – нам хуже не будет. А защищать так нужно всем. Вы распутайте паутину с глаз своих. Разъясните народу, кто виновник неудачного наступления у Крева и Сморгони. По-вашему, виновник – солдат. А по-нашему – бывшие благородные и превосходные банды, которые до сего времени сидят на своих прежних местах и пьют невинную кровь. Последовал приказ, что нужно наступать, мы этим добьемся скорейшего мира. Мы своему начальству поверили, и пришлось свериться, приказ от любимого вождя народа Керенского. Мы беспрекословно его исполнили…

Нам говорили, что каждому полку 4 полка в затылок будет поставлено в поддержку. Мы верили. И вот – 9 июля, в 7 часов утра пошли… Мы в полчаса заняли три линии немецких окопов… Мы дошли до 4 линии, а поддержки нет никакой. Наши цепи поредели и пришлось отступать с большими потерями. И кто этому виноват?

«Трудовая копейка», и августа

К уходу Савинкова.

Как передают, в кругах, близких к Временному правительству, причиной ухода Савинкова послужило разногласие в связи с проведением в жизнь некоторых мероприятий для поднятия боеспособности армии и укрепления дисциплины.

В. К. Бардиж, 12 августа

Приехали в Москву. Трамваи бастуют, рестораны и еще кое-что (парикмахерские).

Поехали в Дворянское собрание. Нас пригласили там остановиться. Взяли делегатские билеты. В 2 часа открылось Совещание. Нас поместили в ложи бель-этажа близ трибуны. Начал речь Керенский. Масса угроз и выпады против нас (казаков – прим. авт.). Я эти выражения слыхал от него при разговоре, но огромное впечатление от истеричной речи. У всех уши покраснели. У Керенского глаза становятся громадными и страшными – вылазят.

«Рабочая газета», 13 августа

Государственное совещание.

Вчера в 5 часа дня в Москве в Большом театре открылось созванное Временным Правительством Государственное совещание, на которое устремлены сейчас взоры всей России.

В Москве целый день настроение было весьма напряженное и приподнятое. Тревогу вызывает охватившая значительное число заводов и фабрик забастовка. Все же, вопреки усилиям большевиков, всеобщую забастовку можно считать неудавшейся. К забастовке днем примкнул трамвай, а также гостиницы и рестораны.

Н. П. Окунев, 13 августа

Совещание открылось речью Керенского, продолжавшейся более полутора часов. Она то вызывала аплодисменты правой стороны, то левой, но, как видно, не слила все сердца воедино, и если были бурные единодушные аплодисменты, то только по адресу союзников и «недезертирствующих» офицеров, да и то только из вежливости, а не по чистому побуждению. Говорил, конечно, волнуясь и увлекая, как трибун уже испытанный. (Недаром в войсках прозвали его «главноуговаривающим»). Речь расцветена крылатыми фразами, но не окрылила никого. Все равно нам не сладко, сегодня жизнь идет тем же манером. <…>

Много было сказано Керенским и угроз (направо и налево). «Кто уже раз пытался поднять вооруженную руку на власть народную, пусть знают все, что эти попытки будут прекращены железом и кровью… Каждый, кто пройдет черту (в попытках открытого нападения или скрытых заговоров), тот встретится с властью, которая в своих репрессиях заставит этих преступников вспомнить, что было в старину самодержавие… И какие бы и кто бы мне ультиматумы не предъявлял, я сумею подчинить его воле верховной власти, и мне, верховному главе его.» <…>

А вот и «крылатость»: «Для нас и для меня нет родины без свободы и нет свободы без родины!» «Я хотел бы найти какие-то новые нечеловеческие слова, чтобы передать вам весь трепет, весь смертельный ужас, который охватывает каждого из нас, когда мы видим все до самого конца, смотрим во все стороны и понимаем, что опасность и там, и здесь.» (И не нашел, и не нужно – мы, обыватели российские, сами в большом трепете и ужасе и все чаще стали задумываться, стоило ли огород городить, лучше ли нам стало с 27 февраля?) <…>

Первый день совещания закончился приветственной речью от «гостеприимной Москвы» городского головы В. В. Руднева. Отмечают, что ему аплодировали; а я думаю, не иронически ли? За трамвайную забастовку следовало бы свистать ему, а не аплодировать.

«Вечерние новости», 14 августа

Государственное совещание.

Генерал Корнилов у Иверской.

Вчера москвичи наблюдая картину проезда верховного главнокомандующего к Иверской часовне. На Тверской в 4 часа дня показался кортеж автомобилей. Впереди ехали автомобили, на которых стояли военные, обратившись лицом к автомобилю верховного главнокомандующего. Автомобиль генерала Корнилова сопровождали делегации союза георгиевских кавалеров, союза Крестьянского и солдатского просвещения, союза раненых, представителей ударных батальонов и женского батальона. Конвой текинцев с винтовками ехал на автомобиле вслед за главнокомандующим. Далее ехали самокатчики и кавалерийский отряд.

У Иверской все вышли. Генерал приложился к святыням. Собравшиеся большие толпы москвичей встретили генерала громовым «ура!»

Овации генералам Корнилову и Керенскому

Корнилов в половине двенадцатого со штабом приехал в театр. Как только он появился на сцене, собрание разразилось аплодисментами. При появлении генерала Корнилова в ложе овации возобновились и продолжались несколько минут.

Затем появилось временное правительство во главе с Керенским. Снова овации.

В ответ на это опять начались овации по адресу генерала Корнилова, причем в это время Советы не аплодировали. Так продолжалось несколько минут, пока властным голосом Керенский не восстановил тишины, обратившись к собранию со следующими словами:

– Объявляю государственное совещание открытым. Предлагаю сохранить столь нужное спокойствие и предлагаю всем присутствующим в лице находящегося здесь верховного главнокомандующего приветствовать армию, борющуюся за свободную Россию.

Овации генералу Корнилову возобновились.

Г. А. Князев, 15 августа

Читая речь Корнилова на Московском государственном совещании, мы заплакали… Тяжелая, давящая боль сдавила сердце. Родина, народ русский… Где ты? Что с тобой? Неужели эти слова о тебе? И как я понимаю тех, кто кричал там не вставшим с места при приветствии Главнокомандующего: «Предатели, трусы, гады!..» Не встало несколько солдат и прапорщиков.

Другой генерал, Каледин, говорил от 13 казачьих войск. Решительно, резко, определенно. Чувствовалось что громадная сила за ним. Может быть, единственная сила, которая спасет Россию.

Кто-то удачно сравнил речь Керенского с речью Столыпина во 2-й Государственной Думе – «Не запугаете». Только тот говорил это спокойно, потому что с ним была физическая сила, Керенский же кричал «Не допущу, не допущу…», потому что силы этой у него на самом деле недостаточно.

А. В. Тыркова-Вильямс, 16 августа

Кишкин рассказывает, что Керенский и Некрасов ждали в Москве вооруженного восстания с Корниловым во главе. Расставили пулеметы в доме генерал-губернатора. Корнилов приехал в 2 час. Керенский не видался с ним до 14 августа в заседании. Некрасов сказал, что боятся только речей Шульгина и Милюкова.

(Милюков считает, что правительство вышло ослабленным и коалиция тоже.)

Керенский вчера, 15-го, говорил Кишкину, что не скажет речи, так как сказать нечего. Поэтому он импровизировал речь.

Юренев вечером говорил с Авксентьевым и Рудневым. Они считали конец речи больным. Все считают, что Керенский провалился.

Продовольственное совещание. Положение ужасающее. Киев без хлеба. Армия тоже.

«Русское слово», 17 августа

Грандиозный пожар в Казани.

14-го августа в 2 часа 30 минут дня, на окраине города начался пожар, принявший грандиозные размеры и охвативший несколько пригородных слобод.

Население Казани массами стало выселяться из города в окрестные деревни, располагаясь за недостатком помещений в полях. Пожар продолжается. Много пострадавших, получивших тяжелые ожоги и ранения. <…> Ввиду того, что катастрофа приняла чрезвычайные размеры, Казань и прилегающие к ней слободы объявлены на военном положении.

В. М. Голицын, 18 августа

Я скоро возвратился и застал у нас чету Яновских. Он был на московском совещании и много рассказывал. Как и следовало ожидать, кончилось оно ничем, а между тем положение все больше и больше обостряется. Есть от чего растеряться. Какое, однако, ничтожество – наше правительство не лучше царского. Из этого не следует, что я желал бы восстановления того.

М. М. Богословский, 18 августа

Второй день не получаем газет и не знаем, «объединились ли все живые силы страны», состоялось ли «спасение революции, а кстати и страны», продолжает ли отечество стоять «на краю гибели» и т. д. Какая масса запошленных выражений наполняет теперь газетные столбцы и как быстро благодаря усиленной всеобщей болтовне испошливается всякое новое выражение!

Н. Ф. Финдейзен, 20 августа

Остался в городе ввиду выборов в Центральную Городскую Думу; подал за кадетов, хотя никогда не сочувствовал их партии, из-за политиканства их; все-таки – это едва ли не единственная партия, объединяющая интеллигенцию и разум, так как большинство остальных просто изгоняют их. Нахальнее всего агитировали большевики – даже плакатами впереди трамваев (над №). Вчера на Морской видел любопытную статуэтку – голова Керенского, обвеянная крылами серафимов!.. Своего рода Сирин или Алконост…

«Вечерний курьер», 21 августа

Официальное сообщение до 12 часов дня.

Германское наступление на рижском фронт началось вчера в 7 часов утра атакой в районе Икскюльского укрепления, предпринятой германцами после артиллерийской подготовки. Наши войска, защищавшие Двину, отступили. Германцам удалось навести два понтонных моста у Иксюля и переправиться на восточный берег Двины. Наша пехота, несмотря на блестящую работу артиллерии, разрушившую один из германских понтонов, не могла отразить натиск германцев. Противник быстро развил успех и начал распространяться на север. Наши контратаки успеха но имели. Судя по официальным донесениям, поступающим с фронта, события под Ригой носят катастрофический характер.

А. А. Блок, 21 августа

На улицах возбуждение (на углах кучки, в трамвае дамы разводят панику, всюду говорится, что немцы придут сюда, слышны голоса: «Все равно голодная смерть»). К вечеру как будто возбуждение улеглось на улице (но воображаю, как работает телефон!), потому что пошел тихий дождь.

Н. М. Мендельсон, 23 августа

Революции не было, самодержавия никто не свергал. А было вот что: огромный организм сверх-человека, именуемый Россией, заболел каким-то сверх-сифилисом. Отгнила голова – говорят: «Мы свергли самодержавие». Вранье: отгнила голова и отвалилась. Теперь гниет все остальное, сверху до низу…

Совещание в Москве – очередная истерика Керенского и только. <…> Надвигается голод. Рига взята. Всюду развал.

«Газета для всех», 23 августа

Бунт в Серпухове.

(По телефону от собственного корреспондента),

Солдаты местного гарнизона разгромили пивной завод. Артиллеристы и пехотинцы перепились. Банды громил взламывают магазины. Во время столкновений много убитых и раненых. Сегодня утром из Москвы прибыли бронированные автомобили. По городу расклеены телеграммы команд, войсками, призывающие к порядку. Положение очень тревожное.

С. Н. Дурылин, 24 августа

В вагоне обрывок разговора. Какой-то рабочий уверяет собеседника, что солдаты ничуть не виноваты в сдаче Риги, виноват только штаб: «там голова»: «Прикажут – не только Ригу, – и сарай, и погреб сдадим». Все это со злостью. С такой же злостью в трамвае говорил пожилой солдат: «Измена». Всех ругал – и старых, и новых. Злость, злость, злость.

«Газета для всех», 24 августа

Одержимые.

Они радуются горю родины.

Когда в Петрограде были получены первые сведения об оставлении нами Риги, в самом центре города, в начале Невского проспекта, около здания главного штаба собралась небольшая толпа рабочих и солдат. Из толпы выступил какой-то господин в синей косоворотке, и прочитал сообщение ставки об очищения рижского района. В толпе раздались крики «ура» и аплодисменты. После этого кучка большевиков затянула «интернационал» и двинулась было по Невскому.

Это шествие большевиков вызывало у публики только возмущение и негодование, но никто не пытался разогнать эту кучку мерзавцев.

Милиционер спокойно стоял на своем посту с равнодушным видом взирал на «манифестацию».

Не доходя до Морской, большевики рассеялись.

«Слово», 25 августа

Большевики работают во всю.

На Выборгской стороне идет агитация, призывающая рабочих 26-го августа выступить против Временного Правительства и Государственной Думы. Имеется в виду якобы демонстрировать силы демократии для устранения контрреволюции. В полках идут митинги, солдат призывают поддержать выступление рабочих. Настроение в полках за выступление. Очевидно, имеется в виду повторить события 3–5 июля, но в значительно больших размерах. Возможна резня и грабежи, так как в разного рода «хвостах» провокаторами ведется погромная агитация, призывающая к разгрому 26-го числа магазинов.

«Новое время», 28 августа

Объявление Временного Правительства.

26 августа, генерал Корнилов прислал ко мне члена Государственной Думы В. Н. Львова с требованием передачи Временным Правительством всей полноты гражданской и военной власти с тем, что им по личному усмотрению будет составлено новое правительство для управления страной.

Усматривая в предъявлении этого требования, обращенного в моем лице к Временному Правительству, желание некоторых кругов русского общества воспользоваться тяжелым положением государства для установления в стране государственного порядка противоречащего завоеваниям революции, Временное Правительство признало необходимым:

Для спасения родины, свободы и республиканского строя уполномочить меня принять скорые и решительные меры, дабы в корне пресечь всякие попытки посягнуть на Верховную Власть в Государстве и на завоеванные революцией права граждан. <…>

Вместе с тем приказываю:

1) Генералу Корнилову сдать должность Верховного Главнокомандующего <…>.

2) Объявить город Петроград и Петроградский уезд на военном положении <…>.

Призываю всех граждан к полному спокойствию и сохранению порядка, необходимого для спасения родины, всех чинов армии и флота, призываю к самоотверженному и спокойному исполнению своего долга защиты Родины от врага внешнего.

Министр-председатель, военный и морской министр

А. Ф. Керенский.

Н. Н. Пунин, 28 августа

Ночь глубочайшей тревоги. Город опустел, ничего не узнаешь, что думает эта тысяча разговаривающих, читающих на ходу листки, перешептывающихся и в конце концов таинственно замолкающих людей. Жуткая глубина. Корнилов под Петроградом. Восемь тысяч – сто тысяч; в Дне – в Павловске. Генерал Корнилов – в скольких сердцах сейчас в Петрограде это имя рождает радостный трепет, в скольких – ненависть, страх, проклятие? Кто отделит одних от других? В толпе на углу Невского около газетчиков? О, столь многие смотрят исподлобья, столь многие молятся тайно. Смерть изменнику, предателю, недаром его немец выпустил, – заявляет неожиданно и прямо какой-то солдат.

Молчат, странно молчат, не смотрят в лицо солдату, продолжают считать, сколько же в распоряжении генерала Корнилова войск.

М. С. Анисимов, 29 августа

Погода хорошая, вся батарея находится на работе, даже не хватает рабочих рук. Экстренно собраться комитетам на собрание передают по телефону. Копия с копии радиотелеграммы во все армейские фронтовые комитеты, для всей армии: генерал Корнилов, встав во главе военного контрреволюционного заговора, двинул к Петрограду войска. Цель его – низложение Временного правительства и захват власти. Войскам же, доставленным в Петроград обманным образом, внушается будто они идут с целью подавить несуществующий в действительности заговор большевиков. Правительство отрешило Корнилова от должности. Центральные комитеты объявили его изменником и врагом Родины, прочее и прочее, 29 августа, 9 часов 55 минут. Много после этого было суждения по этому поводу у солдат.

«Новое время», 29 августа

Воззвание генерала Корнилова.

В заседаниях Совета Рабочих и Солдатских Депутатов сообщены следующие воззвания генерала Корнилова:

Из ставки верховного главнокомандующего.

Телеграмма министра-председателя за № 4663 во всей своей первой части является сплошной ложью. Не я послал члена Государственной Думы В. Львова к Временному Правительству, а он приезжал ко мне, как посланец министра-председателя, тому свидетель член первой Государственной Думы А. Аладьин. Таким образом совершилась великая провокация, которая ставить на карту судьбу отечества. Русские люди, великая родина наша умирает, близок час кончины. Вынужден выступить открыто. Я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное Правительство под давлением большевистского большинства советов действует в полном согласии с планами германского генерального штаба и одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережья убивает армию и потрясает страну. <…>

Я, генерал Корнилов, сын крестьянина и казака, заявляю всем и каждому, что лично мне ничего не надо, кроме сохранения великой России, и клянусь довести народ путем победы над врагом до Учредительного Собрания, на котором он сам решит свою судьбу и выберет уклад своей новой государственной жизни.

Обращение к народу.

Я, верховный главнокомандующий, генерал Корнилов, перед лицом всего народа объявляю, что долг солдата, самопожертвование гражданина свободной России и беззаветная любовь к родине заставили меня в эти тяжелые минуты бытия отечества не подчиниться приказанию Временного Правительства и оставить за собою верховное командование народными армиями и флотом. <…> Избегая всяких потрясений, предупреждая какое либо пролитие русской крови в междуусобной брани и забывая все обиды и все оскорбления, я перед лицом всего народа обращаюсь к Временному Правительству и говорю: приезжайте ко мне в ставку, где свобода ваша и безопасность обеспечены моим честным словом, и совместно со мною выработайте и образуйте такой состав правительства народной обороны, который, обеспечивая свободу, вел бы народ русский к великому будущему, достойному могучего свободного народа.

«Русское слово» 29 августа

Прокламация Б. В. Савинкова.

Вновь назначенный петроградский военный генерал-губернатор Б. В. Савинков обратился к населению столицы со следующим воззванием:

Граждане! В грозный для отечества час, когда противник прорвал наш фронт, и пала Рига, генерал Корнилов поднял мятеж против Временного правительства и революции и стал в ряды их врагов. Я, управляющий военным и морским министерством, вступив в должность генерал-губернатор Петрограда, объявляю населению, что оно должно оставаться спокойным. Со всяким посягающим на завоевания революции, кто бы он ни был, будет потуплено как с изменником.

Пусть население Петрограда знает, что приняты все меры для защиты революции и свободы.

«Трудовая копейка», 29 августа

Вчера в Москве.

Уже вечером в воскресенье циркулировали слухи о событиях в Ставке.

Вчера утром с появлением на улицах экстренных выпусков газет, Москва с нервной поспешностью проглядывала телеграммы с подробностями о неожиданно вспыхнувшей борьбе за верховную власть.

Всюду, в банках, в казенных и общественных учреждениях, в трамвае – нескончаемые нервные разговоры о назревающих событиях. Собирались на улицах, в наиболее оживленных местах, небольшие группы прохожих. В некоторых группах громко читали «историческое объявление» А. Ф. Керенского. Большинство внимательно прислушивается к разговорам. Видно, что «своего мнения» нет, что всюду царит неопределенное настроение…

Москва ждет, чем разрешится исторический для России конфликт?!

Б. В. Никольский, 29 августа

Ничего не поймешь. С одной стороны, Керенский и компания бодрятся и происходит какая-то заминка в отряде Крымова; с другой стороны, их сообщения несомненно противоречивы, растерянны и неосведомленны. Все выжидают, – кто же действует? И где? И как? Население совершенно безучастно. У всех на устах одно: нам безразлично, Керенский или Корнилов, был бы порядок, было бы спокойствие и было бы продовольствие. Но с другой стороны, настроение запуганное, тревожное и нервное. Тяжело стоять часа по три в день в хвостах, чтобы добыть свои 3 фунта хлеба или ситного в сутки (на 4 номинально, фактически на трех), но еще тяжелее, простояв 3–4 часа, ничего не получить. А это бывает.

С. С. Прокофьев, 29 августа

Вернувшись на дачу, я разложил карту окрестностей Петрограда и с газетой в руках стал расставлять флажки – войск Керенского и войск Корнилова. Центром столкновения оказывались Павловск и Царское. Правое крыло Корнилова доходило до Тосны, левое Керенского до Колпина. Саблино лежало как раз между ними. Моя высокая дача, стоящая одиноко в стороне, могла быть недурным наблюдательным пунктом. Это называется с размаху влипнуть в кашу. В этот день я не инструментовал и ночью просыпался, прислушиваясь, нет ли выстрелов. Но на другой день газеты сообщили, что сражений не было, что войска, сойдясь, обменялись не снарядами, а словами, и войска Корнилова сдаются, ибо не знали, куда и зачем их вели. Таким образом, «инциндент Ка-Ка» был исчерпан.

Я не контрреволюционер и не революционер и не стою ни на той стороне, ни на другой. Но мне было жаль, что корниловское предприятие так растаяло ни во что: от него веяло каким-то романтизмом.

Н. В. Устрялов, 30 августа

Калуга. Уныло. Корнилов изнемогает, по-видимому, его мятеж подавят. Вся «организованная» Россия, вся «демократия» – против него. Снова подняли головы «полномочные органы», опять запоется старая песня.

Кадеты заняли промежуточную позицию: осудили Корнилова, но склоняют правительство войти с ними в компромисс. Вероятно, из этого ничего не выйдет.

Р. М. Хин-Гольдовская, 30 августа

Голова кругом идет. Онисим Борисович прислал со станции газету. Происходит какая-то чудовищная свалка. Восстановлена строжайшая цензура. Газета полна «плешин» (совсем как при Протопопове). Керенский «низлагает» генералов, Деникин арестован, но вместе с тем, он «пока» (?!) командует своей армией под «наблюдением» (!!!) – арестовавших его членов Исполнительного комитета Советов Рабочих и Солдатских Депутатов.

Кошмар. Эм. правду говорит, что теперь Россия – это самоуправляющийся сумасшедший дом, соединенный с арестантскими ротами. Чувство такое, что «предприятие» Корнилова сорвалось. И тогда – это величайшее преступление. Le 18 Brumaire (фр. «18-е брюмера», военный переворот во Франции 1799 года – прим. авт.) надо делать наверняка, а не «по-стольку-поскольку»… Так жутко никогда еще не было. Надо переезжать в город.

3. Н. Гиппиус, 31 августа

В течение трех дней загадочная картина то прояснялась, то запутывалась. Главное-то было явно через 2–3 часа, т. е. что лопнул нарыв вражды Керенского к Корнилову (не обратно). Что нападающая сторона Керенский, а не Корнилов. И наконец, третье: что сейчас перетянет Керенский, а не Корнилов, не ожидавший прямого удара. <…>

26-го в субботу, к вечеру, приехал к Керенскому из Ставки Владимир Львов (бывший обер-прокурор Синода). Перед своим отъездом в Москву и затем в Ставку, дней 10 тому назад, он тоже был у Керенского, говорил с ним наедине, разговор неизвестен. Точно так же наедине был и второй разговор с Львовым, уже приехавшим из Ставки. Было назначено вечернее заседание; но когда министры стали собираться в Зимний дворец, из кабинета вылетел Керенский, один, без Львова, потрясая какой-то бумажкой с набросанными рукой Львова строками, и, весь бледный и «вдохновенный», объявил, что «открыт заговор ген. Корнилова», что это тотчас будет проверено и генерал Корнилов немедленно будет смещен с должности главнокомандующего как «изменник».

Можно себе представить, во что обратились фигуры министров, ничего не понимавших. Первым нашелся услужливый Некрасов, «поверивший» на слово г-ну премьеру и тотчас захлопотавший. Но, кажется, ничего еще не мог понять Савинков, тем более, что он лишь в этот день сам вернулся из Ставки, от Корнилова. Савинкова взял Керенский к прямому проводу, соединились с Корниловым: Керенский заявил, что рядом с ним стоит В. Львов (хотя ни малейшего Львова не было), запросил Корнилова: «Подтверждает ли он то, что говорит от него приехавший и стоящий перед проводам Львов». Когда выползла лента с совершенно спокойным «да» – Керенский бросил все, отскочил назад, к министрам, уже в полной истерике, с криками об «измене», о «мятеже», о том, что немедленно он смещает Корнилова и дает приказ о его аресте в Ставке. <…>

По отрывочным выкликам Керенского и по отрывочным строкам невидимого Львова (арестован), набросанным тут же, во время свиданья, – выходило как будто так, что Корнилов как будто послал Львова к Керенскому чуть ли не с ультиматумом, с требованием какой-то диктатуры, или директории, или чего-то вроде этого. Кроме этих, крайне сбивчивых, передач Керенского, министры не имели никаких данных и никаких ниоткуда сведений; Корнилов только подтвердил «то, что говорит Львов», а «что говорил Львов» – никто не слышал, ибо никто Львова так и не видал.

До утра воскресенья это не выходило из стен дворца; на другой день министры (чуть ли там не ночевавшие) вновь приступили к Керенскому, чтобы заставить его путем объясниться, принять разумное решение, но… Керенский в этот день окончательно и уже бесповоротно огорошил их. Он уже послал приказ об отставке Корнилова. Ему велено немедля сложить с себя верховное командование. Это командование принимает на себя сам Керенский. Уже написана (Некрасовым, «не видевшим, но уверовавшим») и разослана телеграмма «всем, всем, всем», объявляющая Корнилова «мятежником, изменником, посягнувшим на верховную власть» и повелевающая никаким его приказам не подчиняться. <…>

И «революционный Петроград» с этой минуты забыл об отдыхе: единственный раз, когда газеты вышли в понедельник. Вообще – легко представить, что началось. «Правительственные войска» (тут ведь не немцы, бояться нечего) весело бросились разбирать железные дороги, «подступы к Петрограду», красная гвардия бодро завооружалась, кронштадтцы («краса и гордость русской революции») прибыли немедля для охраны Зимнего дворца и самого Керенского (с крейсера «Аврора»).

Корнилов, получив нежданно-негаданно, – как снег на голову, – свою отставку, да еще всенародное объявление его мятежником, да еще указания, что он «послал Львова к Керенскому», – должен был в первую минуту подумать, что кто-то сошел с ума. В следующую минуту он возмутился. Две его телеграммы представляют собою первое настоящее сильное слово, сказанное со времени революции. Он там называет вещи своими именами… «Телеграмма министра председателя является со всей своей первой части сплошной ложью. Не я послал В. Львова к Временному правительству, а он приехал ко мне, как посланец Министра Председателя»… «так совершилась великая провокация, которая ставит на карту судьбу отечества»…

Не ставит. Решает. Уже решила. <…> Я почти убеждена, что знаменитые дивизии шли в Петербург для Керенского – с его полного ведома или по его форменному распоряжению. <…> Однако торжественный клич дня: «Полная победа петроградского гарнизона над корниловскими войсками». <…> Но и Керенский теперь всецело в руках максималистов и большевиков. Кончен бал. Они уже не «поднимают голову», они сидят. Завтра, конечно, подымутся и на ноги.

Во весь рост.

Сентябрь

Н. Н. Пунин, 1 сентября

Вот он, революционный город в годину бедствий – голодный, развратный, испуганный, выползший, могучий и нелепый. Некоторые (Федор Сологуб) утверждают, что теперь он странно напоминает Париж.

Когда идешь толкаясь между всеми этими буржуа, распоясанными солдатами в желтых полуботинках, бесчисленными торговцами, уставившими лотки на самых панелях, проститутками и маклерами, между всеми этими друг друга обгоняющими и праздношатающимися людьми, мимо «хвостов» у табачных, мясных, хлебных, мимо афиш, наклеенных поверх афиш, идешь, оглушенный гудками автомобилей и грохотом грузовиков, все дальше, вперед со своей идеей и со своей волей – чувствуешь тогда, как невидимо везде, вытягиваясь и сокращаясь, ползет сплетня. Сплетня о Швеции, о Керенском, о Чернове, о «собачьих депутатах», о Германии, о Риге, об армии, ах, обо всем, что только может прийти на язык в настоящее время толпе. Сплетничают, спекулируют и подхихикивают. Нет класса и нет звания, которое мешало бы заниматься спекуляцией: видишь поручиков, нашептывающих захудалому жиду свои предложения и свои цены, видишь дам в меховых пелеринах, записывающих в карманные книжки под диктовку какого-то нестерпимого жулика цифры и адреса; мальчики услужливо трутся около кучек у входа в кафе, франты вытягивают шеи вдоль улицы; тут же проститутки хохочут и тащат за рукава мужчин, и мужчины изящным жестом за подбородок успокаивают их «апети», удовлетворяя свой и возбуждая себя – вот он, революционный Невский; столица великого народа в годину бедствий.

П. Е. Мельгунова, 2 сентября

Коалиционное министерство, образовавшееся вчера, сегодня рухнуло из-за протестов Совета солдатских и рабочих депутатов против участия в нем кадетов, причастных якобы к Корниловскому заговору (должен был быть там Кишкин, оставался Карташев, звали еще Коновалова, но вступили Смирнов и Бурышкин).

Теперь образовалась Директория из пяти человек – Керенский, Верховский, Вердеревский, Терещенко и Никитин. Кускова прислала письмо, что Керенский ничего не может сделать. Очевидно, большевизм побеждает. Он поднялся после выступления Корнилова. В некоторых городах уже объявлены Советы верховным органом власти (Владимир), они же вынесли постановление об арестах (во Владимире 1500 мест приготовлено в тюрьмах для кадетов), закрыли газеты и т. д. В некоторых городах уже постановлено закрыть все буржуазные газеты. Начинается коммуна.

«Русские ведомости», 2 сентября

Сдача и арест Корнилова.

Вчера по распоряжению военного министра генерал-майора Верховского должна была отравиться из Москвы в ставку бывшего верховного главнокомандующего экспедиция для окончательной ликвидации корниловского мятежа. Экспедицией должен был командовать военный министр. В момент посадки первого эшелона в поезд прибывшим генералом Верховским было объявлено, что он сейчас получил от министра-председателя сообщение, что Корнилов сдался и арестован в ставке генералом Алексеевым, который вступил в должность начальника штаба верховного главнокомандующего. Поэтому посылка войск в Могилев отменяется.

Затем военный министр разъяснил офицерам и солдатам смысл происходящих событий, указав на всю преступность предпринятого Корниловым мятежа, который разбился об организованные силы свободного народа.

А. А. Столыпин, 3 сентября

Описать, что происходит в полку, трудно. Оно в полном смысле этого слова неописуемо. Ненависть к офицерству, большевистская вакханалия, радость после краткого испуга (Корнилов!), словно гора у них спала с плеч. <…> Наконец дошло до того, что кто-то уже почти определенно назвал нас сторонниками Корнилова и намекнул, что недурно было бы нас повесить.

Тогда Лозинский не выдержал, встал во весь свой богатырский рост и среди полного молчания заявил, что при таких условиях и при таких обвинениях о дальнейшей совместной работе не может быть и речи и потому он требует немедленного приезда особой комиссии из членов фронтового съезда для определения нашей причастности к «корниловскому заговору».

После этих слов настало гробовое молчание и лица стали озадаченными.

В ожидании приезда этой комиссии и возможного обыска я уже начал совместно с бароном Фирксом и другими, выискивать наиболее подходящее и скрытое место для этого дневника, при чтении которого всем станет ясно, что я не совсем подхожу к типу революционного офицера. Дневник действительно сильно пахнет крамолой. Поневоле привыкнешь держать язык за зубами – кстати, употребление зубной щетки уже начало считаться явным признаком контрреволюции.

Впрочем, приезд комиссии отклонили, а приказ того же Керенского, ограждающий командный состав армии от чрезмерной ярости и подозрительности товарищей, внес известное успокоение. Наступила короткая передышка. И на том спасибо, товарищ Керенский.

«Вечернее время», 4 сентября

Провозглашение Российской республики.

Декрет Временного Правительства.

Мятеж генерала Корнилова подавлен. Но велика смута, внесенная им в ряды армии и страны. И снова велика опасность, угрожающая судьбе родины и ее свободе. Считая нужным положить предел внешней неопределенности государственного строя, памятуя единодушное и восторженное признание республиканской идеи, которое сказалось на московском государственном совещании, Временное Правительство объявляет, что государственный порядок, которым управляется Российское Государство, есть порядок республиканский, и провозглашает Российскую Республику. <…>

«Русское слово», 5 сентября

Московская «красная гвардия».

По примеру Петрограда, приступлено к организации «красной гвардии» в Москве.

В состав ее, по проекту, будут входить рабочие желающие принять на себя обязанности дружинников добровольно и не получая никакой платы. <…> Ближайшая задача «красной гвардии», – обучение дружинников в свободное от работы время стрельбе, а дальнейшая – выступление в моменты контр-революции с оружием в руках на защиту революционных завоеваний.

И. И. Ренгартен, 7 сентября

Когда мы выходили из Гельсингфорса, ко мне в каюту пришел Черкасский, сел в кресло и стал смеяться с таким видом, что я решил: «Ну, сейчас скажет что-нибудь отвратительное…» И он сказал мне, что флота больше не существует… Командиров больших судов больше нет – их нервы окончательно истрепались, заменить их некем. Командования флотом тоже нет, ибо нет власти, нет гарантий, нет ничего! Есть только ужас и пустота.

Я сказал ему на это: надо немедленно же подумать и что-то решить, ибо оставаться пассивным зрителем сил нет! Но за этим он и пришел; он находит, что зимою необходимо набрать новых людей, настоящих специалистов, желающих, только по вольному найму, по условию, гарантированному контракту и т. п., и таким образом создать хотя бы часть флота, а от остального отказаться.

Я прибавил к этому, что сейчас флот (т. е. главные силы) дела своего не делает, бесполезен, но является источником заразы для всей страны; что делать что-то с ним надо, – но нельзя ждать зимы, надо сейчас… Может быть, пойти на какое-то соглашение с центральными органами революционной демократии.

Черкасский находит, что сейчас вся наша деятельность здесь пропадет зря; что у нас осталось – постепенно разваливающаяся материальная часть, ряд инструкций, планов, периодическое издание расписаний, сводок, оперативных предложений и т. п., все это без претворения в жизнь.

А рядом с этим большевики выставляют определенные требования. Вчера у комфлота они прямо ответили: мы хотим:

1). Немедленное перемирие.

2). Немедленное опубликование тайных договоров и отказ от них.

3). Призыв к демократиям мира заключить мир.

Они называют это гарантией истинно демократической республики!

3. Н. Гиппиус, 7 сентября

Данный момент: устроить правительство Керенского так и не позволили, – Советы, окончательно обольшевичевшиеся, Черновцы и всякие максималисты, зовущие себя почему-то «революционной демократией». Назначили на 12-ое число свое великое совещание, а пока у нас «совет пяти», т. е. Керенского с четырьмя ничтожествами. Некоторые бывшие министры не вовсе ушли, – остались «старшими дворниками», т. е. управляющими министерствами «без входа» к Керенскому (!). Только Чернов ушел плотно, чтобы немедля начать компанию против того же Керенского. Он хочет одного: сам быть премьером. Ну, в «социалистическом министерстве», конечно: в коалиции с… большевиками. После съедения Керенского.

Я сказала, что теперь «всякий будет лучше Керенского». Да, «всякий» лучше для борьбы с контр-революцией, т. е. с большевиками. Чернов – объект борьбы: он сам – контрреволюция, как бы сам большевик.

«Краса и гордость» непрерывно орет, что она «спасла» Временное Правительство, чтобы этого не забывали и по гроб жизни были ей благодарны. Кто, собственно, благодарен – неизвестно, ибо никакого прежнего Правительства уже и нет, один Керенский. А Керенского эта «краса», отнюдь не скрываясь, хочет съесть.

Петербург в одну неделю сделался неузнаваем. Уж был хорош! – но теперь он воистину страшен. В мокрой черноте кишат, – буквально, – серые горы солдатского мяса; расхлястанные, грегочущие и торжествующие… люди? Абсолютно праздные, никуда не идущие даже, а так шатающиеся и стоящие, распущенно-самодовольные.

«Газета для всех», 8 сентября

Прежде и теперь.

Прежде.

Захворает обыватель, приключится с ним в ночь-полночь «кондрашка», бежали в первую попавшуюся аптеку, приглашали врача; там были всегда ночные дежурства.

Теперь.

Умирает свободный гражданин на квартире; родные, знакомые бегут в аптеку, но она заперта, а на дверях лоскуток бумажки с надписью: Сегодня дежурство N-й аптеки.

Установлены поочередные дежурства… Пока бежали с версту в дежурную аптеку, больной «испустил дух».

Прежде.

Хотя на углах и стояли ненавистные «фараоны», но по улицам обыватель шел и был без страхового общества защищен от опасности. Ломовые правой стороны держались, над лошадьми не потешались…

Теперь.

Гражданин идет, а его того и гляди ломовой с ног сшибет… Лошадей гонят во всю, порядка не соблюдают, в несколько линий «стегают»… Мчатся «порожнем» на спор: чья лошадь быстрее бежит… Граждане в испуге шарахаются, детишки, идущие в школу мечутся из стороны в сторону… Как им перейти опасную мостовую?..

А товарищ милиционер с молодыми метельщицами «заигрывает», «лясы» точит… С папироской в зубах ухмыляется…

Прежде.

Пьяный обыватель в сад Александровский забредет и себе девиц найдет…

Но «дух» и сторож тут как тут, и обоих в часть – сперва-наперво вытрезвиться, а после – к мировому… Обвинение – «бесстыжие действия»… По головке не гладили, а в Титы «зал аживал и»…

Теперь.

Свободные граждане никого знать не хотят и по делам ночам безобразия учиняют… На бульварах, на лужках творится нечто невероятное… Осыпающиеся листья краснеют… А в Сыромятниках парочки перебрались на «зимние квартиры» – в глухие подворотни…

Дождь из-под открытого неба загоняет…

Прежде нищий к обывателю «подкатится» и с первым вопросом обратится: Позвольте, господин хороший, покурить…

Обыватель из тугого портсигара пяток, а то и десяток папирос «стрелку» давал…

А тот другую «арию» заводил и на сотку водки просил…

Теперь.

Гражданин с поникшей головой плетется, а нищий смеется… Папироска у него в зубах дымится…

– Есть папироски? – обращается курильщик.

Бывший «стрелок» окидывает наглыми глазами с головы да ног…

– Есть, да не по карману тебе!.. Сентябрем смотришь… У нас покупатель солидный…

– Ха-ха-ха! – раздаются на сквере охрипшие голоса торговцев папиросами…

Майор Палкин

И. С. Ильин, 9 сентября

Был в Бердичеве. Ходил на Лысую гору, чтобы посмотреть, что с арестованными, видел Зарембо, рота которого на охране. Он рассказал, что за ужас был, пока юнкера еще не пришли и когда охрану несли солдаты. К казармам образовалось целое паломничество. Распущенные, грызя семечки, эти бандиты подходили к карцеру и в окошечки плевали, матерно ругались и всячески издевались. Когда кого-нибудь из арестованных выводили, вся эта ватага облепливала клозет, который помещается между деревянных перегородок без дверей, разумеется, и пока человек делал свои дела, издевались над ним и харкали на него.

Трудно себе представить что-либо более ужасное! И это солдаты, это русские солдаты! Нет, разумеется, мы погибли, и ни о какой войне или даже о сносном мире и думать нечего, ведь, строго говоря, вся эта банда распущенных, озлобленных людей и не так уж виновата! С одной стороны, работа агитаторов и шпионов, с другой, гг. комиссары старательно поощряли весь этот революционный пыл. Даже тут комендант Лысой горы, само начальство, покровительственно относится «к справедливому негодованию товарищей солдат, которые с невиданным доселе упорством отстаивали Ригу», как изволил выразиться г. Керенский.

На сердце невообразимо горько. Теперь уже окончательно выяснилось, что все пропало, начинают явно побеждать большевистские лозунги. Порядочных, честных людей почти не осталось, да и кто пойдет; те, которые не погибли, или молчат, или бессильны. Нам, офицерам, стало окончательно плохо, и теперь, после выступления Корнилова, для нас все кончено.

Р. Ивнев, 11 сентября

Зал Армии и Флота. На процессе Сухомлинова. Утро. Какой несчастный и загнанный вид у Сухомлинова! Как бесконечно мне его жаль!

Как все грязно и какая невыносимая ложь вокруг. Лгут прокуроры, кривляются за деньги адвокаты. И все знают, что каждый лжет, и каждый знает, что все лгут. И нет ничего святого. И все заплевано.

Н. П. Окунев, 12 сентября

Начальником штаба Верх, главн. назначен Духонин, а Главнок. Северного фронта – Черемисов. <…> Алексееву выдан Верховным Керенским аттестат своего рода: «Своим мудрым вмешательством он быстро и бескровно восстановил порядок!» Кто-то выдаст аттестат Керенскому за его фейерверочную деятельность, которая, как видится, уже приходит к концу и уже потрескивает только, едва мигая своими замирающими вспышками.

Каледин торжественно реабилитирован казаками, и ему опять вручили «пернач», эмблему власти атамана. То был суд скорый и правый, но вот приходит к концу и суд длинный и, вероятно, не совсем правый, над Сухомлиновым и его женой. <…> Несомненно, что она виновата не в измене России, а только «постольку поскольку» она молодая баба, любившая приятно пожить, и истеричная, как все ее поколение. Да и сам Сухомлинов скорей ротозей, русский разгильдяй-барин, чем предатель родины. От души желаю им, если не оправдания, то самой мягкой кары, в том, в чем обвиняют, виноваты, может быть, сотни тысяч буржуев, живущих главным образом для себя, жены и детей и не задающихся более возвышенными и широкими перспективами.

«Вечерние новости, 13 сентября

Петроградские частушки

Нам порядок очень ценен,

Эй, гляди милиция:

Говорят, товарищ Ленин

Снова во столиции…

Там дерутся, здесь бастуют

И министры лаются…

Наши с русскими воюют

Немцы усмехаются…

На запас – кулаки,

Ушки – на макушке,

Бяки все большевики,

А кадеты, душки…

От Корнилова, от Лавра

Вышли беспорядки, —

Собирай, скорее, Мавра,

Все свои монатки!

Я святее Златоуста.

Ем три дня капусту,

Мясопусты, хлебопусты,

И в желудке пусто…

Всем живется нам несладко,

Всюду сквернословятся…

Эх, ты, Русь – родная матка,

Как-то нездоровится!

«Новое время», 14 сентября

В Александрийском театре открылось демократическое совещание, на которое съехалось свыше 1200 участников. С речами выступили А. Ф. Керенский, В. М. Чернов, большевик Каменев-Розенфельд, Б. О. Богданов и И. Т. Церетели.

М. М. Пришвин, 14 сентября

На меня, приехавшего из провинции, сильнейшее впечатление производит выступление Керенского. Я делюсь своим впечатлением с журналистами, и они, конечно, смотрят на меня как на провинциала: они сотни раз слышали Керенского и на них его слова не действуют. Мало-помалу и мной овладевает то же странное состояние: это не жизнь, это слова в театре, хорошие слова, которые останутся словами театра.

Конечно, многие из присутствующих, говорящих об обороне страны, готовы пойти на фронт и положить свою жизнь за родину: но что из этого? Нужно не «я готов умереть», а «мы готовы»…

– Все ли тут согласны? – спрашивает Керенский, – я не могу здесь говорить, если не уверен, что тут присутствуют люди, которые готовы назвать мои слова ложью!

– Есть такие, – хором отвечают большевики.

Керенский борется с большевиками, происходит драматическая сцена. Публика, кажется, готова разорвать большевика, кричат: «Где он?» – ищут.

И вот один поднимается и вызывающе смотрит. Потом шум стихает. Большевик садится. А Керенский продолжает говорить о защите родины.

Керенский большой человек, он кажется головой выше всех, но только если забываешь и думаешь, что сидишь в театре.

В действительной жизни власть не такая, она страшная. Эта же власть кроткая, как природа, приспособленная художником для театра.

Потом выходит Чернов, как будто лукавый дьяк XVI века, плетет хитрую речь про аграрные дела, но неожиданные выкрики слов «Категорический императив аграрного дела!» выдают его истинную эмигрантско-политическую природу русского интеллигента, и оказывается, это просто кабинетный человек в Александрийском театре, плохой актер изображал из себя дьяка, мужицкого министра, что это все, все неправда и слова его никогда не будут жизнью.

Так создается это чрезвычайно странное состояние, как в театре: может, каждый из неподвижно сидящих зрителей, каждый в отдельности готов идти за своим Верховным главнокомандующим, но никто не пойдет, когда представление кончится и все пойдут по домам.

В. К. Бардиж, 14 сентября

Утром подали автомобиль. Поехал в Совет. В 12 часов поехал в Зимний. Керенский был на заседании совета 5-и. В 12½ перерыв и он принял меня. Встретил фразой: «Из странствий возвратясь, какой-то дворянин, а может быть, и князь…»

Поговорили.

«Я привез Вам ряд резолюций». Начал давать по одной. Прочел. «Запорожцы всегда любили писать письма, и они были резки» (как же).

Смеётся. По первой резолюции о республике говорит: «На Московском совещании вся Россия единогласно признала желательным строем республиканский. Объявление республики носит декларативный характер и сделано для охранения от поползновений справа. <…> О Корнилове спросил, я лично думаю, что произошло недоразумение.

«Видите что, Корнилов был окружён темными личностями, Аладьин, Завойко. Корнилов думал принести благо России, решил переформировать кабинет, конечно, он не думал применять вооруженную силу, а думал нас запугать, думал, что мы поедем к нему в ставку. Это не случилось, и он был смещен. Вот здесь начинается мятеж и здесь сыграли свою роль Завойки и Аладьины». Говорили вообще о положении в стране.

«Плохо, очень плохо. Все разболталось. Понимаете, вдруг матросы заявляют, что они вооруженной силой будут противодействовать разгону собираемого явочным порядком Сейма Финляндии. Каково?»

В. М. Голицын, 15 сентября

Назревает опять правительственный кризис, и созванное якобы демократическое совещание, – которое по счету? – вероятно, потребует еще большего полевения, чуть не анархии. А при этом нет ничего, и почти каждый день случаются уличные беспорядки на голодной почве.

«Живое слово», 17 сентября

Веселый гласный.

В Нарве настроение повышенное и положение неспокойное. Казаки, несмотря на просьбу комиссара об оставлении их в городе, уведены на фронт. Во время думского заседания один из гласных – большевик – угрожал открытым выступлением: «Погодите, буржуи, в октябре волна сметет вас всех и будут по колена в крови.

Е. И. Лакиер, 18 сентября

Нет хлеба. Всюду очереди, по кварталу в длину. Введена на него карточная система.

Газеты полны ужасов, происшедших в Риге: перед занятием ее немцами зверства «товарищей» (это слово стало теперь нарицательным для дебоширствующих солдат) переходили все пределы возможного – грабили, убивали, насиловали. И это своих же, своих!

М. С. Чевеков, 19 сентября

Судя по положению и настроению страны, мы, т. е. интеллигенция и богачи, живы будем только до окончания войны, ибо когда кончится война, то солдаты нахлынут с фронта и не оставят от городов ровным счетом ничего. В 1905 году чего было?! Когда возвращались солдаты. А теперь и подавно… Будет ужасная внутренняя война…

«Газета для всех», 19 сентября

В последний час.

(По телефону от нашего корреспондента).

В партии социалисто-революционеров полный раскол. Брешко-Брешковская со своими единомышленниками, возмущенная той травлей Керенского, которую начал и продолжает Чернов, недовольная той политикой и тем отсутствием патриотизма, которое проявляет по ее мнению центральный комитет социал-революционеров, разослала воззвания по провинции и приглашает товарищей на организационный съезд, для образования обособленной группы эс-эров.

Центр, комитет бьет тревогу и требует объяснений. Политический скандал грозит разрастись… И все это происходит в такой момент, когда нужно единение и работа всех живых сил страны.

Несчастная, опозоренная Россия…

«Новое время», 20 сентября

В демократическом совещании трижды голосовалась резолюция об организации власти. При первом голосовании большинство высказалось за коалицию, при двух последующих перевес взяли противники коалиции. В виду полного сумбура совещания, решено выделить «малое совещание», которое должно найти путь к соглашению.

Н. В. Устрялов, 22 сентября

Каменц-Подольск. Прочел газеты – вчерашнюю «Киевскую мысль» и «Речь» от 17 числа. Опять противно стало, тяжко. Разложение. Безнадежность тупая, нелепая. Слепая «демократия», разгул плебса, танец низших инстинктов. Берет зло на Россию так же, как брало в последние дни старого режима. «Сама виновата». Да, конечно, здесь нет ничего случайного, все заслужено. Провалились. Глупость сейчас царица России, и едва ли этот вид монархической формы правления доведет до добра. Глупостью веет от «революционной демократии» и, увы, хамством. Вот читаю солдатам лекции по государственному праву. Как будто аудитория благодарна, хорошо слушают и даже, по-видимому, хорошо относятся. «Но радости нет». И здесь чувствуется социалистическая отрава, сочетающаяся с полным невежеством, неразвитостью. Нет, плохи надежды. Хочется махнуть на все рукой, carpe diem! (лат. «живи настоящим» – прим. авт.), забыться в самом себе. Все равно ведь ничего уже не поможет… Но нет, все мучишься, бьешься…

Н. Печалин, в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, 22 сентября

Нет, вы не справедливо делаете. Вас просят выслать кадровых, а вы высылаете больных нам в дружины в добавление тех людей, которые совершенно раненые и больные. Вы делаете совсем недобросовестно, делаете хуже старого режима. Это не есть свобода и гражданство. <…> Если таковые у вас будут порядки, то мы присоединимся к партии большевиков и сделаем что нам нужно будет.

Нельзя, товарищи, забывать несчастное положение. Еще покорнейше прошу изменников нашей родины генерала Корнилова, во что бы то ни стало, не оставляйте его в живых, если он будет живой, тогда все на вашей шеи будет уплачено.

Солдаты 3~й армии в Совет солдатских и рабочих депутатов, 23 сентября

Товарищи! Не смотрите на Керенского, он нас доведет до такой пропасти, что мы все разом погибнем. Товарищи, солдаты, старайтесь скорейшему времени миру. Мы не в силах держать фронт. Товарищи солдаты, вы подумайте сами, что у нас дома сейчас умирают с голоду, у нас дома родители, жены и дети не щенята. Нам нечего слушать буржуазию, а долой войну, да здравствуют товарищи большевики. Товарищи, мы здесь на фронте платим за 10 штук папирос 1 рубль, а за табак осьмушку три рубля, а хлеба нам вовсе не дают, а получаем одни сухарные крошки и гнилые или заплесневевшие и суп такой нам варят, что и вас, товарищи, уверяем, что ни одна собака не будет есть, а это все портит гнилая и горькая вобла… Затем до свидания, товарищи большевики. Мы останемся горе горевать и тухлую воблу доедать.

Р. М. Хин-Гольдовская, 23 сентября

«Демократическое совещание» в Петрограде лишний раз показало до какой степени бездарна, ничтожна и просто глупа эта сборная компания «товарищей», которая имеет претензию управлять в такое страшное время огромным государством. Чего только там не было! Орали, ругались, укоряли друг дружку во всяческих низостях, изрыгали проклятия на «кадет»… Керенский в миллионный раз клялся, танцовал на лезвии ножа, кричал, бия себя в перси, что он «твердая власть», лопотал что-то о «выступлении» Корнилова (теперь это уже титулуется «выступление», а не «мятеж») и слезно молил, чтобы «революционная демократия» дала согласие на «коалиционный» кабинет. Большинство как будто смекало, что «единение» всех «живых сил» штука недурная, но… только без кадет… А «большевики» вообще вопили против какого бы то ни было компромисса с «буржуями»… Вынесено было бесконечное количество противоречивых резолюции и ни на одной не могли. Прибегли к героическому решению не расходиться, пока не найдут выхода из своего тупика. Совершенно пошехонский бедлам. Выдумали, наконец, какой-то «Предпарламент» который будет действовать до созыва Учредительного Собрания и перед которым «будущий» коалиционный кабинет будет ответствен… Выйдет ли из этого бреда что-нибудь похожее хоть на элементарный порядок – один Ты, Господи, веси… А пока, Финляндия объявляет себя самостоятельной республикой, немцы двигаются к Петербургу, по всей России пылают помещичьи усадьбы, громят, грабят, убивают… Тамбов, Козлов, Орел, Царицын, Казань, Астрахань – отовсюду несется отчаянный вопль о защите, о заступничестве против озверевших солдат, мужиков и выпущенного на волю человеческого отребья…

И вот, в такое время, когда перед каждым порядочным человеком стоит вопрос: быть или не быть России – железнодорожный стачечный комитет объявляет всероссийскую железнодорожную забастовку. Если Временное Правительство не согласится на прибавку миллиарда железнодорожным служащим, то сегодня, в 12 часов ночи остановятся все железные дорога. Сколько ни писали газеты, что это зарез для страны, товарищи-железнодорожники не вняли «буржуазным» соображениям. И правы. Что им Россия? Для них существуют лишь «классовые» интересы. Вчера на московских вокзалах происходило нечто невообразимое. Люди рыдали, дрались у касс. Носильщикам и посыльным платили по 300, 400, 500 рублей, чтобы они только раздобыли в кассе билет. <…> Атмосфера в Москве крайне напряженная. Все ждут: вот-вот начнется… Что начнется – никто себе реально не представляет, но чувствуют это все… У всех лавок бесконечные хвосты. А ведь пока еще тепло. Что же это будет, когда пойдут холода.

Ю. В. Готье, 24 сентября

Забастовку объявили. Что-то из нее выйдет и как она повлияет на русских дерьмократов? Это выражение я слышал вчера, и оно мне понравилось. Несмотря на дивную погоду, сажусь в домашний бест – московские улицы мне физически противны своей шумной, разнузданной и праздной толпой. Ходили выбирать в районную думу (по-моему, одна из бесполезнейших глупостей революции). В 11 часов было свободно; у дверей раздаватели бюллетеней были лохматые с тупыми лицами, были верующие курсистки и студент от народной свободы с южным лицом. Внутри картина резко отличалась от прежних выборов в Государственную Думу: из всех лиц, которых я там видел, только председатель, сидевший у урны, имел внешний вид не совсем гориллы – это был сытый, толстый буржуа; остальные – не то курсистки, не то учительницы, обычного убого сосредоточенного и принципиального вида, и несколько товарищей, из которых одному сидевшая рядом учительница тыкала носом, что и как ему делать. Впечатление убожества, тоски и бесполезности. По общему впечатлению большевики стараются больше всех; если это верно для 1-го Тверского участка, то что же делается на окраинах?

Н. Ф. Финдейзен, 25 сентября

До отвращения тошно читать все газетные «политические новости», свидетельствующие о нравственном и умственном крахе громадной массы нашей так называемой умственной аристократии. Большевики всюду пролезли и верховодят, а якобы «честные» умники все еще не могут сговориться, как поделить власть (когда от нее осталось одно воспоминание!)! В газете пишут сегодня: «Ведется торг и переторжка. Выработанные накануне «пункты соглашения» Церетели из Зимнего дворца привозит в Городскую думу, а на другой день едет обратно, чтобы снова обсуждать, урезывать и прирезывать»… Это называется «торгом», вместо того, чтобы прямо сказать, что Церетели, допускающий такие махинации, – или осел или мерзавец.

Как погано все кругом. Это уже не болезнь, не эпидемия, а просочившаяся на поверхность подпочвенная грязь. Можно и должно ли жить среди нее?

«Газета для всех», 26 сентября

В последний час.

(По телефону от нашего корреспондента).

Говорили, говорили, – договорились:

Вчера, наконец, образовано коалиционное министерство в следующем составе: министр-председатель Керенский, военный министр генерал Верховской, морской министр адмирал Вердеревский, министр иностранных дел Терещенко, министр внутренних дел Никитин, он же министр почт и телеграфов, министр торговли и промышленности Коновалов, министр финансов Бернацкий, министр народного просвещения Салазкин, министр юстиции Малянтович, министр продовольствия Прокопович, министр земледелия Авксентьев, министр исповеданий Карташев, министр государственного призрения Шишкин, государственный контролер Смирнов, председатель экономического совета Третьяков, управляющим делами Временного Правительства по-прежнему остается Гальперин.

М. М. Богословский, 26 сентября

Вторник. В газетах об образовании министерства, которого уже по счету? Все те же. Но спасение России, несомненно, обеспечено: Кишкин согласился стать министром призрения. Ура! На выборах в районные думы, происходивших в воскресенье, победили в одних районах, в том числе и в нашем, – кадеты, в других, где целыми полками выбирали солдаты, – большевики. Социал-революционеры потерпели полный провал, никому не дав «земли», которую они обещали на выборах в общую городскую думу. Большевики свою победу обеспечили еще более наглым обманом: их агитаторы перед выборами ходили по дворам и обещали, если их выберут, выдавать по 1½ фунта хлеба на человека в день вместо выдаваемых теперь ½ фунта. Газета по-прежнему безотрадна: бунт, буйство, насилие, грабежи, погромы и все в том же роде. Все имения Козловского уезда Тамбовской губернии разграблены, в том числе и те, которые отданы были земству, школам и т. д. Пугачевщина в полном разгаре.

С. П. Каблуков, 26 сентября

Представителем Совета Рабочих и Солдатских депутатов избран Бронштейн, именующий себя Троцким – большевик. Песня Совета спета! Прежние вожаки его Чхеидзе и «Гоцлибердан» перекочевали в пресловутый «предпарламент» в качестве политических банкротов. Социалистический кавардак расцветает пышным цветком. Керенский помогает сумятице. И ползут слухи, что русские войска, стоящие в Финляндии, распродали своё вооружение финнам и ожидаемому немецкому десанту оказать сопротивление не могут.

«Трудовая копейка», 27 сентября

Беспорядки в Астрахани.

Из Астрахани телеграфируют: в субботу, вечером, началось расхищение солдатами запаса вина на казенном винном складе. Разгром продолжался всю ночь на воскресенье, захватив воскресенье и ночь на понедельник. Началось поголовное пьянство. Солдаты явились вооруженными. Посланные для усмирения воинские части и для охраны склада сами перепились. Убит один, несколько ранено. Совет взял в свои руки подавление беспорядков.

«Живое слово», 28 сентября

Лозунги.

Троцкий говорил речь:

– Тот отвратительный саботаж, который проявляет буржуазия, должен быть сбит. Революция должна быть перманентной.

Собрание бешено аплодировало.

Иван Затхлов, возвратившись с демократического совещания, делал доклад.

– Мы должны помнить, что буржуазия имеет в своем распоряжении саботаж и деньги. Там, где честно революционеры не идут на подкуп, она пускает саботаж. Пред ним мы не должны отступать. Перманенты в нашем распоряжении… Да здравствуют перманенты!

В глухой уездный городишко возвратился с доклада Ивана Затхлаго Миша Пустоголовый.

Миша был председателем местного совета рабочих депутатов и решил ознакомить товарищей с демократическим совещанием.

Миша говорил речь.

– Заговор буржуазии открыт. Генерал саботаж, который стоял во главе этого заговора арестован. Все революционеры должны идти за Перманентом… Да здравствует Перманент.

Подумал и прибавил:

– Григорий Абрамыч!..

Иван Куга выпил денатурату, махнул на все рукой и созвал сход. Иван Куга уж месяца три состоял в дезертирах и пользовался на селе большим уважением.

– Вот что, товарищи, граждане крестьяне, – начал Куга. – Есть теперь у нас в столице новый выбранный царь и зовут его Перманентом… Царь он народный и прислал он мне письмо, и пишет он мне, чтобы, значит, грабили мы все и забирали… «Берите, говорит, в мою голову»… И приказал он еще поймать саботажа, который за старый режим…

Подумал, помолчал и вдохновенно воскликнул:

– Жги, ребята, школу!

Школу сожгли, но саботажа не обнаружили…

– Айда, ребята, к доктору…

Пришли… Сначала робко молчали, но выручил Куга.

– Так что, господин доктор выдайте нам сюда саботаж… Мы его давно, подлеца, ищем…

Немного погодя горела больница…

Константин Крог.

М. С. Анисимов, 28 сентября

Все говорят воевать до победоносного конца, а лошади простого фургона не везут, а хлеба солдаты получают 1 фунт и 1½ фунта, и половина армии без сапог. А языком все до победоносного конца, а на деле нет их, а одно ведут Россию к концу, к гибели. Ночь светлая, пулеметный огонь.

«Новое время», 30 сентября

Высадка на островах Эзель и Даго.

29 сентября, под прикрытием морских сил, во много раз превышающих средства обороны в северной части Эзеля, противник высаживает десант в бухте Тавгалахта и на прилегающее побережье. Кроме того, десантный отряд высадился у деревни Серро, на острове Даго. Приморские батареи после боя были сбиты мощным огнем дредноутов противника. Операции неприятеля благоприятствует мгла и дурная видимость. Гарнизон Эзеля вступил в бой с высадившимися силами. Все возможные меры для борьбы с десантом принимаются.

«Вечерние новости», 30 сентября

Новое отложение Кронштадта.

(По телефону из Петрограда.)

Кронштадт вторично отложился от России и не согласен признавать временного правительства.

Кронштадтский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов принял резолюцию, в которой заявляет, что новое коалиционное правительство есть «союз явных корниловцев» и вождей демократии, ведущих соглашательскую предательскую политику. Такое правительство есть несомненно орган буржуазной контр-революции и способно предать страну и революцию «на удушение и разгром международной буржуазии».

Кронштадтский гарнизон и рабочие отказывают решительно правительству в какой бы то ни было поддержке.

Нелли, 30 сентября

Немцы сделали десант. Все очень удручены. Возможно, что они возьмут Кронштадт, так как его и брать не придется, и скоро будут в Петрограде. Но теперь нас немцами не испугаешь.

Вот цеппелины будут летать – это страшно. Но в конце концов и это ничего, и цеппелины и немцы, ничего не может быть страшнее наших «товарищей», наши нервы так притупились, что ничего, особенно не действует. Придут немцы, так придут, хуже все равно не будет.

Октябрь

«Газета для всех», 1 октября

В последний час.

(По телефону от нашего корреспондента).

Сегодня настроение в Петрограде крайне тревожное, весть о высадке десанта произвела угнетающее впечатление. Население жадно прислушивается ко всему, что пишется в газетах, читается в витринах редакций. На перекрестках собираются группами, обсуждают возможный план продвижения немцев, в морском штабе кипит лихорадочная работа.

«Новое время», 1 октября

А. Ф. Керенский обратился с воззванием к Балтийскому флоту, призывая опомниться и перестать играть в руку врагу.

П. Д. Кушников, 1 октября

1. Нет до сих пор (1-ое октября) у солдат зимнего обмундирования, многие почти без сапог; да и летнего, впрочем, нет тоже – нельзя сменить разорванную рубашку.

2. Вообще солдаты утомлены той скотской жизнью, которую приходится вести на войне: ведь изо дня в день все одно и то же, в земле, как кроты, в грязи, как свиньи, да еще ни хорошей пиши, ни одеяния. Но все же вот они пошли бы вперед, как герои, если бы была вера в победу, если бы было тепло и сытно, если бы был создан хотя бы намек на настроение или подъем духа, как это у немцев. Все они недовольны тылом, грустят по семьям, да и беспокоятся (да и как не беспокоиться?!); не были по 1,5–2 года у себя дома, да и отпуска сейчас совсем прекратились.

Как могут они быть спокойны, когда в тылу не на что жить, когда там рабочие дерут за все!

М. С. Анисимов, 2 октября

Артиллерии с неприятельской стороны становится все больше от каждого дня, усиленная воздушная разведка с неприятельской стороны. У офицеров и солдат нет единения, как две отдельные партии. Всю ночь неприятельская артиллерия работает, бросая снаряды по всем направлениям, трещали пулеметы и винтовочная стрельба.

«Живое слово», 3 октября

В дни нашей жизни.

(Почти хроника)

Вчера в городе вздорожали подсолнухи. Опасаются военных осложнений. Несколько тысяч дезертиров, по слухам, уже обратились к Временному правительству с требованием: «Ежели подсолнухи не подешевеют, немедленно разрываем дипломатические сношения с министерством и открываем военные действия».

В виду усиления продовольственной разрухи в городской думе рассматривается вопрос об отмене смертной казни, не только у нас, но и в Парагвае.

Известный граф Т. вчера в трамвае потерял почти совершенно полный коробок спичек и фунт сахару, который он вез в подарок своей невесте. Потеря так потрясла графа, что близкие опасаются за его рассудок.

В Петроград прибыл знаменитый американский спортсмен мистер Петляйг. Он приехал специально с целью проехаться в вагоне петроградского трамвая.

После первой же поездки знаменитого спортсмена извлекли из вагона в обморочном состоянии. В больнице он поведал представителям печати, что более сильного ощущения, чем испытанное в трамвае, не знал даже в дебрях Африки.

В одном из столичных музеев редкости на днях будет демонстрироваться уникум извозчик, взявший за конец всего три рубля. Вызваны ученые эксперты.

Вчера в аукционном зале происходили торги на кухарку Агафью Селедкину, которая известна столичной знати своим искусством доставать не менее двух раз в неделю мясо.

Селедкина досталась за восемь тысяч известному нефтепромышленнику М.

У артистки балета Ласточкиной из уборной неизвестным злоумышленником украдено фунт масла в свертке. Несчастная впала в глубокий обморок.

На днях состоится аристократическая свадьба: барон Цум-тейрель женится на дочери графа Любимаго. Граф дает за дочерью роскошное приданое: пол-сажени дров и два фунта муки.

Объявление: Пятиэтажный каменный дом на Невском или родовое имение на Кавказе согласен обменять на пару мало держаных галош.

Независимый.

В. С. Смышляев, 4 октября

Сегодня репетиция «Двенадцатой ночи», я еле сдержал себя! Ну, как же, помилуйте: Гейрот, Сушкевич, Болеславский и Гиацинтова ныли перед репетицией, что вот придет немец в Москву… Питер они уже сдали, они уже готовы сдать его! Неужели же народ допустит еще раз обмануть себя, неужели он позволит поступить с ним так, как поступили французские торгаши с Парижем, они ведь в 1826 году продали Париж прусским войскам. Не хотят ли наши Милюковы, Керенские и Савинковы повторить эту милую штучку с русским народом? И неужели не ясно, что спасти страну и революцию, действительно спасти, может только пролетариат российский, который поднимет весь мир, всех своих братьев на великий подвиг, на борьбу за счастье всего человечество, на борьбу за социализм. И неужели в силах Керенский и тому подобные господа (участие Керенского в заговоре Корнилова теперь уже несомненно), могут спасти революцию? Довольно плаксивых и торжественных слов, довольно обмороков, поцелуев, рукопожатий, народ не верит этому правительству, народ сам должен управлять собой. Долой Временное правительство! Да здравствует власть народных органов! Да здравствует власть Советов Рабочих и Солдатских Депутатов!

И все эти Гейроты и Сушкевичи, эти люди с мелкой обывательски-рутинерской оценкой происходящих великих событий, разве с той узостью названной силой традицией и привычек, разве они смогут понять этот простейший выход? Да они правы, когда говорят: «Мы скорее готовы принять власть Вильгельма (этого кровавого палача тысячи невинных людей!), чем власть черни, тупой и темной массы, чем власть Советов!» И они готовы отдать и Питер, и Москву, лишь бы расправиться с «разнуздавшей сволочью», да именно так говорят они: «разнуздавшая сволочь», «собачьи депутаты».

И. С. Ильин, 4 октября

Проскуров. Сижу в дрянном номере дрянной гостиницы. Грязь ужасающая, масса евреев. Объезжаю штабы, лазареты, госпиталя, собираю подписи под списком; настроения разные – большинство боятся или стараются отмахнуться – храбрее всех сестры. Один полковник, юрист, с которым я долго беседовал, очень интересный и умный человек, сказал мне:

– Скверный народ – поверьте мне. Никакие партии, никакие списки не помогут, и советую вам бросить это дело, да кстати и не рисковать. Русский народ лучше всех понял Достоевский. Перечтите «Бесы», советую. <…> Ни чувства собственного достоинства, ни национальной гордости у нас никогда не было. А посмотрите на деревню, посмотрите, как русские парни относятся к родителям: в пьяном виде, с гармошкой гуляют по улице села и поют: «Милые родители…. не хотите ли?» <…> Имейте в виду, что это всегда было во всю историю России. Найдется железная рука, схватит за шиворот, тряхнет так, что язык откусит, и полезут куда угодно, будут дохнуть с голоду, пухнуть, а лезть, создавать, шириться. Так взял железной хваткой Петр. <…>

О Керенском я не говорю – хороши министры, хорошо правительство, где такой гусь, такое ничтожество, такая карикатура, такой шут мог не только разговаривать, но и править, стать военным и морским министром в минуту величайшего военного напряжения, когда на Западе сидят Гинденбурги, Фоши, Ллойд Джорджи – люди огромного государственного опыта, – достигнуть вершин власти и стать «Верховным главнокомандующим» – ведь это же анекдот, капитан! Понимаете, анекдот?!! <…>

– Ну и что же, полковник, делать, как же быть?! Неужели все пропало?!

– Отчего пропало! Для нас с вами, конечно. Надо складывать чемоданы и удирать, куда глаза глядят. Вот слыхали, пятая армия вся идет и по дороге громит винные склады, церкви, убивает и бесчинствует. Пойдут все так! Будьте покойны, русская религиозность – анекдот, выдумка наших интеллигентов да мягкотелых сентименталистов – никогда русский не был религиозным; загаживают алтари, иконы, громят церкви. <…>

– Ну и…

– Ну и придут большевички! Их поставят немцы, вот увидите, и пропишут такую ижицу, что чертям тошно будет! В первую голову нас с вами начнут уничтожать, чтобы выколотить мысль всякую, а потом и скрутят, а скрутят – и народец пойдет куда угодно и будут с ним делать что угодно – на Европу – полезут и на Европу!

– Ну и что же, России не будет, что ли?!

– Отчего не будет! Кончится по Достоевскому, помните?

– А что же будет с Россией?

– С Россией? А она, как раскаявшийся юродивый, «сядет у ног Христа», кажется так, или, во всяком случае, что-то вроде. «Бесы» чем гениальны? Там же все персонажи указаны! Ленин – это Ставрогин, Петр Степанович – вглядитесь только – это же наша интеллигенция: кадеты, которые продавали землю, собирая чемоданы, чтобы ехать в первую Думу объявлять, что землю надо отдать крестьянам; молодой Верховенский – это Бронштейн-Троцкий: нагадить! Так нагадить, побольше нагадить, чтобы миру стало тошно! <…>

Мне было грустно. Мы сидели за столом, в деревянном домике, горела тускло свеча. Было страшно от слов моего собеседника. И чувствовалось, что много в его убежденных словах правды, горькой, обидной правды… С тяжелым сердцем лег спать. Полковник устроил мне на походной кровати постель. Мы долго еще с ним говорили, потушив свечу; он меня все убеждал, что никакого Учредительного собрания не будет и что напрасно я трачу время и ввязываюсь в это дело…

«Новое время», у октября

Остров Эзель занят неприятелем. Наши части взяты в плен.

Р. Ивнев, 7 октября

День открытия «Совета Республики»… Около Кексгольмских казарм. Два солдата разговаривают. Лицо озабоченное, грустное. Я подумал: «О Балтийских неудачах, должно быть…» Подхожу ближе, слышу:

– У меня шаровары порваны, а других нет.

– И у меня тоже… – Вот и все.

Г. А. Князев, 7 октября

Про Керенского распускают самые дикие слухи. И еврей-то перекрещенный он, и пьянствует в Зимнем Дворце, валяясь на кровати Александра III (хотя Александр III и не жил в этом дворце), и развелся со своей женой, женясь на артистке Тиме, и свадьба их была в дворцовой церкви, причем над ними держали те самые венцы, которые употреблялись при царском венчании… И эти дикости повторяют всюду и даже интеллигенты.

Сегодня я слышал еще эти мерзости еще от людей очень правого оттенка, а на улице, от заведомого большевика рабочего слышал такую оброненную им фразу: «Это только жиду Керенскому под стать так трусить». <…>

Давно не был вечером на улице. <…> Моросил дождь. Все было покрыто липкой грязью… На углу мигал под порывами мокрого ветра фиолетовый фонарь… Тоскливо было. Особенно когда долетали звуки музыки. Играли какой-то танец. Наверное, где-нибудь был «демократический бал». Теперь это так много. Танцуют и веселятся до утра как никогда.

Первое заседание Совета Российской Республики (Предпарламента) произвело на меня благоприятное впечатление. Речи Авксентьева и Керенского мне показались не только словами… В них звучала, наконец, настоящая сила. Может быть, это и иллюзия, и кроме искусной декламации – ничего не было. Так хотелось бы поверить в возможность нашего оздоровления.

«Живое слово», 8 октября

Без стыда.

Над Финским заливом летают корабли смерти, в волнах Балтийского моря, возможно, в данную минуту гибнут моряки, защитники доброго имени и чести России, а в Петрограде сейчас устраиваются солдатские балы. Один из таких «вечеров с танцами» состоялся вчера на Николаевской улице. До поздней ночи гремели польки и вальсы. Солдаты и их дамы отплясывали, забыв всякое чувство приличия в эти траурные дни. На неосвященную улицу, которая в смертельной тревоге ждет врагов из под облаков, вырывалось звуки музыкальных веселых мотивов, но было грустно и хотелось плакать.

Опомнитесь, безумцы!..

Н. Ф. Финдейзен, 8 октября

Приближение немцев – уже не за горами и грабежи начались самые безвозбранные. Знакомая конторская барышня была ограблена солдатом на Литейном (вечером), отнявшим от нее 50 рублей и заявившим: «Если следующий грабитель спросит у нее деньги – пусть заявит, что их взял «товарищ Михаил»». И действительно это случилось. С другой сняли жакет и ботинки. У нас, в ротах, постоянные грабежи; даже днем. Вчера, возвращаясь со службы, у Измайловского моста встретил беспорядочную толпу (хотя и в «строю», но с поклажей) матросов, по фуражкам оказалось, что это остатки погибшего на днях броненосца «Слава». Толпа шла угрюмая, но… впереди военный оркестр гремел торжественный марш! Всюду такое же смутное и тревожное настроение, как и в январе и феврале нынешнего года. Только теперь все проклинают не потентата Николая, а «освободителя» Керенского.

«Трудовая копейка», 10 октября

Дело большевиков.

Следственное производство по делу большевиков закончено и передано прокурору судебной палаты. В настоящее время под стражей находится всего 27 большевиков. Большинство же выпущено под залоги и поручительства. Сегодня освобожден один из крупнейших большевиков, адвокат Козловский, под залог 5000 рублей.

П. Е. Мельгунова, и октября

Когда я в последний раз была на абонементе в Большом театре, со сцены какой-то господин обратился с призывом о займе свободы, говоря, что мы наковальня, над которой занесен немецкий молот, и что в нашей власти, разлетится или наковальня, или молот. Из партера поднялась дама, которая все время бросала реплики о том, что свобода наша – ложь, и громко обратилась к публике: «Нам говорят о немецкой опасности, но скажите правду, господа, разве мы все не мечтаем о немцах?» – Послышались голоса: «Да, да», и никто не запротестовал; она же продолжала: «Свободы нет, мы трусы и рабы, рабы солдат, рабочих, прислуги, и деньги займа пойдут на этих господ (указывая на ложу Советов), а мы будем ждать, что детей наших у нас на глазах будут разбивать о камни. Я получаю 125 рублей и должна содержать семью. Я ничего не боюсь, вот я где сижу, придите, убейте меня, но я буду говорить правду». В партере ей очень сочувствовали и говорили, что «вот мужчины наши негодны никуда, хоть дама выступила». Все это очень знаменательно.

«Газета для всех», 12 октября

Как по писаному…

(По телефону от нашего корреспондента).

Все идет как по писаному. Суменсон и Колонтай на свободе, сегодня накануне областного съезда советов выпущен главный германский агент Козловский, Ленин вовсе не арестован.

К двадцатому октября, к дню открытия съезда советов, все организаторы июльских расстрелов, все предатели и германские агенты будут на свободе, и если им заблагорассудится, даже арестовать Временное Правительство.

Первые вожди революции, полгода руководившие «организованной демократией», выброшены за борт и за ненужностью уехали отдыхать на Кавказ. Их сменили приехавшие на готовенькое Троцкие, Ленины, Зиновьевы и Каменевы.

Им все сходит с их обагренных кровью рук. Их охраняет юстиция Зарудного и Малянтовича и в их распоряжении наши порты, гавани и крепости. Они обязательные кандидаты русской армии и флота, они же фактически наши управители.

Баранов, 13 октября

Только тогда будет порядок и скорый мир, когда перейдет все власть советам и большевикам. Когда будет мир, не спускайте винтовок из рук, ими придется еще воевать с буржуями, придется их бить сподряд. После мира еще будет война, в этом мы все уверены, что будет: они так нам не отдадут даром землю и за волю придется драться.

Бунин И. А., 13 октября

Вот-вот выборы в Учредительное собрание. У нас ни единая душа не интересуется этим.

Русский народ взывает к Богу только в горе великом. Сейчас счастлив – где эта религиозность! А в каком жалком положении и как жалко наше духовенство! Слышно ли его в наше, такое ужасное время? Вот церковный собор – кто им интересуется и что он сказал народу? Ах, Мережковские м…!

«Петроградская газета», 14 октября

Решительное выступление Керенского против большевиков.

Во вчерашнем вторичном выступлении министр-председатель А. Ф. Керенский поставил наконец точки над i. До сих пор мы ни разу от А. Ф. Керенского не слыхали открытого названия виновников происходящей ныне в России анархии.

Вчера министр-председатель впервые назвал большевиков такими же вредными для России и революции, какими являются сторонники старого режима. <…>

Заявление вызвало бурную овацию по адресу министра-председателя со стороны большинства членов Совета Республики, большинства, не полагающего превращать революцию в нечто перманентное и развращать массы до такой степени, чтобы они не знали, где кончается борьба с властью и где начинается полоса погромов.

Эта речь А. Ф. Керенского вызвала живой обмен мнений.

«Новое время», 14 октября

Анархия в армии.

За истекшую неделю Ставкой получены от фронтовых комиссаров все те же скорбные листы кажется уже неизлечимой болезни, парализовавшей нашу армию. Известия эти полны страшных картин всеобщего развала. Отвратительные насилия и убийства офицеров солдатами учащаются, никакая власть сейчас не признается, и те же комиссары, лишенные в сущности реальной силы изгоняются солдатской вольницей, как только они становятся на путь уговоров и увещеваний. Приказ министра-председателя о задержании приведения в исполнение смертных приговоров лишили армию последней угрозы, висевшей над трусами и преступниками. В результате растут случаи неповиновения, как отдельных лиц, так и целых частей. Некоторые части произвольно оставляют окопы и уходят домой. На станциях железных дорог толпы праздношатающихся солдат.

В. И. Вернадский, 15 октября

Утром был Седергольм. <…> Финляндцы не верят в прочность свободы в России и думают, что вернется режим монархии с деспотизмом. Я ему говорил о трудностях для государственных людей России найти устойчивое положение при независимости Финляндии благодаря близости столицы к границе. Для меня выход или независимая Финляндия без Выборгской губ., или цельная Финляндия, соединенная с Россией. Седергольм указывал на улучшение отношений Норвегии и Швеции после их разделения.

«Живое слово», 17 октября

Выступление большевиков.

В цирке Модерн г-жа Коллонтай обещала 20-го числа «выступление большевиков». «Рабочий Путь» сообщает, что «20 октября – день Петроградского Совета». В подонках рабочей массы идет темная агитация, требующая избиения «буржуазии». Не имеющим оружия предлагается выходить на улицы с молотками и ими бить по головам «буржуев», врываясь к ним в квартиры.

Троцким с сесторецкого окружного заводе затребовано 5000 винтовок для усиления красной гвардии. В войсках идет усиленная агитация. Настроение войск колеблющееся.

По слухам с фронта будет прислано несколько полков, недовольных разрухой тыла и предложивших правительству свои услуги для усмирения большевиков.

«Газета для всех», 17 октября

Беспечность или бессилие.

(По телефону от нашего корреспондента.)

Сегодня одна из петроградских газет говорит:

Нам готовят мятеж, уличную резню, открыто заявляют о выступлении против Временного Правительства, т. е. о мятеже, – и Временное Правительство молчит. Спокойно. И мы не видим никаких предпринимаемых мер, не слышим никаких успокоений.

Если Временное Правительство считает все эти пропаганду, агитацию, заявление Коллонтай – вздором, пусть оно объявит об этом.

Если Временное Правительство уверено, что оно в силах подавить готовящийся мятеж, – пусть оно успокоит население и скажет веское слово.

Если Временное Правительство чувствует свое бессилие перед надвигающейся грозой, – пусть оно добросовестно скажет «Спасайтесь, как знаете», и озаботятся спасением себя.

Но молчать нельзя.

«Новая жизнь», 18 октября

Нельзя молчать!

Все настойчивее распространяются слухи о том, что 20-го октября предстоит «выступление большевиков» – иными словами: могут быть повторены отвратительные сцены 3–5 июля. Значит – снова грузовые автомобиля, тесно набитые людьми с винтовками и револьверами в дрожащих от страха руках, и эти винтовки будут стрелять в стекла магазинов, в людей – куда попало! Будут стрелять только потому, что люди, вооруженные ими, захотят убить свой страх. Вспыхнут и начнут чадить, отравляя злобой, ненавистью, местью, все темные инстинкты толпы, раздраженной разрухою жизни, ложью и грязью политики – люди будут убивать друг друга, не умея уничтожать своей звериной глупости.

На улицу выползет неорганизованная толпа, плохо понимающая, чего она хочет, и, прикрываясь ею, авантюристы, воры, профессиональные убийцы начнут «творить историю русской революции». <…>

Кому и для чего нужно все это? Центральный Комитет социал-демократов большевиков, очевидно, не принимает участия в предполагаемой авантюре, ибо до сего дня он ничем не подтвердил слухов о предстоящем выступлении, хотя и не опровергает их. <…> Центральный Комитет большевиков обязан опровергнуть слухи о выступлении 20-го, он должен сделать это, если он действительно является сильным и свободно действующим политическим органом, способным управлять массами, а не безвольной игрушкой настроений одичавшей толпы, не орудием в руках бесстыднейших авантюристов или обезумевших фанатиков.

М. Горький.

С. П. Каблуков, 18 октября

Город уже несколько дней полон чудовищными слухами о предстоящем не то 20-го не то 22-го октября бунте черни и резне «буржуев». Иные на эти дни даже покидают Петербург, убегая в окрестности. Несомненно, что чернь подстрекается и социалистами, и немецкими шпионами, и черносотенцами в целях реставрации.

Кроме того в Петербурге нет хлеба, что обостряет тревогу.

Думается однако, что волнения не возникнут и почти несомненно, что их Правительство подавит.

«Русские ведомости», 20 октября

На улицах.

Днем и вечером на улицах Петрограда только и разговоров о том: «выступят или не выступят сегодня большевики».

Общее мнение было, что не выступят, но твердой уверенности ни у кого не было, в виду неясной позиции, занятой большинством представителей петроградского гарнизона, участвовавших накануне в совещании Исполнительного Комитета Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.

Е. И. Лакиер, 20 октября

Сегодня никто из нас не выходил на улицу, так как вооруженная манифестация большевиков. Их все больше и больше; там, где вчера был один, сегодня несколько десятков. Агитируют без устали и добиваются блестящих результатов. Они будоражат население и призывают к набегам и погромам. Что-то мне говорит, что это добром не кончится и что от России ничего не останется.

Теперь на улицах каждый день грабежи: снимают пальто, шляпы и даже ботинки и белье. Бедные граждане принуждены сидеть по вечерам дома и ложиться спать в десять часов. Театры пустуют.

А. А. Столыпин, 21 октября

17-го рано утром нежданно-негаданно пришел приказ грузиться и двигаться на Калугу, где тоже были какие-то беспорядки. <…> В вагоне командира полка Брандта, назначенного, кстати, командиром местных войск, узнали положение. Последнее довольно серьезное. Усмирять придется не только пьяную пехоту, но и Совет солдатских и рабочих депутатов, у которых есть подручные силы, винтовки и пулеметы в изобилии, а засели они в губернаторском доме, как в крепости.

Вызвали наших эскадронных делегатов, и Измаил Гашимбеков пустил в ход все свое красноречие и татарскую хитрость. К счастью, все обошлось гладко, так как Совет Калужского гарнизона без всяких прав и причин нелегально сверг предыдущий Совет, отказался высылать на фронт очередные пополнения, избил врачей, неохотно пускавших солдат в отпуск, и даже (трудно поверить!) накладывал денежную дань на жителей. Совсем как в средние века. <…>

Постепенно силы наши приближаются к месту действия. 1-й полуэскадрон с князем Гагариным занимает шоссе вдоль реки Оки, чтобы перехватить товарищей с тыла, вздумай они бежать. 2-й полуэскадрон охраняет площадь. Казачья сотня высылает разъезды. Броневики притаились за углом зданий, как темные и хитрые зверюги.

Вся площадь полна драгунами и казаками, под сводом массивных ворот еще войска, а за ними боязливый, но любопытный народ. Впереди, контрастом, пустынная улица, освещенная высокими фонарями, бросающими круглое, дрожащее сияние. <…> Отделяюсь от массы конницы на площади и рысью выезжаю на пустынную улицу. <…> Вот и цель «неприятельских» часовых: «Стой, дальше нельзя!» Совсем как на войне… «Дальше мне и не надо. Прошу вызвать трех представителей Комитета». Толпа растет, из переулка, из-за темных углов, выползают серые фигуры в пехотных папахах, кто с винтовкой, кто без. <…>

Среди напряженной тишины передаю полученное мною приказание командующего войсками. Кобыла моя почему-то стала дрожать. Едва произнес я последние слова, как поднялась буря, крики, посыпались угрозы: «Пять минут – это не по-социалистически!», «Вас послал Корнилов! Так говорят корниловцы и контрреволюционеры…».

Кольцо вокруг меня сужалось, толпа напирала, солдатская рука потянулась к моему поводу, нервная кобыла не выдержала, вздыбилась, солдат отшатнулся, поскользнулся и упал. Я этим воспользовался и осадил кобылу; положение делалось опасным – я вдруг повернул лошадь и, стараясь казаться спокойным, медленно, а затем рысью вернулся обратно на площадь. <…>

Пять минут прошли. Раздались три сигнала, и цепь казаков двинулась между деревьями, а Гашимбеков повел цепь драгун 1-го эскадрона… Грянуло несколько выстрелов, и вдруг, раздирая ночную тишину, почти одновременно грянули все пулеметы броневиков, сливаясь в один непрерывный гром. <…>

Вслед за пулеметным огнем, который разбил все окна губернаторского дома, казаки и драгуны бросились и стали вламываться в здание. Затрещали и пали тяжелые двери, и наши ворвались внутрь. Там творилось нечто неописуемое: среди груды поломанной мебели, осколков стекол, гор «литературы», кучи обвалившейся от выстрелов штукатурки, там, среди этого хаоса, толпились бледные и дрожащие большевики, бросившие свои пулеметы и винтовки. Казаки и драгуны били их прямо наотмашь, одного солдата прокололи штыком. Все смешалось в пыли падающей штукатурки, хрустящего под ногами стекла, среди грома выстрелов и криков.

Постепенно стрельба утихла, и наши начали приводить «пленных» на площадь. Набралось их человек 75–80, среди них три прапорщика. Окруженные казаками, драгунами и пулеметчиками, они казались перепуганным стадом баранов. Те же растерянные лица, дрожащие губы и бегающие глаза, как недавно у солдат 12-й роты Дубненского полка. А четверть часа тому назад эти же самые люди орали на меня – «корниловца». <…>

Под утро пехоте дают время на размышление до 4 часов дня. Удивительно, что нас так мало, а их так много и что это мы, а не они, ставим условия!

В 4 часа узнаем, что пехота сдалась, и мы расходимся, чувствуя себя героями. Оружие свое пехота стала сама свозить под стражей броневиков. Винтовки привозят на возах. Назначена следственная комиссия.

«Новое время», 22 октября

В связи с выступлением военного министра в комиссии по обороне, Временное Правительство предложило генералу Верховскому продолжительный отпуск.

П. Е. Мельгунова, 23 октября

Вчера у С. (С. П. Мельгунова – прим. авт.) был В. Хижняков. Он сам присутствовал на заседании министров, где Верховский предложил закончить «сепаратный мир» (Бурцев это обнародовал, и его газета за это закрыта), Керенский воскликнул: «Да вы с ума сошли!» Хижняков говорит, что Керенский единственный, который что-либо делает во Временном правительстве и понимает. Под секретом он сообщил, что Керенский желает даже выступления скорейшего большевиков, чтобы кончить это.

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 23 октября

Отличилась наша революционная демократия! О, паршивые импотенты! О, квинтэссенция пошлости и мерзости! Болтуны, сволочь! Институтка из Зимнего прибежала в Предпарламент в полной истерике, граничащей с безумием. Вопила, что в городе готовится вооруженное восстание, и умоляла поддержать. Как ни гадок наш собственный Александр Македонский, но в данном случае его нельзя было не поддержать. И, тем не менее, поддержка пришла только с правой стороны, забывшей все гадости, все измены и предложившей резолюцию о полной поддержке Кабинета. Левые же предали свой же собственный Кабинет, приняв двусмысленную, уклончивую резолюцию. Правда, сейчас это вообще маловажно: по-моему, настали времена, когда вопрос решается пулеметной стрельбой, а не резолюциями, но в нашем блудословном Отечестве всякая брань на вороту висит, и, натурально, отказ Предпарламента хорошенько обложить большевиков может способствовать намерению Троцкого нас скушать. О настроении институтки говорят разное: кто уверяет, что она в боевом пылу – «Voici le sabre! void le sabre! voici le sabre de mon pe-e-еге!» (фр. «Вот сабля! вот сабля, вот сабля моего отца!») – а кто – что совсем раскисла и, будто бы, уезжая из Мариинского дворца, изрекла, приглашая кого-то в Зимний: «Поедем ко мне, в последний раз пообедаем с шампанским». Пока власть приняла единственное решение: развести мосты, чтобы мастеровщина и всякая сволочь Выборгской и Петербургской сторон не пробралась в город. Вследствие сего папа вынужден был остаться ночевать у нас.

М. Д. Гагарина, 24 октября

Приехали сюда 24-го, а 25-го в Петрограде началось восстание большевиков. Временное Правительство арестовано. Зимний Дворец, где заседало Временное Правительство, взят штурмом; стреляли орудия из Петропавловской Крепости. Штаб округа, почтамт и телефон в руках большевиков. Говорят войска на их стороне. Керенский говорят скрылся. <…>

Сейчас сообщили из станции Дно, что в Петрограде идет война на улицах и что Ленин – министр, председатель! Достукались! Это уж последний эксперимент для бедной России! Дальше идти некуда! Теперь, я думаю, скоро настанет время для здоровой реакции. Дай-то Бог, чтобы меньше жертв потребовал этот эксперимент!

Нелли, 24 октября

12 часов ночи. Сейчас крейсер «Аврора» обстреливает Зимний дворец. Слышны орудийные выстрелы. Сейчас только от меня ушли гости. Мы сидели и пили чай под звуки пушек. И нельзя сказать, чтобы разговор был особенно тревожный, мы больше балагурили и смеялись, чем вели серьезные разговоры. К ночи ожидаются войска, наверно, будет бой на улицах, уже на Гороховой и других улицах баррикады. В Зимнем дворце женский батальон. Ужасно мне их жаль. Я право не знаю, что лучше: большевики или Керенский. Ну, там видно будет.

Н. П. Окунев, 25 октября

Вчера А. Ф. Керенский выступил от имени правительства в Совете республики. Он квалифицировал последние действия политической партии Ленина как предательство и измену Российскому государству и установил «полное, ясное и определенное состояние известной части населения Петрограда как состояние восстания», и им предложено немедленно начать соответствующее судебное следствие и произвести соответствующие аресты.

Керенский, между прочим, сказал вчера: «Я вообще предпочитаю, чтобы власть действовала более медленно, но зато более верно, а в нужный момент – более решительно.» Чушь какая-то!

Итальянцы в последнем поражении, оказывается, сдали пленными всего до 180 000 человек. Вот так Гинденбург!

Вот заголовки сегодняшних газет: «Анархия», «На погромах», «Бой в Казани», «Захват фабрик и заводов», «Бесчинства солдат», «Уничтожение лесов», «Продовольственные беспорядки», «Следствие над следствием», «Голод», «Разгром имения Тяныпанского», «Захват мельниц», «Грабежи», «Ультиматум городских служащих», «Убийство генерала Зебарова», «Осквернение мощей», «Карательный отряд в Калуге», «Самовольный захват участка», «Забастовки», «Самосуды», «Убийство князя Сангушко и разгром его замка», «Самочинные обыски», «Разгромы экономий» и т. д. и т. д. Так вот каждый день. Впрочем, с тою разницею, что вчера ужасов было меньше, чем сегодня, а завтра их будет больше, чем сегодня.

А. М. Ремизов, 25 октября

Сегодня в 7 часов утра арестовали временное правительство. Наконец-то Владимир Ильич взял власть! Узнали после обеда.

25 минут ю-го, вечер. Залп из пушки. Из «Авроры».

Н. Д. Зарин, 26 октября

Утром ольгинская прислуга объявила, что в Петрограде переворот, Керенский свергнут; солдаты в Порхове волнуются; Саша советует нам не ездить в город, но я решил ехать – разузнать, в чем дело. В Порхове определенного ничего не узнал, только факт, что Керенский и правительство свергнуты, но кем – не знают; очевидно, большевиками. Не знаю – радоваться ли! Что выбросили эту сволочь Керенского – отлично, но что будет дальше! Пожалуй, чем хуже, тем лучше!! – скорее дойдем до порядка.

Л. Н. Андреев, 26 октября

Печальный, холодный и жуткий вечер. С девяти идет стрельба у Зимнего Дворца: пулеметы, орудия, отдельные выстрелы. Это совсем близко от нас, видны вспышки огня, ближние пулеметы стрекочут точно над ухом, дальние тикают, залпы из орудий (по три сразу) громки и тяжелы. Другие вспышки в мглистом небе красноваты – это стреляют дальние орудия. Чьи?

Стрельба возобновлялась раз пять, последний одинокий и гулкий выстрел орудия, от которого мать /всплеснула/ взмахнула руками, был часов в 11 ¼. Сейчас тихо, но ухо ждет: оно уже не верит тишине.

И темная неизвестность. Большевики захватили город и власть, но насколько? В течение дня и вечера их победа казалась полною; и страшно было смотреть на арестованных офицеров, которых куда-то вели и все вели солдаты под нашими окнами. Потом эта загадочная канонада. Где Керенский? Где правительство? Кто нападает и кто защищается? А отрывочные сведения по телефону, что все главнейшее: Государственный банк, вокзал, телеграф, телефон уже во власти Ленина. <…>

Что будет завтра? – через час?

Сейчас тихо, и слышны обычные паровозные гудки. Только. Из окон видна темная Мойка, канал, мокрая мостовая. Пустынно. Три дуговых фонаря…

… Тоска. Говорят, что сдались.

«Новая жизнь», 26 октября

Известия за день.

В течение вчерашнего дня Военно-Революционный Комитет занял все вокзалы, важные посты, осветительные учреждения и телефонную станцию; произвел аресты некоторых министров и закрыл совет республики. Временное Правительство объявлено низложенным.

А. Ф. Керенский, по слухам, выехал в ставку.

Днем, в Петроградском Сов. Рабочих и Солдатских Депутатов выступили Ленин и Зиновьев, провозгласившие начало социалистической революции. <…>

Вечером происходила бомбардировка Зимнего дворца. Ночью по городу происходила перестрелка. Есть жертвы.

Вечером правительство составило радиотелеграмму о том, что власть оно может передать только Учредительному Собранию и сообщило в ставку о присылке войск.

М. С. Чевеков, 26 октября

Теперь у нас две партии в России: партия развала и партия порядка. Вождь партии развала – А. Ф. Керенский, а партии порядка – генерал Корнилов.

Но партия развала победила. Керенский – социал-революционер, а генерал Корнилов – кадет – партия Народной Свободы.

Дело дошло до того, что мертвым начинаешь завидовать, – не знаешь будешь завтра жив или нет?!.. Я лично то есть Михаил Степанович Чевеков ученик VII класса Хвалынском Мужской Гимназии принадлежу к партии Народной Свободы, то есть убежденный кадет.

А смотря – на все зверства солдат и крестьян, пожалуй и монархист.

Н. В. Устрялов, 27 октября

Петербург во власти большевиков, правительство арестовано, кроме Керенского, успевшего уехать в Псков и оттуда собирающегося идти на Петербург с «верными войсками с фронта». Дождались!

Москва тоже, кажется, почти завоевана новою властью. Здесь, в Калуге, пока спокойно, благодаря казакам и ударникам, недавно приехавшим с фронта для разгона большевистского совета солдатских депутатов и теперь держащим город в своих руках.

Ужас. Впрочем, так нужно было и ожидать, все к этому шло. Я все-таки не думаю, что большевистское правительство продержится больше недели. У него совсем нет корней в стране, а массы солдат, на которые оно опирается, гнилы до мозга костей. Разве вот только если все гнило в России… <…> Нет, в самом деле, усмирят или не усмирят? Будем ли мы «под большевиками» или удастся Керенскому повести за собой «фронт»? Опять деньки «исторические», хотя, поистине, наша теперешняя история весьма смахивает на фарс…

Ф. Я. Ростковский, 27 октября

День тревожный. Но стараются вообще не выходить. Магазины закрываются и население в подавленном состоянии. Только красногвардейцы – это мальчишки с ружьями – важно прохаживаются по улицам, заменив собою милицию. Газет почти никаких. Только «Наша Жизнь» «Воля Народа» и «Рабочая Газета». Все они против большевиков, критикуют настоящее выступление.

На улицах темно. Электричество в домах горит только от 6 до 12 часов дня.

У Зимнего дворца продаются большевиками разные вещи, украденные во дворце. <…> Говорят, что к Петрограду двигается войско Временного Правительства и что Керенский с ними.

И. И. Ярошенко, 27 октября

Пошел в дивизионное собрание. Была телефонограмма о том, что Временное правительство арестовано. Керенский ушел и власть взяли большевики и просят нас, чтоб мы поддержали их – они обещают зделать мир и мы к ним присоеденилися, а западный и юго-западный фронты отказалися от большевиков. Что будет дальше ждем, а сейчас переживаем тяжелое время и очень не спокойное.

«Нижегородский листок», 27 октября

Ликвидация мятежа.

В 1 час ночи из Москвы нам переданы следующие сведения, полученные из официальных источников:

Казаки явились к Временному Правительству и потребовали полной свободы действий. Требование их было удовлетворено. В результате все быстро и решительно ликвидировано.

Ленин, говорят, спасся на «Авроре».

Переданные раньше московскими вечерними газетами сведения об аресте правительства оказались вымышленными, исходящими из большевистских кругов.

«Известия», 27 октября

Ко всем рабочим Петрограда.

Товарищи! Революция побеждает – революция победила. Вся власть перешла к нашим Советам. Первые недели – самые трудные. Надо раздавить до конца сломленную уже реакцию, надо обеспечить полное торжество нашим стремлениям. <…>

Лучшее средство поддержать новое правительство Советов в эти для – исполняя свое дело.

Да здравствует твердая выдержка пролетариата! Да здравствует резолюция!

Ю. В. Готье, 27 октября

К вечеру известия из Петрограда стали более определенные

– большевики овладели городом и властвуют в нем. В Петропавловской крепости кадриль узников: слуги царские встретились со слугами Керенского; бедные Третьяков и Смирнов зря попали в кашу. Воображаю, как смеются Щегловитов, Маклаков и др. О каких-либо попытках Хлестакова-Керенского ничего не слышно. Уж этот-то, надо думать, конченый человек. По отзывам приехавших, в Петербурге порядок лучше, чем при прежнем безвременном правительстве; все войска оказались большевиками. Теперь надо ждать близкого позорного мира, если только большевики сумеют удержаться; а я думаю, что удержаться им, по крайней мере некоторое время, не будет трудно, и свой долг перед немцами они исполнить успеют. Ну уж и дурак Керенский и его аггелы! Ведь они еще глупее даже, чем был Николай II и его клевреты. А ведь это не мало сказано.

А. В. Жиркевич, 27 октября

Только что узнал из газеты «Симбирское слово» о том, что в Петрограде Временное правительство низложено и вся власть перешла в руки солдат и рабочих депутатов (т. е. большевиков – иными словами). Храни Бог Россию…

Начинается борьба за власть, и опять та же анархия, в которой, все может погибнуть бесследно. <…> Приходящие из города приносят нам крайне тревожные известия о погромах, чинимых пьяными солдатами и чернью. Видимо, это еще цветочки. Ягодки впереди.

Иду спать под одиночные выстрелы, раздающиеся по всему городу, иногда так близко от нашей квартиры, что дрожат окна. В городе объявлено военное положение.

«Тульская молва», 28 октября

Разноречивые сведения.

Официальные сообщения, полученные в течении вчерашнего дня из Петрограда, носят разноречивый характер. По одной телеграмме, подписанной товарищем министра внутренних дел Ботуцким, в столице власть правительства охраняется казаками, которые внесли успокоение. По другой телеграмме, полученной позже, Зимний дворец взят большевистскими войсками, и временное правительства заключено в Петропавловскую крепость. Исполнительный комитет советов, совет рабочих депутатов, городская дума и революционные организации, кроме большевиков, образовали комитет спасения революции, который принял меры для циркулярного обращения к жителям всей России с просьбой стать на защиту родины и революции от анархии.

И. И. Ренгартен, 28 октября

За ночь – ряд событий: получены две юзограммы за подписью министра-председателя и верховного главнокомандующего Керенского, который сообщает, что во главе войск фронта, преданных родине, идет на Петроград, – им взята Гатчина без кровопролития, причем войска Петроградского Совета и матросы сдались.

В другой телеграмме он объявляет петроградское действо буйством шайки преступников и т. п.

Затем к аппарату Юза из Петрограда был приглашен член Областного Комитета. Вызвал Ленин и начал передавать, что «положение критическое, войска Петроградского гарнизона устали…», «необходима помощь, что можете прислать?» На это Областной Комитет ответил, что могут послать здешнюю 128 дивизию, «Республику», миноносцы… Дальше неизвестно, что говорилось, ибо дежурного офицера просили выйти: «разговор секретный»…

С. В. Толстой, 28 октября

Тихий солнечный день. В 1 час дня выехал на станцию Пильна. Хорошая гладкая дорога, и к заходу солнца мы уже приехали на станцию. Временное маленькое помещение станции было битком набито ожидающими поезда крестьянами, разделившимися на группы и беседовавшими на политические темы. Было жарко, душно и чуть-чуть мерцавшая в углу лампа освещала стоявших сидевших и лежавших в разных позах пассажиров. В углу сидели три плачущие женщины, они рыдали и что-то причитали. Я прислушался к разговорам и тут только узнал о восстании большевиков в Казани, Москве и Петрограде. Говорили, что Керенский застрелился, а кто – бежал, правительство арестовано и армия перешла на сторону большевиков. Всюду повторялось с проклятием имя Керенского, волостные продовольственные комитеты и милиция. Те три плачущие женщины, оказывается, приехали из Иваново-Вознесенска за хлебом и вот милиция у них конфисковала его.

М. Панков, 28 октября

Вести из столицы самые разнообразные. Телефонограммы поступили от Петроградского Совета рабочих и крестьянских депутатов и Верховного главнокомандующего Керенского. На собрании нашего 23-го Низовского пехотного полка инициативу в свои руки взяли большевики. Заметно сильнее стало недовольство солдат офицерами. Постановили ликвидировать офицерскую кухню и перевести всех офицеров на солдатский паёк, но денщиков офицерам оставили. На земляные работы отныне солдаты выходят только по собственному желанию.

А. П. Будберг, 28 октября

Новое правительство товарища Ленина разразилось декретом о немедленном мире; к другой обстановке над этим можно было бы только смеяться, но сейчас это гениальный ход для привлечения солдатских масс на свою сторону; я видел это по настроению в нескольких полках, которые сегодня объехал; телеграмма Ленина о немедленном перемирии на 3 месяца, а затем мире, произвела всюду колоссальное впечатление и вызвала бурную радость. Теперь у нас выбиты последние шансы на спасение фронта. Если бы Керенский лучше знал русский народ, то он обязан был пойти на что угодно, но только во время вырвать из рук большевиков этот решительный козырь в смертельной борьбе за Россию; тут было позволительно, сговорившись предварительно с союзниками, начать тянуть какую-нибудь туманную и вихлявую канитель мирного свойства, а за это время провести самые решительные реформы и прежде всего с доверием опереться на командный состав армии.

Теперь, когда большевики швырнули в солдатские массы эту давно желанную для них подачку, то у нас нет уже никаких средств для борьбы с теми, кто дал ее массам. Что мы можем противопоставит громовому эффекту этого объявления? <…>

Большевики самым энергичным образом используют бегство Корнилова выступление Каледина, расписывая товарищам, какие страшные опасности таит для них вся эта комбинация, грозящая все вернуть в старое русло и вновь начать кровавую войну; по сообщениям командиров частей все разговоры солдат вертятся около мира и около выступления Каледина и Корнилова. <…>

Вечером вернулись посланные мной в Петроград разведчики и заявили, что особых беспорядков там нет, и что вся борьба между Керенским и большевиками идет в районе Гатчины.

Н. М. Мендельсон, 28 октября

«Буржуазные» газеты лишены возможности выходить. «Свобода слова», осуществляемая рванью в солдатской форме и с оружием, которая заняла типографии и редакции «Русских Ведомостей», «Утра России» и т. д.

Вчера вечером сведения, идущие от В. Н. Анисимова, через Косаткина: временное правительство арестовано, кроме Прокоповича; большевики – господа положения в Петрограде; но им «володеть» недолго: две дивизии с фронта под начальством Краснова уже в Гатчине; товарищи министров и Прокопович в Москве, организуют остатки временного правительства. <…>

Сегодня уроков нет: училище оцеплено солдатами, не впускают, идет обыск. Кто эти солдаты, кто обыскивает? Большевики, «верные революционные войска», просто сволочь? Кто знает!

О. А. Бессарабова, 28 октября

События в Москве.

Шла на работу в Архив пешком по Тверской (живу в Мамоновском – Трехпрудном переулке), по Большой Дмитровке, Лубянке и Мясницкой. Всю дорогу читала «Сад Эпикура».

Стрельба, пулеметы, арестованные. Кто же кого же арестовал? На Тверской в трех шагах от меня выстрелил солдат. Я не видела, в кого он стрельнул, я шла тихо, читая «Сад Эпикура». Панически шарахнулся весь тротуар, густо переполненный толпой. «Тише! Спокойнее!» – крикнул офицер особенным командным голосом. Толпа пошла как шла – спокойно до выстрела. Поравнявшись с солдатом, стоявшим у двери с ружьем, я спросила, не закрывая книгу:

– Почему вы выстрелили?

– Буржуев попугать!

– Да? – И, не оглянувшись на него больше, я пошла дальше, продолжая читать.

Мною овладело странное упрямство и чувство глубокого пренебрежения к дурацкому желанию его «попугать». Может быть, не дурацкое, а просто прорвался в его психике какой-то назревший нарыв. Мало ли что пришлось ему испытать в жизни. Лицо у него было не озорное и веселое, а нехорошее – глумление и чувство безнаказанности. И что-то было в глазах его вороватых и наглых, что мне показалось, что если бы на него взмахнуть плетью или зонтиком, он выронил бы ружье.

На высоких домах – пулеметы. Из лазарета на Страстной площади сестры милосердия в белых косынках с красными крестами выбежали перевязать каких-то раненых. Их убили, а раненых прикололи. Кто? Кого? Трупы свозятся в комиссариаты. Ни страха, ни паники нет на улицах, ни у «буржуев», ни у «плебеев». Что это – борьба элоев и морлоков? Горе элоям, даже самым «хорошим».

Р. М. Хин-Гольдовская, 28 октября

Со вчерашней ночи в Москве идет стрельба. Все закупорились в домах. Вчера верх был у большевиков, сегодня будто бы одолевают правительственные войска. Масса раненых и убитых. Телефон еще действует. Целый день и целую ночь звонят к нам и мы звоним к другим. Слухи самые кошмарные, но и за это мы благодарны, это единственная отдушина москвичей через которую еще можно подавать друг другу голос. Когда замрет телефон (он говорят, его отстаивают юнкера Александровского училища) мы очутимся в могильной тьме. Московский командующий войсками, полковник Рябцев два дня парализовал все действия против большевиков, вел себя, вообще, как предатель. То же и городской голова Руднев.

Власти настоящей – сейчас в Москве нет. Геройски сражается за Москву только Александровское военное Училище, то еесть юнкера. Говорят, что там есть гимназисты и студенты. Офицеры попрятались. А ведь в Москве генерал Брусилов. Неужели и он спрячется?!

«Вперед!», 29 октября

Приказ по городу Москве № 1486

Командующего войсками Московского военного округа.

Кремль занят. Главное сопротивление сломлено. Но в Москве еще продолжается уличная борьба. Дабы с одной стороны избежать ненужных жертв и чтоб с другой не стеснять выполнения всех боевых задач, по праву принадлежащему мне, на основании военного положения, запрещающего всякие сборища и всякий выход на улицу без пропуска домовых комитетов. Все граждане приглашаются немедленно уведомить меня по телефону Городской Думы о всех домах, где в окнах или на крышах засела вооруженные люди.

Предупреждаю, что в ответ на выстрелы из домов последует немедленно пулеметный и артиллерийский обстрел дома.

Обращаюсь к чувству сознательности граждан помочь избежать всех лишних жертв.

Командующий войсками Московского округа полковник Рябцев.

Е. Б. Вахтангов, 29 октября

В ночь с пятницы 27 октября по Москве началась стрельба. Сегодня 29-е. У нас, на Остоженке, у Мансуровского переулка, пальба идет весь день почти непрерывно. Выстрелы ружейные, револьверные и пушечные. Два дня уже не выходим на улицу. Хлеб сегодня не доставили. Кормимся тем, что есть. На ночь забиваем окна, чтоб не проникал свет. Газеты не выходят. В чем дело и кто в кого стреляет – не знаем. Телефон от нас не действует. Кто звонит к нам – тоже ничего не знает. Кто побеждает – «большевики» или правительственные войска – второй день неизвестно. Трамваи остановлены. Вода и свет есть. Когда это кончится?

М. М. Богословский, 29 октября

Всю ночь и весь день стрельба из ружей, пулеметов, револьверов, а временами и орудийная. К нам на двор залетела шальная пуля, пробила окно в сторожке и застряла в раме. Так что и на дворе, где Миня бегал беспрепятственно, оказывается, небезопасно. Я целый день был за работой над Петром. Вечером к нам заходила В. А. Карцева, и, пока она сидела у нас, было два страшно сильных выстрела из орудия. У нас звенели стекла. Таких же несколько выстрелов было в 12 часу ночи, когда мы уже легли спать. Богоявленские сообщили по телефону известие, что Керенский «взял Петроград» и «крейсер «Аврора» сдался». В своей последней речи в Совете республики Керенский назвал Ленина «государственным преступником», а Ленин в своей первой речи в Совете съезда депутатов назвал Керенского государственным преступником. Курьезно! Идет война двух государственных преступников. В Смутное время второй самозванец появился, когда погиб первый. Теперь второй самозванец согнал первого с престола. В истории основное бывает сходно с различиями в частностях.

Т. Д. Ходолей-Рожкова, 29 октября

Большевики хотят захватить власть в свои руки они в Петрограде арестовали всех министров, кроме Керенского. Керенский поехал за войсками и с ними пошел на Петроград, и разбил большевиков.

В Москве большевики заперлись в Кремле, но их оттуда вытеснили и победили. <…> В Киеве большевики начали вчера стрельбу, они на Лютеранской столкнулись с юнкерами и казаками устроившими баррикады. Публика застигнутая в расплох бросилась бежать. Несколько убитых и раненых юнкеров и казаков.

Потом большевики заперлись во дворце, но их оцепили и хотели в них стрелять из пушек и они сдались, у них отобрали оружье и выпустили.

М. М. Пришвин, 30 октября

О Керенском ничего не известно. Грешный человек, желаю, чтобы его убили, и потом войско его создало легенду и пошло по-настоящему, без разговоров. Мы измучены несогласием соглашений, необходимо что-то высшее партий. <…>

У Ремизова старик Семенов-Тяныпанский по-старчески учительно, как новую им открытую истину говорил:

– Мы находимся во временах Кромвеля и французской 1-й революции, а они хотят ввести пролетарскую республику. Нам нужна революция во имя прав личности: то, что провозглашено в манифесте 17-го октября. Социализм – это антипод свободы личности.

Просто сказать, что попали из огня в полымя, от царско-церковного кулака к социалистическому, минуя свободу личности.

И так сейчас множество ученых, философов, художников и всяких мыслящих людей сидят в крепостях своих домов и думают, думают.

А кончится все животной радостью… Фунтик сахару достанется случайно человеку – и то как радуется, воспоминание, как ел при царе, одному воспоминанию радуется.

В. П. Палей, 30 октября

Пишу эти строки под страшный орудийный огонь и под звон колоколов! Гражданская война dat son plein (фр. «идет полным ходом» – прим. авт.). Большевики и войска Керенского дерутся между Александровской станцией, Кузьмином и Пулковом! Стрельба отчаянная. Говорят, много убитых и раненых. Снаряды попадали кое-где и на улицах Царского. Господи, спаси и помилуй нас!

6 ½ часов вечера.

Стрельба почти не прекращается, достигая временами жуткой интенсивности. В Царском полная тьма, станция не работает.

Сведения крайне сбивчивые. Говорят у большевиков очень мало артиллерии, но зато их самих несколько тысяч. А здесь, кажется, всего три сотни. Большевики, не умея стрелять, попадали случайно и в само Царское. Все мы в неописуемом состоянии. Только девочки невозмутимы. Днем шрапнель разорвалась почти над садом, где работала мама! Кошмар!

3. Н. Гиппиус, 30 октября

Положение неопределенное, т. е. очень плохое. Почти ни у кого нет сил выносить напряжение, и оно спадает, ничем не разрешившись.

Войска Керенского не пришли (и не придут, это уж ясно). Не то – говорят – в них раскол, не то их мало. Похоже, что и то, и другое. Здесь усиливаются «соглашательные» голоса, особенно из «Новой Жизни». Она уж готова на правительство с большевиками – «левых демократических партий». (Т. е. мы – с ними).

Телефон не действует, занят красной гвардией. Зверства «большевистской» черни над юнкерами – несказанны. Заключенные министры, в Петропавловке, отданы «на милость» (?) «победителей». Ушедшая, было, «Аврора» вернулась назад вместе с другими крейсерами. Вся эта храбрая и грозная (для нас, не для немцев!) флотилия – стоит на Неве.

А. В. Орешников, 30 октября

Вчера вечером разнесся слух, что назначено перемирие; действительно, орудийная стрельба прекратилась, но оружейная шла всю ночь и в соседстве с нами; моя семья не ложилась и не раздевалась, проведя тревожную ночь, я спал. В 8 часов утра опять были слышны пушечные выстрелы. Положение в течение всего дня было неопределенное; слухи по телефону сообщали самые разноречивые. Днем навестил Езучевских, встретил у церкви протопопа, беседовавшего с кем-то, ходившим по Москве; по его мнению, Москва в руках большевиков; по-видимому, у нас мало войска, хотя и организация у большевиков плохая. Вечером телефонила Надя, их дом в осаде, всех детей перевели в другой дом, будто бы ожидают обстрела, но с чьей стороны – неизвестно; все они в большой тревоге. Вечером орудийных выстрелов я не слыхал, но ружейные были все время. Говорят – снарядом снесло голову памятника Пушкина, а от Скобелева остались лошадиные ноги. Справедливы ли рассказы, не знаю.

О. Г. Шереметева, 31 октября

У Александровского училища хвост за пропусками человек в 200. Встала в хвост. Публика больше все кухарки и дворники, человек 10 студентов, три-четыре не то девицы, не то дамы, рассказывающие ужасы. Около меня, вернее, передо мной, какой-то очень подозрительный субъект восхваляет двум студентам Керенского и его «истинное либеральное правление» и ругает большевиков. Студент-коммерсант рассказывает о взятии Коммерческого института, темы все – текущий момент. Стоим час, движение происходит чрезвычайно медленно.

Смотрю на Александровское училище, в верхнем этаже, кажется, не осталось ни одного цельного стекла, все окна выбиты. Вдали трещит пулемет, постоянно слышатся ружейные и револьверные выстрелы, но к ним как-то привыкли и на них не обращают внимания. 3–4 юнкера ведут пленных, паршивых мальчишек, которые на трамваях вытаскивают кошельки, и взрослых типа хулиганов. Приезжают санитарные автомобили. Привезли студента, ранен в ногу, через несколько минут из училища выносят носилки, на них раненая сестра милосердия, ее кладут рядом со студентом и везут куда-то. Толпа волнуется: «По санитарам стреляют, мерзавцы».

На Арбатскую площадь привозят пушки и наставляют по Пречистенскому бульвару, потом опять переносят, видимо, прилаживаются. Где-то, совсем близко, частит пулемет и слышна оружейная пальба: «По набережной из Замоскворечья», – объясняет студент. Мы стоим уже второй час, становится ужасно холодно, меня начинает мучить, что Сереже пора спать, и его надо накормить, но уйти, простояв час, не хочется. У меня стучат зубы, за мной стоит, вероятно, дворник, он входит в мое положение: «Вы бы, барышня, к стенке стали, ишь, ведь в летней кофте, ведь совсем замерзли». Кто-то несет газету, все спрашивают, что нового. «Только то, что Корнилов бежал». Опять стоим, но уже почти у двери, у дверей снуют юнкера, студенты, сестры.

А. М. Сиверс, 31 октября

Ничего не понимаю, по газетам левых между войсками Керенского и Троцкого, который присоединил к себе 42 корпус (из Выборга) был «бой» в окрестностях Красного Села, окончившийся не в пользу Керенского. Войска его по радиотелеграмме Троцкого разбиты наголову.

Но ведь была же откуда-то телеграмма, что Петроград занят и министры освобождены! Что-то все непонятно; что не все благополучно – истерическая телеграмма Керенского о присылке по одному полку от каждой армии. С другой стороны – подпись Керенский, Авксентьев и Гоц; как они попали к Керенскому? Полки отправить не удалось, так как железнодорожная организация отказывает везти и большевистские части, и части на помощь Керенскому.

Вот времена!

«Известия», 31 октября

Донесение Главнокомандующего председателю Совета Народных Комиссаров.

Наши революционные войска взяли и заняли Царское Село. Войска Керенского отступили в направлении Павловска-второго и Гатчины.

Да здравствует Революция!

Главнокомандующий Петроградским Округом подполковник Муравьев.

Ноябрь

«Правда», 1 ноября

Керенский бежал.

По полученным поздно вечером сведениям, Керенский оставил свой отряд и скрылся. Казаки совершенно деморализованы и отступают в полнейшем беспорядке.

Передовые отряды наших войск вступили в Гатчину.

В Москве

Объявленное в Москве перемирие было использовано контр-революционерами для укрепления своих сил. Советские войска получили подкрепления и укрепились на Скобелевской площади. Оттуда артиллерия Советских войск обстреливает районы города занятые корниловцами.

С. В. Толстой, 1 ноября

В 12 часов дня пошел на Александровский вокзал. Все говорят, что победа досталась большевикам. По городу расклеены декреты о мире и земле. До Учредительного Собрания власть будет называться: Совет Народных Комиссаров во главе с Лениным. В столице спокойствия не видно… Из города бегут в провинцию… Все вокзалы битком набиты. На улицах от военно-революционного Комитета расклеены приказы № 1 и 23, обязывающие владельцев магазинов, харчевен, трактиров немедленно приступить к торговле, под угрозой ответственности…

Стрельба стала реже. Сегодня 5-ый день «боя». Утром, как передавали на вокзале, по Нижегородской железной дороге прибыла осадная артиллерия. С каждым днем в Москву прибывают все больше и больше войск, артиллерия… К вечеру усилилась перестрелка.

Непроглядная тьма на улицах, гулкая дробь пулеметов, ружейная перестрелка и громоподобное раскатистое эхо орудийного выстрела.

Над городом зарево. Москва горит во многих местах. Мрак ночной полосуют вспыхивающие от орудийных и ружейных выстрелов мгновенно и исчезающие огоньки…

Дрожат оконные стекла. На улице ни души, только изредка пронесется с шумом патрульный автомобиль… и снова тихо.

«Рабочая газета», 2 ноября

Последние известия.

В Москве продолжается бой. Большевики обстреливают Кремль. Ими заняты вокзалы.

В городе царит полная анархия. Ряд кварталов сожжен, грабежи носят массовый характер.

Вязьма занята казаками, разгромившими большевистский гарнизон. Город сильно пострадал.

Пенза захвачена большевиками. Город разграблен.

Из ряда городов получены сведения о начавшейся гражданской войне. Анархия принимает стихийные размеры.

Р. Ивнев, 3 ноября

Смольный Институт. Днем. В воздухе этого помещения чувствуется какая-то грубая сила. Такой же воздух был в «участке», в «жандармских» комнатах на вокзалах и т. п.

3. Н. Гиппиус, 4 ноября

Все то же. Писать противно. Газеты – ложь сплошная.

Впрочем: расстрелянная Москва покорилась большевикам.

Столицы взяты вражескими – и варварскими – войсками. Бежать некуда. Родины нет.

Бунин И. А., 4 ноября

Вломились молодые солдаты с винтовками в наш вестибюль – требовать оружие. Всем существом понял, что такое вступление скота и зверя победителя в город. «Вобче, безусловно!» Три раза приходили, вели себя нагло. Выйдя на улицу после этого отсиживания в крепости – страшное чувство свободы (идти) и рабства. Лица хамов, сразу заполнивших Москву, потрясающе скотски и мерзки. День темный, грязный. Москва мерзка как никогда.

«Рабочая газета», 6 ноября

Слава Богу, не парламент!

Божьею милостью, мы, Ленин I и Троцкий I, цари Петроградские, герцоги Кшесинские, князья Смольные, Таврические и иных, объявляем всем нашим верноподданным: Злые и гнусные буржуи выдумали, будто мы, народные комиссары, обязаны быть ответственными перед Центральным Исполнительным Советом Рабочих и Солдатских Депутатов.

Только контр-революционеры, предатели, изменники, корниловцы могут утверждать такую гнусность.

Правда, когда-то (когда это, бишь, было? недели три тому назад, что-ли?) мы говорили, что Керенский – негодяй, потому что хочет править безответственно. Но мало-ли что мы говорили? Нельзя-же так: всякое лыко в строку!

Мы, вот, говорили, что съезд советов должен решить вопрос о власти. А взяли, да и надули весь честной народ: и съезд созвали по образу и подобию своему, да и не дожидаясь съезда разгромили пушками Зимний дворец и сели на царство.

Посему разъясняем: только в буржуазных парламентах водится такой обычай, чтобы министров запрашивать, министрам указывать, министров к ответу звать. А у нас, слава Богу, нет парламента – это еще наш друг Коковцев от царского имени, в третьей Думе говорил. У нас – рабочее, крестьянское и солдатское правительство.

А потому, рабочий – молчи! Крестьянин – молчи! Солдат – и сам молчи, и другим затыкай глотку! Довольно с Центрального Исполнительного Комитета и того, что мы ему помычать, в знак одобрения, разрешаем. Ну, пусть еще молебны служит за то, что Бог послал ему таких мудрых, деликатных и любвеобильных правителей, как мы.

А то вдруг – ответственность! Буржуи проклятые!

Шалишь! Слава Богу, у нас нет парламента! У нас – военно-революционный комитет.

И.

«Русское слово», 8 ноября

Провозглашение Украинской Республики.

Всероссийский войсковой украинский съезд в Киеве принял резолюцию о провозглашении Украинской Республики.

Исходя из принципа полного ничем не ограниченного самоопределения наций, съезд требует от своего высшего революционного органа – Центральной Рады – провозглашения в ближайшей сессии Украинской Демократической Республики. Принципиальное определение федеративных основ с другими народами должно быть выработано украинским суверенным собранием.

Ю. В. Готье, 8 ноября

Сегодня вышли газеты, окрещенные позорным именем буржуазных. Из них кое-что выяснилось. Бывшая Россия уже разделилась на Кавказ, казачьи земли, Украину, анархический центр, быть может, Сибирь; отпала Финляндия; немцы провозглашают отделение Литвы и Курляндии. Россия уже не на краю пропасти, а в глубине ее: мы перешли последнюю черту. Большевики везде взяли верх, опираясь на невежественных и развращенных солдат; трогательный союз пугачевщины с самыми передовыми идеями; союз этот не может дать благих результатов; но сколько ужасов, страданий и опустошений нужно, чтобы несчастный русский народ перестал убивать себя систематическими преступлениями и нелепостями? Думаю, что и теперь не образумятся, и что анархия будет все ухудшаться, и от нее смогут нас избавить не мифические Каледины, а самоистребление наших крайних доктринеров или какие-нибудь еще неведомые варяги. Общее наблюдение: все, кого ни встретишь, похудели; тяжко дается переживать события. Из Москвы – сильная тяга; с какой бы радостью я бросил этот ненавистный город, если бы только были средства и возможность порвать со всем и вывезти семью. Не только квартира, не только Москва, но и вся Россия становится для меня клеткой, в которой можно задохнуться. На фронте пока, видимо, изменений мало; но в Италии немцы все еще продвигаются. Целый день состояние беспросветной тоски.

«Газета для всех», 10 ноября

Выдержали экзамен.

Утопить город в потоках крови. Отдать сырой земле тысячи неповинных жертв. Пустить по миру сотни разграбленных семейств.

Превратить в развалины дома, разрушить Божьи храмы, уничтожить исторические реликвии… Знаете, как это называют большевики?

«Выдержать экзамен»!

Именно так выразился делегат московского совета Бухарин в заседания Центрального Исполнительного Комитета 6 ноября.

– Во время борьбы мы выдержали экзамен и проявили чудеса храбрости! – сказал он.

О «чудесах храбрости» мы не спорим. Таковые, действительно, были «выказаны». Рассказывают, что в дни орудийного грохота кто-то спросил у встретившегося с ним большевика:

– Что это такое происходит?

А большевик ответил:

– Как что? Это наши с русскими дерутся.

После упоминания о «выдержке экзамена», делегат Бухарин, приняв диктаторскую позу, сказал:

– Мы постановили распустить городскую думу, и не остановимся даже перед разгоном. Мы закроем все газеты и не будем смущаться криками о свободе печати. Теперь эпоха диктатуры, и мы железной метлой будем счищать все то, что подлежит чистке»

Из всего этого ясно только одно. Московский делегат готовится быть диктатором. Керенский пугал нас «железом и кровью», а Бухарин грозит: «Железной метлой».

А, главное, утешительно то, что большевики «выдержали экзамен».

И великолепно выдержали:

На пять с плюсом!

Старый.

Н. Е. Агафонникова, 11 ноября

Как притупилась, однако чувствительность: сегодня утром узнала, что вчера в перестрелке между охотниками (охранниками) и солдатами-большевиками убито пять человек, – никакого впечатления. Вообще, как-то я теперь перестала удивляться, чему бы то ни было. И удивляюсь, если кто-нибудь удивляется. Конечно, сегодня всё-таки неспокойно. Многое-множество пьяных. Выпускают спирт. И так много, что на льду на Вятке, говорят, образовалось озеро. Вчера около 12 часов дня молоко на рынке упало до 75 копеек с 3-х рублей, – это мужики и бабы – торопились освобождать посуду, чтобы не опоздать начерпать спирту. И сегодня льют весь день, и отовсюду бегают с бураками, вёдрами, даже с бочками, по слухам, приезжают с Макарья, с Дымкова… Рыбы – папа ходил в палату, рассказывает – много-много дохлой. Залилась…

М. Д. Гагарина, 13 ноября

Сегодня отправились с Соней в волость в Шевницы исполнять наш «гражданский долг», т. е. на выборы в Учредительное Собрание. Ночью выпало много снегу, но недостаточно проморозило. Мы ехали в санях, но лошади проваливались в лужи.

Выборы происходили довольно примитивно и даже противозаконно, так как сплошь и рядом один мужик подавал бюллетени за всех членов своей семьи. Было 9 партий, которые предлагали своих кандидатов, надо положить в конверт и опустить в урну № той партии, которую выбираешь. Кадетская была № 2 и большевики № 6 и боюсь, что крестьяне в большинстве голосовали за этих разбойников!

Нелли, 14 ноября

Нам обещают в ежедневных декретах предавать революционному суду всех, кто против них, то есть всю интеллигенцию, обещают реквизировать вещи, квартиры и т. д. Но мы все-таки довольно спокойны, ведь нервы притупляются и привыкают ко всему. Гражданский долг мы все исполняли и где возможно пропагандировали за № 2 и сами выбирали. А больше мы ничего не можем сделать, только ждать. Я пока что каждый день танцую, когда нечего будет есть, то мне это пригодится.

В. П. Бирюков, 15 ноября

Утром, как мы только что проснулись, прислуга Груня сообщила, что солдаты разбили сегодня винный склад. Эта корь, видимо, добралась и до нашего Шадринска. Я пошел в город ненадолго и увидел, что по всем улицам и солдаты, и горожане тащат водку. Некоторые везли бутылки в казенных ящиках.

Солдаты бахвалятся, что вот они напьются и пойдут громить Шадринск. Я наблюдал, как мальчик тащил четверть. Подбежавшие солдаты отобрали ее для себя. Мальчик закричал, а потом завыл по-звериному, словно потерял родного отца или его жизни грозила опасность.

B. М. Голицын, 15 ноября

Говорят о расчленении России. В этом мы увидим Божий перст, то есть правосудное возмездие за то, что она выросла путем захвата, завоеваний, насилий над другими народностями, имевшими такое же право на самостоятельное бытие. Все инородные области ею были захвачены и насильно присоединены, и вот настает час расплаты. А во внутренней нашей смуте нельзя не видеть подобного же возмездия за порчу народа, за вековое угнетение его.

Н. М. Мендельсон, 16 ноября

Годовщина смерти папы была вчера, но мы были в церкви с Верой сегодня. Как хорошо, что он не дожил до ужасов сегодняшнего дня! Надвигается настоящий голод. А что тогда? Немцы согласились на переговоры о перемирии. Начало этого позора 19 ноября.

Любопытные выдержки из речи Каледина. Казаки, видимо, или совсем не хотя вмешиваться, или думают, что «не приспе» час. Все равно. Россия погибла.

В Петрограде в Учредительное собрание прошли 6 большевиков, 4 кадета, 2 эсера. Неугодное большевикам Учредительное собрание, конечно, будет ими разогнано.

C. П. Каблуков, 17 ноября

Заговорили молчавшие: в воскресном № (от 12.XI) «Вестника Городского Самоуправления» (бывшие «Ведомости Петроградского Градоначальства») неожиданно встречаю имена друзей и знакомых. 3. Гиппиус, Д. Мережковского, Д. Философова, Федора Сологуба, Юрия Верховского.

Например.

К урнам

Идите к урнам, граждане, скорей,

Всем тяжело, но вы не унывайте,

Свободным голосом своим спасайте

Завоевания февральских дней.

Под этой плохой прозой подпись Ф. Сологуб.

В этот час

В этот час, когда грохочет

в темном небе грозный гром,

В этот час, когда в основах

сотрясается наш дом,

В этот час, когда в тревоге

вся надежда, вся любовь

И когда сильнейший духом

беспокойно хмурит бровь,

В этот час стремите

выше, выше гордые сердца. —

Наслаждается победой

только верный до конца!

Только тот, кто слепо верит,

хоть судьба на перекор,

Только тот, кто в мать не бросит

камнем тягостный укор.

Под этими стихами, плохими, подпись: Ф. Сологуб.

Д. В. Философов говорит: «Мы должны узнать волю России, а следовательно обязаны участвовать в выборах. Кто не исполнит своего долга – изменник. Он идет против России».

Д. С. Мережковский: «Мы испытываем сейчас такое насилие, такой произвол, такое надругательство над свободой человека, каких ни один народ никогда не испытывал. Наше последнее оружие для борьбы с этим насилием – выборы в Учред. Собрание. Идите ж все с этим оружием в борьбу – идите к урнам.

Наконец – стихи 3. Гиппиус:

Блевотина войны – октябрьское веселье!

От этого зловонного вина

Как было омерзительно твое похмелье,

О бедная, о грешная страна!

И даже не убил – засек кнутом?

Какому дьяволу, какому псу в угоду,

Каким кошмарным обуянный сном

Народ, безумствуя, убил свою свободу,

Смеются дьяволы и псы над рабьей свалкой,

Смеются пушки, разевая рты.

И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,

Народ, не уважающий святынь!

Е. И. Лакиер, 17 ноября

Многие, даже из народа, жаждут царя и покоя. Некоторые даже нерешительно высказывают желание, чтобы снова на углах улиц были городовые и наводили порядок. Конечно, не узурпатор и не взяточник, а просто как символ покоя.

Я все правею и правею и, наверно, доправею до монархистки… Уж теперь чистокровная кадетка, а еще так недавно была эс-эркой. Наши горничная и кухарка подали избирательные списки за кадетов и уверены, что только тогда будет порядок…

В четверг никто почти не пришел в консерваторию, так как была общееврейская манифестация по случаю дара Палестины Англией евреям. Все они в восторге. Я очень сочувствую сионизму, я искренно желаю бедным евреям устроиться на своей земле.

Каждую ночь теперь бывают перестрелки, но мы так к этому привыкли, что перевертываемся на другой бок и снова засыпаем. Человек имеет приятную особенность: ко всему очень быстро привыкать.

В. И. Вернадский, 18 ноября

Был Д. Д. Арцыбашев. Приехал из Тульской губернии, где все разграбили. Говорит, что разорение Тульской губернии полное; уничтожена вся культурная сельскохозяйственная работа – плодовые сады, племенные питомники, семянные хозяйства. Восстановить – годы. Все деревни переполнены обломками от грабежа усадеб. В грабеже участвуют подростки, и мы имеем в этом отношении очень тяжелые последствия.

Сифилис и болезни, разнузданность и оправдание грабежа – почва, на которой придется строить воспитание нового поколения.

«Правда», 18 ноября

Закрытие газет.

Вчера Совет Народных Комиссаров отдал распоряжение о закрытии всех газет, напечатавших воззвание Временного Правительства старого состава к народу и постановление его о созыве Учредительного Собрания на 28 ноября без всяких изменений и примечаний от редакции.

В исполнение этого распоряжения в течение вчерашнего вечера разновременно отрядами солдат и матросов были заняты помещения редакций и типографий газет, причем в некоторых редакциях заведывающие и сотрудники были подвергнуты аресту.

Закрыты газеты: «Утренние Ведомости», «Речь», «Единство», «Утро», «Рабочее Дело», «День», «Воля Народа», «Трудовое Слово», «Рабочая Газета». Типография «Нового Времени» реквизирована.

Р. М. Хин-Гольдовская, 19 ноября

Сегодня, значит, голосовали… Хвосты угрюмых людей, испуганно озирающих друг друга злыми, подозрительными глазами. Пройдут, вероятно, большевики, а за ними, пожалуй, «кадеты» (по крайне мере, в нашей «буржуазной» Пречистенской части).

«Списков» видимо-невидимо. Левые, полулевые, крайние, черезкрайние, сверхкрайние – все сочетания алфавита, все оттенки красного цвета.

«Агитаторы» – все почти мальчишки – мечутся по улице, суют списки, но как то с «опаской» – никакой «бойкости», ни острот, ни смеха не слышно. Большевики – молодые люди лет 18–20 – угрюмы, за то – неизвестно когда народившиеся барышни-большевички действуют с азартом даже около урн.

А какие «избирательницы»! Цепь фабричных девчонок – душ восемь, под-ручку, гогочут, щелкают подсолнухи, лихо выплевывают шелуху на пол, толкают буржуев и особенно «буржуек», нагло кричат: «тоже избираться выползли»… Когда смотришь на этих «трудящихся», которые явились «осуществлять» свое право, так очевидно становится, какая нелепость «всеобщее избирательное право» – в такой темной стране, как наша… <…>

Теперь перед нами проходили тупые физиономии кухарок, горничных, портных, дворников, швейцаров, извозчиков… Все стадно, по приказу, несут в руках «номер 3-ий» и «номер 5-ый»… И это в столице! в Москве!.. Можно себе представить, что будет в провинции. Большевики – для деревень – пропечатали в своих списках в числе кандидатов великого князя Михаила Александровича!!! На эту удочку, говорят, многие ловятся. Наша няня Феклуша говорит:

– Уж, конечно, лучше царя, будет какой-нибудь порядок. И та же няня Феклуша голосовала за 5-ый номер. Когда я ее спросила: – Зачем ты это сделала? Ведь ты сама говорила, что большевики разбойники, когда они расстреливали Москву!.. Она покраснела, спрятала глаза и пробормотала:

– Разве я што понимаю, барыня? Куды люди – туды и я. Нешто я моту против своих иттить!.. Вон Егор и Михайло говорят, что кто не за пятый номер пойдет, у того в деревне землю отымуть. А у меня в деревне, небось, мать с отцом и братья, и родные…

Ну что на это можно сказать…

Л. А. Бызов, 19 ноября

Можно попросту снять погоны и форму и заняться чем-нибудь в тылу, право же пользы будет больше.

Но мы, и даже Северный фронт, еще держимся. Надолго ли? И грядущее в связи с созывом небольшевистского – а оно, вероятно, будет небольшевистским – Учредительного собрания – не будет ли последним толчком? Или демобилизация, которую усердно проводит Крыленко? Вчера уехали из батареи 10 человек призыва 1899 года, говорят о скором отпуске 1900 года. Худо будет, ибо пополнения все нет да нет.

На фронте перемирие. Ни одного выстрела, по ночам нет привычных ракет. Не знаю, как у немцев, но наши все погрузились в сладостный сон – в боевом отношении, – впрочем уже задолго до перемирия. Мы, офицеры, готовимся к тому, что нас или прогонят, или разжалуют в солдаты. Что ж! Чашу нужно испить до конца.

«Русское слово», 19 ноября

На мирную конференцию.

18-го ноября, в 8 часов вечера, с Царскосельского вокзала с экстренным поездом отбыли уполномоченные совета народных Комиссаров на «мирную конференцию» с представителями германского высшего командования.

С. Д. Мстиславский, 19 ноября

Идти пришлось долго. Только в сумерках вступили мы в лабиринт траншей, проволочных заграждений и засек, составляющих передовую оборону выбранного для перехода делегации участка. Мы шли теперь – уже не узкой, длинной цепью, но настоящей толпой: на всём пути нашем, из землянок – подземных щелей каких-то, сумрачных, зловещих, как провалы могил на заброшенном кладбище – выходили нам навстречу, примыкали к нам – солдаты, «окопники». Только немногие из них заговаривали с нами: и те бросали лишь короткие, односложные вопросы; остальные – молчаливой толпой смыкались вокруг нас, когда путь ширился, и рассыпались далеко вокруг, влево, вправо, без дороги, по мокрым, ослизлым кручам, через проржавевшую колючую проволоку выходя на переймы нашей колонне. <…>

Почти на полпути к белому флагу, дрожавшему над ожидавшей нас германской «встречей», мы были остановлены громким, нервным окриком – на чистом русском языке: «Не ходите дальше, пожалуйста». Из-под тёмного полога – дождя и спустившейся ночи – вынырнула низенькая фигура, в плаще и остроконечной, закрытой чехлом каске. За ней мелькнуло несколько таких же касок; прорезал темноту нестерпимоострый луч ручного электрического фонаря.

Нас подвели к настилу через глубокую рытвину. У всхода на него – нас встретил дивизионный генерал – той дивизии, на участке которой мы переходили. Он сказал несколько приветственных слов – по-русски, но с сильным акцентом, – попросил предъявить список входящих в состав делегации лиц и, под лучом фонаря, защищая плащом от дождя переданную ему бумагу, – стал выкликать по ней фамилию за фамилией. По мере того, как мы выходили из ряда, – нас пропускали через настил на ту сторону рытвины. Когда перешёл последний – высланы были солдаты принять оставленный нами у «нашей линии» багаж, а нас – свели по деревянной лесенке в передовой окоп, перемешав со встречавшими нас офицерами.

В отличие от русских траншей, причудливых в формах их изгибов и переломов – германская траншея, по которой мы шли, казалась выровненной по линейке. По глубине – она казалась, в меньшей мере – раза в три глубже наших. По дну – уложены мостки: узкие, решётчатые, обведённые перилами из проволоки; несмотря на то, что дождь идёт уже несколько часов – в траншее сухо: вода, не задерживаясь, стекает по многочисленным – буквально на каждом шагу ответвляющимися от траншеи – водосточным канавкам… Мимо бетонных укрытий и блиндажей, аккуратных, чистеньких, как на показ, с чёткими надписями, и не менее чёткими фигурами часовых у каждой двери, на каждом повороте, мы выходим (минут через пять ходьбы) к вагонам узкоколейной дороги.

Приходится подождать немного – пока поднесут багаж.

А. П. Будберг, 20 ноября

Большевики закрыли все даже социалистические газеты; все молчат и покоряются, а с насильниками ничего не делается. Силой разогнали городскую думу и посмеялись над ее протестами.

Ставка арестована; туда отправился Верхопрап Крыленко с новым начальником штаба – Верховного Главнокомандующего товарищем Шнеуром (поручик, выгнанный судом офицеров из какого то гусарского полка); для пошло-опереточного Верхопрапа нашелся подходящий Наштапрап; умершую русскую армию ничто уже оскорбить не может.

Представителями «России» на заключение мира назначены «чисто кровавые» русские, товарищи Иоффе и Розенфельд-Каменев; есть ничтожное облегчение в том, что на исполнение этого позорного, гнусного и предательского акта пошли не русские люди.

М. С. Чевеков, 21 ноября

Заметки: Пуд картошки стоит 7 рублей, которая в мирное время стоила 15–18 копеек пуд. Пуд сушеных яблок стоит 40 рублей 5 пудов муки стоит 175 рубля – раньше стоил 5 рублей. Ботинки, которые раньше стоили 6 рублей 75 копеек, теперь стоят 190 рубля. О кожаных сапогах и говорить нечего.

«Ночь», 22 ноября

Новости дня.

В Ставке солдатами убит генерал Духонин в момент готовившейся отправки его в Петроград.

Арестован генерал Маниковский. В Могилеве, после «взятия» Ставки большевиками разразился еврейский погром. Генерал Корнилов освобожден из тюрьмы текинцами и ушел из Быхова вместе с генералами Деникиным, Марковым и Орловым.

Городская дума разогнана вооруженной силой. Гласные находились под угрозой расстрела.

М. Панков, 22 ноября

Началось голосование. Солдаты берут бюллетени и подходят к урнам. Некоторые не удерживаются от комментариев.

– Ну, теперь держись буржуи.

Или:

– Опять морочат голову… Придумали бюллетени, какие-то урны… А ведь опять насядут на нашу шею…

Н. Д. Зарин, 24 ноября

А что будет с Учредительным Собранием? Большевистские газеты ведут, конечно, против него целую кампанию – мол «вся власть Учредительному Собранию» – вздор, там будут лишь случайно избранные, а вот «народные» комиссары – это истинные народные представители как и Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов! Из этого ясно, что Учредительное Собрание, созываемое 28 ноября, будет разогнано. Интересно, как отнесется к этому народ, который полгода подготовлялся к Учредительному Собранию, верит в него и ожидал, что на нем будут разрешены все вопросы.

«Русские ведомости», 25 ноября

Рада и большевики.

В беседе с представителем украинской рады Бабинским большевик Сталин от имени Совета Комиссаров заявил, что он признает за национальностями право на полное самоопределение. Однако власть на Украине должна принадлежать советам, а не Раде. По мнению Сталина, на Украине необходимо созвать съезд советов, ибо вопрос о советской власти в центре и на местах не терпит никакого отлагательства.

Г. А. Князев, 26 ноября

Еще раз разграбили Зимний Дворец. На этот раз погреба. Разгром начала сама приставленная к погребу стража. Пьяный разгул продолжался всю ночь. Неистовства пьяных сопровождались беспорядочной стрельбой. Толпы пьяных разбрелись по городу и начали грабить. На Дворцовой площади и вокруг Зимнего дворца лежали груды пьяных тел. Шальными пулями на Троицкой площади были ранены несколько прохожих и один убит.

А. Н. Бенуа, 26 ноября

На ночь читал в «Известиях» о мирных переговорах. Дело не клеится. И вовсе не по вине немцев, которые ведут себя очень корректно, а из-за наших требований. Побежденные (но не желающие в этом признаваться), поверх законных властей в стане победителей, обращаются к народным массам с прямым призывом к восстанию… Много разговоров о декрете, отменяющем самый институт домовладельцев и превращающем домовые комитеты в сборщиков квартирного налога – на нужды государства. Как-то без всяких протестов (по крайней мере в ближайшем нашем кругу) проходит и упразднение старого суда, и замена его революционным трибуналом. Просто никто не верит в подобную абракадабру.

Браз приносил какую-то «Волю». Там рассказ о погроме погреба возведен в трагедию. Говорится: «Вся набережная у дворца буквально завалена битыми бутылками…» Сам Браз на пути ко мне видел нечто весьма пикантное: большая толпа мужчин, женщин и даже детей спешила с ведрами, банками и склянками к Неве. Оказалось, что там (у дома Ганзена на Английской набережной) сброшен отобранный у кексгольмцев ящик с вином, которое разлилось по снегу (еще ночью), но вследствие крепости ледяной коры не просочилось дальше, и образовались «винные лужи». Из этих луж и черпали прибежавшие пролетарии или тут же, лежа на брюхе, прямо лакали вино по-собачьи.

Т. Д. Ходолей-Рожкова, 26 ноября

У нас в гимназии не будет 3 дня занятий, потому что эти три дня будут выборы. Я бы хотела хорошо объяснить что это но думаю что мне это не удастся. Хотят чтобы в России была крепкая власть, но противные большевики этого верно не хотят, потому что все бунтуют и задерживают избирательное собрание. Что теперь делается страшно подумать: грабеж, убийства не наказываются, бесчинства не запрещаются и некому все это прекратить и наказать большевиков, а враг каждую минуту может почти беспрепятственно войти в Россию и поработить нашу родину. <…>

Господи! Скорей бы уже все это кончилось и успокоилось, скорей бы настали мирные времена и Россия опять бы зажила в славе и спокойствии. И опять бы гремела слава о ней от моря и до моря. А пока будем ждать и надеяться.

И. С. Ильин, 27 ноября

Вечером в городе был устроен митинг, на котором обсуждался текущий политический момент. Выступали и кадеты – двое приехали на Киева. Наш комитет вообще решил тоже вести агитацию и по возможности чаще выступать. На митинге выступали эсеры со своей программой, затем кадеты и даже большевики.

Один солдат особенно был хорош:

– Я, товарищи, одно вам скажу – вот, к примеру сказать, зачем мы воюем. А вот зачем – чтобы буржуи богатели да царские министры проливы забирали. А на что им, к примеру сказать, проливы – потому, чтобы торговать лучше было самим же, а разве народу надо проливы эти самые? Да и как же их у турок забирать – ведь это же грабеж будет – довольно грабили, будя – теперь мир должен быть без аннексий и контрибуций…

Шустрый живой унтер-офицер говорил задорно и быстро. Ему ответил приезжий из Киева присяжный поверенный, кадет. Он отвечал зло, остро и так в конце концов уел унтер-офицеришку, что тот вспотел.

– Что касается турок и проливов, то кому они нужны – это, я думаю, известно тем людям, которые этим ведают. Что касается солдат и даже унтер-офицеров, то в том-то и соль, что порядок и толк будут тогда, когда они будут слушаться, а не болтать и будут брать проливы, которые им прикажут, а не обсуждать каждое приказание… – говорил киевский кадет.

Затем выступил какой-то большевик, он без всякой злобы заявил, что единственно, кто может быть у власти – это партия большевиков и что вообще только они, большевики, дадут мир, хлеб и свободу…

Завтра едем все в Киев, где собираемся тоже устроить митинг.

«Газета для всех», 28 ноября

Рождение или похороны?

Сегодня должно быть открыто Учредительное Собрание. Откроется ли оно? Детище русской свободы, великое осуществление мечты целых поколений, – во что оно готово превратиться?

В заморенного недоношенного ребенка, над которым склонились искаженные ненавистью лица «восприемников».

Вся Россия с тревогой думает сейчас:

Разгонят или нет?

И, судя по тому, что делается сейчас в России, видя миллионы штыков повисших над «хозяином земли Русской», наблюдая бесчисленные аресты и насилия производимые над теми людьми, которые самоотверженно борются за осуществление Учредительного Собрания, видя все это – решают:

– Да! разгонят!

Разве может спокойно созидаться новая, всенародная власть сейчас, в дни, когда снова назревает кровавая междоусобица, когда все мы зажаты в кулак и ожидаем окончательной своей гибели со дня на день.

Россию терзают, Россию продают, Россию обманывают, России навязывают камень на шею с тем, чтобы сбросить ее в омут!..

Не поцеремонятся и с Учредительным Собранием!

В. А. Судейкина, 28 ноября

По случаю Учредительного собрания все закрыто, все в флагах. Сережа ходил два раза за газетами. Пришел в отчаяние. Предлагал стреляться, я ответила, что верю в то, что сильные духом победят и что нужно лишь терпение. Сережа немного успокоился, написал портретик с меня в шубке и чалме.

А. В. Тыркова-Вильямс, 28 ноября

Сегодня на улицах полупразднично. На больших улицах закрыты магазины. На маленьких торгуют. По Таврической мимо нас шли манифестации районных дум, потом обуховцы. На углах митинги. Спорят, но без ожесточения. Кое-кто боится идти ближе к Таврическому, а вдруг стрелять будут. Но, в общем, все довольны. Давно не манифестировали. <…> Потом раздались где-то у Публичной библиотеки выстрелы. Толпа шарахнулась, но не очень. «Свободные граждане, не стоит бежать», – крикнул чей-то насмешливый голос.

В трамвае солдаты скалили зубы над демонстрантами. По-видимому, по казармам дан был приказ не путаться по улицам и не скандалить. Солдаты хихикали: «Берегите Учредительное Собрание». Берегите… Разгонять не надо, разве дать кулаком в ухо… Ишь ты, несут плакаты… Кажись, все жиды несут…» А только что сказали – мы все большевики.

Очевидно, на сегодня может обойтись и без драки. Но все равно она придет.

Я не могу ни писать, ни говорить об Учредительном Собрании. Я не верю в него. Никакие парламентские пути не выведут теперь Россию на дорогу. Слишком все спутано, слишком темно. И силы темные лезут, собрались, душат.

Мы до сих пор не знаем, что немцы в Бресте сказали большевикам.

Н. П. Окунев, 29 ноября

Расклеено воззвание народных комиссаров «Всем, всем и всем». Предостерегают верноподданных большевиков, что

буржуи взбунтовались всерьез. Каледин на Дону, Корнилов на юге, Дутов на Урале. Им объявлена беспощадная борьба; туда и сюда шлются и сами едут матросы, красногвардейцы и все другие, кому делать кроме нечего, а главное те, у коих совесть нечиста или готова на всякое, даже братоубийственное дело. <…> Воинственному азарту наших преторианцев помогает винное зелье. В Петрограде приступом взяты дворцовые винные погреба, и по всей России громятся всякие винные склады. Вино льется рекой, в нем товарищи прямо купаются. Никакими силами нельзя приостановить это пьянство. Сам Луначарский заявил в Смольном, что в Петрограде царит пьяный ужас… <…>

Вчера в Петрограде к Таврическому дворцу, месту Учредительного Собрания, весь день шли громадные толпы «штатских». Это была мирная и внушительная демонстрация с лозунгами «Вся власть Учредительному Собранию». Самое Собрание официально, конечно, еще не могло открыться. Но собравшиеся 40–50 членов собрания (социалисты-революционеры и кадеты), однако, вошли в зал заседания и под председательством В. М. Чернова поговорили против большевиков (их не было), против их декретов и выразили единодушный протест против арестов членов Учредительного Собрания (Кокошкин, Шингарев и Князь Долгоруков арестованы) и против отмены свободы печати. Решили собираться таким же порядком до тех пор, пока не соберется кворум, и тогда уже объявят официальное начало заседаний.

Наш рубль ценится теперь за границей в 4 копейки. <…> Банкротство России наступило. «Жалкие остатки великой страны», как вчера вслух помыслил какой-то почтенный господин, обходивший труп той несчастной лошади, которая все еще валяется на Лубянке…

«Правда», 30 ноября

Кучка врагов народа, капиталисты и помещики в тесном союзе с оборонцами, путем обмана и насилия пробравшись в Учредительное Собрание, не дожидаясь приезда большинства депутатов, объявила себя хозяевам земли русской и восстала против власти рабочих, солдат и крестьян.

Донские, Уральские и Сибирские каледницы и корниловцы арестовывают Советы, закрывают подвоз хлеба для голодающего фронта и расстреливают калужских крестьян, везущих хлеб голодным детям.

Но революционная рать рабочих-красногвардейцев и войск сметет Калединых, Корниловых и Дутовых: наши отряды разбили текинцев и прогнали Корнилова.

А революционное Советское правительства вывело вон из Учредительного Собрания врагов народа, кадетских вождей.

Декабрь

«Трудовая копейка», 1 декабря

Пьяный бунт. (По телефону из Петрограда).

Начавшееся вчера ночью повальное пьянство солдат с огромной силой разразилось сегодня утром. С самого раннего утра солдаты в разных концах города начали осаждать как частные, так и казенные винные склады. Красногвардейцы сначала пыталась оказать солдатам сопротивление, но последнее было очень слабо, и вскоре часть красногвардейцев уступила натиску солдат, а другая часть перешла на их сторону и приняла участие в распитии вина и спирта. <…> Сегодня, утром, пьяные солдаты начали продавать вино. На улицах у продавцов образовались больше очереди.

П. Е. Мельгунова, 2 декабря

Манифестация вчера в защиту Учредительного собрания прошла удачно. Было 30 000 человек, надо бы 300 000. На площади казалось мало, а шествие было очень длинное. «Задруга» шла со своим знаменем. Партия наша – с тремя. Был оркестр, наши пели. Часто останавливались и убеждали публику примкнуть, особенно солдат перед Советом солдатских и рабочих депутатов, но они отмалчивались, а потом подбодренные своими агитаторами, стали угрожать. Перед университетом Шанявского стояла конная милиция, толпа прогнала ее, и только, когда уже все разошлись, а группа учащихся устроила митинг на подъезде, милиция разогнала ее двумя залпами в воздух. Говорят, накануне они палили с мостов из пулеметов в воздух для устрашения, и чтобы меньше народу приняло участие в манифестации. Стрельбы по городу было больше обычного.

В. С. Смышляев, 4 декабря

Москва. <…> Демонстрация готовилась еще несколько дней тому назад, и смысл ее сводился, главным образом, конечно, к тому, чтобы возможно большей толпой протестовать против новой власти. Во всех буржуазных и так называемых «социалистических» газетах, расклеенных на стенах домов и по заборам, призывались граждане 3-го декабря на улицу для протеста против якобы разгона большевиками Учредительного собрания. <…>

Я во время антрактов подходил к окну и видел очень большую толпу народа (обыватели в котелках, дамы в шляпах, студенты, офицеры без погон и с погонами – словом, привилегированная публика). Демонстранты что-то пели, кричали «ура» через каждые две-три минуты, над толпой развевались белые, зеленые и… красные знамена с надписями, главным образом о здравнице Учредительному собранию. Говорят, было знамя, на котором написано было: «Долой Советы!», и будто бы красногвардейцы изломали и изорвали это знамя.

Эта процессия двигалась по Тверской к Страстному монастырю, мимо советов, в продолжение двух с половиной часов (с половины 12-го до 2-х часов). Демонстрация была сосредоточена главным образом в центре, и тут она получилась внушительной, но в районах, на других (кроме Тверской улицы) улицах кое-где попадались маленькие группки демонстрантов, которые вышучивали, высмеивали солдаты и рабочие.

3. Н. Гиппиус, 5 декабря

Ничего особенного. Погромы и стрельба во всех частях города (сегодня 8-ой день). Пулеметы так и трещат. К ним, к оргиям погромным, уже перекидывающимся на дома и лавки, – привыкли. Раненых и убитых в день не так много: человек по 10 убитых и 50 раненых. <…> «Правда» объявила: это «офицеры, кадеты и буржуи расставили винные погреба для контрреволюционного превращения народа в идиотов» (sic!).

Как выпьешь – так оно и ясно. Кончил с погребом – иди громить буржуя. Сам виноват, зачем «контрреволюционно расставлял погреба».

«Вечерняя почта», 5 декабря

Восстановление смертной казни для «врагов народа».

В комиссариате юстиции подготовляется декрет о восстановлении смертной казни для «врагов народа». Под понятие «враг народа подводятся все инакомыслящие.

«Вечерние новости», 5 декабря

Ультиматум Раде. (По телефону из Петрограда).

Совет народных комиссаров предъявил Раде следующий ультиматум.

Обязуется ли Рада отказаться от попыток дезорганизации общего фронта. Обязуется ли Рада пропускать впредь без согласия верховного главнокомандующего некоторые войсковые части направляющиеся на Дон, Урал и в другие места. Обязуется ли Рада оказывать содействие революционным войскам в деле борьбы с контр-революционными кадетскими калединскими войсками. Обязуется ли Рада прекратить все свои попытки разоружения советских полков и рабочих «красной гвардии» на Украине и возвратить немедленно оружие тем, у кого оно было отнято.

В случае неполучения удовлетворительного ответа на эти вопросы в течение 48-ми часов совет народных комиссаров будет считать Раду в состоянии открытой войны против советской власти в России и на Украине.

П. Д. Кушников, 6 декабря

Сидим в халупе. Никуда не выходим. Мучает тоска. Забываешься только на время игры в преферанс. Никаких известий не имеем: ни от командиров, ни газет. Путь между Жмеринкой и Киевом разобран; движение приостановлено. Много крику на бумаге о походе против Украины, но на самом деле никто не пойдет, это заявил сегодня утром и наш председатель Фролов.

А. И. Шингарев, 8 декабря

Саша на свидании принесла нашу фотографическую семейную группу и письма от девочек. Я едва удержался от слёз, глядя на группу. Ещё в апреле мы были вместе, все лица весёлые, Фроня очень похожа и жива. А что осталось теперь! У меня сжимало горло, и я с трудом говорил. А тут ещё письма девочек. Полные энергии и возмущения строчки Туси; она рвётся в Петроград. И трогательные, не по-детски серьёзные слова Алёнушки: «Лучше уж умереть с голоду, но в Петрограде, а тут всё равно мы умираем по кусочку, понемногу». Бедные крошки! Но как их привезти сюда? С кем их оставить здесь? Я долго не мог успокоиться и шагал из угла в угол своей десятиаршинной клетки. Что сделать? Что им написать?

Г. А. Князев, 9 декабря

Вот уже две недели, как солдаты и хулиганы громят винные погреба. Во всем городе ежедневно с утра до вечера и ночью слышится то там то тут стрельба. Подсчитывают, до 250 убитых и раненых при разгулах и опившихся до смерти.

Заключается похабный мир…

Суды уничтожены. Законы отменены. Офицеры лишены всех преимуществ и лишены пенсии. Армия разрушена вконец. Учредительное Собрание, как бельмо на глазу для большевиков и чего только они не придумают, чтобы подчинить его своему влиянию или совсем не созвать. Гражданская война на Дону и с Украиной в полном разгаре. Украинская республика совсем отделилась от Великороссии с возглавляющими ее тиранами. Троцкий говорил о гильотине, и его слова о «укорачивании человека на одну голову» сделались крылатыми. Гнилые подвалы Смольного полны узниками. Прибывают все новые. Уже размещать негде. В Москве введена предварительная цензура и опять замолчала печать.

«Вечерний курьер», 9 декабря

На русско-украинском фронте.

Из Киева получена телеграмма:

«Враждующие стороны продолжают надвигаться друг на друга. Большевики концентрируются в Брянске, навстречу им двинуты боевые «полки смерти». Боевых действий пока нет. Движение к Бердичеву большевиками приостановлено».

В Петрограде получена из Харькова от 8 декабря телеграмма: «Началось большевистское выступление. Захвачено большевиками управление южных дорог, почта, телеграф, междугородная телефонная станция. Ожидается прибытие большевистских полков. Настроение тревожное. Учащиеся с утра распущены по домам. В связи с захватом телефона и телеграфа возможен перерыв сообщения».

Е. И. Лакиер, 11 декабря

Мама подарила мне свой револьвер, так что когда я куда-нибудь иду, в особенности вечером, то беру его с собой, на всякий случай.

Дни летят, жизнь проходит. И как жаль, что молодость протекает в такое ужасное время, когда не знаешь, будешь ли ты жив завтра или будешь лежать в морге с простреленной головой.

Утверждено новое правило: каждый дом Одессы должен охраняться всю ночь подомовой охраной, составленной из жильцов мужского пола; дежурства по три часа, до самого утра. Бедные озябшие «буржуи» коротают время, играя в карты в подворотнях.

Теперь выпекают ужасный хлеб из ячменя, с соломой и отрубями; корка так жестка, что ее насилу режешь ножом, и рубленая солома застревает в зубах.

Л. 3. Бурлакова, 13 декабря

В этот день приходили из Петрограда эшелоны матросов на помощь большевикам в борьбе с Дутовым-казаком по направлению в Челябинск. В вокзале, как говорится, негде было упасть яблоку, везде и всюду были матросы. Вид у них был, как у разбойников: желтые кожаные полушубки, грязные папахи, через плечо перекинута сабля, глаза их выражали ненависть и злобу к тем людям, кто более или менее был прилично одет, или, как они называли этих людей, «буржуи». Мне было тяжело на все это смотреть, но приходилось. <…>

Что было в I и II классе? Серые шинели, солдатские котомки, серые шинели и… больше никого и ничего. Как же я могла ехать в таком обществе? Я сказала об этом Коле; ему пришлось оставить багаж в III класса и прийти ко мне. Он, как мне казалось, был очень взволнован. Солдаты, как тогда полагалось, начали бранить буржуев, говоря, что они сидят в купе, а им приходится стоять в коридоре. В коридоре стояли я, Коля, одна женщина и солдаты. Вдруг появились красногвардейцы, которые просили лишних солдат удалиться. Некоторые из них неохотно выходили, а один даже сказал: «Пойдем, товарищ, в теплушку, там лучше, чем здесь». Один солдат-заноза (как я его назвала) был очень недоволен, что красная гвардия просит солдат из этого вагона удалиться, он грубо обратился к красногвардейцу, тот ему не спустил, и между ними завязался спор. Возмущенный грубостью и заносчивостью солдата красногвардеец наставил на него револьвер (а я как раз стояла рядом с красногвардейцем). У меня задрожали ноги, на глазах появились слезы, я что-то пробормотала, он меня успокоил, и этим кончилось. Но, Боже, как я тогда испугалась, ужас.

В. М. Голицын, 13 декабря

«Так долго длится не может», – вот общий припев и заключение всех наших разговоров. А никто ни с места.

«Газета для всех», 13 декабря

Рассыпавшаяся страна.

Существует ли еще великая Россия?

Отпала от России: Финляндия.

Прибалтийский край занят почти целиком войсками германских генералов. Литва и Польша разделяют судьбу прибалтийского края. Украйна, благодатная и цветущая Украйна говорит с «Москвой» с нескрываемым презрением: «устройте у себя мало-мальский порядок, а затем уже приходите разговаривать с нами».

Дальше на юго-востоке самоопределилась юго-восточная республика вольных казаков и горцев, которая не словом, а делом доказывает свое право на самостоятельность. Кавказ создал у себя свою собственную высшую власть, и чтобы пробраться туда нужно предварительно пересечь казацкое государство.

На востоке вырастают государства Казанское, Оренбургское, Уральское и Астраханское, за ними начинается государства Сибирское, в Средней же Азии формируется республика Туркестанская. Владивосток в руках японцев, Архангельск фактически в руках англичан; и кто знает не сообщит ли нам завтрашний телеграф о создании каких либо новых государств на теле бывшего государства Российского?

Итак, существует ли еще великая Россия?

Н. П. Окунев, 15 декабря

Так долго не писал, но что писать-то? Мир еще не заключен, и переговоры об нем окружены какой-то тайной, а война «внутренняя» продолжается. Ничего отрадного не предвидится в ближайшем будущем. Учредительное Собрание все еще не открыто. Шествует царь-голод, бесхлебица и царица нищеты – безработица. Чернорабочие требуют уравнения платы с рабочими обученными, солдаты – с красногвардейцами, красногвардейцы – с офицерами. Заводы и фабрики вешают на двери замки; банки по неделе совсем закрыты. Арестуют фабрикантов, банковских директоров, городские служащие бастуют. Воровство, грабежи повсеместные. Если кто еще не обворован, то не потому, что он принял какие-то меры, а потому, что до него очередь не дошла. «Не разорваться же грабителям! Везде сразу не успеешь!»

С. В. Толстой, 16 декабря

Демобилизация идет ускоренным темпом. Сегодня увольняются 1903,1904 и 1905 года. «Революционная армия» разъезжается по городам и весям всюду устанавливается «революционный порядок»: громя лавки, грабя, убивая и нарушая транспорт. Как уже начинают составлять списки предполагаемых к увольнению годов, солдаты, уже не ожидая приказаний, разъезжаются, требуя суточных денег. А денег в полку ни гроша. Полковой комитет пьянствует вместе с командиром полка и выборным командным составом, расхищает полковое достояние, хватая все, что не на учете. Солдаты разъезжаются довольные своей победой над законом, правом, порядком и государственностью.

Солдаты – это люди, для которых нет ничего святого: государство, гражданский долг, отечество и национальная гордость – это все пустые звуки для них. Это даже, собственно говоря, не люди, а слабое подобие хищного зверя, для которого нужен мир, семечки и ханжа.

И это трио – альфа и омега их стремлений, критерий их благополучия. Демобилизация идет, а мира еще и не видно. Да и какой это мир – сплошной позор.

Ф. В. Винберг, 17 декабря

Сегодня была в городе грандиозная, как говорят, манифестация-шествие, организованная большевиками для празднования и ликования по случаю заключаемого мира. Стрелок и по этому поводу высказал очень правильные мысли: «теперь что же, – разумеется, войны вести уже нельзя и надо мир делать поскорей, а только чему радуются! Другое дело, если б мы войну честно, по-хорошему кончили, победили бы, – а мы могли победить, – тогда и надо было бы праздновать вовсю; а это что же – прошеный мир! И почему это только дисциплину отменили!..» Кончилось моё время прогулки, и он довёл меня до моей камеры.

Ф. Я. Ростковский, 17 декабря

Производили впечатления знамена или стяги, гласящие рядом с миром «кадеты – враги народа», «кадетам место в тюрьме, а не в Учредительном Собрании». Чувствовалось, говорили очевидцы, что эта манифестация не манифестация мира и успокоения, а, напротив, манифестация вражды, злобы и преследования всего, что не с большевиками, что против них. Газеты, как всегда, поделились: одни воспевают манифестацию, другие относятся к ней не только критически, но даже враждебно. <…> Во время манифестации некоторые рабочие пели «Ананас ешь, рябчика жуй, последний день тебе, буржуй».

Р. М. Хин-Гольдовская, 18 декабря

Ах, какая тоска! Уйти бы куда-нибудь из этой проклятой Богом, бесстыдной страны… Но ведь она наша, своя… а от себя куда же уйдешь!.. Устала я от тошного слова: «большевики»… Сегодня они сделали то-то, вчера то-то… захватили дома, велят (!) открыть сейфы, закрыли газеты, ограбили, убили, изувечили, впустили в Петербург немцев, упрятали в тюрьмы лучших людей… У нас деньги отняли и раздают их красногвардейцам, у сенаторов отняли пенсии, учителя и учительницы на улицах… Погодите! Еще и не то будет… Они грозят еще вот что «декретировать»… И вот в этом роде без конца… Что-ж! Если мы такая дрянь, такие черви, что не можем управиться с Ленинскими апашами, значит, туда нам и дорога.

Народная «толща», интеллигенция, кадеты, октябристы, эсдеки, эсеры, профессора, антропософы, земцы, христолюбивое воинство – все на растопку марксистского паровоза… В Сочи убит Горемыкин с семьей, в Кисловодске Караулов… Теперь это еще волнует, но скоро пойдет действовать русская гильотина и все к ней привыкнут. Лиха беда – начало…

А. Н. Бенуа, 20 декабря

Уже за ряд дней намечалось понижение настроения в прессе. Сегодня это выразилось в более определенной форме: в отчаянии от исхода мирных переговоров. В «Известиях» передовица – «Маски сорваны»; в «Новой жизни» – «Неудача мирных переговоров»; в «Речи» – ликующее злорадство; в «Дне» – «Лживая игра»; в вечерних – и того хуже. Наш швейцар, когда мы уходили, с прискорбным видом сообщил: «Придется снова идти в окопы сидеть». Однако мне кажется, тут что-то иное. Начать с того, что из доклада Каменева не видно неудачи, а показан лишь риск неудачи, если немцы не отменят своего решения на вывод войск из оккупированных областей под предлогом, что они самоопределились и от России отпали (советская же точка зрения – что можно считаться с народным возглавлением этих стран только по снятии с них военной опеки). Неожиданным является потрясание мечом Троцкого. Или это только прием для нажима на германское правительство? <…> Как бы то ни было, мне кажется, что Россия (с немцами) воевать больше не будет по всяким психологическим и фактическим причинам.

«Вечерние новости», 21 декабря

По Бессарабии.

«Последние Новости» пишут, что уходящие массами беспорядочно части румынского фронта на путях следования, словно циклон, все уничтожают и разрушают. <…> Громят попадающиеся по пути лавки, магазины, уничтожают инвентарь, угоняют скот, расхищают хлеб, запроданный казне.

Местечко Балаклия горит, есть убитые, раненые и изнасилованные.

«Дело народа», 22 декабря

В Иркутске.

Из Сибири получены телеграммы: что в Иркутске идет гражданская война. В ней принимают участие, с одной стороны, местное гражданское население, иркутский гарнизон и юнкера, с другой стороны – красногвардейцы. Победа сильно клонится в сторону гражданского населения.

Красногвардейцы срочной телеграммой вытребовали из Красноярска резервы.

Ю. В. Готье, 23 декабря

С. депутаты предписали заявить, сколько у кого кредитных билетов в стальных ящиках; в моем – 25 рублей, случайно оставленных и принадлежащих Володе; из-за этих 25-ти рублей я сегодня стоял два с половиной часа в очереди на Скобелевской площади, которую также надо называть площадью собачьих депутатов. Очередь состояла из буржуев, передо мною прошло их, быть может, около тысячи; среди них много евреев; преобладающее отношение – ирония, и даже очень горькая; люди точно убеждены, что долго так продолжаться не может и что все опять пойдет по-прежнему.

«Единство», 24 декабря

Разгром белорусского съезда.

Из Минска от Исполнительного комитета белорусской Центральной войсковой рады на имя Троцкого получена следующая телеграмма:

«В ночь с 17 на 18 декабря первый всебелорусский съезд в городе Минске разогнан пьяной толпой большевистских солдат, под предводительством пьяного же начальника гарнизона Кривошеина, председателя военно-революционного комитета Ланде, за то что вынес резолюцию о краевой белорусской власти. На заседание съезда были введены солдаты, пустившие в ход приклады. В зале участники съезда устроили баррикаду и в присутствии большевиков, одолевавших ее, вынесли резолюцию о непризнании большевистской власти и выделили совет съезда, которому и поручили дальнейшую, работу. Арестовано 26 человек, просим телеграфно распоряжения товарища Троцкого о прекращении гонения съезда и выражения порицания комиссарам западной области».

Так самоопределяют народности большевики!

«Пятигорское эхо», 25 декабря

Как живется в Чечне.

Что теперь происходят по ту сторону Терека – показывает хотя бы такой пример:

На днях в слободе Воздвиженской разыгрались кровавые события. По выдворении из Грозного солдат был получен приказ о сдаче оружия Воздвиженским гарнизоном. Члены комиссии, учитывая тревожное положение в Воздвиженской без охраны, с приемом оружия до прибытия других воинских частей не спешили. Однако оружие было сдано. 200 чеченцев из ближних аулов, клятвенно заверили жителей слободы, что будут охранять Воздвиженскую, и все будет спокойно. Но в первую же ночь у часового солдата часовой чеченец отнял винтовку, на другую ночь было похищено 27 винтовок.

Жителям было обещано, что в Воздвиженскую приедет для охраны чеченский полк. Но до приезда, днем из ближайших аулов партиями приезжали чеченцы и требовали выдачи им сданного гарнизоном оружия. После ограбления уезжавшего транспорта солдат и офицеров, в Воздвиженскую с разных аулов собралось несколько тысяч чеченцев с порожними арбами. Чеченцы шайками подходили к казармам, где было оружие.

Оружие все было разграблено, а казармы подожжены. В слободе начался повальный грабеж.

Некоторые жители попробовали отстреливаться, но на каждый свой выстрел получали в ответ десятки залпов. Все имущество Воздвиженской было разграблено и увезено на арбах по аулам; большинство жителей взяты в плен в аул С. Атаги.

И. С. Ильин, 26 декабря

Младший Зарембо рассказывал, как солдаты громили церкви, как в одной нарочно нагадили в алтаре, разбивали винные склады. В одном месте вся земля была пропитана спиртом, и вот набирали в котелки грязной навозной жижи, давали немного отстояться и пили. Ничего человеческого, какие-то скоты, животные, звери…

А. А. Несвицкий, 27 декабря

Идут (в Полтаве – прим. авт.) погромы лавок; громят солдаты и всякий сброд. Разгромлены магазины: экономического общества, Скрыньки, Губского (бакалейный), Лемер (винный). По городу разъезжают пьяные солдаты с бабами, развозят награбленное вино в ведрах, бутылях, жестянках. Крик, гиканье.

А. В. Тыркова-Вильямс, 27 декабря

Москва. Уже неделю здесь. Дышится легче, чем в Питере. Раны междоусобных боев точно уже затягиваются. Ходячая фраза москвичей – наши большевики гораздо мягче ваших. Не потому ли, что они здесь меньше захвачены немцами?

Вчера была у Муравьева. Это собрание бывших людей. Задает тон Екатерина Дмитриевна Кускова. Ее муж бродит с видом рассеянного юноши, сочиняющего поэму. А ведь он, если логически не признавать большевиков, есть законная глава законного правительства. <…>

Поставили вопрос о мире с немцами. К счастью, среди присутствующих все признали, что никакие, самые осторожные переговоры с немцами недопустимы. Но и союзников экономически побаиваются, особенно американцев. Хотят выяснить кое-что вместе с торгово-промышленными кругами.

Медлители мы. Вот уже полтора месяца как немцы и большевики сговариваются, а мы еще только начинаем между собой соображать, как мы-то сами относимся. Ведь нельзя же ехать на одном голом отрицании.

Живем в безвластии и бездумьи. Перестали понимать, да и стараемся мало.

А. П. Будберг, 29 декабря

Приехал мой бывший начальник штаба корпуса полковник Беловский; по его словам, никакой армии нет; товарищи спят, едят, играют в карты, ничьих приказов и распоряжений не исполняют; средства связи брошены, телеграфные и телефонные линии свалились, и даже полки не соединены со штабом дивизии; орудия брошены на позициях, заплыли грязью, занесены снегом, тут же валяются снаряды со снятыми с них алюминиевыми колпачками (перелиты в ложки, подстаканники и т. п.). Немцам все это отлично известно, так как они под видом покупок забираются в наши тылы верст на 35–40 от фронта; наших товарищей немцы к себе не пускают, держат их в струне и позволяют торговать только у особо поставленных рогаток.

«Южная газета», 29 декабря

Положение на казацко-большевистском фронте.

О том, что делается на границах Донской области по линии соприкосновения казачьих отрядов с большевистскими карательными отрядами точных сведений нет. По слухам и частным отрывочным сведениям, особых перемен на фронтах не произошло. Наступательных действий большевики не обнаруживают.

Передают, что наступательные тенденции проявлены большевиками только со стороны станции Юзовка по направлению Макеевского района. <…> Оговариваемся, что сведения эти еще не проверены и нуждаются в подтверждении.

«Наше единство», 30 декабря

Вчера в петроградских церквах морского ведомства, по почину морских офицерских кругов, состоялись панихиды по убитым во время севастопольского террора адмиралам и офицерам Черноморского флота. В морском соборе на панихиде присутствовало много родственников убитых и овдовевших жен.

«Дело народа», 31 декабря

Гражданская война.

На Урале.

Близ Бузулука, как сообщают из Уфы, второй день идет непрерывный бой между казаками и красногвардейцами.

В Уфу прибыла артиллерия; город находится в руках большевиков, захвативших все присутственные места и банки. Из Уфы отправляются значительные силы красногвардейцев и артиллерии в Челябинск, где ожидается крупное сражение.

А. В. Орешников, 31 декабря

Вернувшись домой, застал, к удивлению, двоюродного брата Сережу Орешникова, вернувшегося из австрийского плена; вид имеет здоровый. Последний день ужасного года! Авось в том году над бедной Русью просияет более радостное солнце!

«Оригиналы» этой карты, «изданные в Берлине» или «найденные в карманах убитых германских офицеров», перепечатывались с первых дней войны.

Отречение

Революционные студент и солдат конвоируют «подозрительного господина» – первые дни Февральской революции в Петрограде

«Праздники свободы» и политические демонстрации ненадолго стали приметой городской жизни в постфевральской России

Женский «батальон смерти» готовится нанести врагу разящий удар

Военный министр А.Ф. Керенский в войсках. До июля 1917 года «Главноуговаривающий» неизменно вызывал овации у собравшихся послушать его «граждан солдат»

«Власть охлоса» и анархия – постоянная тема российской печати, в том числе и юмористической

«Говорит Ленин!»

«Июльские дни» в Петрограде

Одна из многочисленных карикатур на «Николая Ленина»

Новая милиция так и не смогла заменить упраздненной полиции

Падение Риги стало зримой демонстрацией ослабления русской армии – торжествующий кайзер принял парад своих войск в латышской столице

Захват Моонзундских островов вызвал панику среди жителей Петрограда. Заговорили и о переносе столицы в Москву

«Октябрьский Переворот»

Красная гвардия

«Торжествующая хамократия»

После недели боев в Москве

Первое и последнее заседание Учередительного собрания

1918

Хронология

6 января. Всероссийское Учредительное собрание

Вековая мечта российской интеллигенции сбылась: в Таврическом дворце столицы собрались избранные всей страной депутаты. За день до этого в Петрограде, Москве и ряде других крупных городов России прошли демонстрации «в защиту Учредительного собрания». Десятки тысяч людей вышли на улицы, где их уже поджидали большевистские войска, открывшие по российским гражданам огонь из винтовок и пулеметов. Официально сообщалось о двух десятках погибших в Петрограде и пятидесяти – в Москве, однако больницы были переполнены сотнями раненых и точного количества убитых сегодня уже установить не удастся. Так или иначе, но демонстративно жестокий расстрел манифестантов показал подлинные намерения народных комиссаров.

Первое и последнее заседании Учредительного собрания началось с оглашения правительственного «ультиматума» – требования к депутатам задним числом вотировать все ленинские декреты. Отказавшись идти на уступки большевикам, эсэровское большинство собрания попыталось было начать обычную «парламентскую работу», но времена стояли необычные и подобная тактика никак не могла смутить Ленина и его соратников. Большевики были не из тех, кто позволил бы игнорировать себя: нагнанные в зал заседания солдаты целились в депутатов из своих винтовок и шумели, перебивая выступления ораторов. В конце концов большевики и левые эсэры покинули собрание, а матрос-анархист Анатолий Железняков, «охранявший» депутатов, подошел к «спикеру» В. М. Чернову и произнес свое знаменитое «Караул устал». Проработав всего один день, Учредительное собрание было разогнано большевикам под крики солдатской толпы, вопившей «Долой буржуев!».

На следующий день в тюремной больнице были убиты депутаты А. И. Шингарев и Ф. Ф. Кокошкин – известные на всю Россию кадеты. Правительство открестилось от преступления, организованного несколькими «революционно настроенными» матросами Балтийского флота и красногвардейцами, но это было лишь хорошей миной при плохой игре. Разве не большевики запретили в ноябре «Партию народной свободы»? И разве не по приказу Ленина были арестованы оба избранных депутата, приехавшие в Петроград в ожидании созыва Учредительного собрания? Наконец, разве не большевистская печать изо дня в день поносила последним словами этих самых кадетов, называя их разжигателями гражданской войны? Все условия для внесудебных расправ, вскоре обрекших официальное наименование «красного террора», уже были созданы, и реакция большевиков на убийство депутатов была не следствием искреннего возмущения произошедшим, а исключительно политическим маневром. В дальнейшем, убедившись в том, что ни разгон Учредительного собрания, ни расправы над его депутатами не способны поколебать их власть, народные комиссары совершенно перестали «стесняться» как отдельных, так и массовых убийств.

9 января. Независимость Украины

Столкнувшись с перспективой полного краха и не имея возможности остановить наступавшие большевистские войска, Центральная Рада предпринимает демонстративный жест. Ее Четвертый универсал провозглашает полную государственную независимость Украины: после Польши, оккупированной немцами Прибалтики и Финляндии, окончательно разорвавшей в декабре 1917 года «вассальную связь» с Россией, это должно было стать крупнейшей территориальной потерей бывшей империи.

К сожалению для украинского правительства, в его распоряжении не оказалось вооруженных сил, способных не на бумаге, а на деле оградить только что провозглашенную независимость. 18 января красный флаг взвился над Одессой, а 27 января, после жесточайшего артиллерийского обстрела, большевики вошли в Киев. Украинские войска еще удерживали Подолье и Волынь, вели бои в центральной и южной частях страны, но в целом представлялось, что неравная борьба уже подходит к концу и представители Центральной Рады могут ощущать себя в безопасности лишь в помещении своей дипломатической делегации в Брест-Литовске, которое им заботливо предоставил генерал Гофман.

27–28 января. Переговоры

Начавшиеся после подписания соглашения о перемирии переговоры между Советской Россией и Центральными державами шли трудно. Сменявшие друг друга советские делегации нарочито «работали на публику», то призывая перенести заседания в какую-нибудь нейтральную страну, то уходя в дебри социалистических теорий. В Петрограде явно «тянули резину» – перемирие уже было подписано, армия (то, что от нее еще оставалось) была и благодарна большевикам, и выведена из игры, а в то же время Лениным со дня на день ожидалась европейская революция. Так зачем же спешить? У Германии и ее союзников, напротив, лишнего времени не было, поскольку немцы должны были или выиграть предстоящее сражение на Западном фронте – или пасть под ударами всего мира, объединившегося против них. В Берлине нуждались в скорейшем мире на Востоке, поэтому поспешили бросить на стол еще имевшийся у немцев козырь – армию.

Германская дипломатия использовала против большевиков их собственное оружие – признание прав народов бывшей царской России на национальное самоопределение и государственную независимость. Перенявшие этот принцип у американского президента Вудро Вильсона, выдвинувшего его в 1917 году как способ избавления от многонациональных монархий Центральных держав и обеспечения прочного мира в Европе, большевики использовали это право исключительно в виде пропагандистского средства, способного привлечь на их сторону хотя бы часть национальных движений на территории распавшейся империи. Теперь они были поставлены в трудное положение. Признают ли народные комиссары право поляков на собственное королевство? А народов Прибалтики? Украинцев? Сибирское правительство, государства Кавказа, Средней Азии?

Пока советская делегация совещалась с Петроградом, дипломаты Центральных держав подписали первое мирное соглашение в Мировой войне – Украинская Народная Республика вышла из числа воюющих стран. Одновременно с этим, украинские представители официально попросили Германию и Австро-Венгрию о военной интервенции, пообещав взамен предоставить остро нуждавшимся в продовольствии немцам и австрийцам миллион тонн зерна и другие продукты. Большевики были возмущены «коварством империалистов», но что они могли возразить? Официально Советская Россия не вела войны с Украиной и не могла сколько-нибудь основательно оспаривать право германского и австрийского правительств оказывать военную поддержку Киеву. А то, что последний, как и большая часть провозглашенного украинского государства, уже не контролировался властями УНР, также не могло служить препятствием для подписанного, поскольку и в России далеко не все признавали власть большевиков, что ничуть не мешало их представителям говорить в Брест-Литовске от имени всей страны.

Впрочем, немцы не собирались вступать в очередной раунд утомительных переговоров. На следующий день после заключения мира с Украиной большевистской делегации был предъявлен ультиматум, общий смысл которого сводился к тому, что Петроград должен признать рождение новых национальных государств Восточной Европы. Взамен Советская Россия получала тот самый мир «без аннексий и контрибуций», о котором там долго говорили большевики: ведь немцы не требовали никаких компенсаций и не присоединяли к своей империи ни Польши, ни Прибалтики, ни Белоруссии, ни Украины, а только лишь «обеспечивали их безопасность» в качестве целиком зависимых от Германии королевств и республик.

В ответ на этот «удар бронированным кулаком» возглавлявший советскую делегацию Л. Д. Троцкий выдвинул свою знаменитую формулу «Ни мира, ни войны». Отказавшись принимать ультиматум, он демонстративно отдал армии приказ демобилизоваться и заявил об окончании войны. Теперь оставалось лишь узнать реакцию Центральных держав на столь неординарный дипломатический маневр.

14 февраля. Переход от Юлианского на Григорианский календарь

Из российской истории разом «исчезло» 13 дней. Декретом народных комиссаров Россия перешла на европейский «новый стиль» и после 31 января наступило сразу 14 февраля.

18 февраля – 1 марта. «Удар кулаком»

Ход начатой немцами операции «Фаустшлаг» (нем. «удар кулаком») определялся транспортными возможностями разрушенных российских железных дорог и той скоростью, с которой пятьдесят германских и австро-венгерских дивизий могли продвигаться на Восток. Солдаты армии «товарища главнокомандующего» Н. В. Крыленко поднимали руки при появлении первых же немецких кавалерийских дозоров. «Краса и гордость Октябрьской революции» – матросы и красногвардейцы под командованием П. Е. Дыбенко – попытались было дать «империалистам» бой на подступах к Петрограду, но были легко обращены в бегство.

В считанные дни, потеряв около двух десятков человек убитыми, германские и австро-венгерские войска прошли 250 километров, заняв всю Прибалтику, Белоруссию, Финляндию и значительную часть Украины. Начали наступление и турки, желавшие захватить большую часть Кавказа. Большевикам нечего было противопоставить даже и второсортным дивизиям противника – оставалось лишь просить о возобновлении переговоров, заранее соглашаясь на отвергнутые в январе условия.

22 февраля. «Ледяной поход»

Возглавивший боевое руководство четырехтысячной Добровольческой армии генерал Л. Г. Корнилов повел своих «белогвардейцев» из Ростова на соединение с кубанскими казаками, на Екатеринодар. Оборонять Дон в условиях распада власти после самоубийства атамана Каледина и под угрозой окружения многочисленными отрядами «красной гвардии» он не захотел. В тяжелых зимних обстоятельствах горстка офицеров, казаков и гражданских добровольцев (среди которых были и последний председатель Государственной думы М. В. Родзянко, и социалист-революционер матрос Ф. И. Баткин) с боями пробивалась к кубанской столице.

3–8 марта. «Брестский мир»

Прибыв 1 марта в Брест-Литовск, советская делегация нарочито отказалась от каких-либо переговоров. Если уж «преступление» должно было произойти, то пусть все увидят, кто именно является «жертвой». Заявив о том, что они заключают мир под дулами немецких винтовок, большевистские дипломаты расписались под текстом мирного договора. Советская Россия соглашалась на все условия, ранее сформулированные немцами, и отказывалась от вмешательства во внутренние дела новых государств, появившихся на руинах царской империи. Немцы высадили десант в Финляндии и продолжали широкомасштабную интервенцию на юге, наступая на Киев и Одессу. В будущем они выйдут к Ростову и Воронежу, а сейчас мирный договор еще требовалось «ратифицировать» на спешно созванном съезде большевистской партии в Петрограде.

Бурные дебаты продолжались в течение 7 и 8 марта, но в конце концов Ленину удалось одержать верх над сторонниками объявления Центральным державам «революционной войны». Владимир Ильич не собирался повторять ошибок Керенского и рисковать властью ради простого «следования принципу». Признав, что «этот зверь» (германским империализм) прыгает быстро, он был полон решимости покончить с внешней войной и как можно скорее выиграть гражданскую. После этого большевики будут свободны в своих действиях. Это прозвучало убедительно и три четверти проголосовавших на съезде поддержали своего лидера.

Советская Россия вышла из Мировой войны.

Свидетельства очевидцев

Январь

А. М. Ремизов, 1 января

С ружьями ходят. Разгоняют. Метель. На углу 12 линии Большого проспекта 2 красногвардейца с рук отнимают у газетчицы газеты.

– Боитесь, чтоб не узнали, как в народ стреляли.

– Кто стрелял?

– Большевики.

– Смеешь ты. – И повел.

«Вечерний курьер», 2 января

Донская делегация в Смольном.

Прибывшие в Петроград делегаты донского казачества и крестьян Донской области в беседе с комиссаром по национальным делам Джугашвили-Сталиным указали, что они приехали в Петроград не для ведения каких-нибудь переговоров, а для выяснения, каким мотивами руководствуется совет народных комиссаров, посылая на Дон карательные экспедиции.

Джугашвили указал, что совет народных комиссаров не посылал и не намерен посылать карательные экспедиции, что советская власть борется не с казачеством или с крестьянством Дона, а с Калединым, который слишком явно покровительствует врагам народа – Керенскому, Савинкову, Корнилову и прочим, и что советская власть решила навести порядок на Дону во имя защиты интересов рабочих Донской области.

Н. Н. Востокова, 3 января

На дворе метель такая, какой я не видела во всю свою жизнь в Москве. Сидим дома, я, мама и Гуля, последний играет с увлечением в пустые коробки из под Колиных гильз. <…> Сейчас в Москве питаемся сносно пока, но платя за все бешеные деньги. Молоко стакан стоит 70 копеек, колбаса 12 рублей фунт, чай 10 рублей фунт, купили пуд муки белой, не очень хорошей, за 100 рублей, солонина 2 рубля, масло соленое 8 рублей фунт. Хлеба дают из лавок на Уд фунта на человека, и цвет его какой то зеленый, землянистый. Мешок картофеля стоит 30 рублей.

Вот, Гуля, ты вспомни как мы жили и как я старалась питать тебя при таких условиях. Плохо было б нам если б у нас не было Барбаровского. Папочка наш ходит без погон, страшно болеет за родину. <…> Я сижу дома с 18-го декабря – у нас забастовка, жалования нет у Коли тоже все неизвестно так мы и не знаем что нам принесет наступающий 1918 год. Пошли Господи всего тихого, и дай нам сил перенести все тяжести.

С. В. Толстой, 4 января

Сегодня на дорогах развешаны плакаты: «Расстреливайте офицеров – они бегут на Дон к Каледину, где готовят нам кабалу». Это объявление, конечно, было не шуткой. Но прочитав его я даже не удивился, как будто это в порядке вещей. Мы офицеры привыкли к заячьему положению и такими объявлениями свободных граждан великой республики нас не удивишь. А положение действительно заячье: едешь ли где, идешь ли и увидя толпу солдат, так и кажется: вот сейчас крикнет кто-нибудь: бей его, это офицер. И толпа, как стая борзых, бросится и растерзает. Сидишь ли вечером в халупе и кажется: вот кто-нибудь целит из винтовки в голову. И убьют.

И знаешь, что преступник, а отвечать не станет, а все будут довольны.

В течение войны, испытав столько лишений и ужасов, неоднократно смотря смерти в глаза, у меня как-то атрофировались нервы и я ко всему происходящему отношусь удивительно спокойно. Но все-таки я чувствую, что у меня начинается мания преследования. Некогда военные министры сначала Гучков, а потом Керенский правду сказали, обращаясь в приказе к офицерам: «Родина вас не забудет…» Да, к сожалению, нас не забывают. Как ни стараемся мы стушеваться в общей массе, и стереть в умах черни память о себе, – нас всюду узнают, преследуют, ловят и убивают.

Н. В. Устрялов, 4 января

Газеты закрыты большевиками до 10 числа. Завтра день открытия Учредительного Собрания. Предосторожность. Назначена в Москве демонстрация, большевики ее не разрешают и готовят «вооруженную силу». Возможны большие события. Носятся слухи, что может произойти бойня. Обыватели, как щедринские пескари, конечно, дрожат. Положение напряженное до последней степени.

А. В. Тыркова-Вильямс, 5 января

День Учредительного Собрания. Тягостный, душный день. Не хочется никуда идти и не потому что стреляют, а потому что не понять в кого, кто и зачем стреляет.

Вчера все говорили, что будет борьба. Зачем? Ведь большевики разрешили открытие, значит эсерам некуда прорываться. Или они хотят их свергнуть? Но ведь для этого нужна военная подготовка и организация, сомневаюсь, чтобы она была у эсеров. Они раскисли, теряют почву, в своих декларациях повторяют слова большевиков.

Кому из них хотеть победы?

Меня тошнит от политики. Я презираю социалистов и вижу бессилие, ошибки, неподвижность своих друзей. Россия должна выдвинуть какие-то совсем новые силы или погибнуть.

Или нет уже для нее спасения?

Н. М. Мендельсон, 6 января

Вчера предполагалась демонстрация во имя защиты Учредительного собрания. К 11 часам мы с Верой были в Союзе деятелей средней школы (1 гимназия). Народу мало, раза в три меньше, чем на том собрании, которое постановило участвовать в демонстрации. Нудные и никчемные разговоры (между прочим, о кадетах, об отношении к ним, о их отношении к демонстрации и пр.). В конце концов – сдрейфили многие, особенно когда Чембулов, ходивший «на разведки», вернулся и сообщил, что на Театральной площади красногвардейцы стреляют. Пошли кучками туда. Не дойдя до середины Петровки, повернули обратно: стрельба, бегство с Театральной площади. Кружным путем вернулись домой.

Что-то в Питере?

3. Н. Гиппиус, 6 января

Манифестанты в большинстве – рабочие. Какой-то рабочий говорит:

– Теперь пусть не говорят, что «буржуи» шли, теперь мы шли, в нас солдаты стреляли.

Убит один член Учредительного Собрания, один солдат-во-лынец, несколько рабочих, многие ранены. Пулеметные засады – на протопоповских местах, оттуда и жарили. Где-то близ Кирочной или Фурштадтской расстреливали манифестации 6 красногвардейцев. На крышах же (вместо городовых) сидели матросы.

Одну барышню красногвардеец заколол штыком в горло, когда упала – доколол.

Мы долго не знали, где же эсеры, неужели с расстрелянными манифестациями? Сообщают – что они все уже во Дворце. <…> Ушли большевики, когда выяснилось, что принимается эсеровский «порядок дня». За ними вскоре ушли и левые эсеры. Заседание продолжалось. В неприлично-безобразных условиях, среди криков ночного караула (Учредительное Собрание – под караулом!), требовавшего окончания. Все последующее принималось без прений, но смято, растерянно, скомканно. И под настояния и угрозы улюлюкающих матросов (особенно отличался матрос Железняков, объявивший, что «караул устал», что он сейчас погасит свет), кончалось, мазалось это несчастное заседание к 6 часов утра.

Первое – и последнее: ибо сегодня уже во Дворец велено никого не пропускать. Разгон, таким образом, осуществлен; фактически произвел его матрос Железняков. В данную минуту ждем еще официального декрета.

Почти ни одна газета не вышла. Типографии заняты красногвардейцами. Успевшие напечататься газеты отнимались у газетчиков и сжигались.

«Грядущий день», 6 января

Мирная манифестация и расстрелы.

Кровавый памятник.

Пролита кровь мирных демонстрантов. «Рабочее» правительство из окон домов, с крыш и дворов, пачками и в одиночку расстреливало рабочих и работниц, вышедших на защиту Учредительного Собрания. Началась кровавая оргия большевизма; и смерть, которую смольная власть призвала к себе на помощь 5 января, выроет пропасть между ленинской диктатурой и рабочим классом Петрограда… <…> Кровь смывает большевистскую пыль, засорившую сознанье рабочих. Диктатура воздвигла себе вчера кровавый памятник.

«Правда», 6 января

Мирная демонстрация!

<…> Первые стреляли «мирные» демонстранты. У арестованных мирных демонстрантов отобраны не только револьверы, но и бомбы. Несколько бомб, тоже, должно быть «мирно» было брошено в солдат и красногвардейцев, но, к счастью, они не причинили вреда. Какая-то компания «мирно» обстреляла товарища Урицкого.

Картина получается очень яркая. Саботажники, оплачиваемые из банкирского фонда, идут с бомбами против Советской власти! И называют свою демонстрацию мирной. И расточают сладкие речи, они, эти черносотенные погромщики и убийцы.

Пусть кровь убитых падет на ваши головы, господа банкиры и их наймиты! Вас проклянут рабочие, солдаты, крестьяне! Враги народа, вы открыли свое настоящее лицо!

П. Е. Мельгунова, 7 января

Сегодня пришли ужасные вести: убиты Шингарев и Кокошкин – убиты больные в больнице, куда был отдан приказ их перевезти из Петропавловской крепости. Там в их палаты, которые были рядом, на смену красногвардейцам явились по пять матросов. Сиделка, бывшая у Кокошкина, вдруг услышала выстрелы в палате Шингарева, бросилась туда – он весь в крови, и в тот же момент послышались выстрелы в палате Кокошкина. Кокошкин убит двумя пулями в голову, а Шингарев пятью в грудь – он еще жил около часу.

Учредительное собрание распущено декретом Ленина, как контрреволюционное, и Конвент не будет собираться – вся власть Советам.

«Известия», /января

Всякий отказ от полноты власти Советов, от завоеванной народом Советской Республики в пользу буржуазного парламентаризма и Учредительного собрания был бы теперь шагом назад и крахом всей октябрьской рабоче-крестьянской революции.

Открытое 5 января Учредительное собрание дало, в силу известных всем обстоятельств, большинство партии правых эсеров, партии Керенского, Авксентьева и Чернова. Естественно, эта партия отказалась принять к обсуждению совершенно точное, ясное, не допускавшее никаких кривотолков предложение верховного органа Советской власти, Центрального Исполнительного Комитета Советов, признать программу Советской власти, признать «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», признать Октябрьскую революцию и Советскую власть. Тем самым Учредительное собрание разорвало всякую связь между собой и Советской Республикой России. <…> Поэтому Центральный Исполнительный Комитет постановляет:

Учредительное собрание распускается.

А. Н. Бенуа, 8 января

Общее настроение, насколько можно судить по разным признакам, скверное. В трамвае с удвоенной силой возобновились общие споры. Снова слышатся слова: «немецкие деньги», «немецкие агенты» и т. п. И тут же из тех же уст: «Немцы очень умные люди, немцы знают, что делают». Или свирепые (и даже «кровожадные») обвинения во всех бедах – «буржуев». Общее недовольство объясняется тем, что фактические продовольственные условия становятся все тяжелее, и до поры до времени они едва ли поправимы.

О. Г. Шереметева, 9 января

На сегодня была назначена большевистская манифестация в память 9 января 1905 года. <…> Сегодня утром советовала Борису не вести детей в школу, но он их повел. Около 11 часов они вернулись обратно, так как занятий, ввиду предстоящей демонстрации, нет. Около 2 часов я сидела у окна в детской и работала. Вдруг на дворе зашумели, я посмотрела и увидела, как человек 8 бросились к нам во двор, почти свалив дворника, и когда тот стал запирать ворота, послышались выстрелы. Вскоре по переулку пронеслась лошадь без извозчика. Стрельба продолжалась довольно долго, минут 8.

Люди, которые вбежали во двор, были: какой-то молоденький офицер, он спрятался во входе винного погреба, какая-то пожилая барыня, которая все крестилась, какая-то женщина в платочке, два-три мужика и еще кто-то. Это были совершенно безоружные люди. Когда началась стрельба, из форточки Шереметевского дома, рядом с нами, кто-то начал стрелять по процессии (как выяснилось потом, по Воздвиженке шла процессия) и опять несколько раз выстрелили по переулку.

Вскоре пришел Борис со службы. Он прошел в банк и возвращался домой с Анной и Лидией Петровной. Они поравнялись с манифестацией. Борис говорит, что она имеет очень жалкий вид, в середине артиллеристы, пушки и музыка, кругом хорошо вооруженные красногвардейцы. Поравнявшись с каждым переулком, они наводят ружья и стреляют. Борис, Анна и Лидия Петровна сидели на каком-то дворе в Долгоруковском переулке, пока манифестация не прошла. Стрельбу эту большевики объясняют тем, что по ним стреляют с чердаков, однако они стреляют не по чердакам, а по публике.

Я видела, как стреляли по юнкерам, но тогда, как-никак, был смысл, они были вооружены, они сами стреляли. Но я никогда не забуду этой бессмысленной стрельбы по публике. У меня всегда в глазах будет стоять этот бледный офицерик, подскакивающий при каждом выстреле как подстреленный заяц, барыня и мчащаяся без седока и извозчика лошадь. С кем воюют большевики?? Хорошо помянули 9 января 1905 года!

А. А. Блок, 11 января

«Результат» брестских переговоров (т. е. никакого результата, по словам «Новой жизни», которая на большевиков негодует). Никакого – хорошо-с.

Но позор 3,5 лет («война», «патриотизм») надо смыть.

Тычь, тычь в карту, рвань немецкая, подлый буржуй. Артачься, Англия и Франция. Мы свою историческую миссию выполним.

Если вы хоть «демократическим миром» не смоете позор вашего военного патриотизма, если нашу революцию погубите, значит вы уже не арийцы больше. И мы широко откроем ворота на Восток. Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду вашу мы взглянем нашим косящим, лукавым, быстрым взглядом; мы скинемся азиатами, и на вас прольется Восток.

Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Опозоривший себя, так изолгавшийся, – уже не ариец.

Мы – варвары? Хорошо же. Мы и покажем вам, что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ – будет единственно достойным человека.

А эволюции, прогресса, учредилки – стара штука.

А. В. Жиркевич, 12 января

По деревням – разгул, свадьбы, роскошная жизнь, старанье жить по-барски. Это пока делят между собой награбленное, добытое от бешеного, бессовестного взвинчивания цен на предметы первой необходимости. Но недолго и тут будет продолжаться «пир во время чумы».

Получил от А. Ф. Кони письмо. Привожу здесь как ужасный человеческий документ: «Многоуважаемый Александр Владимирович. Благодарю за приветствие, полученное мною сегодня. Увы, если у вас жить возможно, если есть средства, то я в Симбирск не поеду, ибо, будучи «упраздненным» сенатором, не получаю после 53 лет службы ни пенсии, ни эмеритуры, ни жалованья и вынужден продавать свои вещи, мне очень дорогие по воспоминаниям. Никаких надежд на благополучие родины не имею, изверившись в озверевший народ и импотентную интеллигенцию. Мы долго жили в области иллюзий – пора взглянуть в лицо правде. Желаю Вам всего хорошего и благодарю за память.

Ваш преданный А. К.»

Это письмо ударило мне в сердце, как нож. Уж если Кони гибнет, выброшен за борт революцией, то что же ждет нас? Если он во всем изверился, то во что веровать нам?!

Н. П. Окунев, 12 января

Вчера и «буржуйные» газеты вышли. Попробую передать вкратце все самое важное, что есть в них и в «большевицких» газетах за последние дни. Начну с последних, т. е. с «Известий Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов». <…> сказано, что «рудневцы и другие буржуазные партии и группы, уцелевшие остатки белой гвардии и контрреволюционного офицерства, не успевшие переправиться к Каледину… вооружились чем могли и расстреливали 9-го января шествие рабочих и солдат. <…> Пусть будет готов рабочий класс во всякую минуту выступить, как один, против буржуазии».

Дальше – ликующая рецензия об открытии 3-го Всероссийского съезда Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов. Это было в несчастном Таврическом дворце 10 января. <…> Затомский рассказал, что у них теперь две рады, и похвалился, что вторая – социалистическая – победоносно сметает первую, буржуазную. Большой успех имел матрос Железняков, тот самый, который требовал, чтобы Учредительное Собрание разошлось. Он оказался «начальником охраны Таврического дворца». Парень очень решительный – пообещал умереть на своем посту, но не пустить назад Учредительное Собрание. <…>

Мирные переговоры опять прервались. Троцкий вернулся в Петроград. <…> Бонч-Бруевич телеграфирует Крыленке, что на Западном фронте осталось на версту только 160 штыков. Остальные, стало быть, разбежались по домам, по сухаревкам, по советским заседаниям и автомобильным экспедициям. На фронтах товарищи-солдаты уже заторговали лошадями, пушками и пулеметами. Румыны приступили к захвату Бессарабии. Русские наступают на Яссы, румыны на Кишинев. Сам черт не поймет, что делается!

Казаки воюют с большевиками за рудники. Украинцы за Полтаву, Житомир и многие другие места. Трудно даже разобраться, кто кого одолевает и где идут бои. <…>

Вон он какой, Железняков-то! «Мы, – заявил он, – чтобы вконец сломить сопротивление противников Советской власти, готовы расстрелять не единицы, не сотни, а тысячи, если же понадобится, то и миллионы.»

«Раннее утро», 14 января

Беседа с Троцким.

Троцкий в интервью заявляет:

– Румынии война не объявлена. Мы только высылаем румынского посла.

– Но фактически это то же самое?

– Если хотите, да. Мы находимся в состоянии войны, но гражданской войны. Мы преследуем лишь одну цель: сломить румынских генералов и румынскую буржуазию, которая объявила войну русским солдатам и нашим демократическим организациям на румынском фронте. <…>

– А что будет с румынскими гражданами в России?

– Румынской демократии в Россия мы, конечно, трогать не будем, ответил Троцкий, – что же касается румынской буржуазии, то, если на румынском фронте румынские генералы будут продолжать двигать свою армию, мы задержим представителей румынской буржуазии в качестве заложников.

С. М. Дубнов, 14 января

Сегодня у нас обедали дети, хлеба не было, пришлось заменить его картофелем. Сейчас ушли, и мы вспомнили, что у них в квартире нет ни хлеба, ни картофеля; Ида поспешила отнести им немного из оставшегося у нас запаса, которого хватит на день-два… А Ленин с братией на съезде, нагло назвавшем себя «учредительным собранием», ликует по поводу диктатуры пролетариата, оправдывает деспотизм черни… и объявляет войну демократической республике.

Румыно-русская война… Весь юг пылает в огне гражданской войны… Киев в опасности. В Москве сотни трупов и раненых при уличной демонстрации. Петербург так запуган, что голодающее население не смеет выходить на улицу с криком: дайте хлеба! Большевики расстреляют голодающий народ быстрее, чем царские слуги.

Надежды на обновление жизни гибнут. Предстоят выборы на Еврейский съезд, просят меня выступать в собраниях – отказываюсь: не до того. После разгона Учредительного собрания наш съезд теряет свою ценность…

В. Г. Короленко, 15 января

На вокзале плач и скрежет зубовный. Железнодорожные рабочие (многие) записались в Красную Гвардию. Соблазнили 15 рублей в сутки, и, кроме того, «предписано» выдавать прежнее жалованье из мастерских… Добрые люди думали, вероятно, что эти преимущества достанутся даром: работать не надо. Достаточно пугать в Полтаве «буржуев» и получать по 30 рублей в день. А «Мурашка» (М. А. Муравьев, командовавший большевистским наступлением на Киев) – прим. авт.), не будь дурак, – двинул их к Ромадану, где, говорят, идет бой. Вчера рабочий Петро подтвердил это известие, прибавив, что записались наименее сознательные рабочие. Давние даже большевики в Красную Гвардию не поступили.

Некоторые большевички последовали за победителем туда, где льется родная кровь… Тотчас после переворота в Харькове большевиками были выпущены прокламации с лозунгами: «Долой войну!» и «Да здравствует гражданская война!». Мне пришлось говорить об этом с молодым большевиком. «Неужели вам не стыдно?» – спросил я. Он стал объяснять это «недосмотром» и прибавил, что под гражданской войной разумеется лишь «классовая борьба».

Теперь сомнений нет. Война с немцами заменена войной с соотечественниками.

Е. И. Лакиер, 17 января

Всю ночь с судов палили беспрерывно, казалось, что снаряды пролетали над нашими головами и разрывались где-то совсем близко. <…> Принял участие в обстреле также и блиндированный поезд, стоявший на Одессе-Товарной.

Будто бы с 10-ти до 12-ти дня заключено перемирие между большевиками и гайдамаками. <…> Вдруг у наших дверей прозвучал длинный необычный звонок. Открыл Наташин муж, симпатичный рослый солдат.

– У вас есть мандат? – спросил он у стоявшего матроса.

– Никаких мандатов у нас нет, – ответил грубо тот, – впустите, не то плохо вам будет.

Ничего не оставалось делать. Они вошли, вооруженные до зубов. У одного матроса торчала за поясом ручная граната, которую я приняла по незнанию за морской гудок… другие были с «лимонками», тоже особого рода гранаты в форме лимона. Их было четыре: два матроса, солдат-еврей, страшный нахал, и молодая женщина, которую мы сперва приняли за юношу, так как она была в мужском костюме. Упиралась на винтовку и держала себя странно – вызывающе, все время командуя своими спутниками. Это, наверно, одна из тех отчаянных анархисток, которые живут в 21-ом номере на улице Петра.

Они сперва вошли в гостиную, гремя винтовками, и стали обыскивать: приказывали открывать ящики, шарили под столами. Затем вошли в спальню, обыскали шкаф, один из матросов вынул шашку и стал шарить под ним. Потом открыл маленький чемодан и нашел там… две булки.

– Почему у нас делают обыск? – спросила мама одного из них.

– Потому что из вашего дома стреляли и убили матроса, вот мы и ищем виновников, чтобы им отомстить, – ответил солдат.

Потом он небрежно вынул шашку из ножен и сказал:

– Вот это золотое оружие я стибрил у офицера на Чумной Горе, а его укокошил!

– И вам не было жаль убивать его? – спросила я. – Ведь он же тоже русский человек.

– Ну разве жаль уничтожать контрреволюционера? – сказал он с циничной усмешкой. – Их и так немало «покупали» с «Алмаза».

Я была готова его растерзать. Какой-то молокосос-жиденок, можно сказать, говорит так цинично об офицерах. Ужас!

Наконец, осмотрев все, они ушли, оставив удостоверение, что в нашей квартире ничего не нашли. «Вперед, товарищи!» – визгливым голосом скомандовала анархистка, и все послушно пошли за ней.

Н. Л. Пташкина, 18 января

Гражданская война, голод, отделение одной части России за другой… Ужас!.. Ужас!..

Но этот ужас я чувствую, когда я слушаю рассказы старших, ну, или сама подумаю об общем, а так – мрачной картины у меня перед глазами нет. И, действительно, я вижу: трудно жить, очень трудно в Москве, но, все же, мы живем, едим сытно, ходим в театр… Это мешает общему представлению. Создается впечатление, что это ужасное – где-то далеко, далеко, а вблизи как-то свыклись и поэтому не видят, что все так мрачно. Вот потому-то, что я не могу себе общего представить, что я все таки скорей по-детски, во всяком случае недостаточно сознательно, смотрю на вещи, я жалею, что я не на несколько лет старше.

Под влиянием происходящих событий изменился и мой взгляд на историю, или, скорее, прояснился. <…> Я понимаю, что и во время французской революции люди жили так же, как мы живем, независимо от общего, и что во времена междуцарствия так было, словом всегда…

В. М. Голицын, 20 января

Все гниль, вода и тьма. Плохо чувствуешь себя, словно сидишь в болоте. Не могу читать газет без какого-то гадливого чувства. <…> Какому тяжелому испытанию подвергаются теперь наши «патриоты», бывало так хваставшие своим патриотизмом. Видят они всеобщий развал, победу немца, распадение отечества, перемену всякого рода. Не говорят ли они себе, что все это плоды патриотизма, каким они его понимали и применяли?

«Газета для всех», 2 о января

Занятие Киева большевиками.

Большевики проникли в город со стороны Дарницы. Заставы, выставленные украинцами, были застигнуты врасплох и бежали.

«Новое слово», 20 января

На оренбургском фронте.

<…> Оренбург занят революционными войсками. Нами принимаются все меры к окончательной ликвидации контрреволюционного восстания. <…> «Городской Вестник» заменяется советской газетой солдат, рабочих и крестьян.

М. Д. Соколов, 21 января

Сегодня расклеили приказ об осадном положении Саратова и Покровска ввиду приближающихся уральских казаков. Говорят, они уже недалеко от города – около станции Татищеве. Жителям воспрещается вечером после 8 часов выходить из дома. Самоохране предъявлено требование сдать все оружие и не выпускать караула. Охрана города возлагается на красногвардейцев (они охранят!!). Воры и грабители объявлены врагами народа (а разве они были друзьями?) и с ними будут расправляться без пощады. Театры, кинематографы и трактиры закрыты с восьми часов вечера.

Целый день я никуда не ходил, только к вечеру немного прошелся. На улицах малолюдно. Лица встречающихся угрюмы и тревожны. Всем чуется надвигающаяся гроза разгрома города.

И. С. Ильин, 22 января

В шесть часов утра 6-го января мы с Семеновым выехали из Врангелевки. <…> Узнали, что все эшелоны стоят, раньше завтрашнего дня не пойдут, те же, которые пойдут ночью, уже все переполнены, и тоже неизвестно, отправят ли их, так как сейчас на Киев ехать нельзя, ибо на него наступает армия какого-то Муравьева и будто бы сам Троцкий руководит операциями.

Одним словом, пошли по грязному, слякотному городку и нашли себе в отвратительной грязи гостинице номер и расположились. Ночью несколько раз просыпались от выстрелов на улице. Жутко было, и чувство полной беспомощности закрадывалось в душу… Утром пошли на вокзал. Боже, что делалось: везде толпами ходили солдаты, полотно было облеплено тоже ими – сидели со своими сундучками. <…> То в одном конце, то в другом перрона собирались летучие митинги. Мы незаметно подходили и слушали. Обычно разговор был один: бить буржуев, которые всему виной – и тому, что на Киев проезда нету, и тому, что на вокзале нельзя достать есть. «Кто виноват, товарищи, что одни по домам сидят, а мы еще здесь валандаемся? Вона сказывали давеча, что сам товарищ Троцкий едет, потому Киев буржуи захватили и хотят революцию загубить. А почему они супротив революции пошли? Потому что не хотят равенства, не хотят, скажем, чтобы все одинаковый, к примеру сказать, паек получали. Им подавай разносолы, будто кишки у них другие, чем у нас. А ан нет! Революция сравняла, потому правильно: люди все одинаковы и нечего тут, чтобы одни над другими измывались и чужую кровь пили…» Неслись крики: «Правильно! Правильно!» В другой кучке какой-то солдат разглагольствовал, что все должны немедля идти на Киев, спасать революцию… <…>

Уже начало темнеть, а никакого эшелона не было. Солдаты тут же постановили требовать эшелона немедленно и с угрозами пошли к начальнику станции. Начались крики, брань, ругань, угрозы разнести станцию гранатами. Через несколько минут с задних путей из полутьмы стали двигаться лентой теплушки с паровозом, который составлял эшелон. Начальник станции сам вышел без фуражки, растрепанный, измученный, и хрипло кричал: «Вот вам эшелон, садитесь, только сами порядок установите, чтобы безобразий не было!..» <…> Я сел и огляделся. Вокруг сидели солдаты, в темных провалах нар внизу торчали ноги, наверху в бледном отсвете огарка, прилепленного к подрамнику окошечка, сидели или полулежали люди в серых шинелях. Поезд начинал катиться все быстрее, вагоны дробно подскакивали.

Какой-то солдат сзади говорил: «Вот приедем, ужо разделаемся, жалеть не будем – довольно! Всех порешим буржуев проклятых!» Я обернулся: внизу виднелись здоровенные солдаты с гранатами и винтовками, стало жутко. «А ведь наверняка у этих подлецов гранаты с капсюлями, – загвоздила мысль. – Ненароком стукнет – и готово дело, взлетим все…» Сверху голос поддержал: «Правильно, товарищи, долго терпели. Хорошо было бы еще и офицеров, которые ежели остались, прикончить: довольно издевались над нами, дезертиры проклятые».

Н. И. Зыков, 22 января

Что день грядущий мне готовит? Черт его знает. В августе немного сочувствовал я Корнилову с его железной дисциплиной, теперь я – большевик. Час тому назад мысленно был десятником Красной гвардии Петрограда… Но поехать вряд ли хватит духу. Самое лучшее было бы здесь разыграть в духе Петрограда, а после победы почить на лаврах в роли, например, председателя земской управы или потребилки. Интересно отметить, что о смерти почему-то не думаю никогда, с того дня как решил идти вперед, несмотря на кулацкие угрозы. Не просто хочется жить, а надеюсь, что буду жить, переживу эту разруху и посмотрю, что будет дальше. Почему-то декреты Совета народных комиссаров кажутся чем-то неземным. Но не допускаю и мысли о победе реакции: за три с половиной года войны народ отыграется за счет буржуев непременно. И горе тем, кто этого не хочет понять!

«Новое слово», 23 января

Большевики и сионизм.

Комиссариат по национальным делам постановил принять энергичные меры борьбы с сионистским движением, как контр-революционным.

«Правда», 23 января

Церковь отделяется от государства. Каждый гражданин может исповедывать любую религию или не исповедывать никакой. <…> Свободное исполнение религиозных обрядов обеспечивается настолько, насколько оно не нарушает общественного порядка. Религиозная клятва и присяга отменяются. <…> Все имущество церковных и религиозных обществ объявляется народным достоянием.

Ю. В. Готье, 26 января

За эти два дня мало нового. Кругом говорят, что козел революции обломает рога о церковную ограду. Так ли это? Хватит ли у православной церкви силы противостать гонению? Боюсь, что нет, и что самодержавие, и православие, и русская народность – все это один bluff, одно, как и другое. Все кругом продолжает быть в маразме и в ожидании каких-то провиденциальных перемен, которые, вероятно, никогда не придут, или придут, когда давно иссякнут всякие надежды.

«Наш век», 26 января

Новый календарь.

Опубликован следующий декрет о введении в Российской республике западно-европейского календаря.

«В целях установления в России одинакового почти со всеми культурными народами исчисления времени, совет народных комиссаров постанавливает ввести по истечении января месяца сего года в гражданский обиход новый календарь. В силу этого:

1). Первый день после 31 января сего года считать не 1-м февраля, а 14-м февраля, второй день – считать 15-м февраля ит. д.

А. П. Будберг, 27 января

Разговорился с едущими в наших коридорах солдатами, преимущественно с западного фронта; на революцию они смотрят с точки зрения перехода к ним земли, а поднявшегося беспорядка в большинстве не одобряют; социализм в земельном отношении понимают в том смысле, что земля должна быть отдана им и затем делается их неотъемлемой собственностью с правами наследства и т. п.; представления о том, что получится, если раздать все церковные, государственные и помещичьи земли, не имеют никакого; когда я спросил, сколько же по их мнению придется на брата, то они замялись, а потом один нерешительно вымолвил, а другие подхватили, что по сотни две десятин, наверно, придется. Когда я им объяснил действительное положение, то на меня посмотрели недоверчиво и хорошие отношения, бывшие между нами уже несколько дней, сразу потускнели.

«Газета для всех», 30 января

Война прекращена; мир не подписан.

«Раннее утро», 30 января

Конец войны.

Украина заключила мир.

27 января Кюльман и Чернин телеграфировали своим правительствам: «Украина подписала мирный договор с центральными державами». <…> Русская делегация не подписала, заявив, что мир может быть подписан только со всей федеративной Россией и что Украина сама по себе не в праве подписывать мира помимо России.

А. В. Орешников, 30 января

Большевики, отказываясь от подписания мирного договора, объявили прекращение войны с воюющими державами! Ничего не понимаю. Судя по газетам, большевистские войска внутри России всюду побеждают.

М. С. Чевеков, 30 января

Участок отобран, мельница взята большевиками, имущество отбирают. <…> Были богаты, теперь почти нищие.

Февраль

Ю. В. Готье, 14 февраля

1 или 14 февраля. Не знаю – пока пишу оба числа; готов приветствовать это первое здравое изменение, проведенное большевиками. Сегодня мы закладывали свое серебро, которое лежало на хранении в ссудной казне; нам казалось, что лучше что-либо получить под залог его, ибо дома его держать нельзя, а если его оставить там без залога, то дождешься его конфискации. Оказалось, что ссудная казна теперь арена действий исключительно буржуев, которые закладывают то немногое, что у них осталось. Мир, заключенный радой и не заключенный большевиками, производит большое впечатление; об этом говорят и предвидят всяческое зло, так как немцы сделают Малороссию объектом своих вожделений.

М. Д. Соколов, 15 февраля

На Дону неблагополучно. Наказной атаман генерал Каледин застрелился, о чем радостно извещают большевистский официоз «Известия». Издания других газет у нас в Саратове не допускаются под страхом тяжкой кары. Московских газет еще нет, поэтому подтвердить это известие нечем. По-видимому, Дон разъедается ядовитыми удушливыми газами большевизма.

М. С. Чевеков, 16 февраля

В селе Тиликовке Самарской губернии (где моя родина) был принудительный заем не только с богатых но и с средних крестьян; «работали» с 1 часа ночи до 5 часов утра и набрали 25 тысяч рублей. Кто не давал то тех большевики секли до полусмерти. Сплошной ужас!

Плач на все село.

Скоро ли сметут этих проклятых жуликов.

«Новый день», 17 февраля

Голод в Москве.

В Москве сегодня хлеб выдавался в некоторых районах по 1/4 фунта, в некоторых по 1/8 фунта. Во многих районах не выдавали ничего. На вокзалах большое оживление. Все с нетерпением ожидают поездов, чтобы купить у мешочников хлеба. Настроение напряженное, требуют прекращения борьбы с мешочниками, ибо Москва остается без хлеба. Некоторые домовые комитеты вынесли постановление, в котором высказываются за прекращение реквизиции ввозимого хлеба. Из-за недоедания появились специальные заболевания: опухают скулы, на щеках появляются особые пятна и шишки.

«Раннее утро», 19 февраля

Прекращение перемирия.

16 февраля генерал Самойлов, оставшийся в Бресте, получил от генерала Гофмана официальное заявление, что 18 февраля, в 12 часов дня, оканчивается заключенное с Российской Республикой перемирие и начинается снова состояние войны.

Самойлов 17 февраля со всей оставшейся в Бресте комиссией выехал на Барановичи и Минск.

Гражданская война

Ростов окружен.

Советские войска, напиравшие на Ростов со стороны Владикавказской дороги, встретились в 7 верстах от Ростова с отрядом казаков. Советские войска предъявили казакам ультиматум сдать оружие и передать атаману Назарову, что во избежание всякого кровопролития, они предлагают войсковому правительству и главному атаману убрать из Ростова казачьи части и дать им возможность свободного входа в город. Сроки ответа – 18 февраля, в 7 часов вечера. В случае отказа советские войска возьмут город штурмом.

Польские легионы

Польские легионы наступают на город Слуцк, стремясь подойти к фронту. Слуцкий уезд объявлен на военном положении.

Советы вооружают крестьян. Стягивается «красная гвардия».

Занятие Читы

Из Читы «Правде» телеграфируют: «Чита занята советскими войсками. Восстановлена деятельность Совета. Организуется «красная гвардия».

Арестовано много офицеров и большая часть буржуазного народного совета.

Война с чеченцами

Недалеко от Грозного произошло столкновение между чеченцами и советскими войсками, закончившееся поражением советских войск.

В городе паника.

М. М. Пришвин, 19 февраля

На Невском в трамвае как бывает – сидят люди молча, хмуро, стоят в тесноте, поглядывают, как бы сесть. И вдруг языки развязываются, все вступают в спор, и видишь в окошко, что на улице тоже везде кучками о чем-то говорят. Это значит, что день поворотный, исторический. Никаких газет не надо в эти дни, нужно только прислушиваться, о чем говорят.

Сегодня о немцах говорят, что в Петроград немцы придут скоро, недели через две.

– Что же вы это, последние денечки протанцевать хотите? Три дня подряд?

– Три дня подряд!

«Последние денечки» – это, значит, те, которые остаются до немцев.

А в другом месте так:

– Собрались было совсем уезжать, уложились, но вот немцы идут: решили подождать.

Попик, не скрывая, радостно говорит:

– Еще до весны кончится.

Ему отвечают:

– Конечно, до весны нужно: а то землю не обсеменят, последнее зерно выбирают.

Слабо возражают:

– Думаете, немцы зерно себе не возьмут?

Отвечают убежденно:

– Возьмут барыши, нас устроят, нам хорошо будет, и себе заработают, это ничего.

Злость ликующая – вырвалась, будто открыли сырой подвал.

С. М. Дубнов, 19 февраля

Кажется, что у всех в России, кроме большевиков, с этим новым вторжением Германии связана надежда: придут враги и спасут нас от худших еще врагов…

О. А. Бессарабова, 21 февраля

Всева (брат) – красногвардеец. Ушел из дома, записался в Красную гвардию, чтобы спасти Россию, защитить Родину от немцев. Ему 17 лет. Документы его еще остались в гимназии. Бойскаутские отчеты и деньги еще не сданы. На днях ездил в Острогожск, на днях ждет отправки «куда-нибудь против немцев». Ездит в бронированном автомобиле пулеметчиком № 1. <…>

Володя (брат), гимназист – в ужасе, в отчаянии от «гибели России». Учится жадно и честно, читает, пишет дневник, делает выписки. Дома не отдыхает. Всегда делает что-нибудь необходимое, дает урок гимназистику, ночует у Соловкиных после смерти Николая Васильевича. <…>

Боря (брат) всецело занят общественной жизнью учащихся, своим председательством в Союзе Учащихся и Объединенном Совете Старост, организаторством, созданием Художественной Школы, устройством секций, лекций, изданием газеты учащихся, «привлечением к работе» кого-то там и многим другим таким. <…>

Папе – отчиму Ивану Васильевичу очень трудно, папа очень труден, больной, болезненно режет матушку-правду (в глаза), не может читать (после удара), не умеет слушать длинные фразы, сберег немного слов и путает их, искажает. Все время режет правду и наводит порядки. Во многом прав, но в манере своей топит свою правоту. И быть правым – не значит устроить жизнь.

Мама с утра до вечера с учениками. Вечера – в жутком изнеможении или за шитьем, мытьем или еще чем-нибудь. Тает и никнет, на воздух не выходит.

Н. И. Зыков, 21 февраля

Из газет, рядом с победами советской власти, пестрят известия о засилье «старой» (Керенского) власти. И я удивлен. Но не глупо ли это удивление: раз Оренбург, Ростов и т. д. приходится брать артиллерией, разве удивительно, что по мирным губерниям разная дрянь пытается под флагом меньшевизма и т. п. краснобайства провести усталый народ за нос? А Петроград занят крупными делами: борьбой с Калединым и т. п. устройством новой власти в центре и т. д. Ведь и Ленин с Троцким – люди. <…> Но идут впереди революционной толпы, рискуя гибелью ежечасно. Земной им за это поклон и вечная слава! А всем врагам проклятие и лютая смерть! Жаль, что тигров пытаются унимать шумом, огнем костров, холостыми выстрелами и т. д. Террор был бы куда лучше.

Ю. И. Букин, 21 февраля

Что я в настоящее время переживаю? Большевики в Мелекессе захватили всю власть. Хотя солдаты отделились от большевиков и просят переизбрания Совета солдатско-крестьянских депутатов, несмотря на это, большевики стоят на своем. Они не хотят ни в коем случае уступить свою власть, применяя к противникам (солдатам отделившимся) оружие. Благодаря этому начинаются бои в самом Мелекессе. Так, например, позавчера здесь был бой солдат с рабочими большевиками. На улицу вечером нельзя было выйти, слышалось трещание пулемета и выстрелы из винтовок.

Сегодня у нас в классе было особенно враждебные настроения против большевиков, потому что они позавчера издали приказ, что Мелекесс находится в осадном положении, и на улицу разрешается ходить только до 8 часов. После этого дня большевики – красногвардейцы стали арестовывать жителей, в том числе и гимназистов за то, что они ходят позже 8-ми часов; так же к ним стало презрение и потому, что они стали совершать погромы и обыски и т. д. У нас в классе есть один ученик – большевик и притом красногвардеец Аблов, и мы еще утром до прихода Аблова решили его не пускать в класс и не учиться с ним до тех пор, пока он не выйдет из красной гвардии. Когда он пришел в класс, то мы его хотели выгнать и применили в азарте насилие, но директор усмирил нас, тогда мы ушли из этого класса в другой, пустой класс, и он за нами; мы не стали совсем заниматься.

3. Н. Гиппиус, 21 февраля

Большевики совершенно потеряли голову. Мечутся: священная война! нет, – мир для спасения революционного Петрограда и советской власти! нет, – все-таки война, умрем сами! нет, – не умрем, а перейдем в Москву, а возьмут Москву, – мы в Тулу, и мы… Что, наконец? Да все, – только власти не уступим, никого к ней не подпустим, и верим, германский пролетариат… Когда? Все равно, когда…

Словом, такой бред, что и мы понемногу сходим с ума. Тут же они лихорадочно ждут милосердного ответа из Двинска (на последние мольбы остановить движение), тут же издают неслыханные приказы о всеобщей мобилизации – «от 17 до 60 лет обоего пола!» – с обещаниями «тех буржуев, которые прежде отлынивали от войны» (буржуи?!), «стереть с лица земли». Впрочем, буржуев приказано «стереть» во всяком случае, и лишь непонятно, сначала ли их стереть, а потом мобилизовать, или наоборот.

Наши банды, при одном слухе, что немцы недалеко, – удирают во все лопатки, бросая ружья. Здесь – схватили 27 поездов и в количестве 40 тысяч подрали в Москву. Первыми исчезли всякие «Советы» и «Комитеты». Если хулиганье до немцев успеет пограбить жителей вовсю – тем хуже для жителей.

Около Минска собрались на грандиозный митинг. Говорили полдня. Подумывали – не начать ли сопротивляться? Но тут заслышали немцев – и только пятки засверкали. Даже пешком дерут.

Германцы в плен их не желают брать: обезоружат (кого застанут) и вон, ступай откуда пришел.

«Газета для всех», 21 февраля

Ленин о последних событиях.

– Возможно, – сказал Ленин, – что Германия еще не вошла в соглашение с империалистами Запада и с Америкой и что надо воспользоваться этим обстоятельством и заключить мир с Германией, так как революция в России молода и не в состоянии защищаться на всех фронтах. Лучше уступить на одном фронте и укрепиться на других. Но если Германия вошла в соглашение с западными империалистами и если последним наступлением на Россию она осуществляет, не только свои империалистические замыслы, но и замыслы всех объединившихся с ней империалистов Запада (мир за счет России), то, конечно, не может быть и речи о подписании мира; следует воевать до конца.

– Пока такого соглашения не состоялось, – полагает Ленин, а потому момент, несмотря на выступление Германии, весьма благоприятен для советской власти, а потому следует подписать мир.

Н. Ф. Финдейзен, 22 февраля

В последние недели давление на общественную жизнь большевистской сволочи было так невыносимо, так прогрессировало, что не хотелось и перо брать в руки. Только с воскресенье, когда определилось наступление немцев и обнаружилась растерянность Смольного «правительства», стало чувствоваться приближение облегчения. Какой позор, что спасителями государства являются его враги!

Но, в самом деле, – у нас неоткуда было ждать толчка к освобождению от закидывавшейся русскому обществу хамством – петли. Стоит прочесть этот поток декретов о реквизициях, национализации и даже миллионных контрибуциях (точно от врагов, завоевавших землю!); десятки и сотни известий об убийствах, грабежах и погромах – дворцов, даже иностранных послов; прочесть самую бесстыдную, площадную брань в воззваниях и декретах, с их беззастенчивой ложью – чтобы убедиться, что весь проповедуемый ими социализм, все обещанное народовластие – беспардонная, наглая ложь. Меньше всего обкрадываемая ими буржуазия, гораздо больше – сам народ – просто стонал и стонет еще от их «правления».

Убийства из-за 2-3-х фунтов хлеба, грабеж под видом обысков, – стали заурядными явлениями. <…> Теперь с приближением немцев припрятали и грудинку, и картофель, а смольная сволочь обещает питать население: 1 яйцом и 1 фунтом сушеной зелени в месяц! И в то же время в Смольном продуктов в изобилии… Ну их к черту!!!..

А. В. Орешников, 23 февраля

Немцы продвигаются. Из Петрограда приехал П. П. Покрышкин, на мой вопрос – велико ли бегство из Петрограда ввиду приближения немцев, ответил: напротив, мы их ждем, как избавителей, ибо положение хуже чего быть не может. Несчастная родина!

Н. П. Окунев, 23 февраля

Псков ждет еще немцев, а доблестное воинство уже удирает оттуда во все лопатки. Отходящие поезда берутся ими с боя. Солдаты влезают на крыши и буфера, в вагонах выбивают стекла и лезут внутрь их через окна. А отсюда отправляются в помощь им красногвардейские отряды. В конце концов дело опять сведется к междуусобному кровопролитию, и вот, кто тут одолеет: бегущие от немца или едущие на него? Но во всяком случае сам немец от этого только выиграет.

В. Г. Короленко, 24 февраля

Сегодня рассказывали: 12-летний ученик местного коммерческого училища записался в Красную Гвардию. И эти большевистские мудрецы будто бы его приняли. Он приходит в класс вооруженный, закуривает папиросу, вынимает револьвер и наводит его на «буржуя»-учителя. Неужели, правда? Рассказывают со слов других учеников. Непременно проверю и узнаю фамилию. Ведь есть у этого героя и семья…

А вот что совершенно достоверно. Во время одного из обысков у Семенченко (их было целых 4, большею частью вызванных личным нерасположением одного из власть имущих) семья Семенченко обратила внимание на мальчика-красногвардейца (лет 12-13-ти на вид). На снисходительно насмешливый вопрос: «Как он, такой юный, попал в вояки?» – другие красногвардейцы ответили:

– О, он у нас молодец: застрелил двух офицеров, которые хотели бежать, в Петрограде.

«Новое слово», 24 февраля

Приказ Крыленко.

Главнокомандующий Крыленко издал приказ, призывающий солдат организовывать братанье, посылать парламентеров и таким образом разъяснять немецким солдатам преступность их наступления.

«Красная газета», 24 февраля

Обсуждение германских условий мира.

В ночь на воскресенье 24 февраля всю ночь в Таврическом дворце происходило совещание фракций, и партийных комитетов и обсуждение в Центральном Исполнительном Комитете Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов германский условий мира.

В продолжительной речи товарищ Ленин горячо защищает необходимость принятия германских условий мира. <…> После предварительного голосования карточками, приступили к поименному. Голосование дало следующие результаты:

За подписание условий мира, предъявленных России Германией, высказалось 116 голосов. Против подписания – 85 голосов. Воздержалось 26 и 2 совсем отказались от голосования.

М. О. Меньшиков, 24 февраля

Англия, Германия, Франция… это звучит гордо. Соединенные Штаты – это звучит богато и могуче. Италия, Испания, Греция – звучит красиво. Даже Китай, Япония, Индия дали великие цивилизации, даже Аравии и Египту есть, чем похвалиться. Это вкладчики в общечеловеческую культуру, и очень крупные. А Россия? «Ничего». Бисмарковский анекдот о русском «ничего». Самовар, квас, лапти.

Путешествие Геркулеса по России ничем не отмечено, кроме людей с собачьими головами. Апостол Андрей ничего не нашел удивительного в России, кроме банных веников. Робинзон Крузо – кроме ужасных сибирских дикарей и ссыльных вельмож. В глубочайшей древности наши предки прославились только пьянством своим и верховою ездой (кентавры). Нет меры презрению, какое возбуждают русские в иностранцах XVI–XVII века – в эпоху открытия новых земель, когда Европа знакомилась с живым инвентарем зеленого шара и имела критерием возрождение. В России или ничего не находили, или много скверного.

Только в прикосновении с Европой Россия как будто стала принимать облик культурной страны. Но вспомните горькое пророчество Руссо о России («сгнила, раньше чем созрела»). Вспомните Чаадаева и всю русскую интеллигенцию, точно отравленную своим патриотизмом. И в XIX веке мы ничего не дали более знаменитого, чем нигилизм. И в XX веке ничего, кроме оглушительного падения в пропасть…

Ну что делать. Стало быть, такая наша планида, скажет иной мужичок, почесывая вшивую голову, а большинство, может быть, и этого не скажут. Милые, не плачьте! Не Бог весть что и потеряли! Независимость ваша была фикцией: ведь вы были в рабстве немецкой же династии, притом выродившейся и бездарной. Просвещение ваше было фикцией. Величие и слава – дурного сорта.

П. Е. Мельгунова, 25 февраля

Вчера с последним, верно, поездом вернулся С. (С. П. Мельгунов – прим. авт.) из Петербурга. Выехал он ночью с 10-го на 11-е и ехал около 40 часов в товарном вагоне на своем чемодане с двумя бутербродами. <…> Каждого нового влезающего сверх того, что влезло сначала, уже не пускали, образовав сразу что-то вроде содружества для обороны вагона. «Какие же вы товарищи?» – говорили им, но они не пускали. Резкая разница между матросами и солдатами. Матросы все вооружены и без отпусков, солдаты – без оружия и с отпусками. Матросы спрашивали солдат: «Как вы отдали оружие?» – «Да нас загнали по 10 человек для проверки отпусков, окружили красногвардейцами и отобрали» – «Зачем отдавали, я бы один 10 красногвардейцев (ругань) зарезал бы». И начинается страшная ругань красногвардейцев, что они грабят, что у одного нашли 15 тысяч, и т. д. Когда заговорили о войне: «Довольно мы в окопах три года сидели, пусть они теперь повоюют». Они – красногвардейцы. «Они работали на оборону, были на учете, теперь заводы закрываются, они и идут в Красную гвардию, пусть повоюют, да они разве куда-нибудь годны», и т. д. «А если немцы придут?» – «Пусть порядок заведут». <…> О «буржуях» ни слова, вся ненависть к Красной гвардии.

Е. И. Лакиер, 25 февраля

Ходят ужасные слухи, что всех офицеров, увезенных на «Алмаз», живыми сбрасывали в море с тяжестью на ногах. Это узналось таким образом: нужно было починить подводную часть «Алмаза», и для этой цели наняли водолаза. Когда его спустили вниз, то он увидел целый лес офицерских трупов со связанными руками, которые качались в воде, как живые. Это так на него подействовало, что когда его подняли, то он оказался сумасшедшим. Теперь он бегает по улицам и исступленно кричит: «Лес, лес!» Большевики его ловят, чтобы убить. Тогда спустили другого водолаза и его подняли без чувств. Эти слухи распространились с молниеносной быстротой, нам сразу об этом сообщили из трех источников.

О. В. Сиверс, 25 февраля

Австрийцы, по слухам, идут вместе с отступившими от Киева украинскими войсками очищать здешний край от большевиков. Садовник, ездивший за семенами в Кременчуг, сказал, что на каждой станции стоят пулеметы и расхаживают красноармейцы, все больше мальчишки лет по шестнадцать или семнадцать. <…> Рассказывают, что большевики раздавали в Гадяче винтовки желающим к ним примкнуть (всего разобрано около 2800), но патроны к ним раздавать воздерживаются, главным образом потому, что не уверены в этих новых большевиках-добровольцах. Правда, еще недавно все были большевиками, а теперь от них открещиваются.

У наших крестьян ясно заметна перемена курса, с нами все стали любезнее. Я распространяю слух, что записываю все, что случается, а так же как к нам относятся. Сегодня Марья Леопольдовна сказала нам, что один крестьянин из Сиротского хутора, участвовавший в обыске, произведенном осенью в нашем доме, просил меня вычеркнуть его из штрафного списка, уверяя, что он не хотел идти, а его заставили. Очень хороший это признак.

А. А. Блок, 26 февраля

Я живу в квартире, а за тонкой перегородкой находится другая квартира, где живет буржуа с семейством (называть его по имени, занятия и прочее – лишнее). Он обстрижен ежиком, расторопен, пробыв всю жизнь важным чиновником, под глазами – мешки, под брюшком тоже, от него пахнет чистым мужским бельем, его дочь играет на рояли, его голос – тэноришка – раздается за стеной, на лестнице, во дворе у отхожего места, где он распоряжается, и прочее. Везде он.

Господи, боже! Дай мне силу освободиться от ненависти к нему, которая мешает мне жить в квартире, душит злобой, перебивает мысли. Он такое же плотоядное двуногое, как я. Он лично мне еще не делал зла. Но я задыхаюсь от ненависти, которая доходит до какого-то патологического истерического омерзения, мешает жить.

«Ранее утро», 27 февраля

От редакции.

Третьего дня нами получено от комиссариата по делам печати следующее сообщение:

«По постановлению президиума Совета Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов в Москве с сегодняшнего дня, 25 февраля, вводится цензура на все газеты и журналы. В цензуру следует предоставлять решительно все материалы, касающиеся политики и военных событий, статьи, фельетоны, заметки, сообщения и проч. Цензуре подлежат также решительно все предназначенные к помещению в газете аншлаги, заголовки сведений о текущих событиях.

Газеты и журналы, не предоставившие сегодня материалы в цензуру, допускаться к выходу не будут».

Протестуя против нарушения свободы печати, возвращающего нас ко временам цензурного гнета, редакция «Раннего Утра» не находит возможным оставлять своих читателей в полном неведении относительно того, что происходит в трагические дни, переживаемые Россией.

В виду этого с сегодняшнего дня газета «Раннее утро» выходит с предварительной цензурой.

К. А. Аллендорф, 28 февраля

Все говорят, что будет большой голод, хотя он уже и теперь есть, так как многие уже голодают. Каждый день только и слышно, что там-то убили, а там зарезали и т. д. В Севастополе и в Ростове матросы прямо входили в квартиры и резали «буржуев». Под Полтавой и в других городах сейчас идут бои с немцами.

Раньше всё большевистское правительство жило в Петрограде, а так как немцы начали наступать на Петроград, то оно переехало в Москву; но, теперь говорят, что немцы не хотят идти на Петроград. Немцы уже заняли Киев и Нежин и, конечно, ещё многие другие города. Многие даже желают, что бы немцы скорее пришли в Москву, так как все думают, что когда придут немцы, то в России опять водворятся порядки.

Март

Н. Ф. Финдейзен, 1 марта

Голод надвигается несомненный, если не установится порядок хотя бы немцами. Все снова исчезло с рынка (точно в ожидании немцев или из боязни, что товарищи ограбят) и все еще больше вздорожало (<…> мяса, масла, яиц, картофеля – не достать и за большие деньги!). Ходишь постоянно голодным и – нечего жевать. На улицах все снуют и рыщут, где бы что купить, смольнинская сволочь только и дебатирует, как бы еще ограбить и придавить буржуазию! Сами того не замечают, что давят народ. На «фронт» забирают молокососов 16–17 лет, малорослых, – это они-то будут отстаивать «Советскую республику» от дисциплинированного войска?! Все гаже делается читать выходки и наглую ложь – и словесные, и печатные советских официозов, до того развративших и армию, и пролетарское население. <…> Долго ли еще протянется это паскудное измывательство над Россией?!

М. О. Меньшиков, 2 марта

Сегодня сердце щемит… Начинает, кажется, чувствоваться ужас государственной гибели, та великая боль, которой на целое столетие заболевает покоренная раса. Неужели мы будем покорены? Да ведь уже! Как прав был я в 1915 года, когда ругался с корреспондентом Times’a и составлял записку для корреспондента Temps, где упрекал союзников в предательстве. Как прав был, предостерегая, что вся война ведется в расчете на наши будто бы неисчерпаемые силы, которые должны укрепить за Англией ее трезубец.

В. В. Зверев, 3 марта

Слух о получении телеграммы такого содержания: Санкт-Петербург взят, Смольный сдался без боя, Алексей объявлен царем, регентом принц Гессенский, Львову поручено сформировать кабинет. Будто бы получена телеграмма по прямому проводу из Владивостока. Он взят союзными войсками, образовано Временное правительство из Львова, Родзянко и Брусилова. Благовещенск и Троицкосавск взяты… китайскими войсками. В Чите идет бой. Ленин идет в Красноярск, и самый большой бой будет здесь. Иркутск во власти Семёнова, большевики обезврежены.

Н. П. Окунев, 3 марта

В буржуазных газетах проклятия немцам и большевикам. В пролетарских – проклятия опять немцам и – буржуям. Первые предрекают скорый разгон настоящих властителей, а вторые – испещрены разными декретами, приказами и постановлениями о беспощадных налогах, штрафах, поборах, конфискациях, арестах, контрибуциях с буржуев и буржуев. А голод все рельефнее и рельефнее: сегодня в Москве вместо мягкого хлеба выдали на паек 1/8 фунта ржаных сухарей. Краса же русской революции, всякое воинство – сухопутное и морское – заполнило все улицы, рынки и площади, спекулируя и мародерствуя откровеннейшим образом. Белую или серую муку дешевле 185 рублей за пуд уже не купишь. Цена рублю, должно быть, не более трех копеек. А нам самим – и буржуям, и пролетариям, – цена грош. Никуда не годимся, и напрасно храндучим: без варяга нам порядка не завести. Пусть он придет. Кто против этого, тот боится за свою власть или за свое брюхо.

«Газета для всех», 3 марта

Мир подписан.

В 3 часа 11 минут ночи на 2 марта из Бреста получена следующая телеграмма:

Петроград. Смольный. Ленину. Троцкому. Как и полагали, обсуждение условий мира совершенно бесполезно, ибо они ухудшены сравнительно с ультиматумом 21 февраля и носят ультимативный характер. В виду этого, а так же вследствие отказа немцев прекратить до подписания договора военные действия, мы решили подписать договор, не входя в его обсуждение, и по подписании выехать. Поэтому потребовали поезд, рассчитывая завтра подписать и выехать.

Самым серьезным ухудшением, по сравнению с ультиматумом 21 февраля, является отторжение от России округов Кардагана, Карса и Батума, под видом самоопределения. Карахан.

В. Г. Короленко, 4 марта

Святая простота! Мне пишет бывшая эмигрантка В. Фишбейн из Курска. Ее муж Давид Фишбейн социал-демократ – меньшевик постоянно воевал с большевиками, владычествующими в Курске (в том числе есть и священник Ломакин, громящий «интеллигенцию и жидов»). В конце концов, его арестовали. На требование постановления об аресте и составления протокола приехавший к нему на допрос большевистский следователь написал, что Давид Фишбейн обвиняется в том, что «воспользовался свободой совести и слова»!

М. М. Пришвин, 4 марта

Еще при занятии Двинска пахнуло мещанством истинным, созданным нашей революцией, а не тем мещанством, которое у нас выражали словом «буржуазия». После занятия Двинска, я слышал, говорили: «А сахар в Двинске стал 16 копеек за фунт». После занятия Пскова в «Правде» стали изображать, как в начале войны, германские зверства: будто бы всех мужчин до 42 лет отправили в Германию. А мужчины до 42 лет свободно выезжали из Пскова и рассказывали, что все это вранье: немцы никого не трогают, и продовольствие стало превосходное. (Ремизов распространяет, что раздают бесплатно по коробке ревельских килек, а есть без хлеба.) На Фонтанке бомба разорвалась, будто бы, по «Правде», брошенная аэропланом, а народ говорил, что это сами большевики бросили, немцы же, напротив, бросают воззвания о том, что несут народу порядок. Это своего рода удушливые газы мещанства. Сначала огнем и газами, а теперь пудрой.

А. Н. Бенуа, 4 марта

Сияющее, ликующее солнце, а на улицах хвосты бледных и злых людей у Александровского рынка (я выходил утром с Акицей к доктору Кронбергу. У Акицы все еще не проходит палец, и отек даже распространяется). Эти хвосты достигают густых толп, из которых доносятся раздраженные крики баб, снова проезжают автомобили с винтовками, бродят ободранные, бледные военнопленные, которым расклеены в виде бумажки приказы, повелевающие в сорок восемь часов регистрироваться под угрозой предания военному суду. <…>

Старший дворник, недавно еще уськавший наших прислуг на господ, и наш новый швейцар, которого в доме считают за большевика, оба теперь ждут не дождутся «немца» и открыто об этом говорят. Почему-то у обоих такая уверенность, что это восшествие должно совершиться завтра. Швейцар об этом узнал на каком-то своем собрании (бывших морских гвардейцев), на котором говорили, что нечего поддерживать обманщиков, а немец-де порядок наведет. Бедная Катя – вдова прежнего старшего, которая умоляла Акицу поселиться у нее (ее мужа, сошедшего с ума от всего виденного на войне, где он состоял в обозе, буквально убили побоями в военном госпитале для умалишенных; кажется, это даже вошло в систему, ибо вымирают несчастные больные в чудовищном количестве). Катя стала при дворнике ахать и стонать: «Что-то будет, если немец придет!» А он только на нее раскричался: «Что ты, придет немец, и хорошо будет (ох, уж больно многого ждут от немца!), от наших же ничего не дождешься!» Он же в негодовании на новые «полицейские» порядки: «Куда хуже стало; бывало, знай свое дело, записывай и выписывай жильцов, придет околоточный, посмотрит, сделано ли, и в участок без лишней нужды не потащит, а теперь, не приведи господи, просто застрелят, поминутно бьют, толку не добьешься, и все арестом грозят за всякие пустяки, а вот за мной никто не следит». Пролетариев, он ручается, что не впустят к нам: «Я им такого покажу, что они поостерегутся».

М. Д. Гагарина, 5 марта

Мир подписан. Военные действия приостановлены, хотя Нарва взята была в день подписания мира. Сегодня в вечерних газетах стоит, что Петроград все-таки эвакуируется, и Совет Комиссаров переезжает в Москву, где 17-го созывается съезд Советов солдатских и рабочих депутатов для ратификации мира. Этот внезапный отъезд всех большевистских власть имущих что-нибудь да значит. Вероятно, немцы все-таки побывают в Петрограде. Пока здесь все главным образом заботятся в буквальном смысле о хлебе насущном, кот. дают весьма мало (1/8 фунта в день) и очень плохого качества. Другой провизии тоже почти нет, битая птица, колбаса, ветчина и мороженная рыба внезапно исчезли с рынка. Это, вероятно, потому, что на эти предметы наложили таксу. Теперь их из-под полы предлагают по баснословным ценам. Так, одна дама хвасталась, что раздобыла две курицы за 90 рублей!

Н. Л. Пташкина, 6 марта

Проклятые германцы! Не дадут они еще нам в Киеве жить. Когда все это кончится, чем? Бесконечны страдания России… Люди строят предположения, но это ровно ничего не значит, мы ничего не знаем. Скорей-бы нам устроиться! Зажить! О большем, чем о Киеве, я и не мечтаю. Слава Богу, теперь все-же оно ближе. Мама приедет из Саратова, и мы поедем. А, что дальше будет, – посмотрим. С Киевом сообщение налаживается; ко времени нашего отъезда, надеюсь, будет совсем сносно.

Сегодняшние газеты решительно ничего не принесли. Германцы продолжают наступление. Ответ из Берлина еще не получен. Может быть, вечерние скажут что— нибудь новое.

Я определила свое мнение и знаю, чего хочу, а чего нет. Я не хочу попасть под германский кулак и предпочитаю, чтобы продолжалась власть большевиков.

Самое большее, чего я хочу, чтобы продолжалась, вернее началась, война с Германией. Пусть все мужчины будут призваны, пусть гибнут тысячи людей еще, но пусть Россия будет спасена. Но это – невозможно! Нет власти, чтобы заставить людей идти на фронт. Что же остается? Или сепаратный мир, или завоевание Германией? Разве можно назвать теперешнее состояние войной? Ведь, с Германией никто не воюет. Они приходят и берут.

Окружающие меня радуются германскому нашествию, надеясь на порядок. Меня это не радует, а глубоко печалит…

«Киевская мысль», 6 марта

Парад германских войск.

Вчера, в 12 часов дня, на Софийской площади состоялся парад германских войск, вступивших на Украину. Командовал парадом вступивший в Киев во главе германских генерал-майор Клаузиус. На параде, кроме командного состава, присутствовал прибывший вчера командир корпуса генерал Кнерцер.

В параде участвовали германские войска, принявшие участие во взятии Киева и очистке края от большевиков.

Впереди войск, проходивших церемониальным маршем, прошла германская кавалерия. Затем следовали другие части – артиллерия, большие отряды самокатчиков. Отряд пехоты замыкали шествие войск. Во время парада играл оркестр военной музыки.

Воззвание генерала Гольтца

Вчера по городу было расклеено следующее воззвание (на украинском языке):

«Граждане Украины! Центральная рада и министерство Украинской Народной Республики, как высшие органы власти вольного украинского народа, подписали с Германией почетный для обеих держав мир, который обеспечивает объединенной молодой Украине независимое, мирное существование.

Русское правительство старается разбить счастье Украины; оно хочет захватить вашу землю, ваше имущество, вас самих отдать большевикам на расправу. Большевистские банды безнаказанно грабят Украину, убивают невинных людей и чинят насилия, – стараясь вольных украинцев сделать рабами большевистской диктатуры.

Пусть же не будет этого. Наши войска пришли вас защищать. Мы желаем вам только добра. Наша цель – выгнать большевистские банды, возвратить вам свободу и самостоятельность. Покажите себя достойными нашей помощи, помогите и вы нам водворить спокойствие и порядок, не слушайте врагов нашего общего дела, памятуя, что враждебные против наших войск действия будут сурово караться.

Начальник кавалерийской дивизии граф Гольтц».

Ю. В. Готье, 6 марта

Сегодня слышал, что отныне навеки знаменитый М. Н. Покровский, который осенью жил на квартире у А. Н. Веселовского, куда-то исчезает и даже не приехал к Веселовскому сам, а по телефону просил собрать белье и пожитки, сказав, что пришлет за ними. Вероятно, этой гадине совестно даже видеть людей, с которыми он был знаком в старый московский период своей жизни. Рассказывали также, что будто бы тот же герой второй русской смуты заявляет, что дни большевиков сочтены. Интересна его речь в совете рабочих депутатов в Москве: она вся проникнута печалью – это не торжественный гимн, а отходная. Подлец и изменник, способствовавший преданию своего отечества на поток и разграбление немцам, с крокодиловыми слезами доказывал, что они хотят нас доконать, и, кажется, советовал не ратификовать мира. Проклятый, влюбленный в себя квазимодо, к которому я всегда чувствовал какое-то гадливое ощущение.

С. Б. Веселовский, 7 марта

В гражданской войне, провозглашенной и углубляемой революционерами, погибнет вероятно больше людей, чем за все время войны от боевых действий и болезней. Те самые люди, которые полгода назад кричали истерично: долой смертную казнь, теперь применяют ее повсюду; чуть не каждый декрет кончается угрозами «вплоть до расстрелов включительно». Это готтентотская мораль: если ты меня съешь, это – зло, а если я тебя съем, это – хорошо. <…>

Революционная демократия, вернее – революционная интеллигенция, молчит, подавлена и совершенно, по-видимому, разбита большевиками.

Уличная толпа относится к возможному приходу немцев тупо-равнодушно. Не заметно ни оживления, ни печали и не слышно почти разговоров. С Брянского вокзала по Арбату проходят непрерывно солдаты, бегущие с фронта.

«Трудовая копейка», 7 марта

«Искреннее сожаление». Радиотелеграмма генерала Гофмана.

7 марта получена радиотелеграмма, за подписью генерала Гофмана, адресованная Крыленке. В телеграмме говорится, что приостановление военных действий с немецкой стороны было назначено на 3 марта, несмотря на это, 4 марта были единичные стычки, о чем с германской стороны выражается сожаление.

По имеющимся сведениям, причиной этого является, с одной стороны, оказанное русскими войсками в некоторых местах Эстляндии и Украины сопротивление законному продвижению германских войск; с другой – на великорусской территории произошло несколько боев, по-видимому, неорганизованными бандами, которые отнеслись враждебно к германским войскам.

Искреннее желание Германского верховного командования, чтобы и эти столкновения в ближайшее время совершенно прекратились и чтобы с русской стороны было сделано соответствующее распоряжение.

Н. В. Устрялов, 7 марта

Москва. Плохо. Идет анархия, государства уже нет. Революция превратилась в отвратительный бунт рабов, алчный, гадкий, бессмысленный. Противно. Разнузданность кругом, своеволие всякого, кто нагл.

Останавливают прилично одетых людей, конфискуют одежду. Разные «летучие отряды». Работают автономно. Во имя равенства. На днях на улице некая дама подверглась нападению какой-то женщины, пытавшейся снять с нее по принципиальным соображениям каракулевый сак. Произошла безобразная сцена. В конце концов все-таки разняли. Подобные явления стали «бытовыми».

Грустно все-таки: в Калуге гибнет дом, благополучие, уют. Отнимают, конфискуют, убивают налогами, которые заведомо нечем платить.

В Москве все-таки лучше живется: меньше чувствуется произвол, больше народу. Опять же здесь живешь пролетарием, между тем как в Калуге – свой дом. Буржуй.

Революция умерла. И покрылась трупными пятнами. Пора хоронить, – да некому…

Вот скоро годовщина. Насмешка. Обидно за обольщение, за обман, за былую радость… Мерзость запустения на святом месте.

Тяжело на душе, печальные дни.

М.Д. Соколов, 7 марта

Второй день весеннее тепло, по улицам говорливые ручьи. Обыватели суетятся с погребами, так как снегу очень мало, что и выпало в декабре, то согнало январской оттепелью. По-видимому, весна будет ранняя – мартовская.

С воскресенья в городе тревожно, ввиду конфликта фронтовиков с Исполнительным Комитетом. Два дня красногвардейцы рыскали по городу с ружьями и пулеметами. Вчера в 5 часов вечера по тревожному гудку железнодорожного депо была их полная мобилизация. По улицам открыли стрельбу. Было несколько убитых и раненых обывателей, виновных только в том, что они шли по улице. Много красногвардейцев было пьяных. Эти башибузуки среди мирных жителей пользуются достойной ненавистью.

Р. Ивнев, 7 марта

Разговорился с красногвардейцем, дежурящим внизу на парадной у Луначарского (юноша лет 18–19).

Спрашивает он меня: «Правда, что Ямбург взят немцами?»

Я говорю: «Нет, неправда».

«Ну, слава Богу, – отвечает он, – а то я там должен получить моих полных 60 рублей».

Я онемел.

«Раннее утро», 8 марта

Свершилось…

Большевистской делегацией в Брест-Литовске пописав сепаратный мир с Германией

Вопреки своему решению «мира не подписывать, войны не продолжать», правительство народных комиссаров приложило свою руку к мирному договору, который в самой большевистский прессе третируется как явное покушение Германии путем позорного для Россия мира надолго закабалить русский народ во власть германского «бронированного кулака».

Это не «похабный» мир, на который с легким сердцем всегда готовы были идти нынешние. Это даже не «несчастный» мир Троцкого. Это нечто более ужасное и более позорное. <…> Утрата Польши н Литвы, Лифляндии и Эстляндии, полное отторжение Финляндии, Украины и кавказских округов – Ардагана, Карса и Батума. Россия благодаря этим аннексиям лишается своих цветущих окраин, питавших центральные губернии. <…> Не исключена возможность и полной утраты независимости русским народом, поставленным в такое положение, при котором центр, и без того малопроизводительный, будет обречен на полное захирение: ведь все сырье, хлеб и питательные продукты с Украины будут поглощаться новоявленными друзьями украинского народа.

«Правда», 8 марта

Работницы! Сегодня – международный женский день, день солидарности всех трудящихся.

Год тому назад вы, работницы, первые начали революцию и с той поры отдаете ей все ваши силы, все ваши помыслы. Так сумейте же отстоять ее до конца!

Помните, что международный пролетариат с нами против объединенного буржуазного лагеря!

Советская делегация прибывает в Брест-Литовск

Появление украинской делегации в Брест-Литовске спутало все планы представителей советского правительства

Невеселый одесский юмор

Операция «Фаустшлаг». Этот снимок хорошо передает дух февральских событий 1918 года.

В отличие от судопроизводства Временного правительства, военно-полевые суды кайзеровской армии не церемонились с «бандитами»

Немецкие солдаты в Киеве

Список очевидцев

Авилова Лидия Алексеевна (1864–1943) – литератор, жительница Москвы.

Агафонникова Нина Евгеньевна (1893–1980) – гимназистка, жительница Вятки.

Алелеков Александр Александрович (неизвестно) – студент петербургского Горного института.

Аллендорф Кира Александровна (1905 – неизвестно) – гимназистка, жительница Москвы.

Амфитеатров-Кадашев Владимир Александрович (1888–1942) – журналист, художественный критик, житель Москвы.

Ананьев Константин Васильевич (1897 – неизвестно) – офицер пехоты.

Андреев Леонид Николаевич (1871–1919) – писатель.

Анисимов Михаил Сидорович (1882–1963) – солдат-артиллерист.

Антон Иванович Деникин (1872–1947) – военачальник, в годы войны командовал бригадой, дивизией, армией, фронтом.

Апрелев Борис Петрович (1888–1951) – морской офицер.

Арапова Зинаида Васильевна (1881–1928) – медицинская сестра, жительница столицы.

Арсеньев Юрий Васильевич (1857–1919) – писатель-историк, профессор Московского археологического института.

Артабалевский Николай Александрович (1886–1967) – гвардейский офицер, пехотинец.

Арутюнов Александр Степанович (1883 – неизвестно) – солдат пехоты, писарь.

Астров Николай Иванович (1868–1934) – общественный деятель.

Афиногенов Николай Александрович (1878–1947) – журналист, писатель, ратник ополчения.

Бажанов Михаил Михайлович (1880–1964) – военный врач.

Базили Николай Александрович (1883–1963) – дипломат, в годы войны сотрудник и директор Дипломатической канцелярии при Ставке.

Бакулин Александр (неизвестно) – офицер пехоты.

Бакшис Мария (неизвестно) – петроградская школьница.

Бардиж Вианор Кондратьевич (1892–1918) – казачий офицер, общественный деятель.

Беляев Александр Дмитриевич (1852 – примерно 1920) – богослов, профессор Московской духовной академии.

Бенуа Александр Николаевич (1870–1960) – художник, историк искусства.

Бессарабова Ольга Александровна (1896–1967) – жительница Москвы.

Бирюков Владимир Павлович (1888–1971) – археолог, ветеринарный врач. Житель Щадринска.

Блок Александр Александрович (1880–1921) – поэт.

Боголюбский Николай Иванович (1856–1926) – профессор богословия Московского университета, священник.

Богословский Михаил Михайлович (1867–1929) – историк, профессор Московского университета.

Болдырев Василий Георгиевич (1875–1933) – военачальник, в годы войны прошел путь от командира полка до командующего армией.

Брадис Николай Модестович (1894 – неизвестно) – офицер пехоты.

Брешко-Брешковская Нина Васильевна (1897–1974) – учительница, жительница Петербурга.

Будберг Алексей Павлович (1869–1945) – военачальник, в годы войны командовал дивизией и корпусом.

Букин Юрий Иванович (1901–1957) – гимназист, житель Мелекесс.

Булацель Павел Федорович (1867–1919) – юрист, общественный деятель, публицист.

Булгачёв Алексей (неизвестно) – унтер-офицер, артиллерист.

Бунин Иван Алексеевич (1870–1953) – писатель и поэт.

Бурлакова Лидия Захаровна (1902–1982) – екатеринбургская гимназистка.

Бурцев Владимир Львович (1862–1924) – публицист, издатель, общественный деятель.

Буторова Юлия Владимировна (1885–1946) – выпускница петербургского Екатерининского института благородных девиц, сестра милосердия.

Бызов Леонтий Алексеевич (1886–1942) – офицер-артиллерист.

Быковский Святослав Владимирович (неизвестно) – военный фельдшер, казак.

Вавилов Сергей Иванович (1891–1951) – вольноопределяющийся, позднее прапорщик-радист.

Вахтангов Евгений Багратионович (1883–1922) – театральный режиссер, житель Москвы.

Векилова Валерия Мартыновна (1901–1982) – жительница Тифлиса, гимназистка.

Вернадский Владимир Иванович (1863–1945) – ученый-естествоиспытатель, академик.

Верцинский Эдуард Александрович (1873–1941) – офицер Генерального штаба, в годы войны командовал полком.

Веселовский Степан Борисович (1876–1952) – историк, сотрудник Московского археологического института.

Винберг Федор Викторович (1868–1927) – офицер-кавалерист, общественный деятель.

Врангель Николай Николаевич (1880–1915) – искусствовед, художественный критик.

Гагарина Мария Дмитриевна (1864–1946) – помещица, организатор художественной колонии в имении Холомки под Порховом.

Гамов Иван Михайлович (1885–1969) – общественный деятель, казак.

Гар Георгий Лукич (1870–1948) – врач, заведующий полевым госпиталем.

Гиппиус Зинаида Николаевна (1869–1945) – поэтесса, писательница, драматург и критик.

Глинка-Янчевский Станислав Казимирович (1844–1921) – общественный деятель, издатель.

Голицын Владимир Михайлович (1847–1932) – общественный деятель.

Готье Юрий Владимирович (1873–1943) – историк, профессор Московского университета.

Гоштовт Георгий Адамович (1891–1953) – гвардейский офицер, кавалерист.

Григорьева Мария Дмитриевна (1905–1977) – московская гимназистка.

Дампель Евгений Христианович (1881–1336) – юрист, педагог, офицер пехоты.

Денисьевская Зинаида Антоновна (1887–1933) – сельская учительница Воронежской губернии.

Дитрих Анатолий Павлович (1885–1920) – фотограф, житель столицы.

Дубнов Семен Маркович (1860–1941) – историк, публицист, общественный деятель.

Дурылин Сергей Николавич (1886–1954) – литератор, богослов, педагог, житель Москвы.

Дюбюк Евгений Фёдорович (1876–1942) – статистик, житель Костромы.

Елабужский Михаил Стефанович (1869–1937) – сельский священник Вятской губернии.

Жданова Анна Александровна (1892–1974) – сестра милосердия, жительница Твери.

Жиркевич Александр Владимирович (1857–1927) – литератор, военный юрист, житель Симбирска.

Зарин Николай Дмитриевич (1872–1918) – военачальник, в годы войны командовал полком, дивизией, занимал должность начальника штаба корпуса.

Зверев Владимир Владимирович (неизвестно) – армейский офицер, житель Иркутска.

Звирбул Кирилл Иванович (1892–1938) – инструктор-животновод земской управы Коврова.

Згура Владимир Васильевич (1903–1927) – гимназист, слушатель Народного университета имени А. Л. Шнявского, житель Москвы.

Зимин Сергей Иванович (1875–1942) – оперный антрепренер, меценат.

Зыков Николай Иванович (1888–1918) – революционер, житель Мохчи.

Иванишин Георгий Алексеевич (1861–1937) – офицер, заведующий арестантскими помещениями Петропавловской крепости.

Иванова Наталия Александровна (1854–1922) – жительница Пензы.

Ивнев Рюрик (1891–1981) – поэт и писатель, житель столицы.

Ильин Иосиф Сергеевич (1885–1981) – офицер-артиллерист.

Каблуков Сергей Платонович (1881–1919) – общественный деятель, театральный педагог, житель столицы.

Казанович Евлалия Павловна (1885–1941) – филолог, жительница столицы.

Казем-Бек Мария Львовна (1855–1918) – начальница Института благородных девиц в Казани и Санкт-Петербурге, педагог.

Карпов Иван Васильевич (1893–1965) – вольноопределяющийся, солдат пехоты.

Керенский Александр Федорович (1881–1970) – юрист, общественный деятель.

Кладищева Елизавета Александровна (1873–1948) – педагог, жительница Москвы.

Князев Георгий Алексеевич (1887–1969) – историк, работник Морского архива.

Козельский Олег (неизвестно) – офицер-артиллерист.

Кони Анатолий Федорович (1844–1927) – юрист, литератор, академик. Житель столицы.

Коноров Алексей Иванович (1869 – после 1928) – писатель, публицист.

Короленко Владимир Галактионович (1853–1921) – писатель, общественный деятель. Житель Полтавы.

Кравков Василий Павлович (1859–1920) – военный врач, руководитель санитарно-медицинской службы ряда корпусов.

Крылов Лев Иванович (неизвестно – 1942) – сельский священник Тверской губернии.

Кудашев Николай Александрович (1868–1925) – князь, дипломат, директор Дипломатической канцелярии при Ставке.

Кузнецов Николай Стефанович (неизвестно) – прапорщик, кавалерист.

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) – военачальник, в годы войны командовал корпусом и армией. С 1916 года – генерал-губернатор Туркестана.

Кушников Петр Дмитриевич (1892–1960) – офицер-артиллерист.

Лакиер Елена Ивановна (1899 – неизвестно) – ученица консерватории, жительница Одессы.

Лансере Евгений Евгеньевич (1875–1946) – художник, военный корреспондент на Кавказском фронте.

Лемке Михаил Константинович (1872–1923) – историк, в 1915–1916 гг. военный цензор в Ставке.

Лихарев Михаил Николаевич (1879 – неизвестно) – начальник санитарного отряда, житель столицы.

Ломоносов Юрий Владимирович (1876–1952) – инженер-железнодорожник, изобретатель, революционер.

Майстрах Владимир Францевич (1869 – неизвестно) – журналист, писатель.

Манакова Екатерина (примерно 1890 – неизвестно) – вологодская учительница.

Марков Сергей Леонидович (1878–1918) – офицер Генерального штаба, командовал полком, дивизией, занимал должность начальника штаба в армиях Западного и Кавказского фронтов.

Мартынова Любовь Борисовна (1903–1935) – петербургская гимназистка.

Мейендорф Елена Павлона (1857–1943) – жительница Петрограда.

Мельгунов Сергей Петрович (1879–1956) – историк, издатель, общественный деятель.

Мельгунова-Степанова Прасковья Евгеньевна (1881–1974) – общественный деятель, супруга С. П. Мельгунова.

Мендельсон Николай Михайлович (1872–1934) – филолог, педагог, житель Москвы.

Меньшиков Михаил Осипович (1859–1918) – публицист, общественный деятель.

Меньшов Владимир (1891 – после 1963) – петербургский студент-инженер.

Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865–1941) – писатель, поэт, философ. Муж Зинаиды Гиппиус.

Меркушов Василий Александрович (1884–1949) – моряк, командир подводной лодки «Окунь».

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) – историк, общественный деятель.

Минцлов Сергей Рудольфович (1870–1933) – писатель, публицист.

Миротворская Наталья Александровна (1897–1922) – гимназистка, в 1916 году училась на Голицынских высших женских сельскохозяйственных курсах.

Мирчин Моисей Лейбович (1891–1947) – солдат-пехотинец.

Митроцкий Михаил Владимирович (1883–1937) – священник, общественный деятель.

Митурич Николай Александрович (1891–1973) – студент-архитектор, житель Петрограда.

Мстиславский Сергей Дмитриевич (1876–1943) – революционер, член советской делегации на переговорах о перемирии в Брест-Литовске.

Мурсатов Николай Демидович (примерно 1884 – неизвестно) – унтер-офицер пехоты.

Нейман Владимир Карлович (в мае 1916 исполнилось 83 года) – житель Тульчина, землевладелец.

Несвицкий Александр Александрович (1855–1942) – врач, житель Полтавы.

Николай Дмитриевич Тальберт (1886–1967) – юрист, сотрудник Министерства внутренних дел.

Никольский Борис Владимирович (1870–1919) – юрист, поэт, общественный деятель.

Новиков Михаил Михайлович (1876–1965) – общественный деятель, житель Москвы.

Окунев Никита Потапович (1868–1924) – служащий, житель Москвы.

Орешников Алексей Васильевич (1855–1933) – работник Исторического музея, нумизмат.

Островская Софья Казимировна (1902–1983) – гимназистка, жительница Петрограда.

Палей Владимир Павлович (1897–1918) – гвардейский офицер-кавалерист, поэт.

Панков Михаил (неизвестно) – солдат пехоты.

Пешков Алексей Максимович (1868–1936) – писатель, общественный деятель.

Пришвин Михаил Михайлович (1873–1954) – писатель.

Прокофьев Сергей Сергеевич (1891–1953) – композитор, пианист, дирижёр.

Пташкина Нелли Львовна (1903–1920) – гимназистка, жительница Саратова.

Пунин Леонид Николаевич (1892–1916) – кадет Павловского военного училища.

Пунин Николай Николаевич (1888–1953) – художественный критик, сотрудник петербургского журнала «Аполлон».

Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870–1920) – общественный деятель.

Ремизов Алексей Михайлович (1877–1957) – художник, житель Петрограда.

Реморов Николай Иванович (примерно 1859 – неизвестно) – учитель сельской церковно-приходской женской школы в Тамбовской губернии.

Ренгартен Иван Иванович (1883–1920) – военный моряк, радист-изобретатель, с начала 1917 года начальник разведки Балтийского флота.

Романов Андрей Владимирович (1879–1956) – великий князь, генерал-майор.

Романов Николай Александрович (1868–1918) – государственный деятель, император.

Романов Константин Константинович (1858–1915) – великий князь, поэт.

Романова Александра Федоровна (1872–1918) – императрица, супруга Николая II.

Романова Ольга Николаевна (1895–1918) – великая княжна, дочь императора Николая II и императрицы Александры Федоровны.

Ростковский Феликс Яковлевич (1841 – примерно 1920) – отставной военный, житель столицы.

Сабуров Петр Александрович (1835–1918) – отставной дипломат, сенатор, житель Петрограда.

Савин Александр Николаевич (1873–1923) – историк, профессор Московского университета.

Саводник Наталья Владимировна (1903–1996) – московская гимназистка, младшая сестра О. В. Саводник.

Саводник Ольга Владимировна (1901–1986) – московская гимназистка.

Саянский Леонид Викторович (1889–1945) – казачий офицер.

Селивачев Владимир Иванович (1868–1919) – военачальник, в годы войны командовал бригадой, дивизией, корпусом и армией.

Серебровский Александр Сергеевич (1892–1948) – биолог.

Сиверс Александр Михайлович (1868 – после 1931) – офицер-артиллерист. В годы войны командовал артиллерийской бригадой, занимал должность инспектора артиллерии в одной из армий.

Сиверс Ольга Васильевна (1867 – примерно 1951) – помещица, проживала в Полтавской губернии

Смирнов Василий Гаврилович (1881–1945) – житель Рыбинска.

Смирнов Стефан (1875–1934) – сельский священник Московской губернии.

Смышляев Валентин Сергеевич (1891–1936) – театральный актер и режиссер, житель Москвы.

Снесарев Андрей Евгеньевич (1865–1937) – военачальник, в годы войны командовал полком, дивизией, был начальником штаба корпуса.

Соколов Михаил Дмитриевич (1874–1947) – служащий, житель Саратова.

Соколов Николай Дмитриевич (1870–1928) – юрист, общественный деятель.

Сологуб Фёдор Кузьмич (1863–1927) – поэт, писатель, драматург.

Столыпин Аркадий Александрович (1894–1990) – поэт, художник, офицер-кавалерист.

Судейкина Вера Артуровна (1888–1982) – актриса театра и кино, художница.

Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926) – военный министр.

Сухотина-Толстая Татьяна Львовна (1864–1950) – старшая дочь Л. Н. Толстого, писательница.

Теляковский Владимир Аркадьевич (1860–1924) – директор Императорских театров.

Тесленко Николай Васильевич (1870–1942) – общественный деятель, житель Москвы.

Тиханович-Савицкий Нестор Николаевич (1866 – неизвестно) – общественный деятель.

Тихомиров Лев Александрович (1852–1923) – общественный деятель, публицист.

Ткачев Тихон Яковлевич (1885–1970) – военный врач.

Толстая Софья Андреевна (1844–1919) – вдова Л. Н. Толстого.

Толстой Семен Васильевич (1885–1942) – офицер пехоты.

Топалова Елена Сергеевна (1905–1970) – севастопольская гимназистка.

Трифон Борис Петрович (1861–1934) – богослов, военный священник.

Трубецкой Григорий Николаевич (1873–1930) – общественный деятель.

Тыркова-Вильямс Ариадна Владимировна (1869–1962) – писательница, журналистка, общественный деятель.

Уралов Сергей Герасимович (1893–1969) – студент-химик, революционер.

Устрялов Николай Васильевич (1890–1937) – юрист, философ, житель Калуги.

Федор Августович Степун (1884–1965) – философ, прапорщик-артиллерист.

Фибих Даниил Владимирович (1899–1975) – пензенский гимназист.

Фидлер Федор Федорович (1859–1917) – литератор, переводчик.

Философов Дмитрий Владимирович (1872–1940) – литературный критик, общественный деятель.

Финдейзен Николай Федорович (1868–1928) – писатель, журналист, музыковед, издатель.

Фурманов Дмитрий Андреевич (1891–1926) – филолог, брат милосердия.

Хин-Гольдовская Рашель Мироновна (1863–1928) – писательница, драматург.

Хлудов Сергей Васильевич (1896 – неизвестно) – вольноопределяющийся, артиллерист.

Ходолей-Рожкова Татьяна Дорофеевна (1904–1984) – гимназистка, жительница Киева.

Цветков Николай Васильевич (1862–1942) – священник, житель Москвы.

Чеботарева Валентина (примерно 1879–1919) – старшая сестра Дворцового лазарета императрицы Александры Федоровны.

Чевеков Михаил Степанович (1898–1936) – гимназист, житель Хвалынска.

Чернышев (неизвестно) – офицер пехоты, интендант.

Чижов Василий Николаевич (неизвестно) – студент-медик.

Чуковский Корней Иванович (1882–1969) – писатель, поэт, журналист.

Чхеидзе Николай Семёнович (1864–1926) – общественный деятель.

Шварц Антонина Васильевна (неизвестно – 1973) – жительница столицы.

Шереметева Ольга Геннадьевна (1885–1941) – жительница Москвы.

Шингарев Андрей Иванович (1869–1918) – общественный и государственный деятель.

Штукатуров А. А. (неизвестно – 1915) – унтер-офицер, пехотинец.

Шуберская Евдокия Михайловна (1882–1966) – сестра милосердия.

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) – публицист, общественный деятель.

Щапов Николай Михайлович (1881–1960) – инженер, фотохудожник, житель Москвы.

Щепкин Николай Николаевич (1854–1919) – общественный деятель, житель Москвы.

Янушкевич Николай Николаевич (1868–1918) – начальник Генерального штаба и штаба Верховного Главнокомандующего.

Ярошенко Иван Иванович (1885 – неизвестно) – солдат пехоты.

А также:

Ш. Фаткуллин, Т. Шевченко, X. Шафиков, В. Орлов, Т. Макукит, Г. Андреев, Е. Чернышев, А. Колоярцев, П. Осипов, А. Жуков, Т. Кирьянов, М. Борисов, А. Каменский, Ф. Бычков, Д. Шаблев, Я. Козлов, П. Гащаев, Е. Курохтин, И. Давыдович, Ф. Пухмарев, Д. Максимович, В. Галафеева, И. Береснев, Г. Викторов, П. Львов, В. Шевелев, Н. Печалин, Н. Караушев, А. Тройницкий, В. Лентовский, С. Ястребцов, К. Сахарук, К. Аркадский, Б. Куртасин, В. Марковников, П. Вронский, Е. Николаев, А. Первушин, В. Потапов, И. Мазуров, Н. Востокова,

А. Чесноков, С. Михеев, С. Попов, М. Беляев, И. Ратников, Г. Романов, В. Степанов, П. Борисов, В. Волков, Баранов, Григорьев, Фролов, «П. Г.», «Н. В. X.», «И. Ф.», «А. Г.», «А. 3.», «И. Г.», «И. А.», «И.», «Ида», «Коля», «Нелли», «Муравтичка» «Старый», «Литтль Бой», «Майор Палкин», «Константин Крог» и другие.

Библиография

1. «Бешеный шквал сносит все, чем мы жили…»: из дневника Рашель Мироновны Хин-Гольдовской // Россия 1917 года в эго-документах: Дневники ⁄ Сост. Н. В. Суржикова. М.: Политическая энциклопедия, 2017. С. 245–358.

2. «Будет ужасная внутренняя война…»: Дневник Михаила Чевекова // Россия 1917 года в документах. М.: Политическая энциклопедия, 2017. С. 112–131.

3. «Господи! Скоро ли кончатся наши муки!..»: дневники прапорщика К. В. Ананьева // Первая мировая: взгляд из окопа ⁄ Предисл., сост. и коммент. К. А. Пахалюка. М.-СПб.: Нестор-История, 2014.

4. «Из писем прапорщика артиллериста», 1917. 2-е изд., Прага, 1926.

5. «Служить Родине приходится костями…». Дневник Н. В. Устрялова, 1935–1937 гг. // Источник. 1998. № 5–6. С. 3–100.

6.1917. Разложение армии ⁄ Авт. – сост. В Л. Гончаров. – М.: Вече, 2010.

7. Stone N. World War One. A short history. New York: Basic Books, 2009.

8. XX век. Писатель и война. М.: ИМЛИ РАН, 2010.

9. Августейшие сестры милосердия ⁄ Сост. Н. К. Зверева. М.: Вече, 2006.

10. Авилова Л. А. Рассказы. Воспоминания. М.: Советская Россия, 1984.

11. Аксенов, В. Б. Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918). М.: Новое литературное обозрение, 2020.

12. Амфитеатров-Кадашев В. Страницы из дневника ⁄ публ. С. В. Шумихина // Минувшее. М.; СПб., 1996. Вып. 20. С. 436–635.

13. Андреев Л. Н. S.O.S. Дневник (1914–1919). Письма (1917–1919). Статьи и интервью (1919). Воспоминания современников. – М., СПб.: Феникс. (Париж), 1994.

14. Апрелев Б. П. Выдержки из дневника (14/27 февраля-12/25 июля 1915 г.) // Апрелев Б. П. На «Варяге». Жизнь после подвига ⁄ Б. П. Апрелев. – М.: Вече, 2017.

15. Арутюнов А. С. Дневник солдата. 1914–1915 гг. Ростов-на-Дону, 2013.

16. Асташов А. Б. Русский фронт в 1914 – начале 1917 года: военный опыт и современность. М.: Новый хронограф, 2014.

17. Ахун М. И., Петров В. А. Царская армия в годы империалистической войны. – М.: Изд-во Всесоюз. о-ва политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1929.

18. Бардиж В. К. Дневник кубанского казака. Петроград, 1917 год. Краснодар: Сальников П. В., 2008.

19. Белова И. Б. Вынужденные мигранты: беженцы и военнопленные Первой мировой войны в России, 1914–1925 гг. М.: АИРО-XXI, 2014.

20. Белова И. Б. Первая мировая война и российская провинция, 1914 – февраль 1917. М.: АИР0-ХХ1, 2011.

21. Беляев А. Д. «Печально что-то и страшно»: впечатления и размышления профессора Московской духовной академии А. Д. Беляева: янв. – март 1917 г. Исторический архив, 2007. № 5. С. 3–38.

22. Беляш Е. Ю. Мифы Первой мировой. – М.: Вече, 2012.

23. Бенуа А. Н. Дневник. 1916–1918. – М.: «Захаров», 2010.

24. Бердинских В. А. Тайны русской души: дневник Нины А. // Герценка: Вятские записки, 2011. Вып. 19.

25. БлокА. Дневник ⁄ Подготовка текста, вст. и прим. А. Л. Гришунина. М.: Советская Россия, 1989.

26. Блок А. А. Дневники ⁄ Собрание сочинений в девяти томах. Москва: Гослитиздат, 1962. Т. 7.

27. Богословский М. М. Дневники (1913–1919). М.: Время, 2011.

28. Большая война России: Социальный порядок, публичная коммуникация и насилие на рубеже царской и советской эпох ⁄ Сборник статей; ред. К. Бруиш, Н. Катцер. – М.: Новое литературное обозрение, 2014.

29. Большая война России: Социальный порядок, публичная коммуникация и насилие на рубеже царской и советской эпох. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

30. Бубнов А. Д. В царской ставке. – М.: Вече, 2008.

31. Бубнов А. Д. В царской ставке: Воспоминания адмирала Бубнова. – Нью-Йорк: изд-во им. Чехова, 1955.

32. БудбергА. Дневник белогвардейца. – Мн.: Харвест; М.: ACT, 2001.

33 Булацель П. Ф. Борьба за правду. М.: Институт русской цивилизации, 2010.

34. Бунин И. А. Дневник 1917–1918 гг. // Собрание сочинений. М.: Московский рабочий, 2000. Т. 8.

35. Бутаков Я. А. Брестский мир. Ловушка Ленина для кайзеровской Германии. – М.: Вече, 2012.

36. Бызов Л. Г. Из дневника моего деда Леонтия Бызова 1917 год. Материалы сайта Проза. ру.

37. Бызовы. Голоса прошлого ⁄ Сост. Л. Г. Бызов, Т. А. Семенова. В 2 т. Т. 1. Кн. 2. – М.: Новый Хронограф, 2016.

38. В. Г. Короленко. Дневник // Полное собрание сочинений: В 50 т. – Харьков: Госиздат Украины, 1925–1928. Т. 1. 1881–1893. – 1925. – 304 с.; Т. 2.1893–1894. – 1926. – 350 с.; Т. 3.1895–1898. —

1927. – 402 с.; Т. 4.1898–1903. – 1928. – 352 с.

39. В. Короленко. Дневник. Письма. 1917–1921. Т. 68: Чехов. М.: Изд-во АН СССР, i960.

40. Вавилов С. И. Дневники, 1909–1951. В 2 книгах. Кн. 1. 1909–1916. М.: Наука, 2012. Серия «Научное наследство». Т. 34.

41. Вернадский В. И. Дневники 1917–1921 ⁄ Отв. ред. К. М. Сытник, Б. В. Левшин. – К.: Наукова думка, 1994.

42. Верцинский Э. А. Из мировой войны: боевые записи и воспоминания командира полка и офицера Генерального штаба за 1914–1917 годы. – Таллинн-Ревель: ERK, 1931.

43. Верцинский Э. А. Из мировой войны: боевые записи и воспоминания командира полка и офицера Генерального штаба за 1914–1917 годы. Таллинн-Ревель: ERK, 1931.

44. Веселовский С. Б. Дневники 1915–1923,1944 // Вопросы истории. 2000, № з, 6, 8-ю.

45. Виктор Бердинских. Тайны русской души. Дневник гимназистки. М.: Ломоносовъ, 2015.

46. Винберг Ф. В. В плену у «обезьян» (Записки «контрреволюционера») // Верная гвардия. Русская смута глазами офицеров-монархистов ⁄ Сост. и ред. А. А. Иванов при участии С. Г. Зирина. М.: «Посев» (серия «Белые воины»), 2008.

47. Власкина Н. А. Дневник военного фельдшера С. В. Быковского (1914–1915) // Русский архив. 2014. Т. 4. № 2. С. 93–112.

48. Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917) ⁄ Сост., предисл., коммент. В. М. Осина,

В. М. Хрусталева. – М.: Издательство им. Сабашниковых, 2008.

49. Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова ⁄ Вступление, подготовка текста, публикация и примечания В. М. Хрусталева и В. М. Осина // «Октябрь» № 4,1998.

50. Войтоловский Л. Н. Всходил кровавый Марс: По следам войны. М.: Воениздат, 1998.

51. Врангель Н. Н. Дни скорби: Дневник 1914–1915 гг. ⁄ Публ., сост., коммент. А. А. Мурашева. – СПб.: Журн. «Нева»: Лет. сад, 2001.

52. Выдержки из дневника капитана 2-го ранга Апрелева (от 14/27 февраля по 12/25 июля 1915 г.) // Зарубежный морской сборник. 1930- N9 11–12. – С. 5–33.

53. Гар Е. Л. Дневник 1914–1916 гг. // Сайт журнала «Тёмный лес».

54. Генерал-майор Николай Зарин: Убрали овёс, готовимся молотить… ⁄ публ. А. Ганина // Родина. 2017. № 11. С. 36–41.

55. Гиппиус 3. Н. Собрание сочинений. Т. 8. Дневники 1893–1919. – М.: Русская книга, 2003.

56. Гиппиус 3. Н. Собрание сочинений. Т. 9. Дневники 1919–1941. – М.: Русская книга, 2003.

57. Гиппиус 3. Синяя книга. Петербургский дневник 1914–1918 // Библиотека Мошкова.

58. Голицын В. М. Дневник 1917–1918 годов. М.: «Захаров», 2008.

59. Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. – Париж: Т-во объединённых издателей, 1939.

60. Готье Ю. В. Мои заметки ⁄ Подготовка к изд. Т. Эммонс,

С. Утехин. М.: Терра, 1997. 592 с.

61. Гоштовт Г А. Дневник кавалерийского офицера. Париж: Pascal, 1931.

62. Гоштовт Г. А. Кирасиры Его Величества в Великую войну. 1915. – Париж, 1942.

63. Две тетради. Дневник Н. А. Миротворской ⁄ Публ. Д. Иванов. М.: «Галерея СТО», 2010.

64. Дитрих А. П. Июль четырнадцатого: Отрывки из дневника ⁄ Публ. Е. Матвеевой и А. Аземши // Наше Наследие. 2006. № 79–80.

65. Дневник 1896–1918. Т. 2: 1904–1918 ⁄ Изд. подг. Д. Н. Шилов, Ю. А. Кузьмин. СПб., 2015.

66. Дневник генерала А. Н. Куропаткина. – М.: Гос. публ. ист. б-ка России, 2010.

67. Дневник генерала А. Н. Куропаткина. 1917 год ⁄ Публ. И. В. Карпеева, Е. Ю. Сергеева // Исторический архив. 1992. № 1. С. 159–172. Из дневника (28.02.1898 – 12.01.189)// Красный архив, 1932. Т. 5–6. Дневник (11.11.1902 – 07.02.1904) // Красный архив, 1922. Т. 2. Дневник (14.02. – 24.03.1904) // Красный архив, 1924. Т. 5; Дневник (31.03.

– 21.11.1904) //Красный архив 1935. Т. 1. Из дневника (25.10. – 23.12.1905; 23. 2.1905 —12.03.1906) // Красный архив, 1924- Т. 7; 1925-Т. 1. Из дневника (06.03. – 15-05-1917) //Красный архив, 1927. Т. 1; Японский дневник А. Н. Куропаткина // Военно-исторический журнал, 1991. № 12.

68. Дневник Елизаветы Александровны Кладищевой ⁄ Публ. С. Попова // сайт «Русская народная линия» (части 1, 2).

69. Дневник Карпова Ивана Васильевича. 1893–1965. СО РАН, фонд Т. И. Заславской-М. И. Черемисиной. Сканы дневника взяты на сайте архива.

70. Дневник Л. А. Тихомирова. 1915–1917 гг. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008.

71. Дневник Нелли. 1917 // Искусство кино. 1992. № 7.

72. Дневник Николая Модестовича Брадиса, участника Первой мировой войны (1915 год, март-май) // Псков, 2016.

73. Дневник Нины Брешко-Брешковской. Материалы сайта www. kogevins.com.

74. Дневник П. А. Сабурова, 1917 ⁄ Публикация Е. Е. Князевой // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 1999. С. 525–528. Т. IX.

75. Дневник Ренгартена Ивана Ивановича. Красный архив 1927, Т. 25, с. 34“95; Красный архив 1929. Т. 32, с. 88–124; Красный архив 1929, Т. 35, с. 5–36.

76. Дневник Сергея Платоновича Каблукова. Год 1917. Литературоведческий журнал. 2009. № 24. – С. 138–234.

77. Дневник Чижова Василия Николаевича. Архив сайта «Прожито».

78. Дневник члена Государственной Думы Владимира Митрофановича Пуришкевича – Рига, 1924.

79. Дневник Штукатурова // Труды комиссии по исследованию и использованию опыта войны 1914–1918 г. – М., 1919. Вып. I.

80. Дневники В. С. Смышляева ⁄ Публ. М. Ф. Полкановой // И вновь о Художественном. МХАТ в воспоминаниях и записях. 1901–1920. – М.: Авантитул, 2004. С. 39–140.

81. Дневники историка Арсеньева: 1914–1918 гг. – Части I–IV ⁄ Миско Н., Пиндик А. // Блог исторического музея.

82. Дневники как автобиографические документы // Рыбников Н. А. Автобиографии рабочих и их изучение: материалы к истории автобиографии, как психологического документа. – М.; Ленинград: Гос. изд-во, 1930.

83. Дневники Михаила Елабужского (тетради 1, 3, 9,10,13,14,18). Материалы сайта www.nikxram.narod.ru.

84. Дневники сестёр Саводник ⁄ Новое прошлое – The new past, 2016.

85. Дневниковые записи А. А. Алелекова о событиях февраля 1917 г. в Петрограде ⁄ Раскин Д. И. // Петербургский исторический журнал. 2016. № 1. – С. 193–200.

86. Дни скорби: Дневник барона Н. Н. Врангеля. 1914–1915 гг. ⁄ Публ. А. А. Мурашева // Ист. арх. 2001. № 2. – С. 135–1455 № 3. – С. 111–126; № 4. – С. 89–116.

87. Другое издание: как это было. Дневник А. И. Шингарева. Петропавл. крепость, 27. XI. 17 – 5.18. – М.: Ком. по увековечению памяти Ф. Ф. Кокошкина и А. И. Шингарева, 1918.

88. Дурылин С. Н. Из «Олонецких записок»: дневник 1917–1918 гг. Наше наследие. 2011, № 100.

89. Дюбюк Е. Ф. Дневник. 1916 год // Костромская земля. Вып. 3. Кострома, 1995. С. 174–208; Вып. 4. Кострома, 1998. С. 370–412.

90. Евгений Вахтангов. Документы и свидетельства. Т. 1 ⁄ ред. – сост. В. В. Иванов. – М.: Индрик, 2011; Т. 2 ⁄ ред. – сост. В. В. Иванов. – М.: Индрик, 2011.

91. Евгений Лансере. Дневники. В 3-х книгах ⁄ Предисл., сост. В. Бялик. – М.: Искусство – XXI век, 2008–2009.

92. Жданова А. А. Записки сестры милосердия Анны Ждановой. Тверь: Триада, 2014.

93. Жиркевич А. В. Потревоженные тени… Симбирский дневник. М.: Этерна-принт, 2007.

94. Записные книжки полковника Г. А. Иванишина ⁄ Публ. А. Д. Марголиса, Н. К. Герасимовой, Н. С. Тихоновой // Минувшее. Исторический альманах. Вып. 17. М.; СПб., 1995. С. 477~572

95. Згура В. В. Дневниковые записи. 1914–1921 ⁄ Публ. Г. Д. Злочевского и А. В. Муштафарова. М.: Минувшее, 2016.

96. Зимин С. И. Записки оперного антрепренера ⁄ Сост. В. Пронин. – М.: Поколение, 2013.

97. Зинаида Гиппиус. Петербургские дневники 1914–1919. (Записи с 7 ноября 1917 по 22 октября 1918). Нью-Йорк. Москва. Центр «ПРО», СП «Саксесс», 1990.

98. Ивнев Р. Дневник 1906–1980. М.: Эллис Лак, 2012.

99. Ивнев Р. Дневники 1916–1918 гг. // Крещатик. 2008. № 2. Ивнев Р. Новые тетради дневников // Крещатик. 2009. № 2, 3.

100. Из дневника генерала В. Г. Болдырева // Красный архив. М.-Л.: Центрархив, 1927. Т. 4 (23). С. 250–273.

101. Из дневника М. Д. Соколова // Информационный вестник Саратовского областного музея краеведения. Вып. 152, 154,160, 162, 163, 164 (Материал подготовлен В. В. Критским и Л. Я. Соломоновой).

102. Из дневника первого председателя Совета крестьянских депутатов с. Мохча Печорского уезда Н. И. Зыкова. 1918 г. ⁄ Публ., комм, и предисл. И. В. Букина, Л. А. Кызъюрова, Н. Г. Лисевич // Отечественные архивы. 2007. № 6.

103. Из дневника Ф. Ф. Фидлера. Литературное наследство. М., 1982.

104. Из дневников Е. П. Казанович ⁄ Публ. В. Н. Сажина // Пушкинский дом. Статьи, документы, библиография. Л.: Наука., 1982. С. 160–180.

105. Из дневников Зинаиды Денисьевской (1900–1933 гг.) ⁄ НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ № 116 (4/2012).

106. Из дневников офицера русской армии Бакулина (1914–1917 гг.). Голоса истории. Материалы по истории первой мировой войны: сб. науч. тр. Вып. 24. Кн. 3. М.: ГЦМСИР, 1999, с. 41–122.

107. Из дневниковых записей А. С. Серебровского // Вестник Российской Академии наук. Т. 78. 2008. № 3. С. 252–263.

108. Из личного дневника полковника л. гв. 2-го стрелкового Царскосельского полка Н. А. Артабалевского // Памятные дни: из воспоминаний гвардейских стрелков. Кн. 3. ⁄ под ред. Верцинский Э. А. – Таллин, 1939. – С. 3–51.

109. Из старых тетрадей. С. Б. Веселовский. Страницы из дневника. 1917–1923 // В. С. Веселовский. Встречи с И. А. Буниным. Итог революции и гражданской войны. М., 2004.

110. Ильин И. С. Скитания русского офицера: Дневник Иосифа Ильина. 1914–1920. М.: Русский путь, 2016.

111. Казем-Бек М. Л. Дневники. – М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2016.

112. Киган Д. Первая мировая война. Пер. с англ. Т. Горшковой, А. Николаева. М.: ООО «Издательство ACT», 2004.

113. Князев Г. А. Из записной книжки русского интеллигента за время войны и революции 1915–1922 гг. ⁄ Публ. А. В. Смолина // Кн. 2. Русское прошлое, 1991.

114. Кожевин В. Л. Российское офицерство и Февральский революционный взрыв монография. Омск: Издательство ОМГУ 2011.

115. Козельский О. Записки батарейного командира: Составлено по письмам, заметкам и рассказам участника войны. Вып. 1. – 1915; Вып. 2. – 1916.

116. Колоницкий Б. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

117- Кравков В. П., Сенявская Е. С., Российский М. А. Великая война без ретуши: записки корпусного врача (1914–1917 гг.). М.: Вече,

2014.

118. Кудрявцев А. Н., Соколов А. В. В окопах и в плену. Солдатский дневник Первой мировой войны старшего унтер-офицера 130-го пехотного Херсонского полка Мурсатова Н. Д. // Запад-Восток. № 7. Йошкар-Ола, 2014.

119. Кушников П. Д. Армейский дневник: Осень 1917 года ⁄ Предисл. В. К. Кагана. New York: Chalidze Publications, 1981.

120. Лакиер E. И. Отрывки из дневника. 1917–1920 // «Претерпевший до конца спасен будет»: женские исповедальные тексты о революции и гражданской войне в России ⁄ Под ред. О. Р. Демидовой. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в СПб., 2013.

121. ЛанникЛ. В. Русский фронт, 1914–1917 годы. – СПб.: Наука, 2018.

122. Лемке М. К. 250 дней в царской ставке 1914–1915. Мн.: Харвест, 2003.

123. Лемке М. К. 250 дней в царской ставке 1914–1915 ⁄ М. К. Лемке. – Мн.: Харвест, 2003.

124. Лемке М. К. 250 дней в царской ставке 1916. Мн.: Харвест, 2003.

125. Лемке М. К. 250 дней в царской ставке 1916 ⁄ М. К. Лемке. – Мн.: Харвест, 2003.

126. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М.: Издат. центр Российского гос. гуманитарного университета (РГГУ), 1994- С. 218–279.

127. Малич К. Николай Митурич, ленинградский архитектор. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2020.

128. Марина Цветаева, Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой (1915–1925) ⁄ Сост. Н. А. Громова. М.: Эллис Лак, 2010.

129. Мария Хлудова. Арбатская сага. М., ЗАО «Московские учебники-СиДипресс», 2010.

130. Материалы историко-биографического сайта, посвященного жизни и общественно-политической деятельности Андрея Ивановича Шингарёва.

131. Материалы сайта «Прожито» (дневники, воспоминания, архивные документы).

132. Мельгунов С. П. Воспоминания и дневники. М.: Индрик, 2003.

133- Мельгунова-Степанова П. Е. Дневник, 1914–1920. М.: Кучково поле: Люкс-Принт, 2014.

134. Мемуари та щоденники. Частина 1 // Джерела 3 icTopii Швденно! Украши. Т. 5. Книга 1. Запор1жжя: РА «Тандем-У», 2005.

135. Мендельсон Н. М. Дневник (Избранное. Февраль 1917 г. – апрель 1928 г.) ⁄ Чернов М. И. // Сайт Российского объединения исследователей религии.

136. Меньшиков М. О. Материалы к биографии: [Сб. материалов]. М.: Студия «ТРИТЭ»; Рос. Архив, 1993. – С. 5–8. (Российский архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.; Вып. IV).

137. Меркушов В. А. Записки подводника 1905–1915. Составитель и научный редактор В. В. Лобыцын. – М.: Согласие, 2004.

138. Меркушов В. А. Записки подводника 1905–1915. Составитель и научный редактор В. В. Лобыцын. – М.: Согласие, 2004.

139. Минцлов С. Р. Дебри жизни Дневник, 1910–1915 г. г. Уфа: Башк. кн. изд-во, 1992.

140. Мирчин Моисей Лейбович. Центральный Архив истории еврейского народа (Иерусалим) (The Central Archives for the History of the Jewish People Jerusalem (CAHJP), фонд P353).

141. Митрополит Трифон (Туркестанов). Проповеди и молитвы. Материалы к жизнеописанию ⁄ Сост. иеромонах Афиноген (Полесский). М.: Сретенский монастырь, Новая книга, Ковчег, 1999.

142. Молчанов Л. А. Газетная пресса России в годы революции и Гражданской войны: (окт. 1917–1920 гг.). М.: Издатпрофпресс, 2002.

143. Москва в годы Первой мировой войны. 1914–1917 гг. Документы и материалы. Главное архивное управление города Москвы, ГБУ «ЦГА Москвы»; Сост. Н. В. Антонова, А. С. Балакирев, Е. В. Иванова, Н. А. Филаткина, В. А. Шевченко. – М., 2014.

144. Мстиславский С. Брестские переговоры ⁄ Публ. А. Савельева // История. 2009. № 5 (689).

145. Наследие А. В. Тырковой: Дневники. Письма. М.: РОССПЭН,

2012.

146. Наталия Александровна Иванова. Дневник 1905–1906 гг. // Пензенский край в мемуарах, художественной литературе и исследованиях: антология. Пенза, 2014.

147. Наталия Алексанровна Иванова (1854–1921 (1922?)). Дневник. // Пензенский край в мемуарах, художественной литературе и исследованиях: антология. Пенза, 2014.

148. Неизданные дневники В. Г. Короленко // Советская Украина, i960. № 3,4.

149- Неизданный В. Г. Короленко. Публицистика: письма, дневники, записные книжки: в 3 т. М.: Пашков Дом, 2011–2013.

150. Несвицкий А. А. Полтава в дни революции и в период смуты 1917–1922 гг.: Дневник. Полтава, 1995.

151. Николай II. Дневник. М.: «Захаров», 2007.

152. Окунев Н. П. В годы великих потрясений: Дневник московского обывателя 1914–1924. – М.: Кучково поле, 2021.

153- Орешников А. В. Дневник. 1915–1933: в 2-х кн. М.: Наука, 2010.

154. Островская С. К. Дневник. М.: НЛО, 2013.

155- От братаний на фронте – к выборам // Гудок. 2017. № 197. 3 ноября.

156. От противостояния идеологий к служению идеалам: российское общество в 1914–1945 гг.: сб. ст. ⁄ под ред. М. Ю. Мягкова, К. А. Пахалюка. – М.: Новый хронограф, 2016.

157. Отблеск пожара. Дневник гимназиста. 1917 год. Гудок, 2004, 6 ноября.

158. Палей О. Воспоминания о России. С приложением писем, дневника и стихов ее сына Владимира. М., 2017.

159. Партитура Второй Отечественной. Великая война 1914–1918 гг. ⁄ Сост. Рудая, Елена Николаевна. М.: Фонд исторической перспективы. М.: Вече, 2015.

160. Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918: в 4 т. – М.: Политическая энциклопедия, 2014.

161. Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918: в 4 т. – М.: Политическая энциклопедия, 2014.

162. Первая мировая война. Дневник Михаила Анисимова // «Живой журнал» пользователя OTEVALM.

163. Первая мировая война: пролог XX века ⁄ Отв. ред. В. Л. Мальков. – М.: Наука, 1998.

164. Первая мировая: взгляд из окопа ⁄ Предисл., сост. и коммент. К. А. Пахалюка. – М.; СПб.: Нестор-История, 2014.

165. Перепелкин М. А. «Скучная война» и другие сопутствующие обстоятельства: дневник фейерверкера Булгачёва в фондах Самарского литературного музея // Проблемы изучения военной истории.

2015. С. 466–473.

166. Песиков Ю. В. Дневник С. Г. Уралова. Саратов: Приволж. кн. изд-во, 1990.

167. Поликарпов В. В. Русская военно-промышленная политика. 1914–1917. Государственные задачи и частные интересы. М.: ЗАО Издательство Центрполиграф, 2015.

168. Прокофьев С. С. Дневник 1907–1933. В 3-х тт. Париж, 2002.

169. Пташкина Н. Дневник. 1918–1920. Париж: Я. Е. Поволоцкий и Ко, 1922.

170. Пунин Н. Н. «Наша любовь – темная радость»: Дневники, письма, фотографии. Наше Наследие. 1999. № 48.

171. Пунин Н. Н. Дневник ⁄ Публ. и прим. И. Н. Пуниной. // Звезда. 1994- N9 1. С. 96–104.

172. Пунин Н. Н. Дневник царскосёла: Дневники, письма, фотографии (1910–1917 гг.). Наше Наследие. 1998. № 47.

173. Пунин. Н. Н. Мир светел любовью. Дневники. Письма. М.: Артист. Режиссер. Театр. 2000.

174. Пуришкевич В. М. Убийство Распутина: Из дневника В. М. Пуришкевича. Париж: Поволоцкий, 1923.

175. Революция – с чужих слов. Из дневника генерала от инфантерии Ф. Я. Ростковского. Февраль-март 1917 г. // Исторический Архив. 1999. № 4.

176. Ремизов А. Дневник 1917–1921. Минувшее. Исторический альманах. Вып. 16. М.; СПб., 1994. С. 407–549.

177. Реморов Н. И. Война и дети (Из дневника школьного учителя) // Народное образование. 1915. Т. 1. Кн. 4. – С. 337_351

178. Реморов Н. И. Из жизни школы в военный год. (Отрывки из дневника школьного учителя) // Народное образование. 1917. Т. 1. Кн. 1. – С. 1–12.

179. Реморов Н. И. В школе для девочек. (Из дневника школьного учителя) // Народное образование. 1910. Т. 1. Кн. 4. – С. 395–409; Кн. 5/6. – С. 539–559; 19И- Т. 1. Кн. 4. – С. 385–391.

180. Россия в 1917 году: энциклопедия ⁄ [отв. редактор А. К. Сорокин]. – М.: Политическая энциклопедия, 2017.

181. Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис ⁄ отв. ред. Ю. А. Петров. – М.: Политическая энциклопедия, 2014.

182. Ростковский Ф. Я. Дневник для записывания: 1917-й: революция глазами отставного генерала. Росархив, ГА РФ. М.: РОССПЭН, 2001.

183. Савин А. Н. Университетские дела: дневник 1908–1917. М., СПб.: центр гуманитарных инициатив, 2015.

184. Савин А. Н., Молчанов В. Ф. Дневниковые записи 1914–1917 гг. Москва: Пашков дом, 2004. – С. 173–256.

185. Саянский Л. В. Три месяца в бою: дневник казачьего офицера. М., 1915.144 с.

186. Саянский Л. В. Три месяца в бою. Дневник казачьего офицера // Великая война. 1914 г.: Сборник историко-литературных произведений /Сост. Р. Г. Гагкуев. М.: Содружество «Посев» (Голоса истории), 2014. С. 7–111.

187. Сиверс А. М. Дневник. 1916–1919 ⁄ сост., предисл., коммент. А. Б. Гуларян. – М.: Кучково поле, 2019.

188. Сиверс О. В. Изгнанные, но не сломленные: Дневник графини Ольги Васильевны Сиверс, 1918–1920. М.: Русский путь, 2015.

189. Скорбный Ангел. Царица-Мученица Александра Новая в письмах, дневниках и воспоминаниях ⁄ Сост. С. Фомин. СПб.: Общество Святителя Василия Великого, 2006.

190. Смирнов С. Записки сельского священника. М.: Линия График, 2008.

191. Смольянинов М. М. Морально-боевое состояние российских войск Западного фронта в 1917 году. – Мн.: Белорусская наука, 2007.

192. Снесарев А. Е. Дневник 1916–1917 ⁄ Публ. А. Ганин. М.: Кучково поле, 2014.

193. Снесарев А. Е. Письма с фронта. 1914–1917. М.: Кучково поле, 2012.

194. Солнцева С. А. Без царя в голове. Социальная модернизация русской армии в период войны и революции (февраль-ноябрь 1917 г.): монография М.: Издательский дом «Российское военноисторическое общество»; Пятый Рим, 2020.

195. Степной Н. А. Записки ополченца. – Пг.: Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, 1917.

196. Степун Ф. А. (Лугин Н.). Из писем прапорщика-артиллериста. Томск: Издательство «Водолей», 2000.

197. Столыпин А. А. Записки драгунского офицера. 1917–1920 гг. // Альманах «Русское прошлое». 1992. № 3.

198. Стоун Н. Первая мировая война: Краткая история ⁄ пер. с англ. И. В. Лобанова. – М.: ACT, 2010.

199. Страшно становится за бедную Россию… (Военные дневники Юлии Буторовой 1914–1916 годов) ⁄ Михайлова Н. // Сайт «Ул-пресса».

200. Судейкина В. Дневник. Петроград, Крым, Тифлис ⁄ Публ., вступ. и комм. И. А. Меньшова. М.: Русский путь. Книжица, 2006.

201. Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник ⁄ Сост. и автор вступит, статьи Т. Н. Волкова. М.: Современник, 1979.

202. Теляковский В. А. Дневники Директора Императорских театров. 1913–1917. М.: «АРТ», 2017.

203. Ткачев Т. Я. Нет конца безумию, нет границы бедствию: (Полевой дневник военного врача. 1914–1916 годы) // Подъём. – 2012. – № 12.

204- Толстая С. Воспоминания: дневники. М.: РИПОЛ классик,

2013.

205. ТырковаА. В. Петроградский дневник ⁄ Публикация М. Ю. Сорокиной // Звенья. Исторический альманах. Вып. 2. СПб., 1992.

206. Устами Буниных: Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны и другие архивные материалы. В трех томах. ⁄ Под ред. Милицы Грин. Посев, 1977. Т. 1–3.

207. Устрялов Н. В. Былое – революция 1917 г. (1890-е – 1919 гг.): Воспоминания и дневниковые записи ⁄ Н. В. Устрялов. – М.: АНКИЛ, 2000.

208. Устрялов Н. В. Белый Омск. Дневник колчаковца. // Альманах «Русское прошлое». 1991. № 2. СПб.: Изд. советско-американского СП «Свелен». С. 283–338.

209. Фёдор Степун. Письма. Составление, археографическая работа, комментарии, вступительные статьи к тому и всем разделам В. К. Кантора. (Серия «Российские Пропилеи») – М.: РОССПЭН, 2013.

210. ФибихД. В. Двужильная Россия: дневники и воспоминания ⁄ Публ. М. Ю. Дремач. М.: Первое сентября, 2010.

211. Фидлер Ф. Ф. Из мира литераторов: характеры и суждения. М.: НЛО, 2008.

212. Финдейзен Н. Ф. Дневники. 1915–1920. СПб.: Дмитрий Буланин, 2016.

213. Финдейзен Н. Ф. Дневники, 1909–1914. СПб.: Дмитрий Буланин, 2013.

214. Фронтовой дневник (1 мая – 31 декабря 1915 года) ⁄ прапорщик Н. С. Кузнецов. ИП Шурыгин В. Е., 2015.

215. Фронтовой дневник (1 мая – 31 декабря 1915 года) ⁄ прапорщик Н. С. Кузнецов. ИП Шурыгин В. Е., 2015.

216. Фуллер У. Внутренний враг: Шпиономания и закат императорской России ⁄ Авторизованный пер. с английского М. Маликовой. – М.: Новое литературное обозрение, 2009.

217. Фурманов Д. А. Дневник: 1914–1916. – М.: Кучково поле, 2015.

218. Хин-Гольдовская Р. М. Из дневников 1913–1917 гг. ⁄ Пред, и публ. Е. Б. Коркиной // Минувшее. Вып. 21. СПб., 1997. С. 521–598.

219. Хин-Гольдовская Р. М. Очарованье старины: Из дневников ⁄ Публ. М. М. Ситковецкой // Грани. 1992. № 163. С. 172–226; 1994. № 173. С. 155–207; 1995. № 177. С. 167–210.

220. Хин-Гольдовская Р. М. Промелькнувшие силуэты (из дневников) // Встречи с прошлым. Выпуск 6. М., 1988.

221. Хин-Гольдовская Р. М. Три фрагмента из дневника // Археографический ежегодник за 1980 г. М., 1981. С. 315–316.

222. Царская армия и период мировой войны и Февральской революции (Материалы к изучению истории империалистической и гражданской войны). Казань: Татиздат, 1932.

223. Чеботарева В. В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918 // Новый журнал. Кн. 181, 182. Нью-Йорк, 1990.

224. Чуковский К. И. Дневник. В 3-х томах. М.: ПРОЗАиК, 2011.

225. Шереметева О. Г. Дневник и воспоминания ⁄ Вступ. ст. Г. И. Вздорнова М.: Индрик, 2005. 206 с.

226. Шингарев А. И. Исполинская нечаевщина охватила Россию // Дружба народов. 1993, № 8.

227. Шуберская Е. М. Дневник командировки в Германию для осмотра русских военнопленных в июле-октябре 1916 года. – Пг.: Государственная типография, 1917.

228. Щапов Н. М. Я верил в Россию…: семейная история и воспоминания. М.: Мосгорархив, 1998.

229. Щапов Н. М. Я верил в Россию… Семейная история и воспоминания. – М.: Издательство объединения «Мосгорархив», 1998.

230. Щоденник 1вана Ярошенка за 1915–1917 рр. // Велика вшна 1914–1918 рр. i Украша: У двох книгах. – Кн. 2: Мовою докуменпв i свщчень. К.: ТОВ Вид-во «КЛЮ», 2015. – С. 643–653.

Content

Роман Меркулов
Империя в войне. Свидетельства очевидцев

Предисловие

1914

Хронология

17 июля. Мобилизация

19 июля. Сухой закон

19–24 июля. Война с Германией и Австро-Венгрией

20 июля. Верховный главнокомандующий

26 июля. Государственная Дума и российское общество

30 июля – 2 августа. Чехи, словаки и поляки

4 августа – 1 сентября. Поход в Восточную Пруссию

18 августа. Новая столица

6 августа —13 сентября. Галицийская битва

14 сентября. Дарданеллы закрыты

15 сентября – 26 октября. Варшава

10 октября. «Немецкий погром»

16 октября. «Севастопольская побудка»

29 октября – 6 декабря. Лодзь и Краков

5 ноября. Реванш на море

18 ноября – 1 декабря. Лиманова – Лапанов

9—25 декабря. Сыракамышское сражение

Свидетельства очевидцев

Июль

В. К. Нейман, 17 июля

А. П. Дитрих, 17 июля

С. С. Прокофьев, 18 июля

В. А. Меркушов, 19 июля

И. С. Ильин, 19 июля

М. С. Анисимов, 19 июля

Р. М. Хин-Гольдовская, 19 июля

М. К. Лемке, 20 июля

Л. В. Саянский, 20 июля

Е. Манакова, 20 июля

Ю. В. Арсеньев, 21 июля

Т. Л. Сухотина-Толстая, 21 июля

«Одесские новости», 21 июля

«Донецкая жизнь», 22 июля

«Харбинский вестник», 22 июля

«Петербургский листок», 23 июля

М. Л. Казем-Бек, 24 июля

Н. А. Иванова, 24 июля

Б. В. Никольский, 25 июля

Н. Н. Врангель, 25 июля

«Русское слово», 26 июля

«Новое время», 27 июля

П. Е. Мельгунова, 28 июля

В. Меньшов, 29 июля

«Петербургский листок», 30 июля

С. В. Быковский, 31 июля

Август

В. Меньшов, 1 августа

3. Н. Гиппиус, 2 августа

«Новое время», 2 августа

«Русское слово», 3 августа

М. Л. Казем-Бек, 4 августа

«Петербургский листок», 5 августа

В. А. Теляковский, 6 августа

Р. М. Хин-Гольдовская, 7 августа

Е. Манакова, 8 августа

С. В. Быковский, 9 августа

Н. А. Миротворская, 10 августа

К. И. Звирбул, 11 августа

С. И. Вавилов, 12 августа

«Петербургский листок», 14 августа

Г. А. Гоштовт, 15 августа

Б. В. Никольский, 16 августа

Н. М. Щапов, 17 августа

«Петербургский листок», 18 августа

Николай II, 18 августа

«Новое время», 19 августа

Н. Н. Врангель, 19 августа

Н. И. Иванова, 19 августа

В. А. Сухомлинов, 20 августа

И. С. Ильин, 20 августа

«Донецкая жизнь», 20 августа

«Русское слово», 21 августа

И. В. Карпов, 21 августа

Л. Н. Пунин, 22 августа

С. П. Мельгунов, 23 августа

«Одесские новости», 24 августа

М. Л. Мирчин, 25 августа

М. М. Пришвин, 26 августа

«Петроградский листок», 26 августа

П. Е. Мельгунова, 26 августа

Т. Я. Ткачев 28 августа

Н. И. Реморов, 30 августа

В. П. Кравков, 31 августа

Сентябрь

Н. Н. Врангель, 1 сентября

«Приходской листок», 2 сентября

«Приднепровский край», 3 сентября

М. М. Пришвин, 4 сентября

«Группа», 5 сентября

О. Козельский, 6 сентября

«Голос Москвы», 7 сентября

«Правительственный вестник», 8 сентября

П. Е. Мельгунова, 9 сентября

«Трудовая копейка», 9 сентября

В. А. Сухомлинов, 9 сентября

В. П. Кравков, 10 сентября

С. И. Вавилов, 11 сентября

М. Л. Казем-Бек, 12 сентября

Н. А. Кудашев, 13 сентября

«Московская газета», 15 сентября

«Южная копейка», 16 сентября

В. А. Меркушов, 18 сентября

К. К. Романов, 19 сентября

Н. А. Иванова, 22 сентября

«Раннее утро», 23 сентября

«Новое время», 23 сентября

От Главного Управления Генерального Штаба, 25 сентября

«Новое время», 25 сентября

Л. В. Саянский, 26 сентября

Б. П. Трифон, 27 сентября

И. В. Карпов, 28 сентября

3. Н. Гиппиус, 29 сентября

Д. В. Фибих, 30 сентября

Октябрь

Л. В. Саянский, 1–2 октября

О. Козельский, 3 октября

В. А. Теляковский, 4 октября

И. В. Карпов, 6 октября

М. С. Анисимов, 7 октября

И. С. Ильин, 8 октября

Н. И. Иванова, 8 октября

Н. А. Кудашев, 9 октября

Ю. В. Буторова, 10 октября

Н. А. Миротворская, 12 октября

Н. Н. Врангель, 13 октября

Т. Я. Ткачев, 14 октября

В. К. Нейман, 16 октября

Николай II, 17 октября

В. П. Кравков, 17 октября

«Донецкая жизнь», 18 октября

С. П. Мельгунов, 20 октября

А. С. Арутюнов, 21–22 октября

М. Л. Казем-Бек, 23 октября

«Коля», 25 октября

Р. М. Хин-Гольдовская, 2 6 октября

А. В. Романов, 28 октября

«Утро России», 29 октября

Н. И. Реморов, 30 октября

Ноябрь

Н. Н. Врангель, 1 ноября

Л. В. Саянский, 1 ноября

«Новое время», 2 ноября

И. Е. Мельгунова, 3 ноября

М. С. Анисимов, 4 ноября

А. С. Серебровский, 6 ноября

«Русское слово», 8 ноября

В. П. Кравков, 9 ноября

Николай II, 9 ноября

Н. А. Кудашев, 10 ноября

М. Л. Казем-Бек, 10 ноября

«Раннее утро», 10 ноября

Г. Л. Гар, 12 ноября

«Алтайское дело», 12 ноября

Н. Н. Врангель, 14 ноября

Ю. В. Буторова, 15 ноября

«Русское слово», 15 ноября

«Муравтичка», 16 ноября

Т. Я. Ткачев, 17 ноября

О. Козельский, 19 ноября

Александра Федоровна, 20 ноября

Ф. А. Степун, 20 ноября

«Московская копейка», 22 ноября

«Утро», 23 ноября

Н. Д. Мурсатов, 25 ноября

И. С. Ильин, 26 ноября

Р. М. Хин-Гольдовская, 27 ноября

Д. В. Фибих, 28 ноября

В. М. Векилова, 30 ноября

Декабрь

Т. Я. Ткачев, 1 декабря

М. С. Анисимов, 3 декабря

В. П. Кравков, 4 декабря

Н. А. Митурич, 5 декабря

С. И. Вавилов, 6 декабря

Н. Д. Мурсатов, 7 декабря

«Русское слово», 7 декабря

В. А. Теляковский, 9 декабря

«Голос Москвы», 10 декабря

Н. И. Реморов, 12 декабря

А. Н. Савин, 13 декабря

3. Н. Гиппиус, 14 декабря

«Северокавказский край», 16 декабря

А. В. Романов, 16 декабря

А. Колоярцев, 17 декабря

А. С. Арутюнов, 17 декабря

И. С. Ильин, 19 декабря

Ф. Ф. Фидлер, 20 декабря

А. Н. Бенуа, 21 декабря

М. Л. Казем-Бек, 23 декабря

С. И. Зимин, 24 декабря

В. А. Меркушов, 25 декабря

«Петроградский листок», 27 декабря

«Московская газета», 29 декабря

«Голос Москвы», 30 декабря

Николай II, 31 декабря

1915

Хронология

7 января – 2 апреля. «Резиновая война»

25 января – 9 февраля. Мазурские озера

7 февраля —17 марта. Реванш

9 марта. Перемышль

18 марта. Военный суд приговаривает полковника Мясоедова к смерти

7–8 апреля. «Мясной бунт» в Петрограде и «хлебный бунт» в Москве

14–24 апреля. Либава

19 апреля – 2 июня. Горлице

27–29 мая. «Немецкий погром»

12 июня. «Снарядный голод»

16 июня – и августа. Начало «Великого отступления»

27 июня. Земгор и ВПК

19 июля. «Прогрессивный блок»

26 июля – 8 августа. Рижский пролив

28–31 июля. Расстрел в Иваново-Вознесенске

23 августа. Новый верховный главнокомандующий

8 сентября. Болгарская мобилизация

16 сентября. Фронт стабилизируется

6 октября. Мятеж на «Гангуте»

15 декабря. Приезд фрейлины

17 октября. Персидский поход

28 декабря – 6 января. Кеприкейское сражение

Свидетельства очевидцев

Январь

«Новое время», 1 января

Е. Е. Лансере, 2 января

А. А. Жданова, 4 января

А. С. Арутюнов, 5 января

М. С. Анисимов, 7 января

Н. А. Кудашев, 8 января

В. Галафеева, 9 января

В. А. Теляковский, 10 января

В. П. Кравков, 12 января

«Раннее утро», 14 января

«Русское слово», 15 января

Е. Манакова, 17 января

А. Е. Снесарев, 19 января

А. В. Романов, 20 января

«Петроградский листок», 23 января

Ф. А. Степун, 28 января

И. С. Ильин, 29 января

П. М. Мельгунова, 31 января

Февраль

Н. А. Кудашев 1 февраля

Т. Я. Ткачев, 5 февраля

Н. Н. Янушкевич, 5 февраля

Николай II, 6 февраля

В. П. Кравков, 8 февраля

Г. А. Князев, 8 февраля

С. И. Вавилов, 10 февраля

Б. Куртасин, 10 февраля

М. М. Пришвин, 11 февраля

А. Е. Снесарев, 13 февраля

«Новое время», 14 февраля

М. С. Анисимов, 17 февраля

«Русские ведомости», 19 февраля

3. В. Арапова, 22 февраля

И. С. Ильин, 22 февраля

Р. М. Хин-Гольдовская, 23 февраля

«Московская копейка», 23 февраля

«Раннее утро», 25 февраля

В. А. Теляковский, 26 февраля

Март

«Раннее утро», 1 марта

Н. Н. Врангель, 2 марта

М. С. Анисимов, 3 марта

В. А. Сухомлинов, 4 марта

В. П. Кравков, 5 марта

С. П. Мельгунов, 5 марта

В. М. Векилова, 5 марта

«Русские ведомости», 7 марта

Николай II, 9 марта

О. В. Саводник, 10 марта

Н. А. Кудашев, 12 марта

Э. А. Верцинский, 13 марта

«Новое время», 15 марта

Н. И. Реморов, 16 марта

Б. П. Апрелев, 17 марта

Л. А. Тихомиров, 19 марта

«Вестник Союза Русского Народа», 20 марта

А. В. Орешников, 21 марта

С. Смирнов, 22 марта

И. А., 23 марта

Т. Я. Ткачев, 24 марта

С. И. Вавилов, 25 марта

«Столичная молва», 26 марта

В. А. Теляковский, 27 марта

А. А. Жданова, 29 марта

Н. М. Брадис, 30 марта

Апрель 3. Н. Гиппиус, 1 апреля

В. А. Теляковский, 2 апреля

В. Меньшов, 3 апреля

«Саратовская жизнь», 4 апреля

«Новое время», 5 апреля

А. В. Орешников, 6 апреля

Н. М. Брадис, 7 апреля

Е. С. Топалова, 8 апреля

И. С. Ильин, 10 апреля

Николай II, 10 апреля

Ф. А. Степун, 10 апреля

«Раннее утро», 12 апреля

М. М. Пришвин, 12 апреля

П. Г., 13 апреля

«Новое время», 14 апреля

А. А. Жданова, 15 апреля

Н. Н. Врангель, 16 апреля

Н.А. Кудашев, 17 апреля

Т. Я. Ткачев, 19 апреля

Н. И. Реморов, 20 апреля

Д. А. Фурманов, 20 апреля

«Русское слово», 22 апреля

М. С. Анисимов, 23 апреля

«Новое время», 25 апреля

В. П. Кравков, 25 апреля

Н. Н. Янушкевич, 27 апреля

С. И. Вавилов, 28 апреля

Л. А. Тихомиров, 28 апреля

С. П. Мельгунов, 28 апреля

Н. А. Афиногенов, 29 апреля

А. Н. Савин, 30 апреля

Май

М. С. Анисимов, 1 мая

Т. Я. Ткачев, 2 мая

П. Осипов, 3 мая

В. П. Кравков, 5 мая

«Новое время», 7 мая

Н. А. Кудашев, 7 мая

Николай II, 8 мая

Ю. В. Буторова, 9 мая

Н. М. Брадис 11 мая

В. Н. Чижов, 12 мая

«Всеобщая газета», 14 мая

3. Н. Гиппиус, 15 мая

Ф. А. Степун, 16 мая

С. И. Вавилов, 18 мая

Н. С. Кузнецов, 20 мая

Н. Н. Врангель, 21 мая

«Иркутская жизнь», 22 мая

Б. В. Никольский, 24 мая

«Петроградский листок», 25 мая

А. А. Жданова, 26 мая

И. С. Ильин, 28 мая

А. В. Орешников, 28 мая

С. П. Мельгунов, 28 мая

«Ведомости московского градоначальства», 29 мая

Р. М. Хин-Гольдовская, 30–31 мая

Июнь

Л. А. Тихомиров, 1 июня

Н. Н. Врангель, 2 июня

В. Шевелев, 3 июня

«Вечерний курьер», 5 июня

С. И. Вавилов, 5 июня

«Русское слово», 6 июня

В. П. Кравков, 7 июня

М. М. Пришвин, 9 июня

В. А. Сухомлинов, 10 июня

В. М. Векилова, 11 июня

В. А. Теляковский, 12 июня

Н. Ф. Финдейзен, 13 июня

А. В. Тыркова-Вильямс, 14 июня

«Новое время», 15 июня

Н. А. Афиногенов, 19 июня

В. Меньшов, 20 июня

3. А. Денисьевская, 20 июня

Ф. А. Степун, 20 июня

Р. М. Хин-Гольдовская, 21 июня

А. А. Жданова, 22 июня

«Вечерний курьер», 23 июня

В. П. Кравков, 24 июня

«Вечерний курьер», 26 июня

Н. С. Кузнецов, 28 июня

Июль

А. А. Штукатуров, 1 июля

Н. А. Миротворская, 2 июля

Н. В. X., 3 июля

«Раннее утро», 4 июля

Н. А. Кудашев, 5 июля

Н. А. Афиногенов, 5 июля

«Вечерний курьер», 6 июля

Н. С. Кузнецов, 8 июля

«Новое время», 9 июля

Е. С. Топалова, 10 июля

Н. Ф. Финдейзен, 12 июля

В. А. Меркушев, 13 июля

В. П. Кравков, 14 июля

А. А. Жданова, 15 июля

«Вечерний курьер», 16 июля

С. И. Вавилов, 17 июля

А. В. Тыркова-Вильямс, 17 июля

А. В. Орешников, 20 июля

Л. А. Тихомиров, 21 июля

В. А. Теляковский, 21 июля

«Вечерний курьер», 22 июля

3. Н. Гиппиус, 23 июля

«Русское слово», 24 июля

М. М. Богословский, 24 июля

Т. Я. Ткачев, 25 июля

М. С. Анисимов, 26 июля

Г. Е. Андреев, 28 июля

Ф. Ф. Фидлер, 30 июля

Август

«Русское слово», 1 августа

Н. С. Кузнецов, 2 августа

Е. Д. Чернышев, 3 августа

«Новое время», 4 августа

B. П. Кравков, 6 августа

«Раннее утро», 8 марта

C. Р. Минцлов, 9 августа

Л. А. Тихомиров, 9 августа

«Трудовая копейка», 9 августа

Г. Л. Гар, 10 августа

С. И. Вавилов, 11 августа

А. А. Штукатуров, 13 августа

Т. Я. Ткачев, 13 августа

Н. А. Кудашев, 13 августа

А. В. Тыркова-Вильямс, 14 августа

Д. А. Фурманов, 15 августа

«Петроградский листок», 16 августа

«Русское слово», 16 августа

А. В. Орешников, 16 августа

«Раннее утро», 17 августа

Московская городская дума, 18 августа

М. М. Богословский, 19 августа

Ю. В. Буторова, 20 августа

И. А. Бунин, 21 августа

В. А. Теляковский, 22 августа

Николай II, 23 августа

Приказ Армии и Флоту, 23 августа

М. М. Пришвин, 23 августа

«Петроградский листок», 24 августа

Т. Д. Макукит, 25 августа

Т. Шевченко, 27 августа

А. Н. Савин, 27 августа

М. С. Анисимов, 28 августа

А. В. Жиркевич, 31 августа

Сентябрь

С. Р. Минцлов, 1 сентября

А. А. Штукатуров, 3 сентября

Н. А. Афиногенов, 3 сентября

«Новое время», 4 сентября

3. Н. Гиппиус, 4 сентября

М. М. Пришвин, 5 сентября

Н. Д. Тальберг, 5 сентября

«Столичная молва», 7 сентября

М. М. Богословский, 8 сентября

Николай II, 9 сентября

И. С. Ильин, 10 сентября

Г. Л. Гар, 11 сентября

С. И. Вавилов, 12 сентября

А. Н. Савин, 13 сентября

Н. Ф. Финдейзен, 14 сентября

X. Шафиков, 15 сентября

Неизвестный, 16 сентября

А. Н. Куропаткин, 17 сентября

Т. Я. Ткачев, 18 сентября

А. В. Орешников, 19 сентября

«Вечерний курьер», 21 сентября

В. П. Кравков, 21 сентября

Ф. Ф. Фидлер, 22 сентября

В. А. Теляковский, 24 сентября

А. В. Тыркова-Вильямс, 25 сентября

«Вечерний курьер», 25 сентября

Р. М. Хин-Гольдовская, 25 сентября

«Русские ведомости», 27 сентября

Д. А. Фурманов, 29 сентября

Октябрь

И. М. Гамов, 1 октября

В. Орлов, 2 октября

«Петроградские ведомости», 3 октября

А. В. Тыркова-Вильямс, 5 октября

«Рязанская жизнь», 7 октября

Н. С. Кузнецов, 7 октября

Н. А. Кудашев, 8 октября

Д. А. Фурманов, 10 октября

С. П. Мельгунов, 11–12 октября

С. И. Вавилов, 14 октября

А. А. Штукатуров, 16 октября

«Кремль Иловайского», 16 октября

«Новое время», 17 октября

М. М. Богословский, 17 октября

В. П. Кравков, 18 октября

А. В. Орешников, 19 октября

М. С. Анисимов, 20 октября

«Раннее утро», 23 октября

«Петроградский листок», 25 октября

Николай II, 25 октября

М. М. Пришвин, 26 октября

М. К. Лемке, 27 октября

«Вестник юга», 29 октября

Ноябрь

М. М. Бажанов, 1 ноября

С. И. Вавилов, 3 ноября

«Раннее утро», 5 ноября

М. С. Анисимов, 8 ноября

С. Б. Веселовский, 10 ноября

Николай II, 11 ноября

А. А. Штукатуров, 11 ноября

С. П. Мельгунов, 12 ноября

В. П. Кравков, 13 ноября

Р. М. Хин-Гольдовская, 15 ноября

«Раннее утро», 17 ноября

А. В. Жиркевич, 18 ноября

В. А. Теляковский, 20 ноября

«Петроградский листок», 21 ноября

Ф. Ф. Фидлер, 22 ноября

3. Н. Гиппиус, 23 ноября

«Новое время», 24 ноября

А. Н. Савин, 24 ноября

«Раннее утро», 25 ноября

М. К. Лемке, 26 ноября

Н. И. Реморов, 27 ноября

А. В. Орешников, 28 ноября

М. М. Богословский, 30 ноября

Декабрь

М. С. Анисимов, 1 декабря

С. И. Вавилов, 3 декабря

Д. А. Фурманов, 5 декабря

«Вечерний курьер», 6 декабря

С. Б. Веселовский, 7 декабря

Н. И. Реморов, 8 декабря

С. П. Мельгунов, 10 декабря

А. А. Штукатуров, 12 декабря

Г. Л. Гар, 14 декабря

Ш. Фаткуллин, 15 декабря

А. А. Штукатуров, 16 декабря

Аноним, 17 декабря

А. В. Орешников, 18–20 декабря

А. Е. Снесарев, 19 декабря

«Новое время», 22 декабря

В. А. Теляковский, 23 декабря

И. Мазуров, 26 декабря

М. К. Лемке, 27 декабря

«Новое время», 29 декабря

Николай II, 31 декабря

1916

Хронология

18 января. Новый премьер

3 февраля. Эрзерум

14–16 февраля. «Бабий бунт» в Баку

5—16 марта. Нарочь

5 апреля. Трапезунд

21 апреля. Арест бывшего военного министра

22 мая – 7 сентября. Бои на Востоке

4 июля. Восстание в российской Средней Азии

7 июля. Новый министр иностранных дел

14 августа. Румыны

16 сентября. Протопоповщина

7 октября. «Императрица Мария»

19 октября. Заем

26 октября. Архангельск

1 ноября. «Глупость или измена?»

9 ноября. «Сахарный бунт»

18 ноября. «Черта оседлости» упразднена?

29 ноября. «Продразверстка»

2 декабря. Еще одна Васильчикова

17 декабря. «Старец»

23–29 декабря. «Рождественская битва»

Свидетельства очевидцев

Январь

С. П. Мельгунов, 1 января

Л. А. Тихомиров, 2 января

И. С. Ильин, 3 января

Л. Б. Мартынова, 4 января

Чернышев, 6 января

«Русское слово», 7 января

Е. Ф. Дюбюк, 8 января

«Вечерний курьер», 8 января

А. Г., 10 января

В. П. Кравков, 13 января

М. К. Лемке, 16 января

«Раннее утро», 17 января

Николай II, 18 января

С. И. Вавилов, 19 января

В. А. Теляковский, 22–23 января

«Русское слово», 23 января

М. М. Пришвин, 25 января

3. Н. Гиппиус, 26 января

А. В. Тыркова-Вильямс, 27 января

М. М. Богословский, 29 января

«Новое время», 31 января

Февраль

Л. А. Тихомиров, 1 февраля

И. И. Тиханович-Савицкий, 2 февраля

В. А. Теляковский, 4 февраля

«Российский гражданин», 4 февраля

«Новое время», 5 февраля

«Вечерний курьер», 7 февраля

Николай II, 9 февраля

«Петроградский листок», 10 февраля

С. Смирнов, 10 февраля

А. В. Орешников, 10–11 февраля

«Русские ведомости», 12 февраля

М. М. Пришвин, 14 февраля

Д. А. Фурманов, 15 февраля

А. Чесноков, 16 февраля

Б. В. Никольский, 18 февраля

М. К. Лемке, 21 февраля

А. В. Тыркова-Вильямс, 22 февраля

«Русское слово», 24 февраля

Е. Ф. Дюбюк, 26 февраля

М. Беляев, 27 февраля

«Утро России», 28 февраля

Март

Р. М. Хин-Гольдовская, 1 марта

«Новое время», 3 марта

С. И. Вавилов, 4 марта

С. Г. Уралов, 5–6 марта

В. А. Теляковский, 7 марта

Николай II, 7 марта

В. П. Кравков, 8–9 марта

А. Е. Снесарев, и марта

И. С. Ильин, 11 марта

М. К. Лемке, 13–14 марта

И. Ратников, 16 марта

«Новое время», 17 марта

М. М. Богословский, 17 марта

А. В. Орешников, 18 марта

А. В. Жиркевич, 20 марта

Т. Л. Сухотина-Толстая, 21 марта

М. М. Пришвин, 21 марта

Бунин И. А., 22 марта

Е. Ф. Дюбюк, 22 марта

«Новое время», 23 марта

А. Бакулин, 25 марта

Г. Романов, 25 марта

«Раннее утро», 29 марта

«Трудовая копейка», 30 марта

Апрель

«Петроградский листок», 1 апреля

А. В. Жиркевич, 2 апреля

И. А. Бунин, 5 апреля

«Петроградский листок», 6 апреля

«Вечерний курьер», 7 апреля

A. В. Орешников, 8 апреля

В. Н. Чижов, 9 апреля

B. И. Степанов, 10 апреля

Д. А. Фурманов, 11 апреля

Г. А. Князев, 11 апреля

М. М. Богословский, 12 апреля

Е. Ф. Дюбюк, 14 апреля

Л. А. Тихомиров, 16 апреля

В. А. Теляковский, 17–18 апреля

И. С. Ильин, 19 апреля

«Вечерний курьер», 19 апреля

«Новое время», 21 апреля

М. К. Лемке, 22 апреля

В. П. Кравков, 23 апреля

М. М. Пришвин, 24 апреля

А. Е. Снесарев, 24 апреля

«Русское слово», 25 апреля

«Русское слово», 27 апреля

«Вечерний курьер», 29 апреля

Май

М. К. Лемке, 1 мая

С. И. Вавилов, 2 мая

А. Бакулин, 3 мая

«Вечерний курьер», 5 мая

Г. Л. Гар, 7 мая

«Новое время», 8 мая

К. В. Ананьев, 10 мая

Ю. В. Буторова, 11 мая

«Новое время», 11 мая

В. П. Кравков, 12 мая

П. Борисов, 15 мая

«Петроградский листок», 16 мая

М. М. Богословский, 17 мая

«Вечерний курьер», 21 мая

В. И. Волков, 22 мая

Б. В. Никольский, 22 мая

В. А. Теляковский, 23 мая

Е. Ф. Дюбюк, 24 мая

А. В. Жиркевич, 25 мая

М. С. Анисимов, 25 мая

«Трудовая копейка», 26 мая

Р. М. Хин-Гольдовская, 27 мая

Л. А. Тихомиров, 29 мая

«Новое время», 31 мая

Июнь

«Новое время», 1 июня

«Вечерний курьер», 2 июня

М. М. Богословский, 4 июня

Б. В. Никольский, 6 июня

Е. Ф. Дюбюк, 7 июня

М. М. Пришвин, 8 июня

Л. А. Тихомиров, 10 июня

«Вечерний курьер», 12 июня

А. Бакулин, 14 июня

С. И. Вавилов, 17 июня

А. Е. Снесарев, 19 июня

«Раннее утро», 19 июня

А. В. Орешников, 20 июня

М. С. Анисимов, 21–22 июня

В. П. Кравков, 23 июня

Р. М. Хин-Гольдовская, 24 июня

«Новое время», 24 июня

В. А. Теляковский, 25 июня

«Столичная молва», 27 июня

Чернышев, 28 июня

А. Булгачев, 30 июня

Николай II, 30 июня

Июль

И. С. Ильин, 1 июля

«Раннее утро», 2 июля

«Петроградский листок», 3 июля

А. Е. Снесарев, 4 июля

A. В. Жиркевич, 5 июля

«Вечерний курьер», 7 июля

B. П. Кравков, 10 июля

М. М. Богословский, 11 июля

М. С. Анисимов, 12 июля

Е. Ф. Дюбюк, 12 июля

«Российский гражданин», 13 июля

К. В. Ананьев, 15 июля

Н. Караушев, 17 июля

Н. В. Брешко-Брешковская, 19 июля

Б. В. Никольский, 20 июля

С. И. Вавилов, 20 июля

Е. М. Шуберская, 20 июля

В. А. Теляковский, 22 июля

Л. А. Тихомиров, 23 июля

Чернышев, 24 июля

Т. Кирьянов, 24 июля

А. В. Орешников, 25 июля

Е. Николаев, 31 июля

А. Н. Куропаткин, 31 июля

Август

И. С. Ильин, 1 августа

А. И. Куропаткин, 3 августа

М. М. Пришвин, 5 августа

Чернышев, 7 августа

Б. В. Никольский, 7 августа

М. М. Богословский, 8 августа

В. А. Теляковский, после 5 августа

«Российский гражданин», 8 августа

«Вечерний курьер», 10 августа

О. Н. Романова, 11 августа

«Новое время», 12 августа

«Трудовая копейка», 12 августа

В. П. Кравков, 13 августа

Е. Николаев, 13 августа

Н. В. Брешко-Брешковская, 15 августа

А. Е. Снесарев, 16 августа

«Трудовая копейка», 17 августа

Э. А. Верцинский, 18 августа

К. В. Ананьев, 19 августа

В. К. Нейман, 19 августа

Л. Б. Мартынова, 20 августа

С. П. Мельгунов, 20 августа

«Раннее утро», 22 августа

А. Булгачев, 23 августа

«Новое время», 24 августа

Е. Ф. Дюбюк, 26 августа

М. С. Елабужский, 28 августа

«Петроградский листок», 29 августа

С. И. Вавилов, 29 августа

«Русское слово», 30 августа

Сентябрь

С. Б. Веселовский, 1 сентября

А. Н. Куропаткин, 3 сентября

Н. А. Базили, 4 сентября

Е. М. Шуберская, 5 сентября

И. С. Ильин, 5 сентября

А. Н. Савин, 5 сентября

Э. А. Верцинский, 7 сентября

Т. Я. Ткачев, 8 сентября

М. С. Анисимов, 10 сентября

Чернышев, 10 сентября

В. К. Нейман, 12 сентября

«Новое время», 14 сентября

«Могилевский вестник», 14 сентября

В. П. Кравков, 18 сентября

В. А. Теляковский, 18 сентября

М. М. Богословский, 20 сентября

«Вечерний курьер», 21 сентября

К. И. Чуковский, 22 сентября

К. В. Ананьев, 24 сентября

А. В. Орешников, 24 сентября

«Новое время», 25 сентября

А. Н. Бенуа, 25 сентября

С. П. Мельгунов, 27 сентября

Е. Ф. Дюбюк, 29 сентября

А. Булгачёв, 30 сентября

«Новое время», 30 сентября

Октябрь

М. Д. Григорьева, 10 ктября

М. С. Анисимов, 2 октября

Е. М. Шуберская, 3–5 октября

«Петроградский листок», 4 октября

Г. Н. Трубецкой, 5 октября

А. Н. Бенуа, 6 октября

«Раннее утро», 6 октября

Н. Н. Пунин, 7 октября

А. Н. Савин, 7 октября

«Новое время», 10 октября

Николай II, 11 октября

В. П. Кравков, 11 октября

К. В. Ананьев, 11 октября

Д. В. Фибих, 14 октября

Т. Я. Ткачев 15 октября

Е. Т. Курохтин, 16 октября

3. Н. Гиппиус, 16 октября

А. Е. Снесарев, 17 октября

С. К. Глинка-Янчевский, 18 октября

А. В. Жиркевич, 20 октября

Е. Ф. Дюбюк, 20 октября

М. М. Пришвин, 21 октября

В. Г. Короленко, 23 октября

В. А. Теляковский, 25 октября

Л. А. Тихомиров, 26 октября

Неизвестный, 28 октября

А. М. Сиверс, 28 октября

Чернышев, 28 октября

М. М. Богословский, 31 октября

Ноябрь

П. Н. Милюков, 1 ноября

«Петроградский листок», 2 ноября

«Российский гражданин», 2 ноября

3. Н. Гиппиус, 4 ноября

А. В. Тыркова-Вильямс, 4 ноября

А. Н. Савин, 6 ноября

А. Н. Бенуа, 6 ноября

В. Г. Короленко, 6 ноября

Н. Н. Пунин, 6 ноября

Е. Ф. Дюбюк, 7 ноября

В. В. Морковников, 9 ноября

Николай II, 9 ноября

Ф. А. Степун, 12 ноября

«Новое время», 12 ноября

«Раннее утро», 15 ноября

К. Аркадский, 15 ноября

В. А. Теляковский, 18 ноября

В. М. Пуришкевич, 19 ноября

А. В. Орешников, 20 ноября

А. М. Сиверс, 22 ноября

К. В. Ананьев, 22 ноября

М. М. Богословский, 23 ноября

A. Первушин, 23 ноября

B. П. Кравков, 24 ноября

Д. В. Фибих, 24 ноября

С. И. Вавилов, 25 ноября

М. С. Анисимов, 27 ноября

Н. В. Устрялов, 27 ноября

М. М. Пришвин, 27 ноября

А. Жуков, 27 ноября

Неизвестный, 27 ноября

Р. М. Хин-Гольдовская, 28 ноября

Декабрь

Е. Ф. Дюбюк, 1 декабря

Чернывшев, 2 декабря

К. Сахарук, 3 декабря

А. В. Орешников, 3 декабря

Р. М. Хин-Гольдовская, 3 декабря

Л. А. Тихомиров, 4 декабря

А. Е. Снесарев, 4 декабря

М. С. Анисимов, 5 декабря

Неизвестный, 6 декабря

В. Г. Короленко, 7 декабря

В. А. Теляковский, 7 декабря

Н. Н. Пунин, 9 декабря

«Новое время», 10 декабря

А. В. Тыркова-Вильямс, 12 декабря

К. В. Ананьев, 13 декабря

Д. Максимович, 13 декабря

М. Митроцкий, 13 декабря

Николай II, 13 декабря

Александра Федоровна, 14 декабря

А. Н. Бенуа, 15 декабря

И. В. Устрялов, 15 декабря

И. С. Ильин, 15 декабря

М. М. Богословский, 16 декабря

П. Н. Гащаев, 17 декабря

Л. И. Крылов, 17 декабря

В. Чеботарева, 17 декабря

С. С. Прокофьев, 18 декабря

«Раннее утро», 18 декабря

«Киевлянин», 19 декабря

О. Н. Романова, 19 декабря

Т. Л. Сухотина-Толстая, 20 декабря

А. Н. Савин, 20 декабря

«Вечерний курьер», 21 декабря

В. Г. Короленко, 22 декабря

А. В. Жиркевич, 24 декабря

Ф. А. Степун, 27 декабря

«Петроградский листок», 28 декабря

А. Булгачев, 31 декабря

1917

Хронология

9 января. Стачки

23 февраля. Бунт

27 февраля. Революция

1 марта. Приказ Номер Один

2–3 марта. «Двоевластие»

3—4 марта. Резня на флоте

7—8 марта. Арест царской семьи

10 марта. Новая Россия, новая армия

22 марта. Стоход

27 марта. «Заем Свободы» и эмиссия

3 апреля. Ленин

18 апреля – 2 мая. Правительственный кризис

2 мая. Барнаул

16–19 мая. Ударники

18 июня —15 июля. «Наступление Керенского»

2 июля. Кадеты уходят

3—7 июля. «Июльские дни»

12–15 августа. Государственное совещание

14–16 августа. Казань

19–24 августа. Рига

26 августа – 1 сентября. Корниловский мятеж

1—25 сентября. Российская Республика

29 сентября – 7 октября. «Альбион»

25–26 октября. «Переворот»

26 октября – 2 ноября. Гражданская война

4 ноября. Торжество

8 ноября – 4 декабря. Перемирие

12 ноября. Выборы

9 декабря. Война

14 декабря. Национализация банков

21–30 декабря. Иркутск

31 декабря. Захват посольства

Свидетельства очевидцев

Январь

А. Н. Бенуа, 1 января

И. И. Ренгартен, 2 января

«Новое время», 2 января

«Русское слово», 3 января

В. Г. Короленко, 4 января

«Русское слово», 5 января

Н. Ф. Финдейзен, 6 января

A. В. Шварц, 6 января

«Русское слово», 8 января

B. П. Кравков, 8 января

Н. В. Брешко-Брешковская, 8 января

В. Г. Смирнов, 8 января

А. Д. Беляев, 8 января

Е. X. Дампель, 9 января

В. А. Теляковский, 9 января

«Трудовая копейка», 9 января

И. Ф., 10 января

М. С. Анисимов, 12 января

С. Ястребцов, 12 января

Н. А. Миротворская, 13 января

И. С. Ильин, 14 января

Ф. А. Степун, 15 января

«Трудовая копейка», 16 января

Николай II, 18 января

Р. М. Хин-Гольдовская, 21 января

«Раннее утро», 24 января

В. Г. Короленко, 25 января

Л. А. Тихомиров, 28 января

В. Лентовский, 28 января

А. В. Орешников, 30 января

«Раннее утро», 31 января

Февраль В. П. Бирюков, 1 февраля

И. С. Ильин, 2 февраля

С. А. Толстая, 3 февраля

А. Е. Снесарев, 4 февраля

А. Н. Тройницкий, 6 февраля

Е. П. Мейендорф, 8 февраля

Н. М. Щапов, 8 февраля

«Раннее утро», 9 февраля

«Русские ведомости», 10 февраля

«Русское слово», 12 февраля

«Вечерний курьер», 14 февраля

Н. П. Окунев, 15 февраля

В. В. Шульгин, 15 февраля

«Новое время», 16 февраля

А.Д. Беляев, 17 февраля

Р. М. Хин-Гольдовская, 18 февраля

С. В. Хлудов, 20 февраля

М. С. Анисимов, 23 февраля

«Петроградский листок», 23 февраля

А. Н. Бенуа, 23 февраля

Н. Ф. Финдейзен, 24 февраля

С. С. Прокофьев, 24 февраля

Л. Б. Мартынова, 24 февраля

Е. П. Мейендорф, 24 февраля

«Киевская мысль», 25 февраля

3. Н. Гиппиус, 25 февраля

С. П. Мельгунов, 25 февраля

Н. А. Артоболевский, 25 февраля

С. П. Каблуков, 26 февраля

С. К. Островская, 26 февраля

А. А. Алелеков, 26 февраля

Н. А. Иванова, 26 февраля

В. Г. Болдырев, 27 февраля

Николай II, 27 февраля

П. А. Сабуров, 27 февраля

О. А. Бессарабова, 27 февраля

М. М. Пришвин, 27 февраля

В. Меньшов, 27 февраля

С. С. Прокофьев, 27 февраля

Г. А. Князев, 27 февраля

А. Н. Бенуа, 28 февраля

Б. В. Никольский, 28 февраля

«Известия Центрального Исполнительного Комитета и Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов», 28 февраля

3. Н. Гиппиус, 28 февраля

А. В. Тыркова-Вильямс, 28 февраля

П. А. Сабуров, 28 февраля

Г. А. Иванишин, 28 февраля

Е. П. Казанович, 28 февраля

В. Г. Болдырев, 28 февраля

Г. А. Князев, 28 февраля

С. П. Мельгунов, 28 февраля

Л. Б. Мартынова, 28 февраля

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 28 февраля

А. В. Орешников, 28 февраля

Е. А. Кладищева, 28 февраля

Н. В. Устрялов, 28 февраля – 1 марта

Март

Ю. В. Ломоносов, 1 марта

В. Г. Болдырев, 1 марта

М. М. Пришвин, 1 марта

Александра Федоровна, 2 марта

Николай II, 2 марта

Н. А. Артоболевский, 2 марта

М. Н. Лихарев, 2 марта

Л. Н. Андреев, 2 марта

«Русское слово», 3 марта

Т. Д. Ходолей-Рожкова, 3 марта

Ф. А. Степун, 4 марта

И. Давыдович, 4 марта

Ф. Я. Ростковский, 4 марта

И. И. Ренгартен, 4 марта

О. А. Бессарабова, 4 марта

И. А. Иванова, 4 марта

«Правда», 5 марта

О. В. Саводник, 5 марта

Д. В. Фибих, 5 марта

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 5 марта

А. Н. Куропаткин, 6 марта

М. С. Анисимов, 6 марта

3. А. Денисьевская, 6 марта

К. А. Аллендорф, 7марта

Е. И. Лакиер, 7 марта

Р. М. Хин-Гольдовская, 7 марта

М. Бакшис, 8 марта

«Новое время», 8 марта

«Вечерний курьер», 8 марта

Н. П. Окунев, 8 марта

А. Д. Беляев, 8 марта

A. И. Деникин, 8 марта

B. И. Селивачев, 9 марта

Е. Николаев, 9 марта

А. Н. Бенуа, 10 марта

«Раннее утро», 10 марта

Н. М. Мендельсон, и марта

А. Булгачев, 11 марта

К. В. Ананьев, 12 марта

С. Смирнов, 12 марта

С. И. Зимин, 12 марта

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 12 марта

А. И. Коноров, 12 марта

С. Б. Веселовский, 14 марта

Г. А. Иванишин, 15 марта

А. А. Столыпин, 15 марта

«Раннее утро», 15 марта

«Трудовая копейка», 15 марта

И. С. Ильин, 16–17 марта

А. Е. Снесарев, 17 марта

А. М. Сиверс, 18 марта

Н. Е. Агафонникова, 18 марта

С. П. Каблуков, 18 марта

«Новое время», 19 марта

«Вечерний курьер», 20 марта

Г. А. Князев, 21 марта

Н. В. Устрялов, 22 марта

Л. А. Бызов, 22 марта

А. В. Тыркова-Вильямс, 23 марта

В. Г. Короленко, 24 марта

С. Л. Марков, 24 марта

«Дело народа», 25 марта

Н. Ф. Финдейзен, 25 марта

Р. М. Хин-Гольдовская, 26 марта

В. П. Кравков, 27 марта

Н. П. Окунев, 27 марта

А. В. Орешников, 28 марта

М. М. Богословский, 30 марта

«Раннее утро», 31 марта

Апрель

«Правда», 1 апреля

«Новое время», 2 апреля

М. М. Богословский, 5 апреля

«Известия», 5 апреля

«Новое время», 5 апреля

Р. М. Хин-Гольдовская, 8 апреля

А. Е. Снесарев, 8 апреля

Е. И. Лакиер, 10 апреля

«Рабочая газета», 10 апреля

«Новое время», 11 апреля

«Речь», 12 апреля

Ф. Я. Ростковский, 13 апреля

«Новое время», 13 апреля

Ф. Бычков, 15 апреля

Н. А. Иванова, 16 апреля

И. С. Ильин, 17 апреля

«Новое время», 18 апреля

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 18 апреля

В. А. Теляковский, 19 апреля

«Новое время», 20 апреля

Н. П. Окунев, 20 апреля

Н. Ф. Финдейзен, 20 апреля

«Новое время», 21 апреля

А. Н. Бенуа, 21 апреля

Р. Ивнев, 22 апреля

«Вечерний курьер», 22 апреля

«Правда», 22 апреля

«Русское слово», 22 апреля

М. С. Анисимов, 23 апреля

«Петроградский листок», 24 апреля

А. Н. Куропаткин, 25 апреля

А. Н. Савин, 26 апреля

М. М. Пришвин, 27 апреля

«Новое время», 28 апреля

«Новое время», 30 апреля

А. Каменский, 30 апреля

Май

«Вечерний курьер», 1 мая

«Известия Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов», 2 мая

К. А. Аллендорф, 2 мая

«Вечерний курьер», 3 мая

А. М. Сиверс, 3 мая

И. Давыдович, 5 мая

И. С. Ильин, 6 мая

Н. В. Саводник, 6 мая

Григорьев, 7 мая

М. С. Анисимов, 7 мая

«Новое время», 9 мая

М. М. Пришвин, 9 мая

Р. М. Хин-Гольдовская, 9 мая

А. В. Жиркевич, 12 мая

«Трудовая копейка», 14 мая

А. Е. Снесарев, 14 мая

В. П. Кравков, 14 мая

Е. И. Лакиер, 16 мая

Ф. Я. Ростковский, 18 мая

«Петроградский листок», 19 мая

Неизвестный, 20 мая

Д. Я. Шаблев, 21 мая

«Новое время», 21 мая

Н. П. Окунев, 22 мая

«Речь», 25 мая

«Раннее утро», 26 мая

Р. Ивнев, 28 мая

Я. Козлов, 28 мая

«Правда», 31 мая

Июнь

«Петроградский листок», 1 июня

«Правда», 3 июня

И. Давыдович, 3 июня

«Раннее утро», 4 июня

«Русское слово», 6 июня

«Русская воля», 7 июня

М. М. Богословский, 7 июня

А. М. Сиверс, 8 июня

«Новое время», 9 июня

А. В. Орешников, 10 июня

«Петроградский листок», 14 июня

И. А. Бунин, 15 июня

И. С. Ильин, 15 июня

Н. Ф. Финдейзен, 16 июня

Л. А. Бызов, 17 июня

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 18 июня

«Газета для всех», 18 июня

М. С. Анисимов, 18 июня

А. А. Блок, 19 июня

Ф. Я. Ростковский, 20 июня

Н. Д. Соколов военному министру, 22 июня

Ф. Пухмарев, 23 июня

Р. Ивнев, 24 июня

«Новое время», 25 июня

«Петроградская газета», 25 июня

Н. П. Окунев, 26 июня

Е. И. Лакиер, 27 июня

«Новое время», 27 июня

«Правда», 27 июня

«Петроградский листок», 27 июня

Р. М. Хин-Гольдовская, 28 июня

«Петроградская газета», 29 июня

Июль

А. В. Тыркова-Вильямс, 1 июля

Август

«Вечерний курьер», 1 августа

М. М. Пришвин, 1 августа

Ф. Я. Ростковский, 3 августа

П. Е. Мельгунова, 3 августа

В. И. Селивачев, 4 августа

С. П. Каблуков, 4 августа

Бунин И. А., 4 августа

А. Е. Снесарев, 5 августа

С. Б. Веселовский, 8 августа

В. И. Потапов, в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, 8 августа

Фролов, в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, 10 августа

«Трудовая копейка», и августа

В. К. Бардиж, 12 августа

«Рабочая газета», 13 августа

Н. П. Окунев, 13 августа

«Вечерние новости», 14 августа

Г. А. Князев, 15 августа

А. В. Тыркова-Вильямс, 16 августа

«Русское слово», 17 августа

В. М. Голицын, 18 августа

М. М. Богословский, 18 августа

Н. Ф. Финдейзен, 20 августа

«Вечерний курьер», 21 августа

А. А. Блок, 21 августа

Н. М. Мендельсон, 23 августа

«Газета для всех», 23 августа

С. Н. Дурылин, 24 августа

«Газета для всех», 24 августа

«Слово», 25 августа

«Новое время», 28 августа

Н. Н. Пунин, 28 августа

М. С. Анисимов, 29 августа

«Новое время», 29 августа

«Русское слово» 29 августа

«Трудовая копейка», 29 августа

Б. В. Никольский, 29 августа

С. С. Прокофьев, 29 августа

Н. В. Устрялов, 30 августа

Р. М. Хин-Гольдовская, 30 августа

3. Н. Гиппиус, 31 августа

Сентябрь

Н. Н. Пунин, 1 сентября

П. Е. Мельгунова, 2 сентября

«Русские ведомости», 2 сентября

А. А. Столыпин, 3 сентября

«Вечернее время», 4 сентября

«Русское слово», 5 сентября

И. И. Ренгартен, 7 сентября

3. Н. Гиппиус, 7 сентября

«Газета для всех», 8 сентября

И. С. Ильин, 9 сентября

Р. Ивнев, 11 сентября

Н. П. Окунев, 12 сентября

«Вечерние новости, 13 сентября

«Новое время», 14 сентября

М. М. Пришвин, 14 сентября

В. К. Бардиж, 14 сентября

В. М. Голицын, 15 сентября

«Живое слово», 17 сентября

Е. И. Лакиер, 18 сентября

М. С. Чевеков, 19 сентября

«Газета для всех», 19 сентября

«Новое время», 20 сентября

Н. В. Устрялов, 22 сентября

Н. Печалин, в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, 22 сентября

Солдаты 3~й армии в Совет солдатских и рабочих депутатов, 23 сентября

Р. М. Хин-Гольдовская, 23 сентября

Ю. В. Готье, 24 сентября

Н. Ф. Финдейзен, 25 сентября

«Газета для всех», 26 сентября

М. М. Богословский, 26 сентября

С. П. Каблуков, 26 сентября

«Трудовая копейка», 27 сентября

«Живое слово», 28 сентября

М. С. Анисимов, 28 сентября

«Новое время», 30 сентября

«Вечерние новости», 30 сентября

Нелли, 30 сентября

Октябрь

«Газета для всех», 1 октября

«Новое время», 1 октября

П. Д. Кушников, 1 октября

М. С. Анисимов, 2 октября

«Живое слово», 3 октября

В. С. Смышляев, 4 октября

И. С. Ильин, 4 октября

«Новое время», у октября

Р. Ивнев, 7 октября

Г. А. Князев, 7 октября

«Живое слово», 8 октября

Н. Ф. Финдейзен, 8 октября

«Трудовая копейка», 10 октября

П. Е. Мельгунова, и октября

«Газета для всех», 12 октября

Баранов, 13 октября

Бунин И. А., 13 октября

«Петроградская газета», 14 октября

«Новое время», 14 октября

В. И. Вернадский, 15 октября

«Живое слово», 17 октября

«Газета для всех», 17 октября

«Новая жизнь», 18 октября

С. П. Каблуков, 18 октября

«Русские ведомости», 20 октября

Е. И. Лакиер, 20 октября

А. А. Столыпин, 21 октября

«Новое время», 22 октября

П. Е. Мельгунова, 23 октября

В. А. Амфитеатров-Кадашев, 23 октября

М. Д. Гагарина, 24 октября

Нелли, 24 октября

Н. П. Окунев, 25 октября

А. М. Ремизов, 25 октября

Н. Д. Зарин, 26 октября

Л. Н. Андреев, 26 октября

«Новая жизнь», 26 октября

М. С. Чевеков, 26 октября

Н. В. Устрялов, 27 октября

Ф. Я. Ростковский, 27 октября

И. И. Ярошенко, 27 октября

«Нижегородский листок», 27 октября

«Известия», 27 октября

Ю. В. Готье, 27 октября

А. В. Жиркевич, 27 октября

«Тульская молва», 28 октября

И. И. Ренгартен, 28 октября

С. В. Толстой, 28 октября

М. Панков, 28 октября

А. П. Будберг, 28 октября

Н. М. Мендельсон, 28 октября

О. А. Бессарабова, 28 октября

Р. М. Хин-Гольдовская, 28 октября

«Вперед!», 29 октября

Е. Б. Вахтангов, 29 октября

М. М. Богословский, 29 октября

Т. Д. Ходолей-Рожкова, 29 октября

М. М. Пришвин, 30 октября

В. П. Палей, 30 октября

3. Н. Гиппиус, 30 октября

А. В. Орешников, 30 октября

О. Г. Шереметева, 31 октября

А. М. Сиверс, 31 октября

«Известия», 31 октября

Ноябрь

«Правда», 1 ноября

С. В. Толстой, 1 ноября

«Рабочая газета», 2 ноября

Р. Ивнев, 3 ноября

3. Н. Гиппиус, 4 ноября

Бунин И. А., 4 ноября

«Рабочая газета», 6 ноября

«Русское слово», 8 ноября

Ю. В. Готье, 8 ноября

«Газета для всех», 10 ноября

Н. Е. Агафонникова, 11 ноября

М. Д. Гагарина, 13 ноября

Нелли, 14 ноября

В. П. Бирюков, 15 ноября

B. М. Голицын, 15 ноября

Н. М. Мендельсон, 16 ноября

C. П. Каблуков, 17 ноября

Е. И. Лакиер, 17 ноября

В. И. Вернадский, 18 ноября

«Правда», 18 ноября

Р. М. Хин-Гольдовская, 19 ноября

Л. А. Бызов, 19 ноября

«Русское слово», 19 ноября

С. Д. Мстиславский, 19 ноября

А. П. Будберг, 20 ноября

М. С. Чевеков, 21 ноября

«Ночь», 22 ноября

М. Панков, 22 ноября

Н. Д. Зарин, 24 ноября

«Русские ведомости», 25 ноября

Г. А. Князев, 26 ноября

А. Н. Бенуа, 26 ноября

Т. Д. Ходолей-Рожкова, 26 ноября

И. С. Ильин, 27 ноября

«Газета для всех», 28 ноября

В. А. Судейкина, 28 ноября

А. В. Тыркова-Вильямс, 28 ноября

Н. П. Окунев, 29 ноября

«Правда», 30 ноября

Декабрь

«Трудовая копейка», 1 декабря

П. Е. Мельгунова, 2 декабря

В. С. Смышляев, 4 декабря

3. Н. Гиппиус, 5 декабря

«Вечерняя почта», 5 декабря

«Вечерние новости», 5 декабря

П. Д. Кушников, 6 декабря

А. И. Шингарев, 8 декабря

Г. А. Князев, 9 декабря

«Вечерний курьер», 9 декабря

Е. И. Лакиер, 11 декабря

Л. 3. Бурлакова, 13 декабря

В. М. Голицын, 13 декабря

«Газета для всех», 13 декабря

Н. П. Окунев, 15 декабря

С. В. Толстой, 16 декабря

Ф. В. Винберг, 17 декабря

Ф. Я. Ростковский, 17 декабря

Р. М. Хин-Гольдовская, 18 декабря

А. Н. Бенуа, 20 декабря

«Вечерние новости», 21 декабря

«Дело народа», 22 декабря

Ю. В. Готье, 23 декабря

«Единство», 24 декабря

«Пятигорское эхо», 25 декабря

И. С. Ильин, 26 декабря

А. А. Несвицкий, 27 декабря

А. В. Тыркова-Вильямс, 27 декабря

А. П. Будберг, 29 декабря

«Южная газета», 29 декабря

«Наше единство», 30 декабря

«Дело народа», 31 декабря

А. В. Орешников, 31 декабря

1918

Хронология

6 января. Всероссийское Учредительное собрание

9 января. Независимость Украины

27–28 января. Переговоры

14 февраля. Переход от Юлианского на Григорианский календарь

18 февраля – 1 марта. «Удар кулаком»

22 февраля. «Ледяной поход»

3–8 марта. «Брестский мир»

Свидетельства очевидцев

Январь

А. М. Ремизов, 1 января

«Вечерний курьер», 2 января

Н. Н. Востокова, 3 января

С. В. Толстой, 4 января

Н. В. Устрялов, 4 января

А. В. Тыркова-Вильямс, 5 января

Н. М. Мендельсон, 6 января

3. Н. Гиппиус, 6 января

«Грядущий день», 6 января

«Правда», 6 января

П. Е. Мельгунова, 7 января

«Известия», /января

А. Н. Бенуа, 8 января

О. Г. Шереметева, 9 января

А. А. Блок, 11 января

А. В. Жиркевич, 12 января

Н. П. Окунев, 12 января

«Раннее утро», 14 января

С. М. Дубнов, 14 января

В. Г. Короленко, 15 января

Е. И. Лакиер, 17 января

Н. Л. Пташкина, 18 января

В. М. Голицын, 20 января

«Газета для всех», 2 о января

«Новое слово», 20 января

М. Д. Соколов, 21 января

И. С. Ильин, 22 января

Н. И. Зыков, 22 января

«Новое слово», 23 января

«Правда», 23 января

Ю. В. Готье, 26 января

«Наш век», 26 января

А. П. Будберг, 27 января

«Газета для всех», 30 января

«Раннее утро», 30 января

А. В. Орешников, 30 января

М. С. Чевеков, 30 января

Февраль

Ю. В. Готье, 14 февраля

М. Д. Соколов, 15 февраля

М. С. Чевеков, 16 февраля

«Новый день», 17 февраля

«Раннее утро», 19 февраля

М. М. Пришвин, 19 февраля

С. М. Дубнов, 19 февраля

О. А. Бессарабова, 21 февраля

Н. И. Зыков, 21 февраля

Ю. И. Букин, 21 февраля

3. Н. Гиппиус, 21 февраля

«Газета для всех», 21 февраля

Н. Ф. Финдейзен, 22 февраля

А. В. Орешников, 23 февраля

Н. П. Окунев, 23 февраля

В. Г. Короленко, 24 февраля

«Новое слово», 24 февраля

«Красная газета», 24 февраля

М. О. Меньшиков, 24 февраля

П. Е. Мельгунова, 25 февраля

Е. И. Лакиер, 25 февраля

О. В. Сиверс, 25 февраля

А. А. Блок, 26 февраля

«Ранее утро», 27 февраля

К. А. Аллендорф, 28 февраля

Март

Н. Ф. Финдейзен, 1 марта

М. О. Меньшиков, 2 марта

«Газета для всех», 3 марта

В. Г. Короленко, 4 марта

М. М. Пришвин, 4 марта

А. Н. Бенуа, 4 марта

М. Д. Гагарина, 5 марта

Н. Л. Пташкина, 6 марта

«Киевская мысль», 6 марта

Воззвание генерала Гольтца

Ю. В. Готье, 6 марта

С. Б. Веселовский, 7 марта

«Трудовая копейка», 7 марта

Н. В. Устрялов, 7 марта

М.Д. Соколов, 7 марта

Р. Ивнев, 7 марта

«Раннее утро», 8 марта

«Правда», 8 марта

Список очевидцев

Библиография