Сергей Воробьев

Дневник одного плавания

Пароходом и велосипедом

Уже много лет я задаю себе вопрос – когда же, наконец, появится долгожданная книга, в которой будут отражены эпохальные события конца 20-го века, затронувшие души и жизни людей на одной шестой части нашей планеты, когда произошёл грандиозный слом привычных реалий, мировоззрений, нравственных ориентиров. Этот слом в итоге повлиял на весь политический, экономический и нравственный климат многих государств, втянутых в стратегию общей глобализации. На фоне великих исторических перемен ломались человеческие судьбы, и на их примере можно было бы увидеть и почувствовать, с какой подозрительной лёгкостью ниспровергались казавшиеся незыблемыми истины, как вставали на их место новые толкования событий, новые верования и новые цели.

Нельзя сказать, что за почти четверть века, прошедших со дня того памятного крушения, не было попыток написать на эту тему что-либо животрепещущее и актуальное. Но вряд ли кому-то удалось создать целостную и широкую картину перехода огромной страны и миллионов её граждан в иное качество, в иную, параллельную, реальность. Хочется верить, что великий роман, пусть не «Война и мир», но произведение, хотя бы приближающееся по своей социальной значимости к «Отцам и детям» или «Тихому Дону», ещё ждёт нас впереди.

В этой книге, по крайней мере, сделана попытка отразить и где-то обобщить ту реальность, которая не успела ещё остыть во времени и которая встряхнула всех нас, как говорят, по полной программе, не дав ещё толком задуматься над происшедшим. Здесь в очень личной форме, в частном, так сказать, порядке, следуя предначертанному пути, по которому передвигался корабль с языческим именем «Тог», повествуется о бытие и быте небольшого экипажа, выбитого из привычного русла советской действительности и кинутого на самовыживание в условиях жёсткого капиталистического рынка. Здесь можно чётко проследить и драматические повороты сюжета в пёстрых биографиях простых моряков, и некие изменения психологического рисунка той роли, которую каждый из нас играет на театральных подмостках жизни. Не последнее место занимают в книге виды – виды морских пейзажей, описание портов, и прибрежных городов Южной Европы, Северной Африки.

«Дневник одного плавания» – это именно дневник, написанный практически в документальном жанре. Здесь нет завязки, интриги, развития сюжетной линии, развязки и всего остального, что требуется в рассказе, повести или романе. В своём предисловии автор сам говорит, что «…читатель абсолютно свободен в выборе стартовой точки чтения и может наугад или согласно своей интуиции выбрать для себя любой пункт повествования». Но это нисколько не умаляет художественных достоинств текста, написанного прекрасным, стилистически точным, языком, сдобренного значительной долей юмора, самоиронии, с огромным вниманием к деталям, на первый взгляд, малозначительным, но иногда – определяющим. Что касается философских обобщений, то они, как жемчужины морского дна, разбросаны по всему тексту. «Иногда представляется, что вершина человеческого дерзновения – это первый шаг в космос, полёт к Луне… Но это всё цели видимые, в какой-то мере, знаемые. Христофор Колумб со своими спутниками совершили более дерзновенный и отчаянный шаг – они шагнули в неведомое, только предполагаемое. В Неизвестность, в Никуда, в Бездну. Единственно, что вело их – это Вера. Возможно, и даже наверняка, сюда примешивалась жажда славы и наживы – двигатели пресловутого человеческого прогресса».

«Дневник одного плавания» – третья книга автора, связанная с морской темой и путешествиями. Первая «По ту сторону земного шара» была посвящена 21 – й Антарктической экспедиции и вышла в свет в 2005 году. В 2010-м появилась книга морской прозы «Форс-мажорные обстоятельства» — сборник морских рассказов и былей, которая вошла в шорт-лист Бунинской премии за 2012 год. И, наконец, 2015 год – «Дневник».

Но вернёмся в 1993 год, когда из Рижского пароходства даже высококвалифицированных специалистов «выдавливали» с работы по языковому принципу. Наверняка это касалось и других компаний и ведомств. В итоге автор, неожиданно для себя, оказался на пароходе «Тор», ходившем под флагом Антигуа и Барбуды. Так появился на свет «Дневник одного плавания», который вы сейчас держите в руках.

Во время трёхмесячного морского путешествия рассказчик (согласно должности – судовой электромеханик, а по характеру своему – философ-созерцатель) наблюдает на море и на суше всё, что попадает в поле его зрения. Повествование разворачивается неспешно и идёт как бы в пенном кильватерном следе, отображаясь и проявляясь на нём словами, главами и шелестом страниц будущей книги. Иногда, если выпадает такая возможность, автор меняет средство передвижения, пересаживаясь на старенький, видавший виды, советский велосипед. Это помогает ему внедряться в самую гущу событий, становясь одним из главных действующих лиц в калейдоскопе следующих друг за другом сюжетов.

Видимое в живой реальности вызывает целый ассоциативный ряд, заставляет анализировать и сравнивать, наталкивает на лирические отступления, раздумья, связанные с днём вчерашним, побуждает перенести на бумагу неоценимые для потомства свидетельства очевидца нашей недавней общей истории. Страница за страницей читатель сталкивается с отдельными размышлениями, всплывающими как бы из-за горизонта, по ходу плавания, мысленно сопереживая, споря или соглашаясь с предположениями и утверждениями рассказчика, отвечая на его вопросы и задавая свои. А если в процессе этой «интерактивной» беседы собеседник, то есть, читатель, вдруг ощутит себя единомышленником автора, то в душе его воцаряются лад и гармония от созвучия слов и мыслей. Собственно, в этом и есть одна из задач художника – переманить читателя на свою сторону, передать ему своё видение мира.

А вот как о задачах художника говорит сам писатель:

«Было очевидно, что я, на своём зелёном, обшарпанном велосипеде времён некогда существовавшего СССР, в пропотевшей застиранной майке, и шортах, вырезанных из старых вытертых джинсов, выглядел здесь босяком и отщепенцем. В какой-то степени я являлся отражением постсоветской эпохи. Но меня это нисколько не смущало. Я чувствовал себя свободным художником в миг озарения. А тогда уже неважно, модный замшевый камзол или истёртые брезентовые штаны на твоём бренном теле. Главное, чтобы живые картины не ушли в череду безвозвратно исчезающих времён».

Рассказывая об увиденном, делясь с читателем своими мыслями, анализируя факты и события, давая оценку происходящему, сомневаясь в общепринятых постулатах, автор при этом не устаёт восхищаться красотой нашего хрупкого мира. И в этом он всегда остается художником в самом широком смысле слова. Написанные им вербально картины природы оставляют впечатление абсолютно зримых, ярких и выпуклых, доносят ароматы морского бриза, запахи цветов, в них слышны крики чаек, шорох прибоя и шелест пальм.

«…хорошо было проехаться по ровной асфальтовой дорожке вдоль кипящего прибоем Атлантического океана, насладиться быстрой ездой и открывающимися видами, сменяющими друг друга, как в детском диаскопе. В натуре же эти виды превращаются в видения, и трудно осознать и даже поверить, насколько красива и благоуханна бывает наша Земля в своих нерукотворных проявлениях. Не даром Дух Божий во тьме носился над водою, чтобы, в конце концов, создать свет, а затем твердь небесную и земную (и стало так). «И назвал Бог сушу землёю, а собрание вод назвал морями: и увидел Бог, что это хорошо» (Бытие, 1; 10). И возник пейзаж, которому нет равных, ибо в нём проявились осмысление и радость. И нет ничего более прекрасного, чем эта граница на стыке океана и тверди».

Иногда, наблюдая за переменами, произошедшими в нашей жизни за последние 25 лет, начинаешь понимать, насколько размытой стала полоса между добром и злом, свободой и распущенностью, божественным и бесовским. Казалось бы – огромное расстояние разделяет эти взаимоисключающие понятия. Ан нет! Как от любви до ненависти – один шаг, так плюс и минус, как полюса одного магнита, возможно, разнятся всего-то одним нюансом.

«Как-то в ирландском порту Корк довелось мне зайти в тамошний храм. По ходу служения пастор в нужных местах обращался к словам самого Христа. При этом он возвещал: «Jesus said…» (Иисус сказал…). В этом «сказал» кроется большой подвох. Если Иисус не говорит вам сейчас, а сказал когда-то давно, 2000 лет назад, он может быть воспринят просто как человек. Спаситель должен говорить здесь и сейчас, и всегда, и во веки веков. И Он так и делает. Только мы не всегда Его слышим. Этот нюанс почти незаметен обывателю, но он существенным образом сказывается на дальнейшем мироощущении и мировоззрении паствы и её отношении к сущему. И вообще, как ни странно, мир строится на нюансах. Они застревают в подсознании и создают непредсказуемые конструкции и модели человеческого общежития. Обращайте внимание на нюансы. В них часто кроется потаённый смысл будущего, в них живёт энергетика происходящего».

Наверняка, «Дневник одного плавания» откроет перед читателем богатый и неоднозначный мир. Внутренний мир самобытного и творчески мыслящего человека.

Анжела Гаспарян, член Союза журналистов СССР и Латвии,

г. Рига

Неизбежное предисловие

Этот дневник я выкопал из своих архивных запасников, перебирая которые остановился именно на нём в силу того, что записи содержали в себе не только факты нашего перемещения по миру, но и отдельные обобщения, размышления и ассоциации, некую художественную аберрацию, а иногда и гротеск. В итоге я решил их опубликовать, поскольку, по сути, они представляют собою пусть частный, но исторический документ.

Ничто так не отражает действительность, как рука художника, в которую вложена кисть или перо. У меня имелось перо, но не было никакой художественной школы. Отсутствовала даже обычная бумага. Случайно подвернулись под руку две пачки чистых бланков для судовых радиограмм. Кто подсказывал мне заполнять их проступающими из глубин настоящего текстами, и до ныне представляется для меня загадкой. Мне оставалось только обводить едва проявленные контуры букв, слов и предложений, придавать им остроту и ясность, иногда задумываться над содержанием, перечитывать и изредка добавлять свои комментарии. Лишь большое желание не упустить возможность показать наш мир в тех красках, которые виделись моему глазу, возобладало над скудостью моих сподручных средств.

В итоге я сжёг те жёлтые, исписанные мною бланки с пришедшими как бы из ниоткуда текстами. Я хотел проверить известное утверждение, что рукописи не горят. Бумага долго не поддавалась огню, но, наконец, занялась и явно нехотя, медленно и постепенно, превратилась в обугленный остов моего дневника, где местами в виде чернильного праха проступали, как призраки, некогда выведенные шариковым пером строки. Но и они в скором времени опали вместе со страницами, на которых держались. И весь мой труд превратился в пепел.

И всё-таки дневник остался. Я успел перенести его на электронный носитель, обманув тем самым природу огня и отчасти подтвердив тезис о несгораемости рукописей. Единственное, что я не смогу сделать – это предъявить вещественные доказательства подлинности нижеприведённых текстов (поскольку сам подлинник уже развеян ветром над миром). Остаётся только уповать на доверие самого читателя.

С чего всё начиналось

Воспоминания о различных временах передаёт собственно только различные картины познания.

А. Шопенгауэр

1993 год оказался не лучшим в истории нашей страны. Если не сказать – худшим. Проживая в Латвии, мы, «русскоязычные», лишались работы по языковому и национальному принципу. Нас выжимали из всех сфер деятельности. С установлением независимости и приобретением государственности, за которую мы ратовали вместе с латышами, на свет божий вылезли латентные националисты, начавшие «охоту на ведьм». Всё это готовилось исподволь и хорошо ощущалось по косвенным признакам почти все 80-е годы. А когда полупьяный Ельцин произнёс историческую фразу, явившуюся одновременно и спусковым механизмом, и руководством к действию: «Берите суверенитета столько, сколько можете унести», – Союз пополз по швам. И все «понесли», сколько захотели.

В нашем небольшом пароходстве, совсем недавно закупившем на ещё московские деньги новые румынские пароходы, стали проводить аттестацию на знание латышского языка. Т. е. ещё вчера мы все общались на русском, а сегодня нужно было срочно переходить на латышский, иначе ты оказывался профнепригодным. Недаром в те годы ходила присказка, актуальная и по сей день: «Лучшая специальность в этом государстве – латыш».

Бывший зам. начальника отдела кадров, одномоментно заменив своего русского босса и избавившись от ненавистного теперь партбилета, создал языковую комиссию, которая должна была отсеять и отделить русских от латышей. Фамилию этого начальника я очень хорошо запомнил – Дундурс. В переводе на русский – Овод. Соответствуя своей фамилии, жалил он без устали и с явным удовольствием. Меня ужалить было трудно. В сорок с лишним лет я уже успел обрасти довольно толстой кожей, чтобы выживать в окружении всевозможных неблагоприятных обстоятельств. После прохождения языковой комиссии, где Дундурс сидел, зажав ладонями уши, чтобы не слышать моей исключительно русской речи о нелепости данной процедуры, я зашёл к председателю нашего, ещё действовавшего, профсоюза и высказал ему следующую мысль. Начал я с вопроса:

– Вы знаете, что меня хотят уволить за незнание латышского языка?

Председатель, отъевшийся на профсоюзных харчах, молчал и тупо глядел на меня. Тогда я продолжил:

– Могу Вам сообщить, что на улице Лачплеша открылось недавно шведское посольство и что я собираюсь туда с заявлением о нарушении прав человека, поскольку ни в одной стране нет права выгонять с работы за незнание языка.

Здесь я, конечно, лукавил. О законах и правах в других государствах я почти ничего не знал. А шведам, в частности, было наплевать на мои проблемы. Но, думаю, и бывший советский профсоюзник тоже «плавал» в этом вопросе. У меня всё-таки таилась надежда на то, что председатель, как русский человек, поймёт другого русского человека и подойдёт к этому вопросу с пониманием. Но в профсоюзные паруса дули уже совсем другие ветра, и наш капитан профсоюзного корабля как-то внутренне преобразился, сделал значительное, но недоброе лицо и, сказав мне, что это серьёзное заявление, поспешил будто бы в туалет.

Выждав для приличия минут пять, я решил покинуть его кабинет, а заодно и заглянуть к Дундурсу, чтобы сообщить ему, что я уйду из пароходства только с одной формулировкой: за незнание второго языка, который в одночасье стал государственным и которому нас никто не учил.

В кабинете начальника ОК уже сидел наш председатель профсоюза и с заговорщицким видом косил глаза в сторону.

– Меня тоже не учили вашему второму языку, – отпарировал Дундурс, – но я же его знаю. А теперь ваша очередь выучить наш латышский. Время подошло.

– За один день? – переспросил я. И добавил для пояснения: – Если бы Вы не знали русского, Вы не стали бы начальником отдела кадров. А вот если я выучу латышский, вряд ли когда-нибудь займу ваше место. Короче, профсоюз, по всей видимости, Вам всё доложил, мне нужно вещественное доказательство – запись в трудовой книжке об увольнении и его истинные мотивы. Поскольку по собственному желанию увольняться не собираюсь. Вы же к этому меня подталкиваете?

Дундурс, понимая, что моя угроза может осуществиться (а мне терять было нечего), задал мне упреждающий вопрос:

– А что Вы предлагаете?

– Я ничего не предлагаю. Как и положено, после отпуска я возвращаюсь на свой пароход.

– Ваше место занято.

– Временно, – пояснил я. – Испокон веков существует морская этика. Специалист, принявший новый пароход, имеет преимущество оставаться на нём, если у него нет взысканий и нарушений по работе. Но там, на моём месте, наверное, уже специалист коренной нации. Этика в этом случае у вас не работает. Или, вернее, работает, но с национальным уклоном.

Дундурс молчал и желчно играл желваками.

– Хорошо, – вдруг произнёс он, – могу предложить Вам место на «Энгуре».

«Энгуре» был старым, и даже не старым, а дряхлым пароходом. Он отходил свой предельный срок в Латвийском морском пароходстве, был списан на лом, но в последний момент перекуплен Рижским речным пароходством, которое на свой страх и риск стало эксплуатировать его в основном в Балтийском бассейне. Я ещё в период сдачи этого парохода Морскому Регистру забраковал его по нескольким параметрам и написал соответствующий рапорт о невозможности дальнейшей эксплуатации судна. По-видимому, Дундурс знал эти подробности и предложил заведомо не приемлемый для меня вариант. В любом случае это была маленькая победа: согласись я на это предложение, то какое-то время мог бы работать на этом разваливающемся пароходе и обеспечивать себя и семью. Но принципы были дороже. Я знал, что других вариантов не будет.

– Спасибо за лестное предложение, – съязвил я, – «Энгуре» плавучий металлолом. Вы знаете об этом не хуже меня. А я не самоубийца. Вы своего добились. Я увольняюсь.

Так я ушёл из пароходства с формулировкой «уволен по собственному желанию». И не только я. Ушёл и начальник этого пароходства, и многие специалисты с русскими фамилиями. В стране менялась власть, менялись приоритеты, деньги, институты, экономика, политика, отношения между людьми. Пропадала уверенность в завтрашнем дне.

Из старых советских времён оставался лишь памятник Красным Латышским стрелкам, которые в июле 1918 года поддержали Ленина в подавлении мятежа левых эсеров. Практически они спасли тогда советскую власть. А последний потомок одного из этих стрелков сам застрелился, когда эта власть была предана и попрана наследниками недобитых контрреволюционеров, стоящих у власти в 80-х годах и похоронивших её в 1991-ом. В Латвии по этому поводу кто-то написал стихотворение:

И снится мне вдруг не прекрасная дама,

Которую взял да и выдумал Блок,

А снится мне драма, ужасная драма,

В ней Пуго – последний латышский стрелок.

Я остался без работы и средств к существованию, т. к. золотого запаса у меня не было. В Советском Союзе мы привыкли жить от зарплаты до зарплаты и, как правило, ни в чём не нуждались, поскольку наши потребности никогда не превышали наши возможности. А мысли потерять или не найти работу не возникали уже по той простой причине, что на каждом предприятии висели доски с надписью «Требуются» и перечнем необходимых предприятию профессий. Надо отдать должное русскому человеку – он всегда чуток к переменам. Этому научила его история и сама жизнь. Наша смекалка с её ощущением времени всегда находила выход из создавшихся ситуаций, если, конечно, слепо не придавливало катком кровавых революций. Но даже в период политических ненастий люди умудрялись выживать, лавируя в изгибах гибельных волнений. Из рассказов отца знаю, что мой дед, в зависимости от продовольственной ситуации в период между 1917 и 1930 годом, перемещался вместе с семьёй то из деревни в город, то из города в деревню. Таким образом и выживали.

Ехать в деревню мне было не с руки, хотя такой вариант тоже рассматривался. Довольно скоро мне позвонил капитан, с которым мы в последние перестроечные времена делили полученный в Олтенице (румынский город на Дунае) пароход «Рига», и который был уволен по тому же принципу, хотя его фамилия имело не совсем русское окончание.

– Мне нужен электромеханик, – сообщил он без лишних церемоний, – едем в Нижний Новгород на приёмку новых судов.

– Что, тоже экзамен по языку не сдал? – спросил я для приличия.

– Дело тут даже не в языке, а в национальной принадлежности, – пояснил он уже понятную всем вещь.

Выбора не было. Главное, – платили. Суда оказались 30-35-летние. Предельный износ. Все списаны на металлолом. Даже местные команды не решались ступать на их палубы из-за боязни провалиться через истончённые ржавчиной листы металла. Основная масса этого ещё плавающего лома сосредоточилась в большом затоне старинного города Городец, по преданию основанного самим Юрием Долгоруким. От Нижнего всего-то километров пятьдесят. Суда были сцеплены бортами и, как ни странно, держались на плаву. Они принадлежали к серии «VI Пятилетка».

– Где же их «новость»? – спросил я его при удобном случае, имея в виду обещания капитана о приёмке именно новых судов.

– Их «новость» в том, что мы видим их в первый раз. Ты ходил на таких пароходах?

– На таких ещё не приходилось… – признался я.

– Вот! А наша задача, – пояснил капитан, – привести их в порядок, завести главные двигатели, оживить динамки, рулёвку, и вперёд с песнями вверх по Волге. Дальше каналами в Ладогу, Ленинград, стоянка, добро на переход морем и – в Ригу. Это была одна из афёр новой маргинальной деловой элиты: купить по дешёвке списанные речные пароходы, сделанные из пионерского металлолома в середине пятидесятых, омолодить их на 10–15 лет, путём подделки Регистровых документов, перегнать в Прибалтику, в частных доках сделать косметическую модернизацию под класс «река-море» и выпустить на морские просторы, предварительно хорошо застраховав. Узнав о наших планах, местные экипажи недоумевали: «Вы что, камикадзе? Мы на них водохранилище пересекали со спасжилетами наизготовку. На реке оно проще: если течь, то к берегу подрулил и на мель выбросился. А в море такие мели вряд ли и найдёшь».

Мы сами были в шоке. Я отказался от старого «Энгуре», а попал на реликт ещё страшнее и плоше. Ловушка захлопнулась. От чего бежишь, нередко к тому же и приходишь, только в худшем варианте. Капитан же возлагал на меня большие надежды по восстановлению всего электрооборудования на вверенном нам судне, на котором, судя по всему, побывала не одна партия мародёров. Правда, надо отдать должное далёкому рижскому руководству, деньги на это выделялись почти неограниченно. Да и мы все были сыты, обуты и нос в табаке. А табачок нужно отрабатывать.

Забегая вперёд, хочу отметить тот факт, что все пароходы, задействованные в той сомнительной сделке и переоборудованные в конечном итоге под смешанное плавание «река-море», – а пароходов тех числилось не менее тридцати, – закончили свою судьбу в большинстве случаев трагически. Все они были переименованы. Раньше на своём борту они носили, как правило, названия приволжских городов. После покупки к ним прикрепили женские имена, якобы соответствующие именам жён всей этой полумафиозной структуры, которая вложилась и управляла вновь созданным совместным предприятием под непонятным названием «LIK». Возможно, подразумевался лик новой буржуазии. Переименование судна, да ещё на женское имя – вдвойне плохая на море примета. И она постепенно стала сбываться. Выходившие в море бывшие речные суда один за другим – одни раньше, другие позже – стали, как картон, ломаться на крутых валах далёких и близких морей. Мне довелось даже видеть один из этих пароходов под именем «Тамара» в итальянском порту Ортона. Я не верил своим глазам: он был целый и невредимый. В то время уже ушли под воду многие из них. Достоверно знаю лишь о двух утопленниках. «Светлана» с грузом леса переломилась в ночное время надвое на выходе из Ирбенского пролива в Балтийское море. Судно из-за дополнительной плавучести груза не сразу ушло под воду, и весь экипаж успел высадиться на спасательные плотики, а радист, в свою очередь, успел подать сигнал «SOS». «Елена», шедшая в балласте из египетского порта, прошла Босфор, но, сунувшись в Чёрное море, тоже наскочила на особенно горбатую волну и затрещала по швам. В трюмы стала поступать вода, помпы не успевали её откачивать, судно стало оседать, и экипажу ничего не оставалось делать, как скинуть спасательные плотики, пересесть в них и дождаться помощи от проходившего рядом сухогруза. А «Елена» успешно ушла под воду. Бывшие экипажи этих списанных судов, работавшие на них во внутренних водах СССР, были провидцами, а мы – тупыми исполнителями чужой воли. Но ни инициаторы, ни исполнители этого убийственного проекта не любят вспоминать подробности и очень скупо делятся фактами и воспоминаниями. А капитаны означенных реликтовых полупароходов-полусубмарин, как сговорившись, заявляли, когда я пытался выведать некоторые детали той эпопеи, что лучше эти детали не знать. Жизнь – дороже.

Я не буду рассматривать на этих страницах личности наших новых работодателей. Они наверняка были по-своему пассионарными людьми, но все, как один, с весьма низким уровнем моральных качеств. Одни из них находились на виду, другие пребывали как бы за ширмой событий. Думается, те, кто прятались за ширму, играли более весомую роль в той почти криминальной афёре. Но таково было время. А каково время, таковы и люди. Обратный тезис тоже имеет силу. Гораздо позднее выяснилось и то, что наш начальник пароходства, уволенный гуртом с нами, тоже участвовал в том пароходном бизнесе и имел в нём свою долю. Тогда бывший Союз растаскивали по частям, и кто чем руководил, то и тащил в свою берлогу.

Распродажа мёртвого флота состоялась, а мы, выкинутые за борт истории, с великим старанием оживляли его, поскольку знали, что нас оживлять никто не станет, если мы опустим руки и предадимся пагубным течениям недоброго рока. Конечно, мы тоже соучаствовали в том преступлении. Нас оправдывает только то, что поначалу мы ничего не знали о нём. А догадываться стали намного позже. Мы были рядовыми статистами того авантюрного проекта и одновременно его заложниками. В принципе у нас даже не было выбора. Нужно было как-то выживать.

Вырученные от сделки деньги недавний начальник пароходства пустил на покупку тоже старого, но вполне приличного морского парохода голландской постройки под языческим именем «Тор». Для этого ему ещё пришлось взять банковский кредит под бешеные 90 %. Во всяком случае, так он уверял, не то жалуясь, не то бравируя этим обстоятельством… Всё-таки судно, пусть и не новое, 18-летней выдержки, стоило около миллиона долларов.

Для своего нового пароходства с одним единственным пароходом он арендовал небольшое помещение в центральной части города и предложил моему знакомому капитану набрать экипаж и 10 % от прибыли. Капитан, облачённый властью и выгодным для него предложением, стал сзывать к себе проверенных в деле специалистов, с которыми он бок о бок трудился ещё на советских судах. В этот список попал и я.

Купленный в кредит пароход производил хорошее впечатление. Голландцы умеют строить суда. В то время как всюду всё распродавалось, а большие пароходные компании типа Латвийского морского пароходства, Тралового, Рефрижераторного и Транспортного флота срочно, направо и налево, отдавали свои суда в аренду, продавали другим фирмам, резали на иголки, наперекор этому процессу плыл вновь приобретённый «Тор» – языческий бог грома и бури.

– Я думаю, название менять не будем, – сообщил нам старый начальник уже нового пароходства, – пусть остаётся «Тором». Мы – убеждённые атеисты, нам и чёрт не брат, а с языческим богом как-нибудь договоримся.

Экипаж у нас собрался из уволенных по национальному признаку. Отверженные, мы были рады любому случаю проявить себя в деле и не остаться на обочине дороги. Ведь именно с этих времён начался процесс формирования непризнанного института бомжей, куда попадал не только выброшенный за ограды заводов пролетариат, но и невостребованные профессора всевозможных наук, бывшие работники конструкторских бюро и прочий балласт нового государства, в котором человеку отводилась лишь вспомогательная роль. Лозунг «один за всех, а все за одного» не работал. Каждый за себя, а все ни за кого – стало новой моделью нового очередного безбожного общества.

Контракты, которые мы подписали, были явно липовыми, оклады жалованья минимальные, контора пароходства, называвшаяся «Обществом с ограниченной ответственностью «Рекорд», напоминала контору по заготовке рогов и копыт, и в ней находилось всего двое служащих: сам начпароходства и его сын-заместитель, занимающийся поиском грузов для своего же парохода. Они даже зиц-председателя не завели. Но это было хотя бы что-то на фоне всеобщего развала и неразберихи. Мы приняли «Тор» у немецкого экипажа, где капитан являлся одновременно и хозяином парохода. Ещё вполне приличное состояние судна позволяло его эксплуатацию с минимальными издержками. Я поселился в отдельную малогабаритную каюту со сдвоенным прямоугольным иллюминатором, выходившим на лобовую надстройку, что позволяло наблюдать не только всю грузовую палубу, но и перспективу нашего движения.

Итак, после всех мытарств мы тронулись в путь на Европу. Удивляли лишь несколько обстоятельств: впервые в жизни мы выходили в загран-плавание без виз, под чужим флагом и без помполита (он же первый помощник). Они, эти верные помощники и партийные соглядатаи – обязательное приложение к любому «дальнобойному» судну, – в одночасье все куда-то исчезли. А число их было – легион.

На кормовом флагштоке у нас развевался флаг Антигуа и Барбуды. Этот, так называемый удобный (или дешёвый) флаг давал возможность хозяину эксплуатировать судно с минимальными издержками. То есть всё по минимуму: зарплаты, налоговые ставки, регистрационные сборы, сроки регистрации, требования в отношении гражданства членов экипажа и т. д. Хорош был лишь девиз государства, под флагом которого мы решились пуститься в плавание: «Старанием каждого свершается общее».

По штатному расписанию я числился третьим механиком. Но нештатная должность электромеханика тоже висела на мне, поскольку никто из механиков не хотел брать на себя ответственность за эксплуатацию электрооборудования, да ещё с высоким классом автоматики. В лучшем случае механик знал, в какую сторону нужно закручивать лампочку. Столкнувшись с новыми реалиями, мы поняли, что капиталист на всём экономит. Эта экономия на флоте выливалась, в частности, и на сокращение численности экипажей. По старой советской системе на пароходе подобного класса экипаж составлял бы минимум пятнадцать человек. Нас было десять.

Дневник одного плавания

Но да будет слово ваше: «да, да», «нет, нет»; а что сверх этого, то от лукавого.

(Матф 5:37)

30.04.1993. Harlingen

Возвращение на родину. – Алюминий из страны Советов. – Старые и новые парусники. – «Ide Min». – Anno 1897 «Boreus». – Немного о Голландии, о нравах и трудолюбии голландцев.

Первый порт, который мы посетили, оказался в Голландии, стране, где был построен наш пароход. Наверное, это не случайно. Старику «Тору» при новом хозяине захотелось ещё раз взглянуть на свою родину, чтобы, оттолкнувшись от неё, совершать свои подвиги, как и положено древнему богу.

Порт Харлинген. Что меня поразило, так это горы алюминиевых отливок на причалах Харлингена. Алюминий (так называемое стратегическое сырьё), конечно, российский. Россия тогда избавлялась от всего, что было ценного в стране, нужно было срочно накапливать первичный капитал рождающимся на свет божий нуворишам. А местным нуворишам – по дешёвке и впрок закупать ценное стратегическое сырьё, чтобы потом на мировых биржах повышать или понижать ставки, умножая тем самым свои капиталы.

На пути много искусственных каналов, дамб и всевозможных парусников от мелких яхт до океанских винджаммеров. Нас поставили рядом с двухмачтовой яхтой – марсельной шхуной «IDE MIN»[1], кишащей блуждающими по палубе панк-тинэйджерами. То ли они накурились травы или перебрали абсента, то ли родители не сумели вложить в этих юношей приличествующую их наклонностям брутальность, но такие экипажи я встречал впервые. Их хаотичные перемещения по обширной тиковой палубе напоминали движение инфузорий в жидкой среде – пародия на театр Кабуки, где каждому персонажу уготована индивидуальная роль без общего скрепляющего сюжета. Казалось, выпусти этот парусник сейчас в море, и он тут же станет «Летучим Голландцем». Во всяком случае, матросы (если это были матросы) уже походили на призраки.

В обособленной заводи видны старые парусники идиллических времён. Здесь умеют ценить и хранить старину. Все яхты в идеальном состоянии: свежепокрашенные, полаченные, прибранные. Выделяется «BOREUS» ANNO 1897 – двухмачтовый парусник с косым вооружением. Судну почти 100 лет! Действительно, делали на века. Длинную рукоять румпеля оседлала деревянная фигура то ли борца сумо в партере, то ли откормленного не в меру ребёнка в позе сфинкса, но с поникшей ниц головой. Отполированная до идеального состояния попа смотрит в корму. Фигура сделана с большим тщанием из разных пород дорогой древесины, склеенной толстыми слоями в сэндвич и покрытой стекловидным лаком. На мифического крылатого и мужественного Борея, брата Зефира, явно не тянет. Этим именем ещё называют пронзительный северный ветер, который временами наверняка дует в отполированную заднюю часть румпельной фигуры.

Трудолюбие голландцев проявлено всюду: и в благолепии зданий, и в подстриженности газонов, и в ухоженности земель и частных территорий, и в повсеместной устроенности быта. И при этом нигде не видно никакого трудового энтузиазма, подвига передовиков. Всюду планомерная уравновешенность. Создаётся впечатление, что всё здесь делается само, по щучьему велению. Но у нас в основном в сказках, а у них в жизни. И это всё, несмотря на известные язвы капитализма. Недаром Пётр Великий обратил свой взгляд именно на Голландию. Она являет собой пример благоприобретённого трудолюбия и векового последовательного консерватизма, соседствующего с разумным прогрессом.

Про Голландию ещё можно смело сказать, что это страна высокой аграрной культуры и довольно свободных нравов, где легализованы проституция, «лёгкие» наркотики и с наступлением сумерек тоже «лёгкий» бандитизм со стороны, в основном, темнокожей популяции. В дневное время эта часть населения просто слоняется без дела, кучкуется у злачных мест и поглядывает недобрым взглядом на свои потенциальные жертвы. С приходом же темноты, когда в городах возгорается электрическое освещение, делающее отдельные углы Древних Нидерландов особенно тёмными, полиция уже не ручается за абсолютное благополучие вечерних путников, кажущееся столь явным при благостном свете дня. К вам элементарно могут подойти в укромном месте черномастные парни с хорошо накаченными бицепсами и, приставив нож к горлу, на международном английском попросить, например, кошелёк или снять с руки дорогие часы. Если вы не будете рыпаться, то вся акция пройдёт тихо и быстро, и даже без вреда вашему здоровью.

Нас об этом предупредили местные голландские доброхоты.

01.05.1993. La Manche

Евротоннель: затраты и дивиденды. – Туман. – Чемпионат по пулу. – И причём тут Гамбия? – Да здравствует 1 мая!

Вошли в Ла Мант. Пять дней осталось до открытия 50-километрового евротоннеля под этим проливом. Благодаря ему из Лондона в Париж можно будет попасть за 2 часа. Затраты на строительство составили 10 млрд, фунтов стерлингов. А окупится он не ранее чем через 1000 лет. Я не оговорился – именно через тысячу лет. Неужто капиталист стал таким бессребреником? Или здесь амбиции стоят выше денег? Думаю, всё здесь не так просто. Недаром говорят, что, где появляется благотворительность или большой вброс денег в кажущийся невыгодным проект, ищи подвох.

Туман обволакивает судно, как пар в турецкой бане. В такой обстановке этому проливу более подходит его второе название – Английский канал (English Channel), столь приятное для слуха истинных инглишменов. Ла-Манш он тогда Ла-Манш, когда ясная погода и движение пароходов и прочих плавсредств в узкости между Дувром и Кале напоминает движение автомобилей на Елисейских полях в часы пик. А сейчас мы именно в Английском канале, если не сказать хуже.

Пароход смачно гудит в густой английский туман. Штурмана больше смотрят на экран локатора, чем в стёкла иллюминаторов, за которыми почти ничего не видать. По английскому телеканалу в это время транслируют чемпионат по американскому бильярду, где довольно серьёзные английские юноши в английских жилетках, при «бабочках», гоняют по зелёному сукну разноцветные шары, а между выходами к столу глубокомысленно раздумывают над партией, медленно пьют воду и покуривают английские сигареты. Эту игру называют пулом. Пул имеет довольно сложные правила, и, не зная их, смотришь на все действия игроков и решения судьи, как на нечто не поддающееся человеческой логике. Найдётся десяток-другой известных игроков в пул с мировым именем. Их работа заключается в том, чтобы загонять нужные шары в нужные лузы. Насколько я знаю, эта работа хорошо оплачивается.

– Это вам, господа, не уголь добывать где-нибудь в Баренцбурге, – комментировал подобные вещи наш старпом. – И вообще, что бы сказал на это житель какой-нибудь Гамбии – отец многодетного семейства, у которого дети от голода пухнут?

Между тем, после каждой партии очень английский джентльмен в белой рубашке и длинном цветастом галстуке, с лёгкой и модной нынче небритостью над верхней губой, чопорно оттопыривает нижнюю и начинает монотонно и назидательно комментировать итоги поединка бильярдистов. Интересно, сколько ему платят за его столь ответственную работу? «Кажется, всё (здесь) рассчитано, взвешено и оценено, как будто и с голоса, и с мимики берут пошлину…» – это я привожу слова Ивана Александровича Гончарова. Как это всё по-английски, «леди и гамильтоны».

Сегодня 1 мая! День Международной солидарности всех трудящихся.

02.05.1993. На подходах к Sen-Malo

Чем славен о-в Джерси? – Передача no TV. – Знаковые фрагменты Первомайской демонстрации. – Переизберут ли Ельцина?

Рано утром проходили о-в Джерси. Самый известный житель острова – натуралист и писатель Джеральд Даррелл. Остров является Коронным владением Британской короны, но не является частью Великобритании. Такая случилась с ним метаморфоза. На острове Джерси найден крупнейший в истории клад: 750 килограммов кельтских монет. Самое жирное молоко (до 7 % жирности) тоже на Джерси. Ну, и главное – это родина известного на весь мир трикотажного эластичного полотна джерси, из которого шьют и нижнее бельё, и куртки, и блузы, и пальто. Вот такой славный остров, мимо которого мы прошли с непростительной поспешностью.

Вчера по бельгийскому телеканалу показали фрагменты первомайской демонстрации в Москве: тысячи демонстрантов с красными знамёнами и транспарантами, кто-то с портретами Ильича. Крупным планом выхватили Янаева с Лигачёвым. И отдельно – бескомпромиссное лицо министра иностранных дел Бориса Карловича Пуго. У Красной площади шествующих встретили плотные кордоны частей спецназа в шлемах, защитных масках, со щитами и с дубинками – добротная амуниция, спроектированная по западным лекалам и приобретённая Ельциным за валюту (может быть, даже полученную от продажи русского алюминия), чтобы защитить новую интернациональную либерал-демократию. Вот господа демократы её и защитили импортными дубинами по отечественным головам. Отдельным кадром показали ветерана войны, увешанного боевыми наградами. Он не продал ни орденов, ни Родины за «зелёные». С разбитой в кровь головой, залившей лицо и грудь, он стоит растерянный, недоумевающий, оглушённый теми, кого он спасал 50 лет назад – самый красноречивый комментарий к политике неодемократов. Красные флаги, Красная площадь, красная кровь ветерана Великой Отечественной войны. Западный житель смотрит на всё это, как на шоу, как на очередной блокбастер, попивая пиво в тавернах и гоняя цветные шары по зелёному бильярдному сукну. Кто мог подумать, что мы доживём до такого?! И вот, нате – дожили. А какие метаморфозы нас ждут впереди, можно было только догадываться.

– Неужели после этого Ельцина ещё переизберут на второй срок? – спрашивает наш боцман, у которого отец ветеран войны. Он же попрал святое.

– Не попрал, – поправляет кто-то из команды, – а пропил. – У нас пьяниц на Руси жалеют и прощают. Переизберут.

02.05.1993. Sen-Malo

Немного о Сен-Мало. – Столица пиратов, каперов и флибустьеров (почувствуйте вкус Средних веков). – Лики морских разбойников. – Парусники на любой вкус. – «Popoff», «Anna Sabina» и др. – Родственный экипаж. – Прогулка по вечернему городу. – Посещение питейных заведений. – Джо Дассен. – Бруно из Таллинна и Николь из Сен-Мало. – Ресторанная еда. – Вечный боцман.

Сен-Мало или Сант-Мало приютил нас на три дня. Это один из дорогих и престижных курортов Франции. Возникновение города происходило в XI–XII в. А до этого, шесть веков назад, здесь было место обитания монахов, одного из которых звали Мало или Малой, а ещё – Масловиус (по латыни) – кельтский святой, один из семи святых основателей Бретани. Латиняне называли Сен-Мало Масловио-полисом или Масловией.

В Средневековье здесь стояла мощная островная крепость в устье реки, остатки которой сохранились до наших времён, в основном стены. В дальнейшем крепость и сам город стали прибежищем всякого рода пиратов и каперов, чьи «пугающие» лики можно видеть до сих пор на сувенирных открытках в курортных киосках и магазинах Сен-Мало. Конечно, художники намеренно шаржировали личности пиратов, придавая им излишнюю кровожадность во взгляде и гипертрофируя отдельные части лица. Видимо, тогда люди не скрывали своих пристрастий, и их намерения просто выпирали наружу, придавая внешним чертам некую естественную плотоядность. В современном разбойнике и негодяе порой трудно распознать злонамеренность его натуры. Частенько за внешней респектабельностью и благообразным выражением лица может скрываться клятвопреступник и злодей. Нарочито фактурные портреты флибустьеров тоже не производили отталкивающего впечатления. Напротив, иногда они казались добрыми симпатягами, которых Бог наградил слишком откровенной и очень выпуклой внешностью.

В Сен-Мало мы заходили в воскресный день по большой воде, т. е. в момент самой верхней отметки прилива… На внешнем рейде и в акватории порта сновало такое количество яхт, что можно было сделать предположение, что каждый житель этого славного городка вышел порезвиться под парусом в здешних водах. Чем ближе к берегу, тем гуще парусная вакханалия. Пришлось сбавлять ход и пробираться по инерции среди выпархивающих из-под форштевня парусников разных мастей и калибров. Их маршруты были распределены по всей Розе Ветров: здесь тебе и крутой бейдевинд, и фордевинд, и бакштаг, и даже галфвинд. Сквозь это парусное безобразие умудрился проскочить по прямой океанский скоростной красавец катер. Прострелив пространство и время белым стремительным корпусом в тонкой вуали морских брызг, он наверняка унёсся туда, где пиратствовали далёкие предки бесшабашных бретонцев и французов, пугая честных моряков и опустошая трюмы купеческих судов от всяческого добра. Трудно поверить, что в то же самое время творил и Великий Леонардо. Хотя, чему тут удивляться? Всегда и во все времена великое уживалось с низменным, честь и гордость с подлостью и трусостью, художественные и научные порывы с тягловой судьбой опущенного в беспросветную нужду плебса.

Некоторые парусники стилизованы под старинные тендеры, другие напоминают каравеллы или галеоны XVI–XVII века. С одним из таких под названием «POPOFF» мы шлюзовались для прохода в совершенно обособленную от моря гавань, где морские приливы и отливы, перепад которых здесь особенно велик, не влияют на уровень воды. Таким образом, многочисленные причалы гавани становятся удобными для стоянки и обслуживания судов.

Рядом с нами оказалось стоящее под погрузкой судно «ANNA SABINA» под немецким флагом. Капитан, пожилой немец, он же хозяин. Молодёжная команда вся из бывшего Союза. Штурман – эстонец из Таллинна, механик из Питера, повар из Бендер – все, как и мы, кинутые на произвол судьбы, готовые пойти под любой флаг и работать на чужого дядю, потому что свой дядя свернул свой флаг в трубочку и поставил его в угол.

Весь вечер мы бродили по уютным и почему-то полупустым кафе и тавернам пиратского города Сен-Мало. Пили в основном пиво, к которому я был тогда неравнодушен. Бары Сен-Мало работали допоздна, но мы не стали злоупотреблять радушием хозяев (всё-таки пиво стоило не 22 копейки, как в доперестроечные времена в Союзе) и поспешили покинуть последний гостеприимный бар ещё до наступления полуночи. Этот бар мне запомнился тем, что я впервые увидел и услышал там караоке, только-только входящее в моду. Под французские песни в исполнении Джо Дассена и вторящего ему хора подвыпивших туристов мы удалились, как флибустьеры, в наступающую ночь, вминая сапогами брусчатку старинных улиц в древнюю землю Бретани. «Salut, c’est encore moi!

Salut, comment tu vas?» – неслось нам вслед. А мы повторяли, как в караоке: «Салю сэт анкор му а! Салю коман тю ва?» На свои каравеллы мы вернулись слегка навеселе.

«Анна Сабина» была почти полностью загружена зерном. До грузовой марки оставалось совсем немного, а утром всё обещали закончить и на полной воде вывести её из дока. В кают-компании помимо повара из Бендер, эстонского штурмана и боцмана находилась гостья. Оказалось, что это подруга штурмана, с которой он познакомился в первый же день стоянки в её же ресторане. Она была хозяйкой небольшого ресторанчика на набережной. Звали её Николь, на вид лет тридцать, миниатюрная, с лёгким французским шармом. Она по-английски объясняла, что прожить здесь с её бизнесом почти невозможно. Слишком большая конкуренция. Но она выкручивается. Принесла нам на пробу морские деликатесы: маринованные мидии, креветки в кляре, морские гребешки – всё это пересыпано мелкими зелёными оливками и каперсами.

– Угощайтесь, – предлагает она, улыбаясь, – это настоящая мужская пища.

– Кормит меня этим уже третий день, – поясняет по-русски штурман из Таллинна. Не женщина, а гетера. Тысяча и одна ночь! Такое вытворяет в постели, что трудно и придумать. У меня уже двое детей, а жена, как была рыбой, так рыбой и осталась. Это я только сейчас понял. А что делать? Не пережениваться же. Кто детей тогда кормить будет?

– What are you talking about? – интересуется Николь.

– I say what very tasty shrimp, – поясняет Бруно (так зовут штурмана), – наш бендеровец кормит нас в основном макаронами по-флотски.

– Он здесь не виноват, – встаёт на защиту повара боцман, – капитан всё время экономит на продуктах, креветок он точно для нас не возьмёт. Дорогая пища. А вот морского петушка под пиво, это я с удовольствием.

И он, откупорив банку «Heineken», загребает в мозолистую руку почти все петушки, лежащие в бумажной прямоугольной коробочке с морепродуктами. Боцман – фигура колоритнейшая. Ему уже за 60. Но он сумел каким-то образом переделать документы и омолодился на десять лет. Я про себя думаю: «Если судно можно сделать моложе на 20 лет, почему бы и человека не омолодить хотя бы на 10?» Лицо у него дублёное, обрамлённое пепельного цвета плотной бородой, глаза светло-голубые, глубокие, с белёсой поволокой, будто выцветшие от солнца и соли, смотрят всё время куда-то вдаль; если перед ним собеседник, то сквозь него; на губах ироничная, но доброжелательная полуулыбка, тело подтянутое, жилисто-мускулистое. Ему можно дать и сорок лет, и шестьдесят, но, в общем-то, на вид возраст совершенно не определённый. Короче – морской волк, флибустьер XVI века, законсервированный, слившийся с морской стихией вечный скиталец, ставший неотъемлемой частью флотской жизни, вросший в неё всем своими корнями и душой. Он будто сошёл с сувенирных открыток Сен-Мало в образе нового флибустьера и говорит, что так прикипел к морю и морской службе, что вряд ли когда-нибудь покинет её. Поэтому пришлось за немалые деньги подправить в паспорте дату рождения, – стали уже коситься на его возраст. А он ещё фору восемнадцатилетнему даст.

Прошло уже двадцать лет с тех пор, а я больше чем уверен, что он до сих пор ходит боцманом на чужих пароходах, попивает пиво «Heineken» и ничуть не стареет. И обратится к нему однажды Господь и скажет, как в своё время Агасферу: «И будешь ты вечно идти, и не будет тебе ни покоя, ни смерти. И нарекут тебя Вечным Боцманом». А Вечный Жид уйдёт в предание.

06.05.1993. Устье реки Loire. Nantes

Прогулка по Луаре. – Природные и рукотворные ландшафты. – Па велосипеде по Нанту. – Особенности погрузки зерна.

Город Нант расположен в живописной излучине реки Луары – самой протяжённой реки во Франции (чуть более 1000 км.). Живописность в картину добавляют также прилегающие к неширокой долине реки каменистые скалы, которые использованы, как общий антураж и в то же время фон для внедрённых в эти скалы домов и домиков, искусственных гротов со сводчатыми карнизами. Возникает ощущение гармоничного сочетания природного рельефа и отделочного камня. В узких каменистых ущельях, идущих сверху вниз, заложены прямые каскадные лестницы, увенчанные монументальными скульптурами. Узкие ступенчатые сходы прилеплены и на крутых базальтовых срезах, спускающихся серпантином с верхних смотровых площадок или прогулочных троп. Всюду строгий пример органичного сочетания дикой природы и вписанной в неё рукотворной архитектуры: зримые, приятные глазу плоды современной цивилизации. Постарались здесь французы на славу. Умеют они облагородить места своего компактного проживания.

Я два дня колесил на своём велосипеде по Нанту, взбираясь по его крутым улицам и спускаясь в асфальтированные лощины, кое-где дающие выход живой природе наружу в виде ухоженных парков и променадов с подстриженными газонами и кустами. Я добросовестно крутил педали своего байка, вышибая из-под колёс французские мили, я плутал по незнакомым лабиринтам узких и широких улиц, наблюдая ненароком жизнь большого французского города. Я дорвался до Франции, как кот до мяса, и поглощал её на ходу, не задумываясь особенно над тем, сколько Франции я съем за один присест.

Эта страна стоит того, чтобы на неё посмотреть.

Стоянка в Нанте оказалась короткой. Рукав элеватора за один рабочий день засыпал в наш трюм пшеницу. Второй день команда наполняла джутовые мешки засыпанным зерном и укладывала их по поверхности засыпки. Зерно – груз текучий, на волне, при крене, легко и быстро перетекает с борта на борт. Тогда судно, потеряв остойчивость, может быстро перевернуться. А поскольку мы шли во всегда неспокойный Бискай, мера эта была тем более не лишней – мешки с зерном хорошо придавливали груз, как бы связывая его и делая единым целым.

08.05.1993. Biscay bay (утро)

Домашние курсы политэкономии. – Можно ли жить без кризисов? – Цены – источник обогащения одних и разорения других. – От Штольтхайма до Чернышевского.

Вчера в 19.00 вышли из Нанта и взяли курс на Лиссабон. Везём пшеницу. Как будто в Португалии нет своего зерна. Работая на грузовых судах, я заметил одну особенность: грузоотправитель и грузополучатель всегда считают сделку, т. е. продажу или покупку груза, обоюдовыгодной. Чаще всего груз перепродают, и не раз, всё время увеличивая цену. Со временем дорожают не только антикварные вещи, но и почти любые товары, не потерявшие своей кондиции. Сравните цены на ценниках, которые были год назад, с сегодняшними. Естественно – всё дороже. Вернее, это не естественно. Товар не может дорожать до бесконечности, он не может стоить больше своей стоимости в десятки раз. Но, тем не менее, мы это наблюдаем. Когда произведённый предмет зашкаливает по цене, его далеко не каждый может купить. Беспредельное завышение цен обесценивает деньги. Система «купи-продай» работает до тех пор, пока обыватель в состоянии обеспечивать денежную массу продуктами производства. Как только деньги – эквивалент общей продуктовой массы – превышают её, да ещё с астрономическими излишками у очень узкого круга людей, тогда начинается коллапс. И он порождается именно теми, кто заказывает рыночную погоду. Поэтому-то весь мир время от времени и сотрясает этапный экономический кризис, выход из которого – разрушить погрязший в кризисе мир и начать всё сначала. А для этого нужно хорошо вооружить три-четыре лидирующие страны, чтобы в нужный момент столкнуть их лбами. Полагают, что история – это прежде всего история войн. Но тогда историю войн нужно рассматривать, как историю кризисов в общей истории. А капитализм, как правильно учили всех классики марксизма, является источником возникновения этих кризисов.

Из этих правил выпадал лишь Советский Союз. Цены были стабильны десятилетиями буквально на всё. Мало того, раз в год, в день Сталинской Конституции, цены на основные товары потребления (в основном на продукты животноводства) неуклонно снижались. И всего один раз за послевоенный период при Хрущёве были подняты цены на мясные и молочные продукты в целях поддержать советское сельское хозяйство. Какой ропот тогда пошёл по стране! Но как только убрали основной противовес в мире – Советский Союз, который сдерживал рынок в своём стремлении обескровить слабых, так призрак очередного глобального кризиса навис над миром. Россия удивительная страна, она не раз в истории гибельные для неё процессы в итоге пускала себе на пользу. И не ищите логических предпосылок. Всё произойдёт вопреки им.

Известный исследователь торгашеского духа Родерих Штольтхайм сказал, что торговля лишь необходимая разновидность зла. Видимо, мы, вовлечённые в эти торговые сделки, как перевозчики, способствуем этому злу. Мы всё время способствуем тому, чтобы вещи, товары, продукты становились всё дороже и дороже. На разнице в ценах кто-то зарабатывает себе немалые капиталы и в итоге влияет на расстановку сил в обществе.

…Здесь я показываю лишь тщету моих попыток разобраться в происходящем. Сошлюсь на штормовой Бискай, который своим волнением разбудил во мне если не Штольтхайма, то, по меньшей мере, Чернышевского. Думаю, что в каждом из нас в какой-то степени живёт дух исследователя, копателя пластов причинно-следственных связей. Но сколько ни копай, истина глубоко, не докопаться. И даже глубочайшие мыслители далеки от неё, они лишь задают новые вопросы и множат интеллектуальный хаос.

Мы всё ближе и ближе подходим к Португалии, притянутой неумолимой рукой евроинтеграторов в Общий рынок. До этого она была небогатой страной. Но и сейчас богаче не стала.

08.05.1993. Biscay bay (день)

Немного о европейцах. – Стоим у светофора. – Некоторые сравнения и обобщения. – Как работают шведский и французский докеры.

Пока мы в Бискае огибаем Европу, можно поговорить о самих европейцах, об их общих чертах и различиях. Чего стоит, например, выработавшаяся у европейца привычка показывать свою цивилизованность и толерантность у светофоров (светофор как тест на законопослушность и лояльность). Какой-нибудь немец из Берлина или датчанин из Копенгагена будет стоять, как столб, перед красным сигналом светофора даже в том случае, если за километр не видно ни одной машины. И только на зелёном в нём пробуждаются двигательные функции.

Из этого ряда явно выбиваются французы (об итальянцах и испанцах я уж не говорю, а о греках тем более). Они, как и все нормальные люди, зашторивают свои окна по вечерам (в отличии от многих скандинавов и голландцев) и переходят улицы на красный сигнал светофора, если это не угрожает их жизни. У французов нет той роботоподобности, которая явно или менее явно проявляется у большей части североевропейцев.

Как-то один бывший партийный функционер советского разлива, ещё в свою партийную бытность, выразил крамольное для того времени мнение, что, дескать, французская демократия самая демократичная в мире. А кто-кто, но наши партфункционеры понимали толк в чужих демократиях. В своей, правда, не могли разобраться. И всё это они связывали с влиянием Великой французской революции и её последствиями. В итоге французская демократичность захлебнулась в потоке мигрантов со всего света, а особенно из Африки и стран Ближнего Востока.

Вернёмся к сравнениям. Посмотрите, к примеру, как работает шведский докер и французский докер. Швед обязательно будет запакован в фирменную робу, на голове каска, на ушах звукоизолирующие наушники, все движения строго регламентированы, будто работа происходит по заранее вложенной в него программе: монотонно, чётко, но скучно. Француз в этом плане – свободный художник: вместо робы джинсы и клетчатая рубашка, вместо каски берет или кепка, и работа для него не обязанность, а как бы дружеская помощь между двумя кружками пива. И обедают они по-разному. Швед бредёт в портовую столовую за комплексным обедом, а француз раскладывается тут же на причале на сваленных штабелем паллетах: откупоривает бутылку сухого столового вина, распределяет по газете сыр, хлеб, маслины, вяленое мясо и начинает всё это с аппетитом уминать. Не подумайте только, что этот швед и этот француз работают вместе. Шведа я подсмотрел в Линчёпинге, а француза в Нанте.

10.05.1993. Атлантика, на подходах к Lisboa

Состав экипажа. – Особенности карточной игры в подкидного дурака. – Трёшка, сёмка, тузец. – Боцман – козёл отпущения.

На нашем корабле ощущается катастрофическая незаполненность досуга. Наш экипаж – это всего 10 человек: три штурмана (вместе с капитаном), три механика, три матроса (вместе с боцманом и радистом), и один кок. Кроме кока, все стоят четырёхчасовую вахту с восьмичасовым промежутком до следующей вахты, т. е. система «четыре через восемь», годами устоявшаяся на флоте.

Поскольку единичные книги и журналы, оказавшиеся по случаю на судне, все перечитаны, а занять себя чем-то другим не хватает фантазии и энтузиазма, то свободный от вахт народ собирается в каюте второго механика и, прокуривая сигарету за сигаретой, режется в подкидного дурака. Причём новая, почти не играная колода карт, оставленная прежним экипажем, через полтора месяца интенсивных боёв превратилась в некие лохмотья, но продолжала служить любителям азартных игр верой и правдой. Если вера и правда употребимы к этому случаю.

Прелюдия игры обычно происходит в столовой команды: отужинав, потенциальные игроки высиживают ритуальную паузу, ковыряют зубочистками в зубах, многозначительно переглядываются и вдруг кто-нибудь громогласно провозглашает: «К барьеру!!!» Все, как по команде, встают и идут в каюту второго механика. Боцман всегда первым тасует карты, это традиционно его прерогатива. Когда карты розданы, начинается ожесточённая баталия, направленная исключительно на то, чтобы именно боцман остался в дураках, что обычно и происходит ко всеобщему удовольствию. В очень редких случаях боцману всё-таки удаётся уйти от поражения, но это воспринимается всеми, как недоразумение. При этом одни выражают свою досаду демонстративным молчанием со спорадическим потряхиванием в бок головы, другие цокают языком, третьи своё «красноречивое» грудное мычание заканчивают коротким или длинным «да», а кто-то тихо насвистывает «Чижика-пыжика».

Но сама игра никогда молча не проходила, каждое действие проговаривалось и каждая, вброшенная в игру карта обзывалась на местном, выработанном в процессе игры жаргоне. Комментарий был обязательным. В этом, по-моему, и состоял основной смак игры. Привожу здесь названия карт, которыми пользовались наши картёжники: тройка – трюльник (трёшка), четвёрка – четрик, пятёрка – пятка (петрик), шестёрка – шёстка, семёрка – сёмка, восьмёрка – оська, девятка – девка, десятка – чирик, валет – валетка (валька, вальтец), дама – дамка (дамик), король – Кирилл (кирла, кирюха), туз – тузяка (тузка, тузец).

Теперь будет понятен следующий разговор во время очередной партии в дурака:

– А мы твою шёстку чириком покроем, а твой чирик, соответственно, – уссатым вальтецом. Ох, ох, ох! Он, видите ли, тузца не пожалел, а мы козырного на кон, и ваши не пляшут! А сёмка червивая тут не в масть, горбатого лепишь, я всё вижу. Ох, ох, ох…

– А мы на твою дамку – козырную не пожалеем: раз-раз – и в дамках, а валетка твой забубённый дома сидит, крыть-то больше нечем. Вот так! Молодым везде у нас дорога, дуракам везде у нас почёт.

Боцман спокойно реагировал на свои постоянные проигрыши, но и на редкие выигрыши был всё также внешне равнодушен. Только изредка посмеивался в свои свисающие хохляцкие усы не то над собой, не то над игроками. А всех нас в это время нёс на своей мерно вздымающейся тру ли Атлантический океан. И световой ореол Лиссабона уже маячил на горизонте.

11.05–12.05.1993. Lisboa

Впечатления от ночного города. – Мост. – Статуя Иисуса Христа. – Португалия и Вторая мировая. – Землетрясение. – Велопробег под аплодисменты местных докеров. – Площадь Дона Педро IV. – Адмирал флота Ея Императорского Величества. – Биг из Филиппин. – Опять мост. – Необычный дорожный знак. – Большая лиссабонская тусовка. – Дама в белом и живой краб в витрине местного ресторана.

Заходим в Лиссабон в ночное время. Из своей каюты сквозь большие квадратные иллюминаторы я наблюдал наше неспешное, но неотвратимое движение по чёрной глади реки Рио-Тежо, казалось, вышедшей из своих берегов и заполнившей всё ощущаемое пространство. Слева были подвешены мириады огней самого Лиссабона, а сверху светили звёзды, густо рассыпанные по беззвучному полотну вселенского океана.

Показался единственный подвесной двухопорный вантовый мост, соединяющий оба берега: крутой левый, куда мост внедрялся своим стальным лезвием, и пологий правый, где расположен город. Над городом мост переходил в каменный виадук, постепенно перетекающий в дорожные развязки, уходящие в верхние кварталы Лиссабона. Мост живописен не только из-за внутренней подсветки, но и благодаря непрестанному движению по нему светящихся пунктиров автомобилей. Особенно впечатляющее зрелище, когда ты находишься под самым мостом, поскольку настил моста имеет в центре и по бокам решётчатую структуру (для слива дождевой воды). Из-за этого он кажется почти прозрачным, как будто автомобили едут по воздуху, создавая при этом постоянный гул от катящихся по рифлёной поверхности колёс. Общая длина моста 2.3 км. Он двухэтажный. По первому этажу, по железным ячеистым фермам идут поезда.

Сразу за мостом, справа, на высоком постаменте с готическим вырезом посредине возвышается статуя Иисуса Христа (Cristо Rei – Христос-Царь), распростёршего руки над самой рекой и дальше – над городом. Создание статуи было одобрено на португальской конференции Епископата, проведенной в 1940 году, как просьба самому Богу спасти Португалию от начавшейся Второй Мировой войны. Она была возведена на народные пожертвования, в основном, на деньги женщин. Не всё там было гладко с этими пожертвованиями, но всё-таки в 1959-м статуя возвысилась на левом берегу реки. 10 лет ушло на её создание. И Португалия действительно не участвовала в этой войне. Статуя общим абрисом и отдельными фрагментами напоминает знаменитую статую Христа Искупителя в Рио-де-Жанейро. Однако на 10 метров ниже её. Что нисколько не умаляет её величия.

Так что же всё-таки спасло Португалию от участия в войне? Вера и пожертвования или её географическое положение и расклад сил в юго-западной части Европы? Наверное, одно вытекает из другого. Испания, загораживающая Португалию от остальной Европы, пострадала от гражданской войны и была только формально на стороне Гитлера. А в 1943 году вообще объявила нейтралитет. Португалия сделала это ещё раньше – сразу с началом Второй Мировой, когда гитлеровские орды вломились в Польшу, т. е. в сентябре 1939-го. В итоге в общем-то прогитлеровская Испания прикрыла Португалию своим массивным телом, поскольку, чтобы захватить последнюю, нужно было войскам Третьего рейха пройти добрую половину Пиренейского полуострова по древним землям Иберии. Это была, пожалуй, единственная европейская страна, которой никаким боком не коснулся мировой пожар. И это ощущается в облике самого города, благолепие которого и поражает, и восхищает, и поднимает в духе над обыденностью мира.

Трудно поверить, что 1 ноября 1755 года в католический праздник Дня всех святых этот город был снесён с лица земли чудовищным землетрясением. Если не знать этого факта, то город кажется вечным. Как в своё время казался Рим.

Эти земли присмотрели ещё в первом тысячелетии до нашей эры иберийские племена. Тогда же они вошли в состав Римской империи. Широкую дельту реки Тежо финикийцы называли «Алисе Аббе», что означало Любимая Бухта. По всей вероятности, именно отсюда и пошло название самого города.

Первый раз я посетил Лиссабон на барке «Седов» (самом большом в мире паруснике) в мае 1984 года во время международной парусной Регаты. Прошло ровно девять лет, но город нисколько не изменился: всё то же изобилие помпезных старинных фасадов, магазинов, магазинчиков, забегаловок, ресторанов, полицейских, нищих, автомобилей, жёлтых трамвайчиков, ползущих по склонам улиц. Если про Лиссабон сказать немного больше, то можно смело добавить, что это город-впечатление. А если ещё больше, то, кажется, уже не остановишься никогда.

Наше судно поставили на дальние причалы. Центр города отстоял от нас километрах в пяти. Чтобы ехать на автобусе, требовались хоть какие-нибудь деньги. Агент, который был должен их привезти, не появлялся. И я предложил «деду» (старшему механику) ехать со мной в город на велосипеде, который я захватил ещё в Риге. По началу дед отказывался. Но я убедил его, что он упускает уникальную и, может быть, единственную возможность побывать в одном из красивейших городов мира. А я знал, что говорил, вспоминая далёкий 84-й.

«Дед» сел на багажник, и мы тронулись. Но уже через сотню метров стало понятно, что он так долго не проедет. Мой старый советский велосипед «Салют» имел колёса малого размера, а «дед», хотя был и небольшого роста, но ногами всё время волочил по земле. А в поджатом состоянии держать их было напряжно. Тогда я предложил ему встать ногами на багажник, а чтобы не упасть – держаться за мои плечи.

– Да вроде неудобно, – попытался возразить он, – для такого цирка годы не те.

– Альтернативы нет, – вставил я единственный довод, – время в обрез, расстояние приличное, денег на автобус у тебя нет: или ты едешь восторгаться Лиссабоном или, может быть, никогда его больше не увидишь. Неудобно будет тогда, когда внуки попросят: «Деда, расскажи нам про Лиссабон». А деда захлопает глазами и скажет: «Да, заходил я в этот Лиссабон, внучата, да прохлопал его, лень было ехать, стояли далече…»

Этот довод подействовал. «Дед» расправил свои густые чёрные усы, встал на багажник, схватил меня за плечи в районе горла и сказал уверенным голосом:

– Ехай!

– Только не задуши по дороге, – проинструктировал я его.

Конечно, ехать с дополнительным грузом в 73 кило, да ещё с таким смещённым вверх центром тяжести – это вам не фунт изюму съесть. Чтобы не упасть, нужно было хорошо разогнаться. Но и самому велосипеду необходимо отдать должное: крепко у нас всё делали в Советском

Союзе. Мы явно обращали на себя внимание. Редкие прохожие и водители авто оборачивались и, как правило, поднимали вверх брови.

В те времена велосипед в Лиссабоне не пользовался такой популярностью, как в остальной Европе. Он ещё не прижился в этом городе, поэтому наш тандем представлял вдвойне необычное зрелище. Но мы, придавленные обстоятельствами и жаждой познания, не имели другой альтернативы для быстрого и бесплатного перемещения. К нашему удовлетворению полиция нас не останавливала или от неожиданности просто забывала сделать это, и провожала экипаж удивлённо-обалдевшим взглядом. На наш счёт у них, по всей вероятности, не было соответствующих инструкций.

Проезжая мимо уличной забегаловки, в которой по случаю обеденного перерыва собрался местный рабочий люд, чтобы опрокинуть одну-другую кружечку пива, а то и рюмочку настоящего «Porto», мы поначалу вызвали немую паузу. При нашем появлении брутальные португальцы застыли каждый в своей позе: кто с кружкой у открытого рта, кто с недожёванной закуской, кто за разговором с застывшей на губах фразой. Однако когда мы продефилировали мимо, тут же услышали вслед дружные и громкие аплодисменты. Я обернулся: да, да – нам от всего сердца аплодировал местный «истеблишмент» лиссабонских окраин. Значит, «пьеса» удалась.

– Устиныч, – обратился я к «деду» через плечо, – есть возможность проехать ещё раз, но уже на бис.

– На обратном пути, – согласился «дед».

– На обратном пути все эти докеры-шмокеры будут заняты своей работой. Но в любом случае они запомнят нас надолго. Такой цирк, действительно, тут не каждый день показывают. А в самом Лиссабоне мы можем, пожалуй, ещё и подзаработать. Туристы могут принять нас за велоакробатов из цирка-шапито.

Дорога, идущая вдоль берега реки, привела нас в городские кварталы. Сначала мы прямо с набережной въехали на Praca do Comercio – Торговую Площадь, а затем по Руа Ауреа поднялись до площади Дона Педро Четвёртого. Посреди первой, очень просторной площади, возвышается конный памятник королю Жозе I. При нём-то и произошло знаменитое Лиссабонское землетрясение. Что касается самого Дона Педро IV, в честь которого названа известная площадь в Лиссабоне, то, по свидетельству его современников, в нём воплотились лучшие качества короля: справедливость, мудрость, сила и сдержанность. Четыре женские фигуры, расположенные у подножия памятника, по замыслу скульптора как раз и олицетворяют эти качества. Кстати, он числился не только восьмым королем Португалии, но и первым Императором Бразилии. Король стоит на высокой белой колонне с канелюрами, стоит величественно и гордо, однако, спиной к зданию Национального театра, названного в честь королевы Донны Марии II (дочери самого Педро IV). Я думаю, спиной к театру – не из-за того, что король не любил искусство. У королей всегда есть приоритеты. И Жозе I, и Дон Педро IV обращены в сторону залива, образованного рекой, откуда в своё время уходили к новым землям Васко да Гама и Пёдру Алвариш Кабрал со своими спутниками.

Именно на этой площади я впервые увидел новое явление в способе просить милостыню. У памятника Дону Педро стоял в совершенно статичной манекенной позе некий не то адмирал флота Ея Императорского Величества, не то благородный идальго. Во всяком случае, одежда его была не из нашего века: приталенный камзол с широким поясом, под ним рубашка с жабо, через правое плечо перекинута широкая муаровая лента с разлапистыми орденами, на ногах кюлоты с широкими буффонами, короткие остроносые ботфорты; на запястьях кружевные брабантские манжеты, на поясе длинная шпага с изящным витым эфесом и, наконец, на голове широкополая шляпа с чуть загнутыми вверх полями и страусовым пером. Здесь присутствовала эклектика времён и стилей – образ некого фанфарона средних веков, вызов самому Дону Педро IV. Это был почти памятник – памятник у памятника. Стоял он совершенно неподвижно, будто сделанный из гипса. Но стоило кому-то бросить перед ним монету на мозаичную плитку, которой была выложена вся площадь, и «памятник» приходил в движение: приоткрывались завешенные полупрозрачным гипюром глаза, рука с эфеса поднималась вверх, мягко ложилась на край шляпы и вместе со шляпой совершала куртуазный пируэт в воздухе одновременно с изящным реверансом. Поклон был глубоким, но несколько манерным. Однако производил впечатление. После этого «идальго» опять застывал в первоначальной позе. Был он хорош и на вид благороден. Но при тщательном рассмотрении на его лице можно было заметить следы жизненной усталости и разочарования. А неширокая полоска кружевного гипюра на глазах оказалась лишь немудрёным способом прикрыть устойчивое дрожание век, которое нередко появляется у пожилых людей в состоянии долгого статического напряжения.

Я высказал свои наблюдения «деду». Он приблизился почти к самому лицу лицедея, нагнул голову и заглянул под полоску гипюра.

– Точно, – констатировал «дед», – наверное, местный алкоголик.

– Вряд ли, – решил почему-то я, – просто бедный человек. Хотя экипировка его не дешёвая. Был бы алкоголиком, давно бы её пропил. Жаль, что у нас нет денег. Не так уж и часто кидают ему монеты. Здесь народ не такой сердобольный, как у нас в России. В принципе это своего рода труд, представление – театр одного актёра перед Национальным театром, драматическая пьеса без сюжета, но с предсказуемым концом. Турист лучше зайдёт в ближайшее кафе и там истратит свои эскудо. Тем более, что кафе и ресторанов здесь хоть отбавляй.

К нам подошёл бичеватого вида господин с каким-то, не побоюсь этого слова, интернациональным лицом, как бы адаптированным к местным условиям. То, что в нём присутствовало смешение различных кровей, не вызывало ни малейших сомнений. Его грязно-коричневый загар и выгоревшая на солнце шкиперская борода выдавали в нём человека улицы. Приняв нас почему-то за выходцев из Германии, он обратился к нам с длинной фразой на вполне приличном немецком языке. Я попытался перейти на английский, на что он сразу отреагировал восклицанием: «О! Englishmen!

– Нет, русские, – поправил я его.

– О! Русские! – с радостью перешёл он на русский. Как идут дела?

– Вы знаете русский? – в свою очередь удивились мы.

Он начал что-то вспоминать и, наконец, произнёс:

– Очей карашо! Болшое спасибо…, – на этом слове он запнулся, ещё раз произнёс «спасибо», и после продолжительной паузы закончил: «За помощь…». Похоже, он выложил весь свой словарный запас. Подать ему было абсолютно нечего. На данный момент мы являлись такими же нищими, как и он. Если (не дай Бог!) наш пароход отчалит без нас, нам только и останется с Устинычем, что выбрать себе место на площади Дона Педро и показывать вдвоём трюки на старом надёжном совдеповском велосипеде. Может быть, это вызвало бы определённый успех у публики. А вспоминая аплодисменты лиссабонских докеров, можно даже с уверенностью сказать, что успех был бы точно обеспечен. И эскудо сыпались бы на узорчатую мозаику названной площади гораздо гуще и активней, чем перед королевским «идальго» – адмиралом неназванного флота.

– Where are you from? (Откуда вы будете?) – спросил я.

– Philippines (Филиппины) – ответствовал он с улыбкой.

– Seaman? (моряк?) – на всякий случай поинтересовался я, зная, что среди филиппинцев очень много моряков.

– No, по, – закачал он головой и показал на свои коньюктивитные глаза в окантовке слегка воспалённых век, – my eyes.

Было похоже, что у него плохо с глазами, а так бы он уже давно лазал по мачтам галеонов. Мне ничего не оставалось, как задать ему для приличия последний вопрос:

– What are doing here? (Что вы тут делаете?)

И чтобы ему легче было ответить, добавил:

– Are you tourist? (Вы – турист?)

Он опять подумал и решил, что турист в данном случае будет самое подходящее:

– Tourist, tourist, – закачал он головой, – до свиданья! Болшое спасибо за помощь. Obrigado, – добавил он с печальной улыбкой уже на португальском, – adeus.

На следующий день, не смотря на скорый наш отход, задумалось мне проехаться по Лиссабонскому мосту – 2 километра над речной гладью Рио-Тежо. В итоге это оказалось бесплодной мечтой сумасшедшего путешественника. Но обо всём по порядку.

Мне нужно было опять внедриться в древние кварталы Лиссабона, найти путь на каменный виадук, являющийся неотъемлемой частью и продолжением уже береговой составляющей самого моста, а дальше – прямая дорога по-над рекой на противоположный берег, к местечку с городской застройкой Алмада, где высится на каменном постаменте с глубоким готическим вырезом статуя Христа-Царя. Время было ограничено. Капитан сказал, что если к обеду я не вернусь, то отойдёт без меня. Конечно же, слова капитана являлись больше угрозой, чем реальностью, но и реальность такова, что освободившийся от груза пароход здесь больше никто не задерживал бы без серьёзных на то оснований. Так что на всё про всё мне выделялось не более 4-х часов. «Успею, – подумал я, – дополнительного балласта в виде «деда» на багажнике уже не будет, велосипед побежит быстрее, обернусь даже раньше». Капитану о цели моей поездки я, естественно, не сообщил – он мог бы принять меня за безумца.

– Пойду прокачусь по задворкам, – сказал я самым спокойным голосом, – разомнусь перед дорогой.

Я сел на свой зелёный драндулет и покатил. Опять я проделал знакомый мне путь вдоль набережной до старого города и, поравнявшись с мостом, который висел высоко над головой, стал забирать вправо и вверх, чтобы влиться в линию берегового виадука, выводящего на сам мост. Ехал я больше по наитию, поскольку в городе, среди домов пропадает панорамная ориентация. В таких случаях полагаешься на чутьё первопроходца. Оказывается, я верно делал все повороты и уже стал чувствовать приближение путеводной дороги, выводящей на полотно моста. Дорога становилась круче, шла всё время на подъём и изобиловала радиусными поворотами на коротких серпантинах. Увеличивался и поток машин, что говорило в пользу правильно выбранного мной пути.

Смущало только одно: машины всё чаще и чаще стали сигналить мне, а отдельные водители делали единственному на этой дороге велосипедисту отмашку рукой. «Не то приветствуют, не то о чём-то предупреждают», – подумалось мне. Наконец, встав на педали, я преодолел последний радиусный подъём и выехал на асфальт виадука. Грузовик, обогнавший меня, долго гудел своим баритональным клаксоном, давая понять, наверное, что где-то что-то не так. Но что не так я понял только при подъезде к первой железной ферме самого моста: там висел уникальный дорожный знак, каких я не видел ни до, ни после. И вряд ли когда-нибудь увижу. Это был запрещающий знак – красный окантовочный круг на жёлтом поле, перечёркнутый красным же крестом, образующим четыре треугольных сектора, в каждом из которых находился символ: мотоцикл, пешеход, гужевая повозка и велосипед. То есть, ни на лошади, ни на велосипеде, ни пешком и даже на мотоцикле по мосту передвигаться было запрещено. Теперь мне стали понятны предупреждающие гудки проезжающих мимо автомобилей.

Моя мечта проехаться по одному из самых больших мостов Европы натолкнулась на непредвиденное препятствие – дорожный знак, не имеющий, по всей вероятности, дубликатов во всём мире. Во всяком случае, он не обозначен в правилах дорожного движения. На противоположном берегу стоял каменный Спаситель с распростёртыми в сторону руками и с укоризной смотрел на глупого и настырного велосипедиста, оказавшегося здесь по воле случая и ведомого силой неудержимого любопытства. Конечно же, даже без этого дорожного знака ни один здравомыслящий человек не поехал бы по решётчатому настилу лиссабонского моста на велосипеде или на гужевой повозке в потоке спешащих машин, на высоте около ста метров над зеркалом воды, без должных ограждений или перил по его бокам. Это был бы смертельный номер. И рисковать я не стал. Мне не хотелось свалиться на голову нашего капитана вместе с моим велосипедом, когда он будет проходить под мостом и клясть всех и вся, что отпустил меня покататься по пригородам Лиссабона. Лучше вернуться на корабль живым и здоровым, пока он ещё стоит у своего причала. И я, уже по другому серпантину, стал спускаться в нижний город мимо горных трамвайчиков по брусчатке узких наклонных улиц, пересекая уже известные мне площади и скверы, обгоняя слоняющихся всюду туристов и местных португальских обывателей… Спуск всегда лёгок, захватывающ и скор. Велосипед ехал сам с хорошим ускорением, да так, что часто приходилось подтормаживать, чтобы не разогнаться до опасной скорости и не совершить наезд на какое-нибудь препятствие.

Знаменитый лиссабонский мост остался непокорённым. Съехав вниз по серпантинам городских улиц, я оказался буквально под высоким, соединяющим оба берега, полотном моста. В загашнике у меня имелось ровно два часа свободного времени, и я направился вдоль правого берега реки в сторону океана. До океана там было далеко, а меня остановила плотная масса людей, собравшаяся на широкой набережной. Пробраться сквозь эту массу на велосипеде не представлялось возможным, я спешился и решил выяснить, по какому поводу тут такое скопление народа. По большей части, здесь присутствовала молодёжь. Она галдела, тёрлась в плотных скоплениях, была слегка оживлена без видимых причин к веселью, закупала в редких временных торговых палатках пиво, была зациклена на отдельные компактные группы, которые, казалось бы, находили какие-то общие темы для разговоров, диффузировала сквозь беспорядочные сгустки больших или меньших тусовочных новообразований. По идее, так должен выглядеть перформанс броуновского движения в концептуальном исполнении, говоря современным языком искусства, где молодые люди исполняют роли атомов и молекул. Я внедрился в этот перформанс без ведома режиссёра, как инородная частица, и посредством флуктации и естественной силы Архимеда невольно выдавливался на периферию. Человеческий конгломерат, образовавшийся на берегу Рио-Тежо, отторгал меня, как чужеродную единицу. И это было естественно. Я не имел ни малейшего понимания, что здесь происходит, по какому поводу собрались и, вообще, зачем случай занёс меня в это странное и многочисленное общество.

«Не так ли выглядит и вся наша цивилизация? – подумал я некоторое время спустя. – Та же бесцельность, спонтанность, случайные соприкосновения, связи, отторжения, вновь притяжения, появление новых генераций, уход старых, а в итоге – пустая вселенская тусня». Просто кто-то показал мне фрагмент нашего существования в его испепеляющей правде и конкретных реалиях, без купюр и розового флёра философских наслоений. Будто поставил он передо мною истинное зеркало жизни и сказал: – На, смотри, и если что-то поймёшь, попробуй передать словами. Но передавать здесь абсолютно нечего. Да и слов к этому не подобрать.

Я приношу свои извинения перед случайным читателем за эклектичность и некоторую хаотичность этой главы. Но и сам Лиссабон таков. Он многослоен, пёстр, фундаментален, красив без самолюбования, местами роскошен, целен, уместен, как обособленный историко-архитектурный объект, впечатляющ, но ненавязчив. Таких мест на Земле очень мало. Кто хоть раз видел этот город, тот навсегда оставит о нём память в своём сердце.

В моей же памяти почему-то более всего запечатлелись два эпизода. Один я зафиксировал в многоярусном квартале старого города: в рядовом кафе-забегаловке с выставленными на улицу столиками сидит весьма импозантная дама средних лет в изящном белом костюме и в не менее изящной белой шляпе с широкими полями, бегущими по кругу, как плавная океанская зыбь. Она, не торопясь, при помощи столового прибора, напоминающего больше вязальный крючок, выуживает из мелких речных ракушек их содержимое и с явным удовольствием жуёт его и глотает за милую душу. Эти небольшие ракушки тут же варятся на высокой витрине забегаловки в прозрачной ёмкости, напоминающей аквариум для рыб. Я видел, как в часы отливов на прибрежных отмелях Рио-Тежо доброхоты собирают их в специальные корзины или торбы. Но моим вниманием завладела дама. Мне всегда казалось, что такие элегантные и строгие женщины питаются если не воздухом, то святым духом. А здесь такое прилюдное разоблачение. Мне на миг показалось, что я подсматриваю в замочную скважину чужого дома по наводке подвернувшегося под руку беса. С тех пор во мне присутствует навязчивое чувство, что та дама до сих пор сидит за столиком кафе старого города и методично достаёт португальским крючочком на длинной витой ручке мякоть пресноводных моллюсков из Святой Полноводной Реки, опоясывающей древний Лиссабон.

Второй эпизод – это помещённый в витрине дорогого ресторана крупный, желтовато-коричневый краб. Он оказался живым. Это можно было определить по эпизодическим и весьма вялым шевелениям его ног и слабым сокращениям большой передней клешни. Сегодня-завтра он будет съеден каким-нибудь туристом, который укажет на него пальцем и сытым голосом скажет: «О ля-ля! Я хочу его к обеду. А к нему – непременно бутылочку Москателя»… Я подошёл ближе к почти неподвижному крабу и увидел его выпуклые фасеточные глаза. Сколько тоски и укоризны было в его взгляде! Но я ничем не мог помочь бедняге. У меня даже не было денег, чтобы выкупить его и отпустить в родную стихию. Я мог только сожалеть о его участи и столь бесцеремонном обращении перед его неизбежной кончиной. Наверное, все мы в той или иной степени похожи на этого краба. Ведь рано или поздно придёт кто-то невидимый, укажет на нас пальцем, и уйдём мы в ненасытный и прожорливый рот вечности. И некому будет нас выкупить и спасти. Единственное упование на то, что мы всё-таки не крабы, и наше физическое существование не последний этап в этой жизни.

14.05.1993. На входе в Бискай

Лиссабон за кормой. – Кабу-де-Рока. – В балласте через Бискайский залив: подробности. – Яхта.

Adeus, Lisboa! Мы опять на входе в Бискай, но с другой стороны. В Лиссабоне мы успешно выгрузили пшеницу, зачистили трюма и в балласте пошли на Испанию, на её северное побережье. Я уносил с собой свои впечатления о Лиссабоне, как об одном из лучших городов на свете. И если говорят, что Киев – мать городов русских, то Лиссабон можно смело назвать отцом городов португальских и бразильских, поскольку именно португальцы открыли и освоили Бразилию и придали ей статус государства. А Рио-де-Жанейро по своему местоположению и великолепию может соперничать только с Лиссабоном. Уверен, когда строили Рио, всё время оглядывались на далёкую португальскую столицу – город на реке Рио-Тежо. И, видя его вживую и вспоминая о нём, всё время хочется восклицать: «Ах! Лиссабон, Лиссабон!»

Кстати, совсем рядом с Лиссабоном есть одна достопримечательность, если не главная, то знаковая – «конец» Европы. Да, да, именно в Португалии Европа обрывается в воды Атлантики крутым и живописным мысом Кабу-де-Рока. И если вам посчастливилось на нём побывать, то по этому случаю можно получить диплом с настоящей сургучной печатью, где на голубом небесном фоне плотной меловой бумаги будет начертано:

«Сеньор (Ваша фамилия), Вы посетили Кабу-де-Рока, район Португалии. Это самая западная точка на Европейском континенте, где «кончается земля и начинается вода». С этого места португальские мореплаватели, воодушевлённые Символом Веры, отправлялись на своих каравеллах на поиски новых земель»

Нет ничего хуже для грузового парохода, чем идти в балласте, да ещё против ветра и волны. В балласте – это когда трюма пусты, а для осадки и, соответственно, большей остойчивости в специальные балластные танки закачивается забортная вода. Эта забортная вода и есть тот балластный груз, который придаёт пароходу его морские качества. Но груз этот не вполне достаточный, чтобы посадить пароход по ватерлинию, и он становится менее управляемым и более подверженным всем нападкам стихий. Поэтому нас болтает, бьёт крутой волной по скулам, корабль содрогается, на проходящей вдоль борта волне оголяется гребной винт, машина, почувствовав облегчение (плохо работает регулятор оборотов), набирает скорость, вводя в резонанс весь корпус. Такое впечатление, что судно вот-вот развалится.

Почему-то вспоминается один эпизод, происшедший почти 20 лет назад. Он засел в моей памяти, как инородное тело, не дающее успокоения и чаще напоминающее о себе именно в этих местах, которые по долгу службы приходилось пересекать не однажды.

Шёл 1974 год от Рождества Христова. Мы пересекали штормовой Бискай и приближались к месту встречи с флагманом – научно-исследовательским судном «Профессор Визе». Сильный северо-восточный ветер не привносил тепла в наступившее лето, он срывал мелкую водяную пыль с бегущих крутых волн, наполнял воздух влагой и напрягал атмосферу статикой небесного электричества. Создавалось впечатление, что ударили по туго натянутой струне какого-то большого вселенского инструмента и струна эта, войдя в резонанс, бесконечно звучит в окружающем нас пространстве.

Редко удаётся проскочить этот залив, чтобы тебя не зацепило хотя бы краем проходящего циклона. И конец июня не был исключением: нас валяло в изгибах серо-голубой воды, рваные стремительные облака под стать океаническим валам неслись в том же направлении в размытую ветрами даль, чтобы слиться с потоками встречных течений, ослабеть или, наоборот – усилиться, завернувшись в спирали разрушительных торнадо.

Неспокойное это место, продувное, любое для вольных ветров. Кильватерный след за кормой, образованный двумя работающими гребными винтами, быстро таял и исчезал в беснующейся водной стихии.

Я стоял на шлюпочной палубе, держась за ограждающие борт релинги, и любовался представшей передо мной картиной. Моё внимание привлекла одинокая двухмачтовая яхта, лежащая в глубоком дрейфе, без парусов, и, очевидно, совершенно неуправляемая. Она сильно кренилась на крутой волне, и иногда казалось, что верхушки мачт вот-вот коснутся того или иного гребня. Яхта лежала по ветру милях в трёх от нас, не больше, и, когда мы оказались на траверзе, я понял, что наши судоводители её не заметили. Я решил подняться и показать яхту.

На ходовом мостике находился капитан и третий помощник. У рулевой колонки стоял вахтенный матрос, направляя судно на показавшийся вдали флагман.

– Иммануил Николаевич, – обратился я к капитану, – по правому борту яхта. Похоже, неуправляемая.

На моё сообщение капитан отреагировал замечанием штурману, чтобы тот внимательнее следил за обстановкой, а сам вышел на правое крыло мостика и долго смотрел в бинокль на дрейфующую яхту. После небольшого раздумья он, как бы для собственного успокоения сказал:

– Под мотором идёт…

Но в его словах и интонации не было уверенности, а больше проскальзывало лёгкое раздражение оттого, что праздный наблюдатель отвлёк его от дела и вмешался в непреложный ход вещей. Напрасно я ждал команды: «Руль право на борт, держать на дрейфующий объект». Мы все прекрасно понимали, что при такой волне различить след слабосильного мотора с трёхмильного расстояния невозможно даже в морской бинокль.

Наш курс остался прежним. Наверное, разворачиваться на виду у флагмана считалось неприличным. Мы вовремя подошли к месту нашего рандеву.

Яхта скрылась из поля зрения, и больше о ней никто не вспоминал, а у меня осталось чувство досады и какой-то глубинной вины. Конечно, я не мог приказать капитану изменить курс, подойти к яхте, выяснить обстановку, при необходимости помочь экипажу, если таковой вообще имелся на её борту. Действительно, случай мог быть вполне тривиальным: или экипаж просто штормовался, предоставив своё судно стихии, или яхту элементарно сорвало с якорной стоянки какого-нибудь прибрежного порта и она дрейфовала по воле ветра и волн. Но в любом случае осадок от этого случая у меня до сих пор остался. И осадок этот имеет привкус горечи, чего-то не до конца сделанного и свершённого, что должно быть обязательно сделано и свершено.

Как это было давно. Но по своему восприятию – будто бы вчера. А сегодня мы проходим вдоль кромки северного побережья Испании и заходим в небольшой порт Басконии Пасахес, расположенный в закрытой горами бухте.

15.05.1993. Pasajes

Вход в бухту. – Город с остановившимся временем. – Маньяна. – Римский акведук. – Байкеры. – На «Туристе» по Крыму во времена путча. – Чисто виртуальная поездка в Биарриц. – Везём баскский гранит.

Городок Пасахес расположен почти на границе с Францией и является как бы пригородом более крупного города Сан-Себастьяна, до которого ровно 4 километра, и в котором находится центр подпольного баскского движения. А ещё там проводятся ежегодные европейские джазовые фестивали. Вход в бухту очень узкий и в то же время очень живописный. Это ущелье, скорее всего в незапамятные времена было пробито водами реки, спадающей с Кантабрийских гор: слева и справа высокие крутые склоны причудливо изрезанных скал (впрочем, как и на всём протяжении Бискайского побережья). По берегам видны моренные напластования – каменный слоёный пирог. Наверное, миллионами лет он выдавливался из глубин земли, во многих местах накренился, что говорит о каком-то давнем тектоническом надломе коры, идущей по береговой черте. Возможно, именно эти надломы и помогли пробиться сквозь скалы водам реки и образовать столь живописные фьорды в её дельте. Сюда может зайти судно небольшого водоизмещения: узкий проход, ограниченные глубины, небольшие причалы. Нам повезло, мы попадаем под местные стандарты, наше судно всего-то 3.5 тысяч тонн водоизмещением. Становимся у причала под загрузку гранитных моноблоков на Антверпен.

Попадая в город, попадаешь в век восемнадцатый с его феодальным укладом, неспешностью, провинциализмом. Время здесь замерло. Одна площадь, одна улица, дома на скалах и меж скал. Дома в большинстве своём с балконами. Почти на каждом балконе сушится бельё. На площади и рядом с ней небольшие трактиры, где можно выпить дешёвого вина «Чаколи» (дешевле уже не бывает). В разговорах местных басков часто слышится слово «маньяна». Это, можно сказать, главное слово во всей Испании и в испаноговорящих странах. В нём проявляется национальный дух испанца. Переводится оно просто – «завтра». Но в этом «завтра» кроется целая философия народа. «Завтра» имеет очень много оттенков и смыслов. Одно это слово иногда заменяет целое предложение и по нему можно даже составить картину дня, недели и года. В зависимости от интонации и контекста это слово может означать и надежду, и безысходность, и совет, и пожелание, и много-много ещё чего. До завтра, пока, увидимся, всё хорошо, когда-нибудь – возможно завтра, люблю тебя, надейся на лучшее, какой хороший день, а завтра будет ещё лучше – и это всё «маньяна». Говорят, это слово породило два закона, по которым живут в Испании. Первый – никогда не делай сегодня то, что можно сделать завтра. Второй – никогда не делай завтра то, что можно сделать через неделю. И «завтра» здесь опять ключевое слово.

Сравните с Россией, в которой по этому поводу существует всего один закон: не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Если мы будем жить по первым законам, то останемся голодными. Русские такую роскошь позволить себе не могут.

Я решил побродить за чертой города, благо, что эта черта совсем рядом: стоит только взобраться на соседнюю горку, и ты уже в дикой горной местности. Приятно бродить по вздыбленным каменистым кручам, натыкаться на чистые родниковые источники, взбираться на лобные места, любоваться с них панорамой океана. Больше всего меня удивил сохранившийся в каменной лощине римский акведук с характерными полукруглыми зевами между опор. Он давно уже не используется по назначению, и остался, как памятник прошедших эпох. Хотел было пройти по нему, но верхняя мостовая часть оказалась довольно узкой и взъерошенной от хаотического наслоения вышедших из своих гнёзд строительных блоков и камней. А высота посреди акведука была таковой, что при случайном падении не оставляла шансов выжить.

Сзади послышалось какое-то движение. Обернувшись, я увидел двух байкеров на горных велосипедах. В те времена маунтин-байки только-только входили в обиход и в моду. Два молодых парня, экипированных как надо – каски, наколенники, специальные перчатки и очки с жёлтыми контрастирующими стёклами, соответствующая обувь, облегающая яркая одежда – взбирались, стоя на педалях, по крутой каменистой тропе на вершину горного кряжа, на который я только что взобрался пешком. Посторонившись, я на всякий случай сказал: «!Аста маньяна!»

– Маньяна, маньяна, – услышал я в ответ.

И горные байкеры стали спускаться по противоположному склону, объезжая большие и малые камни, на тормозах, изредка подкручивая педалями и шатая из стороны в сторону рули. Минут через пять они показались на соседнем каменистом холме, перевалили через него и появились уже в далёкой ложбине, всё уменьшаясь и уменьшаясь в размерах, наконец, превратившись в две далёкие фигурки, петляющие среди каменистых нагромождений: вверх-вниз, вправо-влево. Подобные вояжи у нас можно совершать разве что на Кольском полуострове, где наличествуют подобные ландшафты. А Крым и Северный Кавказ слишком круты для велоэкскурсий. Хотя в 1991 году, как раз в период анти-горбачёвского «путча», когда сам Горбачёв преднамеренно отсиживался у себя в Крыму, в местечке Форос, я как раз «рассекал» по дорогам Восточного Крыма и Северного Кавказа вплоть до Новороссийска. Правда, подо мною был не классический маунтин-байк, а переделанный мной специально для горной местности советский велосипед «Турист» с немалой поклажей на переднем и заднем багажнике, но он с честью выдержал все испытания и перипетии подъёмов и спусков на шоссейных и грунтовых дорогах Причерноморья. Путешествие по горам на велосипеде – это особый вид туризма. И кто не испытал его на себе, не поймёт всех прелестей и тонкостей такого передвижения.

Предавшись воспоминаниям, я уж, было, подумал вытащить из закромов нашего «Тора» мой старенький «Салют» – последний бренд Харьковского велосипедного завода им. В. И. Петровского – да сгонять на нём на западное побережье Франции, хотя бы в Биарриц. Отсюда всего-то 20 километров. И там, на холмах Cote d’Argent, где провёл своё золотое детство Набоков, бывали Чехов, Стравинский, князь Юсупов, отдельные наследники престола да и другие богатые и бедные аристократы и куда ровно через семь лет после нашего посещения переберётся Аксёнов, найти скромный домик-виллу с садом, прицениться, внести задаток, а на старости лет переехать туда для отдохновения души и тела, погружаясь в заросли тамарисков, как в райские кущи, наслаждаясь дуновениями Атлантического океана, а иногда с крыши знаменитого Отель-дю-Пале, под звон колоколов церкви Александра Невского, что на Avenue de Flmperatrice, наблюдать за мерным передвижением различных кораблей по неспокойной поверхности Бискайского залива. Но в тот день одолела меня лень, и я лениво слонялся по каменным окрестностям Пасахеса, и мне не хотелось ничего большего, поскольку в глубине души я хорошо осознавал, что мечты мои неосуществимы.

Жаль было покидать этот спокойный мирный город с его патриархальным укладом, с дешёвым вином, колышущимся на балконах сохнущим бельём, неспешным течением местной жизни среди обустроенного горного распадка. Жизнь там текла и течёт так же естественно и мерно, как заполнившая фьорды речная вода, соединившаяся в них с океанским заливом.

Обратный путь до Антверпена, гружённые тяжёлыми гранитными монолитами, мы проделали как-то незаметно. Из-за этих монолитов пароход был как ванька-встанька, хорошо держался на курсе, успешно сопротивлялся бортовой качке, резал воду, как чугунный утюг.

18.05.1993. Antwerpen

Всё для моряков. – Что мы любили. – Куда делся советский флот и куда пошёл советский моряк. – Грузин, авто и хохлы. – Москва – Тбилиси. – «Заходи – сам пришёл». Нюансы местного бизнеса.

В Антверпене всё по-прежнему. Опять оседлал свой корабельный велосипед и на этот раз уже без «деда» (с ним ехать всё-таки тяжеловато) съездил в город. Был здесь ровно десять лет назад. Сохранились ещё магазины «Всё для моряков». Раньше они являлись вожделенной Меккой для советских мариманов. Товар в них предлагался всегда дешёвый и востребованный в СССР. В этих магазинах оставлялась практически вся валюта, заработанная за рейс. Потом этот «колониальный» товар (отрыжка Запада) сплавлялся в Союзе с большой выгодой. Надо сказать, что в большинстве своём советские люди были падки на иностранные вещи: складные зонтик и газовые платочки, гипюровые отрезы и женские колготки, китайские чайные сервизы из тончайшего порцелана и фирменное средство от радикулита «Sloan’s liniment», аудиоаппаратуру и ментоловую жвачку, синтетические плащи и пальто, мохер и фабричные ковры, местный алкоголь и костюмы из джерси, модную обувь и различные сувениры, поддельные швейцарские часы и т. п. Сейчас эти магазины переживали не лучшие времена. Советский флот весь распродали, сдали в аренду международным компаниям, порезали на гвозди. Советские моряки превратились в наёмный рабочий скот, к которому принадлежал и я, едущий по Антверпену на советском велосипеде мимо витрин с прежним изобилием продуктов и вещей, мимо витрин с разнообразными girls, иногда влекущими лёгким движением указательного пальца (куда мне до них на своём задрипанном двухколёсном транспорте), мимо многообразной здешней жизни, во многом непонятной и явно чуждой и пустой. Всё мимо, мимо и мимо.

В сквере, опоясанном магазинчиками для русских, меня окликает грузинского вида человек:

– С какого парохода?

Поскольку он меня вычислил (по физиономии, наверное, по признакам особой душевной ауры, которая была на грани материализации), я ответил с какого.

– Почему не знаю? У меня тут все суда на учёте. Автомобили нужны? Хорошие. Дёшево продам…

– Нет, не нужны, – прервал я его.

– А чего так? – грузин неподдельно удивился.

– Такой расклад, – отвечаю, – кому-то, может, и нужны, а мне – нет. Предпочитаю велосипед, – я показал на своего железного коня, – едет быстро, по любым дорогам, бензина не требует, ремонт копеечный, тренинг для ног и сердца. Короче, – одни плюсы.

– Сразу видно – русский человек, – подмечает собеседник, – хотя есть что-то и от грузина. Угадал?

– Скандинавские крови есть. Грузинов в роду не было.

– Жаль! – сокрушается грузин. – Бери автомобиль, в бывшем Союзе продашь, богатым станешь. Ты же из бывшего?

– Из бывшего. А как догадался?

– Генацвале, так видно же, – он поднял вверх ладошку на уровне моего лица.

– Ты же тоже из бывшего, насколько я понимаю.

– Да, но я из Грузии. Это особая страна. Мы и при Советах неплохо жили. Но я чувствовал, что кинут нас всех по большому счёту. Нюх у меня на это. Этот старый лис Шеварднадзе мне никогда не нравился. Ещё до перестройки дёрнули мы с женой на Запад. В Антверпене в этом – дело своё открыли. Капитал был начальный. Магазины с ней завели: сначала один «Москва», следом второй «Тбилиси». Сам знаешь: под лежачий камень коньяк не течёт. Ещё восемь лет назад ваши моряки валом валили, скупали всё и много. Успевай только товар завозить. А сейчас не знаешь, чем и торговать. «Тбилиси» закрыть пришлось. Вот, только «Москва» и осталась, да и то еле держится, – грузин указал на витрину магазина, где красовалась самописная реклама на русском: «заходи – сам пришёл!»

– Но почти никто не заходит, – продолжает он. – Разве какой-нибудь бедный индус раз в неделю заглянет и всё. Вот старыми машинами и приторговываю. Их здесь, кроме ваших, никто не берёт. Раньше это старьё просто на свалку увозили, да ещё приплачивали. Здесь место на свалке денег стоит. А сейчас всё в бывший Союз уходит. Они за ваш счёт все уже на новых авто катаются, честное слово. А вы с их старыми мучаетесь, да ещё похваливаете. Я только удивляюсь.

– Я тоже удивляюсь, – подыграл я. – А что ещё остаётся делать?

– Не надо было систему ломать. Запад бы сам догнил с его дутыми ценностями. Спасовали! А теперь они новую колонию приобрели. На ней можно ещё век жировать.

– Какую колонию? – не понял я.

– Эсэсэрию бывшую. Теперь она вся к их услугам.

– Ну, нас не спрашивали, – стал оправдываться я.

– Да, меня тоже не спрашивали, но и я спрашивать не стал. Теперь закон один: кто сильней, тот и господин. Но не так всё просто, как мне казалось с самого начала. Здесь система очень жёсткая. На выживание. Естественный отбор. Как по Дарвину. Только выживает не сильнейший, а хитрейший. Каждый норовит утопить конкурента. Цивилизованными методами, конечно. Но топят по-настоящему, так, что пузыри идут. Я это уже на себе чувствую. А у вас всё ещё впереди. Хлебнёте по полной программе. Поймёте тогда, за что большевики боролись. Привыкли ведь на всём готовом жить. Вот и размякли…

– А ваши ещё приезжают, – спросил я, – из Грузии? – Мало. Можно сказать, не приезжают уже. Это раньше, когда из Союза бежали, тебе сразу и политическое убежище, и пособие, и статьи в прессе с гонорарами, и курсы по адаптации. А сейчас ты изгой. Никому не нужен. Они своё дело сделали по дискредитации Страны Советов, холодную войну выиграли и – всё. Сейчас другие правила игры. Кина больше не будет. А вот хохлы ещё едут. Требуют экологического убежища. Чернобыль их достал. Столько сюда понаехало, что создаётся впечатление – на Украине хохлов не осталось. Вот, мимо один едет на старом «Опеле». Дымит на весь Антверпен. И куда полиция смотрит?!

На ржавой машине действительно мимо нас проезжал мордатый мужик.

– С таким видом, – прокомментировал грузин, – обычно миллионеры на «Линкольнах» разъезжают. Даже не поздоровался. А ведь «Опель» у меня покупал. Дым сзади, как из дырявого паровоза. Укатал! А ведь был, как новенький. У них здесь своя диаспора образовалась. Друг за друга горой. Чужих к себе не допускают. Скоро весь Антверпен оккупируют. Бельгийцам придётся на Украину переселяться, честное слово. Покупай автомобиль, генацвале. А?

– Ищи других, – посоветовал я.

– А где их найдёшь? Ваши моряки все под чужие флаги разбрелись. Валюту зарабатывают. Другие времена теперь. Надо что-то придумывать, а что, не знаю. Может, с вашего парохода кто захочет? Подержанное авто. Проценты с меня. Проценты – каркас капитализма. Без них всё рухнет.

– Бог тебе в помощь! – сказал я на прощанье и поехал, куда глаза глядят.

19.05.1993. Antwerpen (ветер)

По злачным местам. – Разврат отменяется. – Комментарий карточного игрока. – Каков должен быть настоящий матрос.

Вечером, когда закончились работы по выгрузке из трюма испанского гранита, капитан с третьим помощником решили пройтись по злачным местам. Вернулись поздно ночью. Третий всё время плевался и пил стаканами воду. Оба подшофе и без особого веселья в глазах и куража во взгляде. У капитана неудобно было спрашивать, и вся команда наших картёжников навалилась на помощника: расскажи, да расскажи.

– А что рассказывать, – отрываясь от стакана, тянул он, – сначала решили для храбрости выпить. Не идти же в лупанарий трезвыми. Потом – ещё. Пойло у них здесь дорогое. А потом смотрим: на разврат уже и денег не осталось. Вот так погуляли. Еле на такси наскребли.

– А, может, это и к лучшему, – добавил он, основательно подумав. Разочарованная братия любителей азартных игр в подкидного возвращалась в каюту и с новым рвением продолжала прерванные картёжные баталии. При этом наш второй механик, ещё сравнительно молодой человек, в середине игры так прокомментировал похождения наших гуляк:

– У них же в основном стоял гамлетовский вопрос, только не «би ор нот ту би – быть или не быть», а «бир ор ту бир – пиво или два пива». Так они по-гамлетовски его и решили – взяли четыре да ещё с прицепом. В итоге повестка дня и ночи была исчерпана. Безумству храбрых поём мы соответствующую песню…

– А мы его шёсткой…, – отвечал на это боцман Карточные игры продолжались, как правило, до утра. В их каюту невозможно было войти: накурено так, что не только хоть святых выноси, но и сам чёрт окочурился бы от плотного табачного дыму. А с утра – завтрак и рабочий день. И ни у кого ни в одном глазу. Не люди, а перпетуум мобиле. Недаром боцман всегда повторял: «Настоящий матрос должен быть, как просмоленный трос: ни воды не бояться, ни работы чураться». И всю ночь в карты проиграть – добавил бы я…

Однако, вот так за игрой в карты, впряжённые в будничную работу, стоя на вахтах в машинном отделении и на мостике у руля, мы незаметно для себя подобрались к следующему порту нашего захода.

22.05.1993. Poole

Пул, Дорсет, Борнмут, Браунси. – Ода консерватизму. – Скамейки – в память о людях. – Запахи Старой Англии.

Двадцать первого вечером зашли в Пул. Графство Дорсет. Не на всех картах его можно отыскать. Он соседствует с Борнмутом – известным английским курортом.

Пул расположен на английском побережье Ла-Манша в глубокой полузакрытой живописной бухте, в акватории которой разбросано бесчисленное количество яхт и катеров, что наводит на мысль, что каждая семья этого небольшого городка имеет здесь своё плавсредство. Недаром местечко это называют Меккой яхтсменов. В английском произношении оно равнозначно слову «лужа». Живописность этой луже придаёт, расположенный в ней заповедный остров Браунси. В июне 1944 года Пул использовался, как база союзных войск для вторжения в Нормандию и открытия второго фронта в борьбе с фашистской Германией. А ныне сюда съезжаются для отдыха состоятельные люди.

Пул считается экологически благоприятным местом, где нет промышленности, если не брать в расчёт цементный завод (от которого не исходит ни пыли, ни дыма) и мелкое гончарное производство на местных глинах очень высокого качества. За глиной, кстати говоря, мы и пришли в этот порт.

Глядя на местных англичан, постепенно начинаешь понимать, что их известный английский консерватизм, внедрённый в плоть и кровь этих островитян, приносит ощутимые плоды. Консерватизм – это не тупое следование однажды выбранным правилам, а это, прежде всего, традиции, это образ мышления, это размеренная благотворная неторопливость, это планомерное накопление духовных и материальных богатств, это то, чего часто не хватает другим народам для своего возрастания. Англичанин в этом плане даже отличается от европейца, тоже консервативного, но по-другому. Английский консерватизм имеет свою последовательную систему и какие-то не ведомые нам правила и, есть подозрение, – некое тайное учение.

Явное и неявное проявление английского консерватизма в Англии видно на каждом шагу. Ну, где вы ещё можете увидеть, к примеру, скамейку, сделанную в память о каком-то вполне определённом человеке? В живописном месте, на берегу залива Пул стоит не одна такая скамейка. И на каждой из них обязательно вмонтирована латунная табличка с изящной гравировкой, из которой мы, например, узнаём, что некий Дональд Галпин очень любил это место, с которого открывался чудесный вид на порт Пул. Если вы не верите, читайте сами: In memory of DONALD GALPIN who so loved Pool harbor 1971. И действительно, тут совершенно очаровательное место и замечательный вид на залив. Другая скамейка и другая табличка: In loving memory of Irena Chatfield 1917–1983. Here childhood playground (В память об Ирене Чатфилд 1917–1983 с любовью. Здесь было место её детских игр). Можно было сразу представить себе маленькую девочку Ирену, игравшую на зелёном прибрежном лауне в столь неспокойные и трудные годы кризисов и политической нестабильности.

На автобусной остановке скамейка попроще, но тоже с надписью на латунном шильдике: «Джон и Люси сделали эту скамейку для удовольствия тех, кто ждёт. 1987». На английском, конечно. Спасибо вам, безвестные Джон и Люси. Спасибо вам за ваш консерватизм и заботу. Кстати, пресловутый консерватизм проявляется здесь даже не в том, что проглядываются какие-то вековые устои английского общества, а более в том, что эти скамейки никто не ломает и не вывинчивает из них таблички.

Но главное в английском консерватизме – это запахи. Англия пахнет по-особому. Пройдитесь по старым докам и причалам английских портов или по сохранившимся столетиями кварталам старой доброй Британии. Там витает ещё римский дух, в котором иногда пробивается солод древнего кельтского пива вперемежку с испарениями оловянных приисков. Старые портовые склады пахнут не только красным жжёным кирпичом, но и колониальным товаром, привозимым во времена легендарных парусников из Вест-Индии, Арабского Востока, Индии и Китая. Поэтому к кирпичу примешиваются также и запахи чая, дубовых бочек из-под хереса, бобов какао и кофе, хлопка, мускатного ореха, красного перца и ещё тысяч флюидов, удачно переброженных в весьма пикантный ароматический коктейль, который, едва коснувшись ваших ноздрей, создаёт устойчивый ренессансный настрой. Этим эфирным коктейлем сверху донизу насыщена вся Англия. И даже суровые атлантические ветра не могут рассеять этот источаемый из недр истории запах, пропитавший навеки эту землю и всё, что принадлежит ей.

Загрузив в свои трюма полторы тысячи тонн местной глины, мы тронулись в путь в Средиземное море, на юг Испании. Кстати, эта глина также имеет свой лёгкий неповторимый запах. Поэтому можно смело сказать, что мы увозили с собой не только материальную, но и весьма эфемерную частицу Старой Англии, частицу, у которой нет названия, но есть особенный привкус и аромат чужой, и почти таинственной для нас жизни.

28.05–29.05.1993.

Атлантика у берегов Португалии

Где находится Латвия? – История и география по-простаковски. – Видимые и невидимые исторические узы Великобритании. – Обобщающая формулировка капитана.

Оставляя берега Португалии и посетив почти десяток государств Европы, мы убедились, что такая страна как Латвия (впрочем Литва и Эстония тоже) не вызывает у местных жителей никаких ассоциаций. Проще говоря, они не знают этих стран и, соответственно, не представляют их местоположения. Есть подозрение, что они не знают ещё очень многого. Самые серьёзные проблемы у нас связаны со знанием истории и географии. Это две взаимодополняющие дисциплины. Видимо, живёт фонвизиновский Митрофан Терентьевич Простаков не только в русском человеке, а в русском, может быть, и менее всего. По-простаковски география наука не дворянская. Еоргафия… Да извозчики-то на что ж? Такое впечатление, что в наш век чуть ли не все стали дворянами, которым не только география по барабану, но история тоже. На что нужны эти науки? Дохода они не приносят. Комфорта в личную жизнь – тоже. Не могу отличить на карте Африку от Америки? А что это меняет? Ну, лечу на Мальдивские острова. Кого волнует, где они находятся? Главное – мне сказали, что там типа тепло, стрёмно и прикольно. Можно хорошо как бы оттянуться. Основной момент, чтобы лётчик (то бишь извозчик) знал куда лететь и где приземлиться. На то его и учат географии с историей. Вот пусть он всё и знает. А мне зачем?!

«Без наук люди живут и жили. Покойник батюшка воеводою был пятнадцать лет, а с тем и скончаться изволил, что не умел грамоте, а умел достаточен нажить и сохранить. Челобитчиков принимал всегда, бывало, сидя на железном сундуке. После всякого сундук отворит и что-нибудь положит. Или возьмём дядю Вавилу Фалалеича. О грамоте никто от него не слыхивал, ни он ни от кого слышать не хотел. А какова была головушка! Однажды верхом на борзом иноходце разбежался он хмельной в каменны ворота. Мужик был рослый, ворота низки, забыл наклониться. Как хватит себя лбом о притолку, и идо пригнуло дядю к похвям потылицею, и бодрый конь вынес его из ворот к крыльцу навзничь. Я хотел бы знать, есть ли на свете ученый лоб, который бы от такого тумака не развалился; а дядя, вечная ему память, протрезвясь, спросил только, целы ли ворота?» (Д.И.Фонвизин, «Недоросль»).

Однако, не всё так плохо. Я убедился, что обитатели Альбиона всё-таки в большинстве своём знают о месторасположении Латвии. Несколько меньшая осведомлённость о двух других прибалтийских республиках. Я думал об этом феномене и пришёл к выводу, что это связано с некой именно историко-географической генной памятью. Ведь в XVII веке Английская корона делила с Курляндским герцогством (территория нынешней Латвии) первенство на владение далёкой колонией в Карибском бассейне – островом Тобаго. Как всегда, в итоге Англия полностью захватила остров, подвинув с него курземцев, закрепившихся на тех благодатных землях, а заодно и голландцев, тоже претендующих на роль колонизаторов. Воинственные племена карибов, не дававших в первое время покоя новым покорителям, в конце концов, были подавлены теми же бесцеремонными англоидами, претендующими и тогда, и сейчас на мировое господство – есть такое мнение. Видимо, чувствуя за собой вину, коя в целом мало присуща этой нации, англичане оставили память об изгнанниках и об их исконных землях. И, возможно, по этой же причине Великобритания – первая из всех европейских стран – предоставила новой Латвии, неожиданно приобретшей независимость в 91-ом году, безвизовый режим как компенсацию за некогда утерянные земли. Но это только моё предположение. Просто удивил сам факт столь быстрого и неординарного решения.

Наверное, на протяжении энного исторического времени Англия и Латвия всё-таки были связаны какими-то невидимыми для нас узами. Почему, например, в 1936 году в ульманисовской Латвии национальная денежная единица лат была привязана именно к английскому фунту стерлингов? Что, кстати, ослабило сам фунт. Небезынтересен и тот факт, что при возрождении лата уже в 1993 году он опять номинально равнялся фунту стерлингов. Вряд ли это случайное совпадение и случайная привязка. Ох, не знаем мы всех подводных течений. Народ всегда в неведении. Но иногда кажется, что и сам Господь Бог не знает всего до конца – так хитроумен человек, неразумное дитё Создателя.

Что касается других стран Европы, то стоит только произнести там слово Latvia или Litonia, на лице собеседника почти сразу возникает неподдельная маска недоумения и мускульного ступора. Иногда казалось, что нас принимают за ненормальных. Даже лоцмана, которые проводили наш пароход по фарватеру в тот или другой порт, нередко удивлялись и таращили при этом глаза. «Latvia, – повторяли они, – where it is?» (Латвия, где это?). Наш капитан, тогда ещё слабо владевший международным морским языком, придумал следующую стандартную формулировку, которая сразу снимала напряжение и вроде бы всё ставила на свои места: «It is new small bananas Republic of former Soviet Union in the north part of Europe» (это небольшая банановая республика бывшего Советского Союза в северной части Восточной Европы). И добавлял почему-то на немецком, бия при этом себя в грудь: «Mein Faterland» (моя родина). Во всяком случае, лоцмана всегда были удовлетворены этим ответом и понятливо улыбались.

31.05–01.06.1993. Strait of Gibraltar. Mediterranean Sea

Геркулесовы столпы. – Краткие сведения из Британской Энциклопедии. – Знаки Судьбы или что мы знаем о будущем. – Гибралтарский водопад. – Развитие терминологии карточной игры. – Соревнования в нестандартном формате. – Либеральная отрыжка – цель западной экспансии. – Век буратин. – Гибралтар как форпост Англии в Средиземном море. – Пальтучаны из Гибралторга.

Опять вопрос для любителей географии: с какого места на Земле можно одновременно увидеть Европу и Африку? Правильно! – именно, проходя Гибралтарский пролив в ясную погоду. Кстати, хмурая погода посещает район Гибралтара очень редко. Из Британской энциклопедии мы узнаём, что этот пролив соединяет Средиземное море с Атлантическим океаном и лежит между южными землями Испании и северными землями Африки. Тянется он на 36 миль (58 км.), а ширину имеет в самом узком месте 8 миль (13 км.), глубина же его по фарватеру 1200 футов (365 м.). Нужно отдать должное осведомлённости англичан. Раньше, в античные времена, здесь был край земли, за который опасались заходить древние аргонавты. «Геркулесовы столбы» – точка невозврата. Вспоминается песня А. Городницкого:

У Геркулесовых столбов лежит моя дорога,

У Геркулесовых столбов, где плавал Одиссей.

Меня забыть ты не спеши, ты подожди немного…

Мы пели её, будучи в подростковом возрасте, даже не подозревая, что кто-то из нас окажется когда-нибудь в этом легендарном и знаковом месте. И вот, по прошествии многих лет, я прохожу мифическое место, внутренним голосом подпеваю той далёкой песне:

У Геркулесовых столбов лежит моя дорога.

Пусть южный ветер до утра в твою стучится дверь.

Меня оплакать не спеши, ты подожди немного…

Мои наблюдения за жизнью привели меня к мысли, что все наши детские поползновения к той или иной мечте, чаще всего тем или иным образом достигают этой мечты в будущем. Знаки Судьбы несут на себе печать доброго или злого рока, и печать эта стоит на нашем челе с момента рождения. Вектор нашего движения по жизни уже задан невидимым кукловодом, и мы только поддаёмся ведущей нас силе или сопротивляемся ей. Третьего не дано. Мы туманно предугадываем своё будущее и подыгрываем тому течению, которое подхватило нас в момент прозрения этого мира. У Геркулесовых столбов лежит моя дорога – я знал об этом всегда. Это место, за которым кончается море и начинается великий океан без берегов. Так думали в дохристианские времена, так кажется и сейчас.

Иногда представляется, что вершина человеческого дерзновения – это первый шаг в космос, полёт к Луне… Но это всё цели видимые, в какой-то мере знаемые. Христофор Колумб со своими спутниками совершили более дерзновенный и отчаянный шаг – они шагнули в неведомое, только предполагаемое. В Неизвестность, в Никуда, в Бездну. Единственное, что вело их – это Вера. Возможно, и даже наверняка, сюда примешивалась жажда славы и наживы – двигатели пресловутого человеческого прогресса.

Мы медленно внедрялись в Средиземное море. По преданию в самом узком месте Гибралтарского пролива стояли два высоких маяка, предупреждавших мореплавателей о конце пути перед водной вселенной Атлантики. Что-то вроде знака «Въезд запрещён».

Чуть более 5 миллионов лет назад воды Атлантического океана начали проникать по тектоническим трещинам через западный борт котловины будущего Средиземного моря. В какой-то момент вода проточила в породах довольно широкое русло – нынешний Гибралтарский пролив – и хлынула водопадом в сухую, Средиземноморскую низменность. Наполнение Средиземного моря по геологическим меркам происходило очень быстро – всего 15 000-20 000 лет. И всё это время Атлантика перетекала в самую обширную Европейскую впадину гигантским водопадом – самым мощным и большим за всю историю Земли, по сравнению с которым Игуасу или Ниагара показались бы скудными ручейками. Но человеку не суждено было наблюдать это грандиозное зрелище, поскольку даже наш двоюродный предок Homo antecessor (Человек-предшественник) появился только около миллиона лет назад. Теперь по принципу сообщающихся сосудов уровень мирового океана подошёл одинаково и к землям Иберии, и к Киммерийским берегам. В результате этого мощного геологического процесса мы можем теперь спокойно перемещаться вплавь по водам, разлившимся по западному континенту.

Слева у нас Испания с английским анклавом Гибралтар, справа древний Карфаген – нынешнее Королевство Марокко. Крутые гористые берега Марокко покрыты облаками, стекающими вниз призрачным туманом.

Красота берегов сказочная. Я спустился с верхней палубы во внутренние помещения надстройки. Механик, боцман и два матроса всё так же резались в карты. Из каюты валил табачный дым и смачные приговоры и приговорки:

– А мы твоего вальтеца по сусалам, чтоб знал наших!

– Ох-ох-ох, как мы испугались!

– Против дамца он никто. Получай в эполеты его мать. Снимайте ваши аксельбанты, поручик Ржевский!

– А мы на твоего дамца выпустим крестоватого самца-корольца.

– Рыба! – кричит матрос Флюс.

– Какая рыба?! Это ж не домино. Карты все сбросил, что ли?

– Сбросил…

– Тогда кричи «гол». Гол, как сокол!

– А ты, Толян, забирай прикуп. Скоро тебе лезть под стол и кричать ку-ка-ре-ку.

Надо заметить, что терминология карточной игры всё время обогащалась, каждая карта имела уже по три-четыре названия и обязательно в ласково уменьшительной форме с необязательной приставкой: шестак-шестачок, оська-моська, вальтец-молодец забубённый удалец и т. д.

Гибралтар оставался без свидетелей своего существования. Свидетели играли в подкидного дурака. Игра имела более захватывающий сюжет, чем простое созерцание географии проплывающих мимо берегов Юго-западной Европы и Северо-западной Африки.

У телевизора сидел старпом и наблюдал соревнования гимнастов. Смысл соревнований состоял в том, что каждый из двух гимнастов крутил на турнике «солнце» и одновременно поедал заранее засунутую в рот сосиску. Первая пара съела одновременно – ничья.

– А если человек подавится этой сосиской? – рассуждал вслух старпом. – Кто его детям будет алименты платить? И вообще, я не понимаю, зачем есть сосиску, крутясь на турнике, когда её можно съесть в спокойной обстановке, с гарниром. С кислой капустой, например.

Старпом погладил себя по круглому животу и продолжил свои рассуждения на заданную тему:

– В Германии как-то наблюдал соревнование по пожиранию гамбургеров: кто больше съест этого г…а за минуту. Так это, я вам доложу, фильм ужасов. Десять пар здоровенных немецких бугаёв запихивали себе в пасти эти жуткие гамбургеры, давились ими, проталкивали их в горло пальцами, как мясо в мясорубку. Хорошо ещё, в условиях оговаривалось, что можно запивать эту гадость другой гадостью типа Кока-Кола. А так – ведь заворот кишок. Меня буквально рвало от этой картинки. А им – начхать. Я думаю, точно таким же образом они впихивают всем, кому не лень, свои западные ценности, которые на хрен никому не нужны. Зато на халяву. Им главное – добиться либеральной отрыжки.

– Тебе нужно читать лекции по политэкономии, – заметил я старпому.

– Не актуально, – решил он, – мы уже закусили их гамбургер, а молодёжь будет доедать его и причмокивать. Но уже не на халяву. Человек ко всему привыкает. Даже дерьмо жевать за свои собственные деньги.

Следом он вставлял свою любимую тезу:

– А что бы сказал на это житель какой-нибудь Гамбии – отец многодетного семейства, у которого дети от голода пухнут? А?! Он, наверное, подумал бы, что мы здесь все с ума посходили.

Потом он подумал и спросил:

– Ты читал сказку Алексея Толстого «Золотой ключик»?

– В детстве приходилось, – подтвердил я.

– А читать-то её надо в зрелом возрасте. Там, например, есть одна аллегория про поле чудес в стране дураков. Ничего не напоминает?

– Ты имеешь в виду телепередачу «Поле чудес»?

– Ха! Это тоже хорошая параллель. Ремейк американской программы «Колесо Фортуны». Кажется, Листьев перенёс её на нашу почву, правда, с большим размахом. Но название, действительно, половинчатое: нет второй части – «в стране дураков». Но здесь и так любому дураку всё понятно. Потом это поле стал осваивать ведущий с народовольческой фамилией Якубович. Самое удивительное, что если в сказке Толстого фигурировал только один Буратино, который закапывал свои деньги на поле чудес, то ныне образовалось великое множество жизнерадостных буратин с деревянными мозгами. Они играют в эту заданную нашими умниками игру, давно вышедшую за пределы телевизионного шоу. Народ с неутомимой готовностью закапывает свои деньги в банках, в финансовых пирамидах, в ваучерных приватизациях, в лучшем случае, в своих собственных огородах. Но они всё равно пропадут, куда ни закопай. Кот Базилио и лиса Алиса зорко следят за буратинами, и в нужный момент обрушивается пирамида, лопается банк, обесценивается ваучер, обваливается валюта и тэ дэ. Результат – заработанные трудом деньги с поля чудес перетекают в карманы всяких там котов, лис и других хитроумных животных, взявших на себя инициативу облапошивать простаков. Это раньше «Держите деньги в сберегательной кассе» было залогом сохранения вклада на долгие времена. А сейчас всё превратилось в игру. И выигрывает, в основном, тот, кто диктует правила.

Старпом был безапелляционен. А между тем в иллюминаторе показалась Гибралтарская скала – британский доминион на территории Южной Испании. Ох, эти вездесущие англичане! На западном склоне этой скалы притулился сам город с одноимённым названием, внизу у подошвы – небольшой порт с многочисленными искусственными молами, один из которых вынесен довольно далеко в залив Альхесирас и является частью взлётно-посадочной полосы единственного здесь аэродрома. Маленькие мушки-самолётики изредка поднимались с него в небо или шли на посадку.

В советские времена заход в Гибралтар считался большим везением. Здесь процветала так называемая беспошлинная торговля. Правда, товары были неизвестного происхождения, но зато и шли по бросовым ценам. По этим причинам наши моряки называли известный порт Гибралторгом. Коммерция шла бешеная. Пальтуганы (так именовались кондовые синтетические пальто цвета густого маренго) из Гибралтор-га пользовались в Союзе беспрецедентным спросом и шли по цене до 150 рублей (хорошая ежемесячная зарплата инженера). А покупались под скалой за двух-трёхдневное валютное довольствие (в среднем три доллара, с учётом того, что доллар тогда стоил 63 копейки по курсу инвалютного банка). Получалась стократная прибыль. Не каждый капиталист может похвастаться такими дивидендами. А в Ленинграде по этому поводу уже сочинили песню: «Одену гибралтарский пальтуган и чинно сигареткой подымлю…Я просто ленинградский хулиган и пальтуган резиновый люблю». Следом шёл куплет: «Ах, пальтугачик мой резиновый, автомобильчик мой бензиновый…» И далее – по тексту.

02.06–05.06.1993. Castellon de la Plana

В тенетах географических названий. – Контрабанда живым товаром: уроки и следствия. – Рядовые и гениальные случаи побегов с советских пароходов. – Слава Кутилов. – Олег Соханевич. – Юрий Витохин. – Особенности 1-х и 2-х виз. – «Коммунисты – к борту!» – Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи. – Что представляет собой Кастельон. – Труд и отдых в жизни европейца. – Индустрия культурного отдыха. – Выход «деда» в люди. – Жажда пива и обмен доллара.

На пять дней нас приютила уютная гавань Кастельон-де-ла-Плана на юге Испании. Это как раз посередине между Валенсией и Барселоной. Если до сих пор вам не встречалось это название, не расстраивайтесь. Ведь совершенно невозможно знать все географические названия на планете. Я, к примеру, бывая на Кольском полуострове, никогда не слышал про Кукисвумчорр – горный массив в центре Хибин, и что по западной стороне этого массива протекает река Вудъяврйок. Да что там Вудъяврйок, мы частенько не знаем названия соседней со своим домом улицы. Должно случится что-то экстраординарное, чтобы эти названия стали известны, как у нас говорят, широкой общественности. Когда проснулся Эйяфьядлайёкюдль, про него заговорили во всё мире. А до этого о нём знали только специалисты и жители ближайшего к вулкану посёлка Скоугар.

Также и в Кастельон-де-ла-Плана, слава Богу, не произошло никаких извержений или других катаклизмов, и мы о нём почти ничего не знаем. И лишь я, невольный посетитель этих мест, могу поведать вам об отдельных неприметных уголках нашей необъятной планеты, которые до поры скрываются от нашего любопытного взора.

Мы скромно стояли у пирса Кастельон-де-ла-Плана. Рядом с нами простаивал немецкий пароход под дешёвым флагом Каймановых островов, арестованный за контрабанду троих марокканцев, которых нашли местные таможенники под полубаком. Трудно сказать, участвовал в этом деле кто-то из членов экипажа немецкого судна или нет. Но то, что в североафриканских портах такие лазутчики могут незаметно проникнуть на пароход, отправляющийся в Европу, и спрятаться где-нибудь в укромном месте, – это факт. Осторожные капитаны перед тем, как покинуть африканское побережье, всегда дают команду на осмотр экипажем всего судна на предмет живой контрабанды. А такие случаи и у нас бывали. Приходилось сообщать об этом портовым полицейским властям. Мы прекрасно понимали при этом, что выловленным бедолагам, мечтавшим о лучшей жизни, у себя на родине не поздоровится. Но в противном случае на другом берегу Средиземного моря, в той же Испании, при обнаружении беглецов нас бы ждала тоже незавидная участь: арест, простой, потеря заработка, штрафные санкции, суд, продажа парохода с молотка, депортация. На арестованное немецкое судно наложили штраф в 150 тысяч долларов, якобы для временного обустройства этих марокканцев и депортации их на родину. Это без учёта ежесуточных портовых сборов, которые сами по себе не малые, а при длительной стоянке они вырастали в кругленькую сумму. Чаще всего такие пароходы при неплатёжеспособности хозяина продают на торгах, а вырученные деньги идут на погашение самого штрафа, судебных и других издержек, и в последнюю очередь на выплату зарплаты членам экипажа и покупку билетов на родину.

Иногда задумываешься: какая же должна быть беспросветная жизнь в том же Марокко, если её подданные, зная обо всех кознях и перипетиях, гонениях и репрессиях, идут всё же на риск с такой мизерной вероятностью на успех. Или у них плохо с головой, или они думают, что у других берегов райские кущи. Или вообще ничего не думают. Последнее – вероятнее всего.

В советские времена, бывало, и наши моряки оставались в иностранных портах, чаще всего в Европе. Чего было проще: отстал от своей группы где-нибудь в Антверпене или в Амстердаме, нашёл полицейский участок и сдался со всеми потрохами под гарантии политического убежища.

Беглецам почти никогда не отказывали. Но то были другие времена. Шла идеологическая война. Срочно посадили дерево общечеловеческих ценностей, которое довольно быстро осыпалось, оставив на голых ветвях, зеленеющий в бликах заката неразменный доллар. И всё-таки, бежали единицы – разочарованные индивиды без царя в голове. Но получали они по полной схеме – весь пакет декларируемых западных ценностей с пособиями, льготами для беженцев, адаптационными программами и т. д. Западу нужно было показать уровень своей демократии и либерализма. Сейчас эти льготы свёрнуты. Дело сделано. Сбеги ты сейчас, могут и посадить за нарушение миграционного режима. И будет тебе убежище от мира сего с весьма туманными последствиями. Правила игры меняются прямо на наших глазах.

Правда, случались совершенно уникальные и, я даже сказал бы, гениальные в своём роде и до предела отчаянные побеги. Конечно, о них нам не сообщали. Узнавали в основном из радиопередач «Голос Америки» или «Би-би-си». Но поскольку их усиленно глушили, то сведения далеко не распространялись. Делиться информацией из вражеских голосов тоже было опасно. Могли застукать вездесущие стукачи. Поэтому о тех героях стало известно намного позже.

Один из них Слава Курилов. По специальности океанолог, профессиональный подводник-ныряльщик, йог, романтик до мозга костей. В Союзе ему не открывали визу. А стремление повидать мир, исследовать морские глубины, максимально реализовать свои силы, так глубоко засели в печёнках, что в 1974 году он покупает билет на круизный лайнер «Советский Союз», идущий в экваториальную зону Тихого океана, но без единого захода в какой-либо порт, и совершает, на первый взгляд, безумный поступок. Находясь в районе Филиппинских островов, он ночью прыгает за борт и плывёт, ориентируясь по звёздам, а более полагаясь на интуицию и промысел Божий. В общей сложности он преодолел 100 километров по водной стихии Тихого океана, в районе, кишащем акулами и прочими не очень приятными обитателями тех вод. Плыл он три ночи и три дня в комплекте № 1 (ласты, маска, трубка). В итоге его выбросило прибоем в лагуну острова Сиаргао, на что он и рассчитывал в своём уникальном заплыве. Поскольку у него не было документов, злоключения его длились довольно долго. Несмотря на то, что на родине его заочно приговорили к 10 годам лишения свободы, он был на свободе всю свою жизнь. Могу лишь сказать, что на такой поступок способен только советский человек. И этого не могли понять тогда в Союзе.

Второй похожий побег, о котором мне хорошо известно, был осуществлён советским скульптором Олегом Соханевичем в 1976 году. Тот тоже ночью спрыгнул с теплохода «Россия», идущего плановым рейсом Одесса – Сочи. Чёрное море, конечно, не Тихий океан, но всё равно для обычного советского ваятеля решение весьма смелое. Надо отдать должное смекалке прыгуна: с ним была заранее приготовленная резиновая лодка, которую скульптор, очутившись в воде, надул силой своих лёгких, залез в неё и 10 суток грёб в сторону Турции. Ограниченный запас воды и скудный провиант, который имелся в лодке, поддержали гребца в его отчаянном плавании. В итоге до Турции он всё-таки добрался.

Удивителен и третий случай побега, который в некоторой степени повторяет заплыв Славы Курилова. Всё то же: круизный рейс «Из зимы в лето» в 1979 году, но уже на теплоходе «Ильич». Маршрут Владивосток – экватор и обратно, без заходов в иностранные порты и на острова. Беглец Юрий Витохин рассчитывал в районе экватора у берегов Индонезии спрыгнуть с «Ильича» и добраться вплавь до ближайшего острова. Что, собственно, он и сделал. Плыл брасом, ориентировался по звёздам, через 60 километров уткнулся в необитаемый остров Молуккского архипелага, открытого ещё Магелланом. С острова его забрала рыбацкая лодка и отвезла в ближайшую деревню на соседнем острове. Жители оказались христианами. Они очень удивлялись, что на него не напали акулы. На что Юра дал им понять, что советских людей акулы не едят. Их бережёт сам Бог. И перекрестился. А в 1980 году он дал подробное интервью на радио «Свобода».

Заметьте, сначала прыгают с «Советского Союза», потом с «России» и, наконец, с «Ильича». В этом есть какая-то закономерность и фатум.

Советские органы наконец-то встревожились эпизодическими побегами наших граждан в чуждую для них среду. Нужно было оградить советских людей от сомнительных соблазнов западного мира, сберечь основное богатство родины – человека, в которого государство вкладывало свои инвестиции в виде бесплатного образования, бесплатного лечения и почти бесплатного отдыха в санаториях и домах отдыха. Для этого ввели дополнительные превентивные меры. Для моряков они выразились в так называемой «второй визе». Тем, кто ходил в каботаже или на рыболовецких судах и плавбазах, не посещавших иностранные порты, но выходивших в международные воды, открывалась (или не открывалась) «вторая виза», которая давала право работать именно на этих судах. То есть, первая виза – для моряков, которым оказывалось полное доверие с возможностью посещения инпортов, вторая – с ограниченным доверием без всяких посещений. Третья категория – это когда визу просто не открывали, без объяснения причин. А причины крылись, как правило, при внесении в визовую анкету ложных, неточных или сомнительных данных. Или, если привлекался к уголовной ответственности, а также при обнаружении родственников за границей. И ещё – при утвердительной отметке в графе «в совершенстве владею иностранным языком» (указать каким или какими; идеальной считалась графа «не владею» или «читаю и перевожу со словарём»). В конце концов, отказ в визе мог быть мотивирован тем, что анкетируемый не состоит или не состоял в нужное время в комсомоле (уж не говоря о том, если был из него исключён; хуже, конечно, если исключён из партии и не восстановлен). Также сведущие органы обращали внимание на социальное происхождение (самое лучшее было – из рабочих, т. е. – свой человек, пролетарий). Если на человеке ставился крест невыездного, то он нёс его до конца своих дней или, как потом уже выяснилось, до распада самого режима.

Но даже тогда, когда вы вроде бы прошли все пункты анкеты, имея идеальное пролетарское происхождение вплоть до четвёртого колена, никто не давал гарантии, что вас дополнительно не вызовут на специальную обкомовскую комиссию на собеседование. Практически это была очная ставка между партией в лице проницательных и строгих функционеров и претендентом на визу. Как правило, допрашивали два партийных инструктора, чтобы составить объективное мнение о будущем счастливце, выпускаемом за границу. Задробить могли на любом вопросе. Один мой знакомый не знал, например, сколько стоит у нас в магазине килограмм хлеба. Из-за этого он не смог выехать в турпоездку по Венгрии. Спрашивали о количестве выплавленного за год в стране чугуна или как звали кубинского космонавта, совершившего полёт на советском корабле «Союз-38», или какова протяжённость советско-китайской границы. Предполагалось, что истинный советский человек, без двойного дна и камня за пазухой, должен знать всё, и плоды социалистического просвещения не должны загнивать в кладовых его памяти.

Почти на всех советских судах водились помполиты и судовые секретари партийной организации. И с некоторых пор под их руководством стали выставлять так называемые партийные вахты. Как правило, к этой мере прибегали при прохождении мест, где маршрут судна близко соприкасался с «вражеской» территорией не социалистического мира. Приближаясь к закордонным землям, находящимся в прямой видимости или на том расстоянии, которое можно преодолеть лихому пловцу, подавалась команда: «Коммунисты – к борту!» Это означало, что на протяжении всего следования в критическом районе возможного побега все коммунисты судна занимали определённые и заранее расписанные места вдоль бортов судна и зорко наблюдали за обстановкой: вдруг кто-то решит сигануть за борт и лишить себя всех благ советского образа жизни. Такие поступки следовало на корню пресекать, а в критической ситуации докладывать на мостик для принятия превентивных мер для задержания лихих пловцов.

Превентивные меры состояли не только в упреждающем запугивании потенциальных перебежчиков (морские акулы, капиталистические акулы, предателю предательская, сиречь – собачья смерть). В случае свершившегося факта побега предполагался срочный разворот, спуск шлюпки и поимка злодея силами сознательного экипажа. Но осуществить эти меры по всем законам логики было невозможно. Если прыгун оказывался в водах, скажем, Датских проливов, где Малый Бельт составляет ширину всего-то 500 метров, то период разворота судна и возврата его к исходной точке по времени будет больше, нежели ленивый пловец доплывёт до берега. Но, главное, что и разворота такого судно не в состоянии сделать по причине очень узкого фарватера и следованию очень строгих правил прохождения канала. Невозможен не только нештатный манёвр, но и любая остановка. Поскольку пароходы в тех местах, как правило, идут сплошным караваном на расстоянии двух-трёх кабельтовых.

Партийная вахта была чистой фикцией, она ничего не решала и никого не останавливала, а только выставляла на позорище инициаторов и заставляла партийных людей-пешек заниматься глупым и ненужным делом. Однажды один мой знакомый, стоя на такой партийной вахте у борта, признался мне с досадой, но откровенно:

– Вот скажу тебе честно, был бы помоложе и поздоровей, сам бы в знак протеста прыгнул бы и поплыл, куда глаза глядят. Что, первый помощник за идиотов нас считает?

– Конечно, – подтвердил я. Вот если бы ты не пошёл по его указке, в идиотском положении оказался бы он.

– Извини, у меня семья, дети, внуки. Попробуй не пойди, – не то что выговор влепят, визы могут лишить. И вообще, я всё время удивляюсь: если партия ум, совесть и честь нашей эпохи, как пишут на транспарантах, почему же тогда у неё нет мозгов?

– Не трави себя зря, – посоветовал я, – ты человек дисциплинированный, стой и ни о чём не думай. Так проще жить.

Но те былинные времена прошли, куда-то исчезли первые помощники, они же – помполиты, партийные вахты, да и перебежчики как таковые тоже. В какой-то степени стало даже неинтересно. Пропала интрига побега. Пропала даже тяга к раскрытию некой тайны, которая хранилась за семью печатями.

Но вернёмся к Испании. Надо отметить, что самые употребительные слова здесь: трабахо-мучо-маньяна-прохибидо-грациас (работа-много-завтра-запрещается-спасибо). К сожалению, местный житель ни на английском, ни, тем более, на русском воспроизвести их не сможет. В ходу

– только испанский. Мне показалось, что главными атрибутами жизни в этих благословенных местах являются коррида, футбол, песеты – мучо песетас, – песни и танцы, море, солнце, горы, лимоны и апельсины. Апельсины продают сразу по 3 или 5 килограммов. Других развесов нет. 100 песет – 3 кг апельсинов (1 доллар = 123 песеты).

Кастельон условно разбит на четыре части, отстоящие друг от друга в среднем километра на 3–4. Основной город, если ехать прямо по Авеню дель Мар, расположен как раз в 4-х километрах от побережья и, соответственно, от портового района, где мы встали у одного из молов под разгрузку пуловских глин. Здесь, у порта, как бы сложился свой небольшой городок со своими магазинами, отелями, ресторанами, барами.

Если смотреть со стороны моря, то влево от портовой части простирается промышленный район с теплоэлектростанцией, металлургическим заводом и ещё чем-то крупным и дымящим. Справа, вдоль побережья, – фешенебельная эспланада, застроенная гостиницами и виллами, с великолепным променадом по-над морем, выложенным мелкой мозаичной плиткой, сквозь которую местами пробиваются идеально ухоженные пальмы вперемежку с шарообразными фонарями на высоких тонких столбцах. Фонари зажигаются ближе к вечеру, и тогда возникает ощущение некой южной экзотики, ненавязчивого праздника жизни.

Ты идёшь не спеша по тёплой мозаичной дорожке вдоль вытянутой синусоиды южного берега Средиземного моря, обходишь шелестящие под лёгким вечерним бризом разлапистые пальмы, касаешься плечом высоких стоек уличных светильников, лапаешь (как нахал женщин) массивные парапеты пляжных ограждений, слушаешь шёпот лёгкого прибоя, вдыхаешь настоянные на цитрусах и масленичных культурах не знакомые нашему обонянию запахи, рассматриваешь респектабельную публику, мелькающую рядом и в отдалении в зевах кафе, баров и ресторанов. Ты становишься почти сопричастным этому гульбищу – этой далёкой, неведомой нам жизни. Чтобы быть вполне сопричастным, не хватает врождённой респектабельности, выглаженных кастеляншей белых шорт и местной валюты – мучо песетас. И ты говоришь себе в утешение: «Да пошли они себе куда подальше со своими лобстерами и дешёвой экзальтацией! Это не праздник жизни, а его подмена, показное пиршество и небрежение истинными ценностями жизни. А где они – эти истинные ценности? Вот, то-то и оно! Где они? Нелегко ответить на этот вопрос, когда оказываешься случайным созерцателем чужой жизни, попавшим в не совместимые с собственными реалиями обстоятельства».

Создаётся впечатление, что все эти праздные люди приехали сюда только для того, чтобы днём загорать и купаться, а вечером питаться и развлекаться, что, собственно, и соответствовало действительности. «А где же роль труда?» – спросил меня вечером старпом после прогулки по набережной. Вот это и есть наглядная роль труда: совсем рядом заводы, фабрики и генерирующие электрическую энергию станции и тут же, почти без перехода, плоды этого труда, воплощённые в денежную массу, которая переваривается другой индустрией – индустрией культурного отдыха и туризма. Вот только каким образом заработанные трудом деньги перекочёвывают в карманы праздной публики, остаётся загадкой. Создаётся впечатление, что работа и труд сами по себе, а деньги и развлечения тоже сами по себе, то есть, как бы не связаны между собой. И, скорее всего, это так и есть.

Наш «дед» решил после вчерашнего, весьма обильного употребления местных алкогольных напитков, отмокнуть в целебных водах Средиземного моря.

– Надо выправить тонус, – говорил он, тяжело ворочая сухим языком.

Оделся он, конечно, по «последней моде». Когда он вышел на берег, на нём была синяя нейлоновая рубаха образца 60-х годов, зелёные рабочие шорты до колен (которые он гладил методом высиживания), белые кожаные сандалии на высокой платформе без задников (в 70-е их называли «ни шагу назад») и застиранные носки неопределённого цвета – земля с песком. Причём, носки он хотел застегнуть специальными мужскими резинками-подтяжками, вышедшими из употребления лет сорок назад. Это устройство закреплялось на икре, и к нему клипсами пристёгивался носок. Но капитан отговорил его и убедил, что такие вещи уже давно не носят, а если носят, то под брюки.

– Жаль, – сокрушался старпом, – надо было оставить. Местные дамочки попадали бы от удивления и зависти, что таких приспособлений нет у их мужей и любовников. А завтра, я уверен, эти лыжные крепления для носков стали бы здесь курортной модой. Ведь в моде нет ничего нового, всё идёт по кругу. По крайней мере, с этими подтяжками он выглядел вполне брутальным мужчиной. Его даже могли принять за пикадора, потерявшего свою лошадь. А сейчас – бомж бомжом.

«Дед» на развилке ушёл влево от променада и попал на параллельную улицу со сплошным рядом коттеджей, вилл и отелей. Когда он понял, что от моря его отгораживает нескончаемая гряда фешенебельных строений, а идти обратно шибко не хотелось, он, ничтоже сумняшеся, завернул к воротам одной из респектабельных вилл в надежде пройти «наскрозь». Охранник долго оглядывал его, как музейный экспонат, потом позвонил кому-то по телефону и заодно спросил, кто он, куда и зачем идёт. Вдруг ему назначена аудиенция хозяином этой виллы, чем чёрт не шутит. «Дед» стал кивать в сторону порта и, с трудом вспоминая краткий упрощённый курс английского, вытянул из себя следующее:

– Я симан, шип там, порт, иду на бич купаться…

При этом он сделал характерные движения руками в стиле брасс. Охранник вывел его на улицу и показал, что нужно идти дальше «файв ханрид митре» и свернуть направо по дороге. И он прямой, как шлагбаум, рукой покачал в нужную сторону.

– Гуд, гуд, – сказал служитель на прощанье, похлопывая «деда» по синему нейлоновому плечу, всем видом давая понять, мол, плыви отсюда брассом – своим любимым стилем, а ещё лучше – баттерфляем.

– Тебе нужно не здесь стоять, – посоветовал «дед» служителю, – а в общественном ватер-клозетте, и подавать туалетную бумагу посетителям.

– Си, си, амиго, – благодушно отреагировал испанский страж, возможно первый раз в жизни услышав русскую речь, и на всякий случай согласившись с искренним пожеланием нашего «деда».

По причине быстро наступающей жары и неважного самочувствия «дед» пошёл в обратную сторону – на пароход, чем ещё больше удивил охранника. На пароходе дед помылся под холодным душем, сказал «вот это гуд» и лёг спать. Вечером он проснулся и произнёс вслух сакраментальную фразу: «Не мешало бы выпить пива!» Пива на судне не было. Идти в магазин или в бар было бесполезно, так как зарплату мы получали в долларах, а на территории Испании тогда были в ходу только песеты. Мотивация выпить пива у «деда» превалировала над всем сущим, и он уже был готов идти в ближайший банк менять свои несчастные доллары, заработанные им за месяц плавания на «Торе». Но капитан опять вовремя скорректировал его действия, сообщив, что в столь позднее время банки уже не работают. А нам по секрету поведал, что у «деда», по всей вероятности, общий алкогольный абстинентный синдром. Но это проходит.

Однако на следующее утро, увидев деда на шлюпочной палубе, я понял по горящему и устремлённому вдаль взгляду, что жажда выпить пива за ночь у него не прошла. То есть синдром остался.

– Когда открываются банки, ты не знаешь? – спросил он меня, стуча белым копытом своей сандалии по железной палубе.

– А что, Устиныч, – поинтересовался я, – хочешь счёт в испанском банке открыть?

– Доллары поменять хочу, доллары…

– А ты знаешь, что сказал про доллар корифей поэзии Сергей Михалков?

– Этот баснописец, что ли?

– А он вот что сказал:

Тебе в любой стране довольно объявиться,

Как по твоим следам нужда и смерть идут;

За черные дела тебя берут убийцы,

Торговцы родиной тебя в карман кладут.

– Возможно, легендарный баснописец и прав, – ответствовал «дед», – но хозяин, каналья, нам платит именно этой валютой. – А мне семью кормить надо. Что, мне из принципа теперь зарплату не получать? И я родину не продавал. Горбачёв с Ельциным нас всех в унитаз спустили, когда давали самоопределяться республикам. Вот, мы теперь в канализационных стоках и плаваем. А главные продавцы, как сыр в масле катаются, и доллара, я думаю, не чураются. Их, конечно, убийцами так прямо не назовёшь. Но скольких людей уже перемолола эта перестройка, а развал Союза придавил под собой не одну тысячу.

– Ещё скажи спасибо, что тебя из этих стоков вынесло в море. А некоторые застряли на поворотах. Кто не захлебнулся, бомжует теперь, обсыхает в подвалах многоэтажек. Сейчас бомжей в несколько раз больше, чем депутатов в Сейме.

– Да, ты прав, – согласился «дед». – Пойдём со мной в город, подстрахуешь в банке, если чего не так скажу.

В ближайшем банке дед просунул стодолларовую купюру в кассовое окно и попытался втолковать банковскому клерку, делая непомерно большие паузы между словами:

– Так: ми… несессери…ченч…парт…доллар на песеты…и…парт… доллар на доллар…

И потом ещё добавил, честно глядя в глаза банковскому работнику:

– Ми…, – и он крепко и гулко постучал кулаком по груди, – вонт… дринк… бир…

Как ни странно, клерк его понял и сделал всё, как просил новоявленный клиент, предварительно выяснив, сколько песет ему нужно на пиво.

Когда я перевёл, «дед», как за стойкой бара, победно поднял два пальца и сообщил:

– Две кружки и финита ля комедия.

Правда, с него взяли такие проценты за обмен, что пиво влетело ему в копеечку. Но главное – пожар души в итоге был потушен.

06.06.1993. Castellon de la Plana (воскресенье)

Прогулка по пригородам Кастельона. – Апельсиновое царство. – Флёр д’оранж. – Цвет, запах и вкус апельсина. – Между Барселоной и Валенсией. – Лас-Пальмас. – Летучие мыши.

Шестое выпало на воскресенье. Отстояв вахту, я решил проехаться на своём велосипеде к подножиям гор, окаймляющих побережье. Кое-где гряда этих гор уходила внутрь материка, оставляя перед собой низкие плато, подступающие к самому морю. Эти низменные районы в большинстве своём возделаны под различные сельскохозяйственные культуры. По моим наблюдениям преобладали апельсиновые плантации.

Я поехал наугад и через некоторое время забрался в частные апельсинчики, разгороженные на квадраты узкими асфальтированными дорожками. Напрашивалось сравнение с нашими шестью сотками, которые выдавались рабочему люду под частные огороды. Правда, местные участки были и того меньше, но усажены исключительно апельсиновыми деревьями. Поскольку основные урожаи приходятся на декабрь – февраль, то передо мной предстала картина увядающего сада: плоды, оставшиеся на деревьях, перезрели, очень много падалицы, которую местные садоводы собрали в большие пирамидальные кучи. Всюду царил дух слегка забродившей цитрусовой массы – настоящий флёр д’оранж. Перефразировав Пушкина, можно сказать так: «Испанский дух тут, Испанией здесь пахнет!»

Поскольку вокруг не было ни души, а участки не огорожены, я решил нарушить частные владения и попробовать, насколько хороши или, наоборот, дурны перезрелые плоды апельсиновых деревьев. Большинство плодов уже подгнивало, но можно было найти и вполне кондиционные. Я выбрал стандартный апельсин (они все были одного размера) цвета густого оранжа с мелкими бордовыми вкраплинами. Он ещё сохранял в себе тепло заходящего солнца и предельную полноту жизни. Из него легче было выдавить сок, чем чистить: кожура довольно плотно прилегала к мякоти. А сама мякоть, даже при слабом надавливании, выделяла в атмосферу ароматы и масла внедрённой в неё цедры. Наверное, так пахнут и благоухают райские сады. Вкус очищенного плода был… Если я скажу «восхитительный» или «бесподобный», я ничего не скажу. В этом как бы перезрелом апельсине сконцентрировалась вся изначально данная этому фрукту гамма вкусов и вкусовых оттенков. Наверное, именно в таком виде и с таким содержанием был задуман этот исходный продукт самим Господом Богом. Всему нужно своё время и место. И, скорее всего, я оказался именно в той точке, где эти две основные субстанции нашего мира сошлись, и я оказался в средиземноморских предгорьях провинции Кастельон в апельсиновых кущах именно в то время, когда райский плод должен умереть, чтобы отдать миру всё своё богатство через человека. И этим человеком оказался я. В меня закралось подозрение, что именно там я почувствовал настоящий вкус апельсина. Всё остальное – лишь предвкусие.

Наверное, точно так же где-то в пространстве и времени нам предопределено почувствовать и вкусить истинный смысл жизни. Если мы, конечно, не нарушаем при этом неписаные законы естества и гармонии этого мира. Но много званых, да мало избранных. Вкушать истинные плоды с пира жизни всё-таки дано не каждому. А если и дано кому-то, то и не часто, по всей вероятности.

Я ещё долго блуждал по узким асфальтовым дорожкам этого апельсинового кооператива, пока не выехал на автомагистраль Валенсия – Барселона, по которой с хорошей крейсерской скоростью и довольно часто шли гружёные фуры (это было видно по осадке) вперемежку с легковыми автомобилями. Ехать на велосипеде по скоростной магистрали в густоте надвигающейся ночи равнялось самоубийству.

Горы подступали к самой дороге. Поскольку заметно смеркалось, я повернул обратно. Существовал риск остаться в полной темноте и потеряться, хотя отсветы жилых районов всё-таки служили хорошим ориентиром в этом не знакомом мне пространстве. Внутренний компас во мне всегда работал безупречно. Не помню случая, чтобы я заплутал в чужом лесу или потерялся в незнакомом городе. Но места сии представлялись столь безлюдными, что случись какое-нибудь недоразумение, то и спросить не у кого: «дондэ камино а Кастельон?»

Я снова въехал в лабиринт апельсиновых владений, набрёл на совершенно безлюдную ж/д станцию Лас-Пальмас рядом с небольшой базиликой. Лас-Пальмас у меня всегда ассоциировался с Канарскими островами. А теперь оказалось, что это название присутствует и в провинции Кастельон. Но кто об этом знает? И зачем это знать? Кстати, это большой и серьёзный вопрос: «Нужно ли нам знать подробности чужой и далёкой жизни?» Что это меняет в нашем сознании? Человек по природе своей всё-таки больше исследователь, чем просто статист. Иначе бы мы не летали в космос, не посылали бы луноходы и марсоходы колесить по ближайшим мирам околосолнечной системы, не проникали в более удалённые уголки вселенной. Часто, замахиваясь на нечто дальнее, кажущееся порой недостижимым, мы не замечаем рядом с собой простых и не менее интересных и даже полезных для себя вещей. Но как бы там ни было, знайте, что Лас-Пальмас не един в своём воплощении. Так же, впрочем, как и Санкт-Петербург. Второй Петербург находится в штате Флорида в США. А местечко Скулте в Латвии встречается многажды в разных её концах.

Однако, вернёмся в апельсиновые рощи, уходящие в темень подошедших сумерек. Повсюду было видно, что здесь приложил руку человек. Вдоль дорог и дорожек тянутся каналы, укреплённые по берегам цементными блоками – видимо, отводы от протекающей здесь горной реки (она есть на карте). Вода в каналах кристально чистая, и по мелководью туда-сюда стремительно снуют стаи мелких рыб. Когда уже порядочно стемнело, я выбрал по виду запущенный апельсинник с заколоченным домиком-сторожкой и набрал полную пазуху апельсинов: часть с земли, часть с деревьев. Много плодов, по-видимому, пропадает. Здесь их явное перепроизводство. Создаётся впечатление, что апельсины местных сортов не подлежат длительному хранению. Во всяком случае, можно смело сказать, что европеец, будь то во Франции, Бельгии или Норвегии, не ел у себя настоящих апельсинов, которые я попробовал на южном побережье Испании.

Уже на подъезде к приморской магистрали, которая должна была привести к порту, меня неожиданно обложили летучие мыши. Они порхали перед самым носом, метались над головой, задевая своими перепончатыми крыльями, лихорадочно меняя траектории полёта, мельтеша перед глазами, представляясь мне посланцами Велиала. В темноте я их почти не видел, а скорее догадывался, что это они. Хотя никогда в жизни до этого летучих мышей не встречал.

Буквально на следующее утро мы, выгрузив аглицкую мелкодисперсную глину и засыпав в трюма испанскую соду, направились на противоположный берег Средиземного моря – в Тунис.

07.06–09.06.1993. Mediterranean Sea

Остров Мальорка. – Воспоминания Фредерика Шопена. – Ровно между Ливией и Алжиром.

В полдень прошли остров Мальорка, проплывший дымчатым миражом с левого борта. Это главный и самый большой остров Балеарского архипелага, принадлежащего Испании. Ещё в 123 году до и. э. Квинт Цецилий Метелл, позднее получивший прозвище Балеарского, обвинил жителей островов в помощи пиратам и завоевал архипелаг. С тех пор острова переходили то к арабам, то подвергались массированным набегам пиратов, но, в конце концов, перешли современной Испании, став очередной её провинцией. Столицей острова и всего архипелага стал город Пальма, впоследствии с добавкой де-Мальорка. Кстати, Лас-Пальмас-де-Гран-Канария является его побратимом. Вот что писал Фредерик Шопен об этом древнем средиземноморском городе:

Теперь я в Пальме среди пальм, кедров, алоэ, апельсиновых и лимонных деревьев, фиг и гранатов. Небо бирюзовое, море синее, а горы изумрудные. Воздух? Что ж, воздух такой же голубой, как и небо, и солнце сияет целый день, и люди ходят в летних одеждах, потому что жарко. Одним словом, жизнь здесь изумительна.

На месте Шопена я бы написал ещё что-нибудь, но не дано мне было Судьбой попасть в эти благословенные места. Второй день по пути нашего следования облачное варево. Воздух влажен и липок. А ночью всё пространство то и дело пробивали электрические всполохи, тревожащие небо и душу. Какая разница с описанием того же Ф. Шопена! А ведь находились мы в тех же широтах, рядом. Только в разное время. И он – на берегу, а я – в море. Да что сравнивать? Сравнения тут неуместны.

Всё-таки добрались и до Туниса – небольшого государства на севере Африки, зажатого между Ливией и Алжиром.

10.06.1993. Tunisia. Порт Tunis

По фарватеру через Тунисское озеро. – Ночная охота на Тунисского комара и её результаты. – Последствия укуса африканских инсектов. – Шотландский виски как универсальное средство от малярии. – Карфаген. – Медина. – Клуб под открытым небом. – Торговля как стиль жизни. – Что можно купить на Медине. – Как проверить доллар. – Из чего делается дарбука. – Ритмы на палубе «Тора». – Капитан в «бермудах».

Чтобы войти в порт Тунис, нужно сначала через узкость войти в протяжённое Тунисское озеро и следовать узким фарватером до причалов самого города. Берега у озера низкие, соответственно причалы тоже. У причалов плавают поля из мусора: полиэтиленовые пакеты, бутылки, бумага, очистки от бананов и мандаринов, пучки водорослей. Всё это – естественный антураж местного североафриканского пейзажа.

В каютах появились одиночные комары. Тунисский комар мелок и хитёр. Не чета нашему расейскому – заметному и дурному. Нашего комара прихлопнуть – плёвое дело. Его можно даже придавить, как клопа, если медленно приближать к нему подушечку большого пальца. А если он даже и укусит, то почесался, и прошло. А по писку сразу видно, где он десантируется и, если снять с себя рубашку и ударить ею по стене, куда сел комарище, то 100 %, что кусаться он больше уже не будет. Совсем другая история с комаром из Туниса. Это мелкое, тонкое и почти незаметное в воздухе насекомое. Пищит тоже противно, но на тон выше нашего, и, главное, – не понятно в каком углу. То есть внутренний локатор русского человека его не фиксирует. На стены тунисец почти не садится, а выбирает укромные места на горизонтальных потолочных (смотрящих вниз) поверхностях где-нибудь под столом, стулом или кроватью, в тени, в камуфляже дальних углов. В первую же ночь я почувствовал присутствие этого коварного пришельца. Я сделал всё, чтобы выманить его из потаённого укрытия, которое он выбрал для засады. Для этого я снял с вешалки большое банное полотенце и стал им махать во все стороны, не забывая подкроватные шхеры и другие каютные полости. Тем самым я провоцировал его на вынужденный вылет в свободное, видимое пространство помещения, чтобы в поединке убить его и потом уже спокойно спать. Но он так и не вылетел, усыпив тем самым мою бдительность. «А, чем чёрт не шутит, – подумал я, – может быть, он уже вылетел через дверь, когда я выходил в гальюн».

А глубокой ночью, когда Морфей окончательно овладел моим сознанием (на стоянках, после морской качки и вибраций от главного двигателя, сон всегда крепкий и беспробудный), этот североафриканский лазутчик тайно выбрался из своего убежища, сел мне на закрытое веко правого глаза и проколол его своим тонким, как волос, хоботком. Было не так больно, как противно. Я тут же вскочил с койки и стал метаться по каюте, как циклоп по пещере. Включив свет и взяв в руку банное полотенце, я стал бить им по переборкам своей каюты в надежде достать неприметного глазу негодяя. Затем полотенце превратилось в пропеллер и с неистовой силой кружилось над моей головой, создавая в каюте настоящую воздушную бурю. Комар ничем себя не проявлял. В надежде на то, что он всё-таки повержен, я опять лёг и заснул почти без сомнений.

Под утро этот рецидивист, отсидевшись в укромном месте и выбрав момент, десантировался теперь уже на другой глаз и бесцеремонно проколол своей шпагой моё левое веко. После этого я больше его не видел. Выполнив свою миссию, он исчез так же незаметно, как и появился. Два дня подряд я ходил с чесоткой в глазах и с самыми неприятными ощущениями от подлых и утончённых укусов комара-стервятника из Северной Африки.

– Самое главное, – заметил капитан, как бы успокаивая меня, – чтобы комар этот не нёс в себе какой-нибудь местной заразы. – У здешнего населения к ним выработался свой иммунитет, а у нас, увы, его нет. Моего знакомого капитана, как-то в Африке, а конкретно – в Мавритании, тоже укусил маленький такой комарик. Так оказалось, он внёс в кровь какие-то жуткие личинки, которые размножаются быстрее, чем кролики. Но размножаются не сразу. Инкубационный период у этих тварей до 10 лет. Поэтому мой капитан 10 лет ходил, ни о чём не подозревая. А на 11-й год его стало раздувать, как полковой барабан. Когда он садился в поезд Рига – Москва (его направили в Московский Институт Тропических заболеваний – есть такой), то он не мог пройти в дверь пульмановского вагона и пришлось ему ехать в почтовом, где двери, слава Богу, намного шире.

– Вылечили? – спросил я.

– Вот этого я не знаю, – честно признался капитан. – Но ты не переживай, здесь же не Мавритания, а Тунис…

– Спасибо – успокоил.

– Во всяком случае, от тропической лихорадки, – продолжил капитан, – у меня средство есть – чистый шотландский виски. Англичане в период колонизации Индии и прилегающих к ней территорий пользовались им неукоснительно. Это уже проверено временем. Ещё никто, употребляющий этот напиток, не заболел малярией.

– А водка или коньяк не подходит? – поинтересовался я.

– Нет! Исключительно виски шотландского производства. Они его делают особо: из пророщенного ячменя с двумя-тремя возгонками. Далее полученный спирт разбавляют ключевой водой до нужного градуса и не менее трёх лет хранят в дубовых бочках, в которых до этого хранился херес. Для более дешёвых сортов бочки изнутри обжигают, что придаёт напитку и деликатный вкус, и позволяет заодно абсорбировать оставшиеся эфирные масла. Короче, малярийный комар, по всей видимости, не любит всего этого, и его личинки не выдерживают присутствия шотландского виски в крови человека и гибнут. В худшем случае они снижают свою активность в несколько раз, и малярия, которая может привести обычного человека к летальному исходу, проходит легко, как насморк. Вот так! Выпей для профилактики.

Я не отказался, поскольку капитанова лекция произвела на меня впечатление.

– Раз начал курс, теперь каждый день перед обедом заходи. Здесь самое главное – непрерывность лечения.

– А сколько ж лечиться? – полюбопытствовал я.

– Гарантированный курс – десять дней после укуса, без пропусков. Здесь нужно поддерживать постоянный баланс в крови, иначе всё лечение пойдёт насмарку. Был случай, когда один наш СРТ (средний рыболовный траулер) промышлял в районе Мадагаскара. Район считается малярийным. Там капитан сумел сэкономить на продуктах и заказал на берегу партию шотландского виски. Для всего экипажа. Так среди них оказался один непьющий. Случается такое. В середине рейса именно он – один единственный! – схватил малярию. Пришлось его эвакуировать спецрейсом на родину. Хорошо, вовремя спохватились. Еле откачали бедолагу. А остальным членам хоть бы хны, – даже намёка на лихорадку не было. Вот что значит шотландский виски в умеренных дозах.

Не знаю, то ли укусивший меня комар не был паразитарным переносчиком, то ли действительно виски сработало в нужном направлении, но ни через десять дней, ни через десять лет признаков тропических заболеваний у меня не наблюдалось.

Относительно недалеко от места нашей стоянки – Карфаген, который так хотели разрушить римляне. И разрушили-таки его. Теперь все ходят смотреть на его развалины. Мы не пошли. Развалины всегда вызывают чувство утраты и невозвратности.

В любом восточном городе есть Медина – старые кварталы, превращённые в места торжищ, жилищ и «пищ» насущных и духовных. Там, как правило, есть своя мечеть, а то и две-три. Там улицы узки и каменисты. Там нижние этажи невысоких домов превращены в лавки и мастерские, а верхние устроены для проживания. Там вечный гомон и многоязычие. Там… там – Медина. Это некий восточный клуб под открытым небом. На Медине можно вкусно поесть, купить всё, что пожелает душа, и даже сверх того, подстричься, побриться, затариться продуктами, совершить намаз, поторговаться (а, значит, и поговорить), узнать последние новости, быть обворованным мелким карманником, заблудиться, истратить последние деньги, почистить ботинки, встретить собрата-моряка, поругаться по пустякам, улыбнуться симпатичному магометанину, вспомнить молодость и родные края, попробовать восточные сладости, выпить зелёный чай со свежим листом мяты или кофе по-арабски, налитого из джезвы, стоящей в горячем песке. Медина – это сердце всего города. Пока оно бьётся, город живёт.

А что можно купить в лавках? Я уже говорил – всё, что душе угодно: антиквариат, ювелирные украшения, местную бижутерию, керамику, ковры, различную одежду, изделия из латуни и серебра, духи, рыбу, сушёные фрукты, пряности, специи, книги, старые грампластинки и многое другое. Торговля для араба – это не способ обогащаться, а способ выживать. Более того – это стиль жизни. На Медине каким-то таинственным образом продавцы сразу определяют твою национальность или гражданскую принадлежность и безошибочно зазывают в лавочки на русском языке:

– Перестройка, – заходи…

И машут, загребая на себя, согнутой в радиус рукой. Как память о Большом Востоке, я выбрал для себя небольшого размера ударный инструмент, который по ошибке назвал «тамтамом», и в придачу – цветастые бермуды – длинные лёгкие шорты с обязательным ярким рисунком: пальмы, бунгало, яхта в море и мартышка с кокосовым орехом – целая картина придуманной якобы райской жизни.

– Тамтам нет, – поправил меня продавец, – дарбука.

– Сколько стоит?

– Маленький – один доллар, средний – два, большой – три.

Даю два доллара за барабан и за бермуды. Доллары здесь берут с

большим удовольствием, чем местную валюту динар. Продавцы проверяют американские деньги на разрыв: складывают купюру пополам и резко дёргают концы в стороны. Купюра при этом издаёт хлопок трепещущего в порывах ветра стяга. Настоящий, неподдельный доллар никогда не порвётся, даже самый потрёпанный и затёртый.

О дарбуке (или тербуке) нужно сказать отдельно. Оказывается, это очень распространённый ударный инструмент в арабском мире. Он сделан на гончарном круге и напоминает горшок с тонким, слегка расширяющимся в конце горлом и отсутствующим донышком, на место которого натягивается заранее обработанная кожа козла. Керамическая часть дарбуки обязательно расписана каким-либо орнаментом. И всё это за один доллар! Это же надо для начала добыть глину, замесить её, достать гончарный круг, сформировать изделие, обжечь его в специальной печи, покрыть краской, нарисовать круговой орнамент, натянуть специальным образом кожу, которую нужно предварительно обработать, а до обработки – вырастить и вскормить козла, потом забить его и содрать с него шкуру. В Америке за один доллар никто бы ничего подобного делать не стал. Материал дороже стоит, – скажет любой американец. А тунисцы делают, и не жалуются.

Дарбука, пожалуй, это самый древний барабан. Упоминание о нём уходит в глубокое прошлое. На востоке встречаются изображения подобного инструмента, относящиеся к XI веку до н. э. Вечерами я иногда одевал на себя тунисские бермуды, брал в руки арабскую дарбуку, садился на кормовой части надстройки, сделанной в виде палубного выноса (такой, своего рода, судовой балкон), и начинал выбивать всевозможные ритмы, которые приходили мне в голову. Так я заполнял пустующее культурное пространство вокруг нашего парохода и, может быть, даже вызывал древних духов Ближнего Востока.

Капитан (возможно, из дружеского чувства соперничества) буквально на следующий день тоже купил себе большие (больше, чем у меня) зелёные бермуды до колен (и даже чуть ниже), а вместо дарбуки – зелёную в вертикальную полоску рубаху с надписью «CHAMPION» на нагрудном кармане. Со стороны, до пояса, он напоминал футбольного судью. Он важно расхаживал по кораблю и у каждого встречного спрашивал: «Ну как?» Все в один голос, словно сговорившись, отвечали: «Застрелись!» А когда он уходил, дружелюбно отмечали вслед: «Бермуд зелёный, и больше – ничего».

От груза соды освободили нас довольно быстро. А вот попутного груза для нашего парохода в Тунисе не нашли. Пришлось отчаливать порожняком. Когда пришёл местный лоцман для сопровождения нашего судна на выход в Тунисский залив, он долго не мог поверить, что человек в длинных зелёных бермудах и полосатой рубашке – капитан. Но когда капитан произнёс фразу: «Ай эм кэйптен энд онер – тен просейте!», – и побил себя при этом в грудь на уровне кармана с надписью «CHAMPION», то лоцман почему-то сразу поверил. Наверное, на него произвело впечатление, что капитан не только капитан, но ещё и хозяин с десятью процентами прибыли. Хозяин может себе позволить многое.

– Russian? (русский?) – спросил лоцман.

– New Russian! (новый русский!) – ответил человек в бермудах.

– So understood (тогда понятно), – удовлетворённо закивал местный лоцман, – full speed! (полный вперёд!).

12.06.1993. Mediterranean Sea

Под звуки дарбуки между Сардинией и Сицилией. – Без груза. – Плюсы и минусы морских перевозок. – Отношения между перевозчиком, грузоотправителем и грузополучателем. – Проверка на профпригодность: аварийная остановка главного двигателя. – Проблемы. – Борьба с главным. – Блокировка. – «Деда» забраковали. – Дружбе конец.

Пробираемся между двумя большими островами, принадлежащими Италии: справа Сардиния, слева Сицилия, известная всем своей сицилийской мафией. Идём ближе к Сардинии. Её горные массивы наблюдаются на фоне чернеющей на закате далёкой облачности – чёрное на чёрном. Скорее – густо-тёмно-синее. Одна из вершин слегка курится. Звуки дарбуки дополняют заходящие декорации дня, и всё пространство погружается в ночь и замирает, а его соглядатаи входят в транс. Пальцы как бы сами, без моего участия, отбивают вечные ритмы бытия.

Мы идём средними, а то и малыми ходами, поскольку не знаем ещё порта захода. Хозяева в Риге ищут для нашего парохода подходящий груз, и направление нашего движения может вдруг измениться. Такова стратегия и тактика этого момента. Находимся в режиме активного ожидания, чтобы по команде наших «онеров» кинуться на очередную добычу.

Морские перевозки считаются самым прибыльным делом, если грамотно его поставить, и одним из самых эффективных и распространенных способов доставки груза. А эксплуатация пароходов – хлопотливое и ответственное занятие с очень сложной спецификой. Это мы каждодневно испытывали на себе.

А если вдаваться в морское право, то оно насчитывает более трёх с половиной тысяч лет. Это известно из дошедшего до нас Законника Хаммурапи. Уже в те времена регулировались отношения между перевозчиком, отправителем и получателем груза. Если мы, к примеру, нарушим заранее оговоренные условия перевозки, в которые входят сохранность и кондиционность груза, сроки доставки, способы погрузки и выгрузки, правильность заполнения грузового коносамента, то хозяин парохода платит соответствующую неустойку. Ответственность в первую очередь лежит на капитане. Он, в принципе, отвечает за всё. Наш капитан, хоть он и вышел из порта Тунис в бермудских шортах и судейской майке, слыл всё-таки докой в своём деле. И об этом все знали. Правда, характером он был подозрителен, нравом не предсказуем, но ценил в моряке профессионализм и умение выходить из неординарных ситуаций.

Однажды, когда на море была почти идиллическая обстановка, не качало, берегов вокруг не наблюдалось, судов поблизости не было, – капитан решил проверить на профпригодность нашего «деда», то бишь старшего механика – главу машинного отделения и всех механизмов на судне. Чтобы создать неординарную обстановку и заодно протестировать систему дистанционной аварийной остановки главного двигателя, он без особых предупреждений («дед» при этом находился рядом на мостике) снял защитное ограждение с красной стоповой кнопки и, не раздумывая, нажал на неё. Двигатель тут же остановился. На судне наступила тишина.

– Работает, – коротко и удовлетворённо произнёс он. – Это хорошо. При нештатной ситуации можно воспользоваться.

Он подошёл к рычагу управления главным дизелем, поставил в нейтральное положение и, сказав: «А теперь поехали», перевёл его в позицию «Пуск» и дальше – «Малый ход». Но двигатель, прокрутившись на пусковом воздухе, не завёлся. Капитан сделал ещё одну попытку. Потом ещё. Но двигатель упорно не хотел запускаться.

– Дед, – обратился он к «деду», – разберись, в чём там дело.

«Дед» по трапам слетел вниз в машинное отделение, перевёл управление на себя и стал крутить большое латунное колесо управления главным двигателем, который, пыхтя как паровоз, раскручивался на воздухе для пуска, но когда переходили на топливо, как говорят автолюбители, не хватал искру. Выпучив глаза, «дед» поднял голову вверх, сверля взглядом железные настилы палуб в том направлении, где сейчас стоял на мостике капитан, и сквозь зубы прожужжал:

– На хрен он нажимал эту кнопку?!!! До этого же всё было нормально. Ни одного срыва же. А здесь – на тебе, настоящая жо! Подарочек, пожалте бриться!

Когда компрессор по новой заполнил баллоны пускового воздуха, «дед» опять с остервенением стал крутить колесо управления в безрезультатной попытке запустить главный двигатель, чтобы судно вновь обрело ход.

– Здесь какая-то закавыка, – предположил я.

– Это и дураку ясно! – коротко отреагировал «дед» и продолжал раскручивать дизель на пусковом воздухе до посинения в лице.

Волосы у него взлохматились и стояли торчком, как у клоуна на манеже. Усы загустились и сбились в сплошной чёрный валик. А двигатель только и делал «чах-чах-чах» и «п-шшшш», и – тишина. Потом опять: «чах-чах-чах-чах». И так много раз. Компрессор постоянно качает воздух, дед всё время крутит баранку, капитан настойчиво звонит по телефону в машинное отделение, я чешу «репу» – не знаю, что делать, а двигатель, как заговорённый, – «чах-чах-чах»… На большее он был явно не способен. «Сработала блокировка, – подумал я. – Раз была аварийная остановка, значит, просто так его не запустишь».

Я подошёл к регулятору оборотов, который располагался около турбины, и заметил, что при раскрутке он совсем не реагирует, а, значит, топливо на форсунки не поступает. Естественно, двигатель не запускается. Я подошёл к «деду», отчаянно пытающемуся оживить наш основной механизм при помощи пускового колеса, и поделился своими наблюдениями. «Дед» на минуту остановился и, похоже, стал о чём-то думать. Даже волосы на его голове слегка опали от снявшегося напряжения, а густые усы раскрутились и закрыли верхнюю губу. Он подошёл к регулятору и стал смотреть на него, как на непонятную человеческому разуму диковину.

– Ну-ка, – сказал «дед» с откровенным любопытством, – крутани-ка движок ещё раз. – Посмотрим.

Приблизившись к колесу, я поставил его на пусковую позицию и через нужное время перевёл на топливо в режиме малого хода. Повторилось всё то же самое, но «дед» при повторном пуске принудительно поднял рукой приводной рычаг оборотов, и двигатель сразу заработал. Самое неприятное было то, что этот рычаг, долженствующий подниматься сам, упорно не хотел этого делать. Я опять подошёл к регулятору и стал досконально его изучать. Ничего особенного в нём не было – кусок железа со сложной конфигурацией. В одном месте, в небольшой впадине, я приметил маленький цилиндрический выступ. «Может быть, кнопка?» – подумал я. «Дед» в это время рассуждал:

– Что ж теперь получается? Я что – должен теперь сутками стоять и держать этот рычаг? Сам-то он не хочет работать.

– Здесь само ничего не делается, – продолжил я, – нужно покумекать.

– А что кумекать? Подопрём его чем-нибудь и – дело в шляпе.

– А на волне? – вставил я аргумент. – Винт оголится, регулятор подпёрт, ни на что не реагирует, двигун – вразнос.

«Дед» стал чесать опавшие волосы.

– А что, если нажать на эту кнопочку, – предложил я. – Может быть, это и есть разблокировка?

– Была не была, – согласился «дед», – пробуй…

Я нажал. Внутри что-то щёлкнуло. Мы переглянулись. «Дед» опять подошёл к колесу управления, дёрнул, перевёл на ход, двигатель стабильно заработал.

Капитан в это время метал громы и молнии:

– Набрали на флот специалистов! Горячий двигатель не могут запустить! Если мы каждый раз по часу на запуск будем тратить, куда мы уедем?! И, главное, – куда приедем?! —

Когда судно набрало ход, «дед» поднялся на мостик.

– «Дед», – с дрожью в голосе спрашивает капитан, – ты какое учебное заведение заканчивал?

– Рыбную мореходку, – ответствовал наш стармех.

– Я так и подумал. С твоими знаниями и способностями тебе надо на берегу с удочкой сидеть и ловить карасей в пруду. Двигатель у тебя должен запускаться с пол-оборота. А ты его час расчухивал.

«Дед» тоже завёлся:

– А ты зачем кнопку нажимал? Предупредил хотя бы!..

С этого момента у них закончилась дружба и началась непримиримая вражда. В итоге капитан «деда» забраковал и в следующий рейс не взял, хотя по работе знал давно, а на берегу даже дружили семьями, праздники вместе отмечали. До этого же случая ничто не предвещало войны и обоюдного отторжения. И всему виной – кнопка аварийной остановки. А, может быть, и ещё что-то, что не учтено в реестре причинноследственных связей.

И всё это произошло в Средиземном море под висящим почти в зените солнцем, на аквамариновой глади ласковых, мерно дышащих вод.

14.06.1993. Tyrrhenian Sea. Napoli

Неаполитанский залив. – Везувий. – Экскурс в последний день Помпеи. – Искья, Прочида и Капри. – Кто побывал на острове миллионеров? – Гостеприимный Буревестник Революции. – Прощай, Капри!

Тирренское море. Хорошо виден италийский берег, обширный Неаполитанский залив, сам Неаполь, разбросанный у подножия и на склонах Везувия, который в I веке, а точнее – 24 августа 79 года от Рождества Христова, извергся и похоронил под слоем пепла и лавы три римских города: Помпеи, Геркуланум и Стабии. Сейчас там многое раскопали, можно побродить по останкам прежнего великолепия и роскоши, посмотреть и представить, как жили древнеримские граждане в начале новой эры. Помпеи в определённой степени являлись малой копией Рима. Как и в Риме, там имелся свой амфитеатр по типу Колизея, где проходили разного рода представления и ристалища, было много богатых жилищ и вилл с видом на живописнейший залив. Климат, природа, роскошные владения, созерцательная, наполненная чувственными удовольствиями жизнь патрициата внешне напоминала рай земной, который в один «прекрасный» момент был низвергнут в ад. И глядя на всё это, невольно задаёшься вопросом: не есть ли рай и ад одно и то же место? Всё дело в обстоятельствах и во времени. Часто мы сами создаём обстоятельства, а время лишь расставляет всё по своим местам. Последний день Помпеи может случиться в любой момент.

И мир, и Рим с тех пор мало изменились. Лозунг «Хлеба и зрелищ» остался таким же актуальным. Только вместо Колизея появились Маракана, Роуз Боул, Уэмбли и ещё десятки и сотни подобных амфитеатров для услаждения страстей голодного до зрелищ плебса. А для ленивых изобрели телевизор. Рим не стал другим, и старый Колизей ждёт новых гладиаторов. Они уже идут к нему твёрдой, уверенной поступью.

При входе в Неаполитанский залив видны два крупных острова: слева Искья с небольшим довеском – островком Прочида, справа Капри. Общая площадь этих островов равняется территории всей Латвии, а населения в три раз больше. Искья находится на северо-западе, Капри на юго-востоке. Искья типичный вулканический остров с тремя действующими вулканами, с термальными источниками, с хорошей курортной инфраструктурой и репутацией. Капри, несмотря на близость этих островов, имеет более мягкий климат и сейсмически более стабилен. Недаром сюда всегда любили приезжать разные исторические персонажи, начиная с императора Тиберия и заканчивая Уинстоном Черчиллем. Побывали на острове Тургенев, Чайковский, Шаляпин, Бунин, Паустовский, Луначарский, Ленин, Новиков-Прибой, Станиславский и много других представителей культурного и политического истеблишмента. «Истеблишмента» – раньше так не говорили. А сейчас вот, пожалуйста, – говорят. Горький – главный каприйский «сиделец» – наверное, поморщился бы от этого слова. А нам хоть бы что.

Вообще, жизнь Горького на Капри, – а пробыл он на этом замечательном острове миллионеров в общей сложности семь лет (1906–1913), – проходила не только в отдыхе, но и в беспрерывном брожении умов. Здесь сталкивались лбами известные писатели и революционеры, здесь была партийная школа РСДРП, сюда приезжал Ленин играть в шахматы – его любимую игру (помните известную фотографию?). Великий гуманист, пролетарский писатель и самозваный патриций на свои скромные пролетарские деньги жил, конечно, на виллах. Первые три года на вилле «Блезиус» и последующие – на «Серфине» (сохранились до наших дней). В виллах постоянно толкались приживалы и столующиеся, велись дискуссии и споры, оттачивались методы борьбы с царским режимом. Короче, не позавидуешь Горькому. Естественно, что пьесы «Дачники» и «Враги» были написаны именно здесь.

Если бы великий писатель всю свою жизнь жил на Капри, то вряд ли когда-нибудь появилась его революционная «Песнь о буревестнике», который «чёрной молнии подобный» презирает и пингвина, что заплыл пингвиньим жиром, и гагар, что в бурю стонут. Он плевал на них с вершины беспримерного полёта. Боюсь, что и мы с вами, уважаемые читатели тоже попадаем под категорию рыбоядных тупоголовых птиц, а не гордых буревестников с острым проницательным умом. Физически и психологически просто невозможно всем быть буревестниками. Скоро, скоро грянет буря! Берегитесь, господа! П дамы. Прячьте своих детей в норы. Буря никого не пожалеет. Сметёт всё со своего пути. В принципе, так и случилось. В 1917-м. А её отголоски чувствуются до сих пор.

Как раз между островами Капри и Искья мы развернулись и опять взяли курс на Гибралтар:

Как в воде аниса капли

Дымка, виден остров Капри.

Не дурак был Макс Пешков

По горам гулять пешком —

По крутым его бокам…

Здравствуй, Капри, и пока.

Далёкие наши попечители никак не могут найти для нашего парохода подходящий груз. Есть слух, что следующий порт захода будет на марокканском побережье. Это рядом.

16.06–17.06.1993. Mediterranean Sea

По пути в Марокко. – Термоядерный вкус «Фанты». – Чисто буржуазный слоган. – Краткая история Алжира. – Богатства Алжирской Народной Демократической Республики.

Идём в сторону Марокко вдоль Средиземного моря. Капитан угостил меня испанской баночной «Фантой» с лимонным вкусом, похожим скорее на вкус соляной кислоты. Такую раньше давали больным с пониженной кислотностью. Нужно иметь воистину лужёный желудок, чтобы пить этот напиток. Он больше сгодился бы в качестве флюса для пайки самоваров и медных чайников. Чтобы усыпить потребителя и снять у него все подозрения, на банке с этой самой термоядерной «Фантой» сделана пояснительная надпись: «Fanta makes music in your mouth». Что в дословном переводе на русский означает: «Фанта делает музыку в вашем рту». Если, конечно, она и делает музыку во рту, то мне явно слышится «Heavy metal» – тяжёлый металлический рок с лужением, пайкой и дымом. Только буржуазная реклама способна на такой слоган. Будучи абсолютно доброжелательным человеком, я всё-таки пожелал бы автору этого бессмертного текста, чтобы в его благоухающем рту играл на геликоне пьяный полковой ротмистр. Или это будет слишком?

Целый день шли вдоль гористых берегов Алжира. Когда-то эти земли принадлежали древним финикийцам, потом они перешли к Риму, а в V веке всё побережье Северной Африки вместе с нынешней территорией Алжира было завоёвано вандалами, которых в VI веке изгнали византийцы. В 1848 году Алжир объявлен территорией Франции, а в 1959-м правительство Франции признало право алжирцев на самоопределение. Но это не означало, что очень неспокойная история Алжира пришла в некое спокойное русло. Веками здесь сходились интересы различных народов и этнических групп. Войны, завоевания, мятежи были постоянными спутниками здешних племён и народностей, заселяющих эти земли. И это немудрено, Алжир – лакомый кусок. Являясь крупнейшим по территории африканским государством, он обладает громадными запасами газа (7-е место в мире), нефти, каменного угля. В его недрах найдены фосфаты, цинк, медь, марганец, олово, свинец, ртуть, железо, золото, уран, вольфрам, каолин и ещё кое-что. Богатейшие запасы каменной, в том числе и поваренной, соли. Короче, можно жить-поживать да добра наживать. Однако вот – не живётся. Всё время Алжир пребывает в перманентно-бурлящем состоянии.

18.06–19.06.1993. Nador

В Надор только по пропускам. – На велосипеде в сторону Мелиллы. – Коридор в испанский морской анклав. – Из Моску? – проезжай! – Без бумажки ты букашка, а с бумажкой та же букашка. – Паспорт, как единственный документ для въезда и выезда. – Неумолимые стражи. – Удивительные и непредсказуемые свойства русского мата. – Универсальный пароль. – Моску. – Три года в Мавританской яме за попытку попить пивка. – Делайте выводы сами. – Неожиданно пришедшее чувство свободы. – Что и как пьют в Марокко. – В баре. – Надор здесь и сейчас. – Откуда берутся пули для карабинеров новой войны?

Наконец-то мы добрались до Марокко. Порт Надор в одноимённой провинции. Будем брать у них местный свинец. Порт небольшой, грязноватый. Но комары, как в Тунисе, не донимали. Всему экипажу портовые власти вместо наших солидных морских паспортов (сименсбуков) выдали пропуска с круглой печатью на совершенно невзрачном белом листочке с машинописным текстом. Только при наличии этих пропусков нас выпускали и впускали на территорию порта.

Я решил прокатиться в соседний с Надором испанский морской анклав Мелилла (в испанском произношении Мелилья). Мы наблюдали этот белоснежный город, вкрапленный в удобную подковообразную бухту ещё при подходе к Надору. Со стороны он был красив и живописен, как город мечты из сказок детства. Говорят, что там творил известный архитектор Энрике Ньето, который был учеником самого Гауди. Стиль модерн, конец XIX века. На это стоит посмотреть.

Я оседлал своего железного Росинанта и направил его в сторону Мелиллы, благо, она была рядом. По потоку машин и пешеходов я понял, что выбрал правильную дорогу. Но оказалось, что пробраться в этот город не так просто. Вся Мелилла окружена высоким забором и со стороны Надора имеет глухо зашитый высокими стенами пропускной коридор с односторонним движением в обе стороны. Когда я подъехал к марокканскому контрольному пункту, дежурный полицейский потребовал у меня паспорт. Мой надорский пропуск он сразу отверг. Как смог, я ему объяснил, что я русский моряк и хочу одним глазком взглянуть на сказочный город Мелиллу.

– Руссо? – переспросил он, – Моску?

– Я, я, – подтвердил я, – Моску – Москва.

Полицейский сделал безнадёжный жест рукой, мол, поезжай, но я за последствия не отвечаю. И я поехал. Метров через пятьсот коридор, наполненный машинами и пешеходами, закончился и я уж было надеялся просочиться на территорию анклава, как меня остановил другой полицейский в красивой униформе песочного цвета, с тонкими испанскими усиками и дорожной палицей. Он положил палицу мне на руль и произнёс известное на всех языках слово:

– Паспорт!

Мой пропуск его не то что не устроил, он его проигнорировал. Как будто это было пустое место. На него даже не подействовало, что я русский, моряк, да ещё из Москвы.

– Паспорт! – повторил он и сделал нетерпеливое движение ладошкой.

– Это полный облом, – подумал я.

Но полный облом меня ждал на обратном выезде в Надор. Того полицейского, который меня впускал, уже не наблюдалось, он стоял на другой полосе движения. А новый полицейский по бумажке впускать в Надор, где стоял мой корабль, не хотел ни за какие коврижки. Причём, он был настолько непреклонен, что я понял, что влип по самую маковку и сидеть мне в этом коридоре до Второго Пришествия. Я стал, конечно, психовать, взывать ко всем святым угодникам и к совести марокканского привратника. Но выяснилось, что он совсем не владел английским, на котором я его усовещивал. Единственно, что он сделал для меня, так это вызвал из будки начальника. Начальник, маленький пузатый человек арабского происхождения, внимательно рассмотрев мою бумажку-пропуск, недвусмысленно показал мне, что я могу ей подтереться.

Вот тут совершенно спонтанно я стал ругаться матом. Я напомнил начальнику, что у него вырастет на лбу, если он задержит меня до отплытия моего парохода, и куда он пойдёт в ненастную погоду, если ему приспичит. Я открыл глаза на его интеллект и на всех его родственников до третьего колена. А где живёт его двоюродный племянник, он узнает сразу, как проснётся на следующее утро. Он узнал бы (если бы понимал язык), где я его видел, если бы он обратился ко мне за помощью. Я ещё так не ругался со времён моей службы на Северном флоте. Видно, до начальника что-то дошло. Он почему-то спросил:

– Моску?

И тут я понял, что с этого мне нужно было начинать.

– Я, я, Моску, рашн сэйлор, перестройка…

Начальник отдал мне мой пропуск и показал палец.

Я уж, было, собрался опять обложить его матом, потому что другого способа воздействия я просто не видел и хорошо понимал, что ситуация патовая. Но палец, как я потом понял, означал, что он пропускает меня в первый и последний раз. Уже вслед он пополоскал в воздухе кистью, как бы указывая, чтобы я скорее убирался отсюда в свою Москву с перестройкой.

Когда я рассказал капитану всю эту историю, он успокоил меня:

– Считай, что тебе повезло. Знал я одного капитана. Они тогда в Мавритании работали в промысловой экономической зоне. Рыбу ловили. На траулере. Однажды он решил прокатиться на судовой шлюпке до берега. Пивка попить. Ему было, конечно, невдомёк, что в Мавритании пивом не торгуют – мусульманская страна. Только чай и кофе. Пока он искал пиво, на него, видно, кто-то капнул. И полиция тут как тут. Паспорт спрашивают. А у него не то, что паспорта, даже вшивой бумажки, как у тебя, не было. Ведь ехал за пивом, а не на королевский приём. Ну, его для выяснения личности посадили в яму. Яма глубокая, самому не выбраться. И с ним ещё шестеро братьев по разуму. И все, как один, черноопые. В общем, попал. Это тебе не Америка – Европа.

– Это, случайно, не тот капитан, которого комар укусил? – спросил я.

– Так он его в яме-то и укусил. А в яме этой он просидел три года. Кормили непонятно чем. Воду спускали в кувшинах – пить нельзя! Плюс африканская жара. Курорт, одним словом. Через три года сменилась у них власть, и они случайно нашли запрос от нашего представительства в Нуадибу. Новые чиновники страшно удивились: русский капитан сидит у них в яме три года! Выпустили по амнистии. Сжалились. Попил пивка, называется. Кстати, с тех пор к пиву даже не притрагивается. Эти мавританцы – дай Бог им здоровья! – начисто охоту отбили.

– Ну, и дела! – впечатлился я рассказом капитана.

Так не забудь, – добавил масла в огонь рассказчик, – это было в советские времена! А сейчас? Кому мы нужны? За нас слово-то никто нигде не замолвит. И запрос не пошлёт. К России мы уже не принадлежим. А в Латвии мы кто? – негры, неграждане. Флибустьеры Средиземного моря. Так что скажи спасибо тому толстопузу, что тебя пропустил. А так сидел бы в том коридоре, пока опять советская власть на Руси не восстановилась. А это тебе не три года пришлось бы ждать, а гораздо больше.

Я ушёл под большим впечатлением от рассказа капитана, если он, конечно, не преувеличивал, что было ему свойственно. Я на минуту представил себя вечным скитальцем пропускного коридора Надор – Мелилла. Я увидел себя обтрёпанным, проевшим все деньги от продажи своего велосипеда, побирающимся, просящим подаяние у проезжающих мимо людей с паспортами и визами, ночующим под высоким неперелазным забором, который ограждает меня от свободного мира беспечных людей в белых шортах. Вот он – я, потерявшийся во времени, забывший свои привязанности и предпочтения, забывающий свой язык и имя, и, в конце концов, – самого себя. Мне стало жутко от этой картины. Но в любом случае, впервые в жизни я стал догадываться, что есть свобода и несвобода, как два параллельных понятия, между которыми проходит невидимая разделительная черта, и мы идём по этой черте, как по натянутому канату, не зная, куда качнёт нас при очередном шаге. А замечание Сартра о том, что человек обречён быть свободным, я подверг большому сомнению. Правильно говорил наш старпом, соединяя две поговорки в одну: «Пока жареный петух не клюнет, русский мужик не перекрестится». Действительно, спасибо тому полицейскому, которого я сгоряча обложил отборным матом. Хорошо, он не всё понял. Вернее, ничего не понял, а только смутно догадался, что меня всё-таки надо пропустить. Я, на всякий случай, перекрестился, потому что петух почти что клюнул.

Чтобы снять стресс, я, взяв с собой кошелёк и пропуск, отправился на велосипеде в Надор, где зашёл в первый же попавшийся бар. Напротив находился магазин, в котором продавали длинные белые батоны, похожие на французские булки. Они нам были знакомы, поскольку капитан закупил для экипажа именно такие, и кок подавал их к завтраку. Батоны были выложены в круглых плетёных корзинах и торчали в разные стороны, как карандаши в стакане. Других хлебов в Надоре, по-видимому, не существовало. Но эти были настолько вкусны, что другой ассортимент просто не требовался.

Надо сказать, что в Марокко, впрочем, как и во многих арабских странах, продажа спиртосодержащих напитков запрещена. Однако, в том же Надоре или в Тунисе полно баров. Но это не значит, что там процветает бутлегерство и вам нальют спиртное из-под барной стойки. В этом отношении законы там очень строги. Вместо спиртного в странах Востока пьют чай или кофе. Тоже, кстати, напитки возбуждающие (своего рода допинг), поскольку делают их крепкими. Даже местный зелёный чай настолько крепок и терпок, что приходится добавлять в него очень много сахара, а для большего смягчения и придания особого аромата кладут в него ещё и веточку свежей мяты. Недаром к подобным напиткам, как обязательное приложение, положен стакан холодной минеральной воды. Такой чай можно пить только маленькими глотками. Пьют его действительно неспешно, элегантно, с большими перерывами между глотками, чтобы насладиться вкусом, поговорить о насущном с соседом по столику, обозреть окружающий мир. Другими словами: получают от всего этого удовольствие. И причём – за небольшую плату. В Марокко, насколько я заметил, больше предпочитают зелёный чай, а в Тунисе чёрный.

В баре скучилась небольшая очередь. Однако бармен обслуживал столь быстро, что ждать практически не пришлось. Я заказал зелёный чай. Бармен, как юла, обернулся вокруг своей собственной оси, в его правой руке оказался тёмный металлический чайник с длинным, по-лебединому изогнутым, тонким носиком, а в левой стеклянный стакан грушевидной формы в простом подстаканнике. Он опустил носик в стакан и тут же несколько раз поднял чайник над головой, точно попадая льющейся струёй в узкое горло грушевидного сосуда. Когда стакан наполнился, он ловким метательным движением вкинул туда же зелёную веточку свежей мяты – сразу же обдало приятным и насыщенным ментоловым запахом. Во второй стакан он налил охлаждённую минеральную воду, которую достал из холодильника, – непременное приложение к чаю или кофе.

Ну что ж, я ещё раз убедился, что настоящий крепкий чай всегда лучше любого крепкого алкогольного напитка. Он даёт хорошее послевкусие, утоляет жажду, снимает стресс. Чай показался насыщенным, сладким и терпким, и вода к нему была очень кстати. Я сидел за небольшим круглым столиком и наблюдал неспешную жизнь богом забытого города: проходили люди в длинных балахонах, мулы с поклажей, проезжали редкие машины, так же неспешно лилось время из прошлого в будущее, не задерживаясь в настоящем, лился зелёный чай в моё обременённое заботами тело, лилась непонятная мне речь за плетёным забором, условно огораживающем этот своеобразный бар с быстрым и расторопным барменом от всего остального мира. Картина уходящего дня была почти статичной по сравнению с каким-нибудь ненормальным европейским городом. Я по-настоящему отдыхал от сегодняшней езды в призрачную Мелиллу. И что такое Мелилла? Или Мелилья, как её тут называют. Кому нужен это ученик Гауди, который вложил свои знания, труды и гений в архитектуру этого мифического для меня города на Средиземноморье. Реальность – это Надор. Сквозь призму Надора я наблюдаю весь остальной мир, и он преломляется в этой призме так, что силуэты сущего искажаются до неузнаваемости и я могу только предполагать, что лежит за порогом этого города – бесконечность или глухая стена, похожая на ту, что ограждает проход между двумя столь разными африканскими городами.

С хорошим настроением я приехал на пароход, уже загруженный марокканским свинцом. Вес у него большой, а объём невелик. Только и прикрыл дно трюма. Из этого свинца наверняка скоро отольют пули для какой-нибудь мафии или для карабинеров новой войны. И самое парадоксальное, что одна из этих пуль может попасть и в меня, и в капитана, и в «деда», да – в любого. Значит, в какой-то степени мы тоже являемся пособниками этого преступного мира, где убивают и калечат. Сколько дел мы делаем, не ведая их последствий, Господи!

21.06.1993. Puerto de Sagunto

Здесь был Ганнибал. – Отдых и работа в одном флаконе. – Вино и алкоголизм. – Пляжная зона накануне летнего сезона. – Избавились от свинца. – Отчаливаем.

И снова нас прибило к Пиренеям. Целый день простояли в Сагунто близ Валенсии, район Кампо-де-Морведре. В 219 году до н. э. здесь побывал величайший полководец всех времён и народов Ганнибал, после 8-месячной осады взявший этот город штурмом и превративший его в руины. А мы без всяких посягательств на мирную жизнь здешних граждан зашли сюда ровно через 2212 лет. Как быстро летят годы!

И здесь тоже, как в Кастельон-де-ла-Плана, сочетание промышленных и курортных зон. Как ни парадоксально, но это факт. Большую площадь Испании занимают горы и только 11 % низменности на высоте до 200 метров являются основными населёнными районами. Поэтому здесь всё так тесно и скучено, и труд соседствует с отдыхом и развлечениями без особых переходов, и стараются при этом не замечать друг друга. Работа и отдых – это именно то, чем мы заполняем свою жизнь, и что так хорошо заметно на фоне Андалузских гор на юге Испании.

Мой незаменимый велосипед быстро вынес меня на окраину города. На окраине стоит большой Supermarkados «KONTINENTAL». Продуктов в нём много. В Латвии таких магазинов и такого изобилия пока нет. Постсоветская эпоха ещё хранила в себе наследие здорового социалистического аскетизма. Выбрал для себя два литровых тетрапакета с красным вином «Tinto de Rota» по цене 135 песет (примерно по одному доллару). Это очень дёшево для нас и недорого для них. По этой ли причине или по другой, но вино пьют испанцы почти регулярно, как мы в советское время пили компот. Существует ли при этом в Испании проблема алкоголизма? Существует. Особенно среди молодёжи. Но они не выдвигают её на первый план. А бытующее иногда мнение, что исключительно русский народ подвержен неискоренимому пьянству больше миф, чем повсеместная и повседневная реальность.

Выехал к побережью и сразу – сплошная череда пляжей. Перед пляжами дюны, виллы, отели, рестораны, бары, киоски и пальмы. Несмотря на начало июня, летнего сезона пока не чувствуется, народ вялый, редкий. Купающихся не видно. В песок на палке воткнута фанерная табличка с нанесёнными по трафарету буквами: Prohibido. П далее – текст. Какое-то предупреждение, чего-то явно нельзя делать. Может быть, даже купаться.

Свинец выгрузили быстро, как и загрузили. Как скоро теперь из него отольют пули, одному Богу известно, а скорее – чёрту. Нам же предстоит короткий переход в местечко без названия в тридцати километрах от Барселоны. Там мы будем брать новый груз.

22.06.1993. Близ Барселоны

На пустынном причалеу берегов Каталонии. – Цемент. – Безобидная игра в карты и нос боцмана как основной критерий игры. – Мои жёлтые страницы дневника.

На небольшом частном причале близ Барселоны, рас. положенном на пустом побережье с вынесенным подальше в море искусственным молом, загружаемся цементом, который через специальный рукав сыплют в наш трюм из двух больших цилиндрических накопителей. В результате судно оказалось в облаке цементной пыли, проникающей во все щели и поры корабля. Уж кажется, задраили все двери и иллюминаторы, и вентиляционные заборники воздуха, всё равно пыль собирается во внутренних помещениях, тонкой плёнкой ложится на палубы и переборки, на столы и судовую мебель. Даже с карт картёжников видно, как осыпается тонкая цементная пыль, особенно, когда карты ложатся на стол с сабельным замахом:

– А мы твоего гнилого чирика раздербаним козырненьким трюльничком – раз-раз и – ватерпас.

– Ох, ох – напугали! Мы и не такое видели. Тузяку-пузяку на кон выставляю. А ну-ка, служивые, кто на новенького?! А? Бита? Карта бита, не убита. Кто следующий? – Дамец! Ну, кто комиссарского тела хочет попробовать?!

– Вальтецом завалим червивым!

– А козыри-то бубики. Забирай своего вальтеца липового взад. Туфты здесь не надо. Ситуацию сечём и рассекаем по секундам. Горбатого нам не подсовывай. Всё равно на чистую выведем.

Я думаю, иностранцу, основательно изучающему русский язык, бесполезно переводить подобные диалоги. Мы только загоним его в ступор. В крайнем случае, он подумает, что над ним просто издеваются.

Все усилия игроков, совершенно не обращающих внимания на цементную пыль, были всецело устремлены на то, чтобы обыграть боцмана, оставить его в дураках. Ещё в начале нашего рейса проигравший «дурак» залезал под стол и кричал оттуда «ку-ка-ре-ку». С дальнейшим развитием игры правила ужесточились, уж слишком лёгкой была расплата. Большинством голосов постановили лоб проигравшего удостаивать тремя ударами полной колоды карт. Карты, к общему сожалению, с каждой игрой становились всё более растрёпанными и мягкими, и удары, соответственно, носили весьма гуманный характер. Чтобы они стали более ощутимыми, всё-таки пришлось принять коллективное решение перенести дружескую экзекуцию со лба на нос. А поскольку боцман в большинстве случаев оказывался проигрантом, то в течение всего нашего вояжа по морям, городам и весям он ходил сначала с красным, хорошо набитым лбом, а в дальнейшем – с красно-пунцовым распухшим носом. Даже на фоне дублёного загорелого лица такой нос всё равно диссонировал с другими лицевыми органами и выделялся, как предмет чужеродный. Боцман время от времени скашивал на него глаза, ставя зрачки у переносицы, и грозил кому-то в пространство здоровенным кулачищем, иногда приговаривая:

– Ну, заяц!…

Нужно отдать должное игрокам, что правила бития колодой по носу включали в себя обязательное соблюдение мер техники безопасности. Во-первых, ни в коем случае не разрешалось делать более трёх ударов. Даже если бьющий промахивался, это засчитывалось за удар. Во-вторых, проигравший во время неминуемой расплаты должен был руками прикрыть глаза и щёки, зажав свой нюхательный орган тыльными рёбрами своих ладошек. При этом наружу торчал только кончик носа, по которому и наносились положенные удары.

Здесь требовалось своего рода искусство. Попасть кончиком зажатой в пальцах колоды по кончику торчащего из ладоней носа, не задев при этом соседствующих с ним кистей рук было делом не лёгким. И если «экзекутор» просто промахивался, то это засчитывалось за удар и – всё. Но если он задевал ограждающие нос ладони, то это уже штрафное очко, которое записывалось на кон проигравшему, и в следующий проигрыш вычиталось из положенного количества ударов.

Всегда встречали разочарованием проигрыш нашего матроса-радиста. Несмотря на то что в нём бродили еврейские крови, нос он имел маленький, явно не семитский, а когда зажимал его между ладошек, то попасть по нему практически не представлялось возможности.

Описывая детали карточных баталий, я рассчитываю на то, что читатель сможет представить и понять, как заполнялся наш досуг, а, казалось бы, пустячные игры в подкидного дурака разнообразили нашу жизнь и имели большее значение, нежели подобные вещи на берегу. Здесь были и своя интрига, и азарт, и страсти, и эмоциональный накал – всё то, без чего не обходится человеческое существование. А развитие разговорной речи, пополнение народного словаря? Разве это не есть приоритет гомо сапиенса? И вообще человек обязательно должен быть чем-то занят. И неважно чем, игрой ли в карты, или писанием пьес на острове Капри, или поиском призрачных мелилл на севере Африки, или заполнением никому не нужных дневников, главное и основное – не сидеть сложа руки. Потому что незанятый человек может легко польститься сначала на мелкие услуги беса, а потом и на серьёзную сделку с лукавым. А все вы прекрасно знаете, дамы и господа, чем всё это кончается.

Поэтому наши матросы (для своего же спасения) постоянно занимали себя или своей непосредственной работой, или игрой в карты. С перерывами на короткий, но здоровый сон. Мне было, конечно, труднее. Я не принимал участия в карточных битвах. Но меня отчасти выручал этот дневник. Он заполнял мой досуг, а я в меру своих способностей и сил заполнял его.

Кстати говоря, этот дневник никогда бы не появился на свет Божий, если бы мне под руку не попалась бросовая кипа сброшюрованных светло-жёлтых бланков на радиотелефонные разговоры «берег – море». Они так и назывались: «Seefunkgesprach Land – See». Лицевая сторона бланков густо пестрила графами с плотными надписями на немецком и английском языках. Обратная же сторона представляла собой абсолютно чистую страницу, которая сама просилась для вольного чистописания. Я воспользовался этой возможностью, поскольку на судне писчая бумага считалась большим дефицитом, а бланки эти никому не требовались. Со стороны я походил на художника с палитрой и переносным мольбертом, рисовавшим всё, что вставало перед глазами. Я не рассчитывал на шедевр. Скорее всего, это был лёгкий набросок, который кто-нибудь когда-нибудь достанет с забытых полок, сдует с него пыль и пристально вглядится сначала в общий план, потом в детали, и, возможно, отдельные образы на время оживут и скажут что-то нужное и ценное, приобретут осязаемую форму и вдохнут в бытие, казалось бы, забытое и ушедшее навсегда.

23.06.1993. Vallcarca – Sitges – Vallcarca

Обед с бесплатной приправой. – По приморской дороге Барселона. – Валенсия верхом на велосипеде. – Средиземноморский курорт. – Назначение художника. – Приметы респектабельности. – Купание в морском бассейне. – Тревоги за свой велосипед. – Где оно – счастье? – Аномальные зоны шоссейных дорог со знаком (+) и знаком (-). – Крутые экстремальные повороты. – На судне. – Игра отменяется. – Незапланированный отдых и купание на диком пляже. – Ирокез и белые тапочки. – Закат под звуки дербуки и других подручных инструментов. – Обращение к докучливому читателю. – Па карте – Ситжес. – Сaleta de Vallcarca.

Обед и окружающий нас быт были щедро заправлены загружаемым в трюма парохода всепроникающим цементом.

– Ничего страшного, – рассуждал по этому поводу старпом, помешивая ложкой густую, казалось бы, вот-вот готовую затвердеть солянку, – главное, чтобы период цементирования настал после финишной стадии пищеварения.

Отобедав, я отпросился у капитана в веловояж вдоль южного берега Средиземного моря. Хотелось и размяться, и подышать свежим (без примесей цемента) воздухом, и увидеть что-нибудь новенькое. Как всегда, он проговорил дежурную фразу:

– Если гарантируешь, что во время погрузки поломок по твоей части не будет, езжай…

И добавил:

– Турист…

Потом полюбопытствовал:

– Скажи, в какую сторону поедешь. Чтобы знать, где тебя искать, если что…

– А что, если что? Что ты имеешь в виду?

– Ну, вдруг опять в какой-нибудь анклав заедешь или ещё куда глубже.

– На территории Испании, к сожалению, в силу исторических причин марокканских или каких-либо других анклавов не существует. Кроме Гибралтара, конечно. Но до него так далеко, что тебе нечего беспокоится. Так что – будь спок, не пропаду. Дон’т ворри, би хэппи – как в песне поётся. А поеду налево – в сторону Валенсии.

– Я уж думал, до Барселоны покатишь. Здесь всего-то по дороге 30 вёрст. Для голодного волка и бывшего советского моряка 30 километров не крюк, – вставил капитан свою любимую поговорку. (Правда, крюк этот варьировался у него примерно от двадцати до ста вёрст в зависимости от обстоятельств).

– Бывал уже в Барселоне. Город он и есть город. Я – на природу.

– Но чтоб к ужину был, – предупредил капитан.

Я вышел на шоссейную дорогу, повторяющую изгибы побережья, встал на педали и поехал в сторону Валенсии. До неё мне было, конечно, не доехать – слишком далеко. Но я надеялся докатить до какого-нибудь ближайшего городка. Казалось, велосипед ехал сам. Моя внутренняя энергетика генерировала столько лошадиных сил, что они тут же возвращались назад, создавая впечатление, что не я толкаю велосипед вперёд по серпантину наезженной приморской трассы, а он крутит своими шатунами, сообщая возвратно-поступательное движение моим ногам. Я никогда в жизни так легко не ехал. Петляющая по-над морем дорога, пробитая в скальной породе Каталонских гор, несла меня на своих плечах мягко и стремительно. Даже вынужденные подъёмы преодолевались на одном дыхании, как бы по инерции от предыдущего спуска. А спуски были восхитительны, головокружительны, бесподобны. Сама дорога представляла собой гигантский аттракцион с радиусными крутыми поворотами, перепадами высот, манящей перспективой безбрежного дымчато-синего пространства Средиземного моря, нависающими справа скалами, петлеобразными участками «тёщиных языков», когда полотно дороги на особо крутых участках делает один, а иногда и несколько синусоидальных поворотов на 180 градусов.

Меня так поглотила эта прекрасная и головокружительная езда, что я потерял счёт времени и расстоянию. Очнулся я на подъездах к незнакомому экзотическому городку, с пробивающимися сквозь него пальмами. Дорога явно ушла вниз, практически сравнявшись с уровнем моря. Я въезжал, судя по изобилию белокаменных отелей и специально выгороженных пляжей, в какое-то курортное местечко, название которого я тогда ещё не знал. Но, судя по всюду проявленной респектабельности, уровень и статус отдыхающих здесь превосходил известные мне мерки. Было очевидно, что я на своём зелёном, обшарпанном велосипеде, в пропотевшей застиранной майке и шортах, вырезанных из старых вытертых джинсов, выглядел здесь босяком и отщепенцем. Но меня это нисколько не смущало. Я чувствовал себя свободным художником в миг озарения.

А тогда уже неважно, что на тебе – модный замшевый камзол или истёртые брезентовые штаны. Главное, чтобы живые картины не ушли в череду безвозвратно исчезающих времён. И в подтверждение моих слов, недалеко от набережной показался в окружении высоких развесистых пальм белокаменный Эль Греко, стоящий на высоком постаменте с палитрой в одной руке и кистью в другой. А полотном был расстилавшийся перед ним мир. Он успел нанести на это полотно свои неповторимые краски, придав ему свою особую глубину и многомерность, вычленив главное и убрав второстепенное.

Описать красоту наблюдаемого мира в словах не менее сложно, чем написать пейзаж кистью и красками. Разница состоит в том, что слова придают описанию динамику и проникают в ткань времени, а читающий сам дорисовывает подлинник. Не знаю, насколько точно я передаю свои впечатления, но я стараюсь передать их так, как видится моей душе. Ибо душа не слепа, просто очень часто мы не даём ей проснуться, чтобы взглянуть на этот мир её глазами.

Городок был ухожен, как породистый королевский пудель у хорошего хозяина. Всюду всё подстрижено и убрано. Каждый пляж аккуратно обрамлён выступающими в море молами-волнорезами. По вытянутой вдоль берега пляжной территории ходят разносчики прохладительных напитков. Среди редкой загорающей публики выделяются женщины с обнажённым от пояса верхом. Сейчас говорят – топлес. И это стало модным на престижных курортах. Наш старпом называл загорающих без купальников нудистами (заменяя первую букву на «м»). А много позднее я узнал, что описываемое мною местечко является не только сборищем этих самых нудистов, но ещё и содомитов или, как их нежно называют в цивилизованных странах, голубых. Раньше всё лучшее было детям, а сейчас – извращенцам. Вот так меняются времена. А вернее, не меняются, а возвращаются с регулярной последовательностью и большим размахом.

Я проехал цивильную пляжную зону, завершавшуюся отелем «Тегга-mar». По-видимому, этому отелю принадлежал и расположенный напротив бассейн, обрамлённый прямо в море обширным подковообразным молом. Прибрежная дорожка вывела меня в аллею из южных хвойных деревьев, сросшихся кронами и образующих тенистый тоннель. Здесь опять приложил свою руку невидимый садовник. Он не только создал эту крытую аллею и разбросал меж пальмами цветники из ярких цветов, но и насадил вдоль приморских пешеходных зон древовидные можжевельники, вытянувшиеся на высоту 10–15 метров. А потом ещё и подстриг их в форме идеальных колонн. В общем и целом природа здесь так выглажена, подстрижена, загнана в кем-то очерченную форму, разлинована и подогнана под некий рукотворный формат, что и сам невольно становишься частью этого придуманного ландшафтного дизайна.

Всё-таки я решил искупаться в дугообразном морском бассейне при отеле «Terramar». Доступ к нему ничем не ограждался. На слегка вздымающейся от дыхания моря поверхности бассейна виднелось две-три головы купающихся. Я легко избавился от майки и шортов и кинулся в солёные воды морской купели. От открытого пространства самого моря закрывал изогнутый в дугу мол, имеющий посреди небольшой узкий просвет, как в разорванном кольце. Снаружи о мол разбивалась пологая прибойная волна, собирающаяся в бурун у этого бетонного разрыва. За ним волна ослабевала и уже с более редкой амплитудой катила свой вал по поверхности бассейна, полностью утихая на песчаном срезе пляжа. Я лёг на спину и, покачиваясь в этой гигантской колыбели, смотрел в безмятежное чистое небо, то приближаясь примерно на метр к бесконечности космоса, то удаляясь на метр от него. От этого во вселенной ничего не менялось. А если и менялось, то совсем по другим причинам. Рядом со мной также в унисон покачивалась женщина-топлес, тоже лежащая на мерно вздымающейся волне и смотрящая сквозь тёмные очки в небо. О чём она думала, я не знал. Возможно, тоже о вселенной и её бесконечности. Если бы меня увидела сейчас наша команда с «Тора», то наверняка я услышал бы примерно такое:

– Ни хрена себе даёт наш электромех стране угля! Мы здесь целый день в карты режемся, дышим цементной пылью, а он, видите ли, развалился с полуголой бабой (миллионершей, наверное) на волнах Средиземного моря и в ус не дует.

(Официально я считался третьим механиком, но по старым канонам, связанным с моими прямыми обязанностями, меня чаще называли именно так – электромехом).

Иногда по выработавшейся с годами привычке я поворачивал голову и присматривал за велосипедом, стоявшим у пляжной скамейки. Ведь если кому-нибудь взбредёт в голову сесть на него и поехать, то я вряд ли сумею догнать угонщика. А это для меня катастрофа. Если я ехал сюда порядка трёх часов со средней скоростью 20 км/час, преодолев тем самым 50–60 км, то обратно идти пешком придётся часов 10–12, не меньше. То есть, в лучшем случае, только к утру я смогу придти на пароход. От этой мысли мне стало неспокойно, и я решил, от греха подальше, закончить водные процедуры. Хотя, с другой стороны, кому нужен мой старый велосипед? Респектабельность здешней публики сама была гарантией того, что не только кто-то может дотронуться до моего железного Росинанта, но даже и сама мысль о краже просто исключена для отдыхающих здесь буржуа. Но старые стереотипы цепки. От них трудно избавиться в одночасье. Как сказал по этому поводу Али ибн Абу Талиб: «На Аллаха надейся, а верблюда привязывай».

Я присел на пляжную скамейку, чтобы обсохнуть, а затем продолжить свой путь, но уже в обратном направлении. Я смотрел на тихую мирную жизнь вне трудовых будней, на слоняющихся без цели по прибрежной мостовой гуляк, на купающихся в бассейне расслабленных людей, на прибранную и ухоженную южную природу и думал: «Смог бы я вот так беспечно и нудно проводить здесь время, не требуя от жизни ничего, кроме неги, тепла и внешнего благополучия?» Ну, день я ещё смог бы выдержать, максимум неделю. А дальше? Дальше необходимо движение, какое-то смещение с мёртвой точки, делание дела, выполнение обязанностей, преодоление барьеров – бег по прямой, замыкающейся в итоге в круг. Но когда он ещё замкнётся? А пока надо бежать. И так все мы бежим по этому кругу, каждый со своей внутренней программой и каждый за своим индивидуальным счастьем и своей мечтой. А не есть ли счастье здесь и сейчас? – Когда находишься в отрешении от недавних и близких забот, в чужом краю, практически голый, без средств к существованию, но здоровый и бодрый, наполненный внутренней энергией к действию, к перемещению в пространстве, имеющий под рукой гениальное средство передвижения – велосипед, работающий посредством мускульной силы. И ещё – я имел желание жить и действовать и участвовать в вечном движении материи, поскольку хорошо осознавал патологическую хрупкость и временность бытия каждого индивида.

Конечно, у меня при таком взгляде на сиюминутное счастье всё-таки имелся крепкий тыл – это мой славный пароход «Тор». На нём всегда ждёт меня надёжное пристанище, уютный ночлег и хорошая трапеза, приготовленная нашим бессменным коком Петерисом. Я посмотрел вдаль, в ту сторону, где за синей морской поволокой стоял наш трудяга-пароход. Как далеко отстоял он от этих мест! Меня опять посетило чувство тревоги. Я ведь не взял с собой ни насоса, ни какого-либо инструмента, ни ремонтного комплекта для шин. Любой случайный прокол колеса ставил меня в положение безлошадного рыцаря. Я лишался бы средства передвижения, хотя никто меня при этом не грабил. На спущенном колесе далеко не уедешь.

Эта мысль почему-то пронзила меня ещё острее, нежели мысль о краже велосипеда. Я решил, не откладывая, ехать, пока на шестерёнках натянута цепь, и колёса полны сжатого воздуха. Я опять оказался на знакомой мне трассе и опять испытал чувство восторга от стремительной езды. Этот участок дороги имел какую-то свою невидимую энергетику. Возможно, электромагнитной природы или гравитационной, или ещё не известной науке. Если это была электромагнитная сила, то я, как электромеханик, мог бы представить в этом случае полотно дороги, как линейный статор, а себя вместе с катящимся велосипедом, как ротор асинхронного двигателя. Но вот кто включал ток по статорной обмотке шоссейной дороги, мне трудно было представить. Создавалось впечатление, что, перестань я крутить педали, мой железный конь-ротор всё равно нёсся бы галопом, не останавливаясь.

Поскольку я не новичок в велотурах и повидал многое, то могу с полной уверенностью сказать, что на земле есть такие места, где складывается совершенно противоположная картина. Едешь, казалось бы, по ровной дороге, и ветер тебе в спину, и погода хорошая, и велосипед смазан, а приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы обеспечить движение вперёд. Как будто в этом месте тебя кто-то притягивает магнитом, тормозит и даже тянет назад. Это очень неприятное ощущение, чувствуешь на себе воздействие какой-то негативной, невидимой, но явной в своём проявлении силы. Но стоит преодолеть подобный участок, и велосипед будто бы сам вырывается вперёд и освобождается от пут, тянущих вниз и назад.

Обратно я ехал в сторону Барселоны, и Средиземное море оставалось у меня с правой стороны. Иногда попадались участки, особенно на левых радиусных поворотах, где дорога подходила к скальному срезу так близко, что захватывало дух. Одно неверное движение рулём, зазевался, вовремя не повернул влево, и ты летишь в пропасть, на камни, по склону, и дальше отвесно – в море. В таких случаях сами собой приходят строчки испанского поэта Хулио Кортасара:

Мы – путь извилистой реки,

двойное карт изображенье,

дороги поворот – паденье

фигурок с шахматной доски.

Нечастые автомобили обгоняют меня на прямых участках. На виражах это опасно и бессмысленно, поскольку наши скорости сопоставимы, а чаще я еду даже быстрее, хотя на крутых изгибах приходится поневоле притормаживать из-за риска выехать на встречную полосу при правых поворотах, а при левых можно вообще улететь за пределы дороги – в пропасть. Всё-таки голова велосипедиста находится выше головы водителя легкового авто (и это большое преимущество), ты как бы летишь в пространстве, свободно, как птица, не скованный железными рамками кабины, и в итоге поездка на велосипеде приносит истинное удовольствие и даже наслаждение от чувства, близкого к свободному парению. Это двухколёсное устройство даёт ощущение независимости и свободы (не абсолютной, конечно).

На судно я вернулся как раз к ужину. Погрузка закончилась, и боцман скатывал палубу от цементной пыли из пожарного брандспойта. Его красный, припухший от карточных игр, нос повернулся в мою сторону:

– Далеко ездил? – спросил.

– Да тут недалече. Правда, отсюда не видать. А вот здесь, совсем рядом, можно сказать под боком, есть живописная бухточка. Песок – бархат. Вода – парное молоко. Блатуй ребят, пойдём купаться.

– Да ты что, Палыч! Сейчас партия готовится. Надо отыгрываться. – И он посмотрел на свой нос, максимально скосив зрачки к центру.

Я спустился в утробу парохода и, преодолевая табачную завесу, стоящую у каюты второго механика, просунул голову в проём не закрытой двери.

– Архаровцы, – говорю, – хватит биться на пистолетах, пора и расслабиться.

– Что ты имеешь в виду? – в один голос подозрительно спрашивают собравшиеся за карточным столом.

– Здесь под боком, где заканчивается причал, начинается райский уголок. Как на туристических буклетах: высокий скальный грот, внутри песчаный пляжик и синее-синее море с плавной прибойной волной.

– Где ты такое видел? – с высокой степенью скепсиса в голосе спросил матрос Флюс, теребящий в руках растрёпанную колоду карт и иногда делая ею резкое и хлёсткое движение в воздухе. По-видимому, он отрабатывал, а заодно и предвкушал очередное дружеское, но неотвратимое нособитие.

– Высунь голову наружу, посмотри, что делается на белом свете, и увидишь. Цементом уж все заросли по уши. Айда отмываться! Не пожалеете, – вдохновил я компанию.

– Сейчас боцман придёт, – услышал опять я голос Флюса, – ему отыграться надо.

– Вот боцман вас и поведёт, я уже с ним договорился, – соврал я для их же блага.

– Такого быть не может! – засомневались картёжники.

– Зуб даю…

– Ну, тогда надо собираться. Отмыться да искупаться действительно не мешает, – согласился второй.

Боцману я сказал, что команда требует отдыха на берегу Средиземного моря. А игра – потом. На что он, к моему удивлению, довольно быстро согласился. В итоге мы всей компанией в шесть человек (к нам присоединился ещё и кок Петерис) пошли в расположенную буквально под носом небольшую укромную бухточку, как бы специально вырезанную под радиус в здешних скалах. Где-то наверху проходила дорога Валенсия – Барселона. А здесь – мечта влюблённых: небольшой уютный пляж в обрамлении каменных глыб и напластований, ленивая волна, идущая с моря, пологий песчаный вход в царство Нептуна. Сказка!

Наши игроки и кок Петерис смотрели на этот уголок, как пустынники, оказавшиеся внезапно в садах Семирамиды. Это читалось на их на миг застывшим, озарённым внезапным открытием, лицах. Ласковый средиземноморский ветерок, скорее, зефир обдувал их открытые тела, натруженные каждодневной работой и непрестанной игрой в дурака. Вечернее солнце грело так нежно и ненавязчиво, что хотелось вдохнуть этот нагретый приморский воздух, насыщенный ионами, солями и наверняка ещё чем-то более ценным, и больше никогда его не выдыхать. Все члены нашей команды разбрелась, кто куда. Кто-то забрался на ближайшие валуны, кто-то бродил по прибойной линии, собирал камушки и «пёк» блинчики, размашисто кидая в волну свои находки так, что они подпрыгивали по длинной плоской амплитуде раз до десяти, а потом окончательно уходили в воду. Второй механик Ленивко подобрал кем-то брошенные размочаленные белые кроссовки и, еле натянув их на ноги, разнашивал обнову, расхаживая по пляжу взад и вперёд. Матрос Флюс, как малое дитя, сидел на песке, куда доходили языки прибрежных волн, и строил из этого песка замки, соперничая с великим каталонцем Антонио Гауди. От усердия он периодически причёсывал пятернёй свои волосы, усыпанные на пароходе цементной пылью, которая в соединении с песком, опадающим с пальцев, и морской влагой, превращалась в добротный бетонный раствор. В итоге его волосы встали абсолютно вертикально, как иглы у дикобраза, быстро затвердели под вечерним солнцем и напоминали высокую графскую корону со множеством тонких островерхих ответвлений. Наверняка тоже влияние Гауди. Такой ирокез не снился самому продвинутому панку. Боцман молчком, большим мозолистым пальцем показывал на новую причёску Флюса и зажимал свой припухший багровый нос, тихо давясь от смеха.

В какой-то оговорённый Провидением момент весь наш состав, как по команде, словно сговорившись, стронулся со своих мест и в неистовом ребячьем беге кинулся к морю, в волны, в водную стихию. По воде пришлось бежать недлинно, метров 10–15, а потом все почти одновременно зарылись головами в набегающую волну. И даже Флюс со своей стоячей причёской-ирокезом тоже нырнул, как дельфин. А второго механика можно было определить по мелькнувшим в воздухе белым тапочкам, которые он только что усердно разнашивал, страусом прохаживаясь по пляжу. Тапочки ушли в воду так же быстро, как и сами участники коллективного заныра. Через минуту в мерно идущей с моря волне всплыли, как рыбацкие кухтыли, головы наших курортников на час. А волна была точно такая, как описал её поэт раннего символизма Н. М. Минский: «В бездне рождённая, смертью грозящая, в небо влюблённая, тайной манящая. Лживая, ясная, звучно-печальная, чуждо – прекрасная, близкая, дальняя. К берегу льнущая, томно-ревнивая, в море бегущая, вольнолюбивая».

То было незабываемое купание.

– Оттянулись на полную катушку, – говорил боцман, заходя по трапу на пароход.

Игра в дурака ушла на второй план. И даже на какое-то неопределённое время просто забылась. И это было удивительно и непривычно. На корабле отужинали, и потом все, как один, вышли на палубу любоваться закатом. И это тоже было удивительно и тоже непривычно. Я вытащил из рундука тунисскую дар буку и в закатных лучах средиземноморского светила стал отбивать такты, навеянные моментом. Команда непроизвольно стала подыгрывать мне, кто ладонями по планширу фальшборта, кто хлёстко стуча по собственным ляжкам или голому животу, а второй механик отбивал общий ритм кулаками по переборке, как в большой оркестровый барабан. Потом он снял свои так и не разношенные белые кроссовки, пропитанные водой Средиземного моря, и уже ими стал бить по всему, что попадалось под руку, выбивая и вылавливая те или иные звуки. Матрос Флюс, наконец-то расчесавший свои волосы на симметричный пробор, дул в свою расчёску, обёрнутую полоской газетной бумаги, извлекая из этого инструмента языческие звуки древних шаманских обрядов. Так сложился спонтанный, но сыгранный оркестр «Закатного солнца» (такое я дал ему название). Я до сих пор слышу эти звуки и осязаю тёплый воздух того удивительного и завораживающего вечера. Слов для его описания не требовалось. Он пребывал в нас, а мы в нём.

Докучливый читатель может упрекнуть меня в том, что я уделяю местам малоизвестным, даже лишённым, может быть, каких-то достопримечательностей, больше внимания, чем известным географическим объектам. Но здесь я не волен в выборе. Я пишу, как пишется. И то, что я вижу, возможно, другому глазу будет не узреть. Так же, как и мне не узреть того, что видит другой глаз. В своё время и Вифлеем мало кому был известен. А сейчас к нему стекаются паломники со всего мира. Кто знает, что произойдёт через две тысячи лет на землях, описываемых мной? Скорее всего, ничего. Во всяком случае, я об этом не узнаю. И вы – тоже. Но в любом случае я рад, что сумел приблизить то немногое, до чего не дотянуться другим в силу ограниченности нашего времени, наших сил и возможностей. Нельзя объять всё, поэтому удовольствуемся тем, что даёт нам всемилостивейшая судьба.

Поднявшись на мостик и взглянув на штурманскую карту, определил, что городок, где я побывал, называется Ситжес. А наше месторасположение именуется Порт Индустриаль де Валькарка. Причал принадлежал большому цементному заводу (Fabrica de ciment), расположенному неподалёку, сразу за автомобильной дорогой. Поскольку примыкавшая к причалу бухта, где мы купались, была действительно безымянной, я, как первооткрыватель, дал ей имя Бухта Валькарка – Caleta de Vall-сагса. Не Америка, конечно. Но и я не Христофор Колумб.

26.06.1993. Gibraltar

Краткая историко-географическая справка. – Старый колониальный дух и вечный облик реликтового англичанина. – Классический английский диалог.

На судне заканчиваются запасы воды и топлива. Для пополнения бункера нам дали добро зайти в Гибралтар. О Гибралтаре я уже упоминал, когда мы проходили мимо него. Сейчас же, поскольку появилась возможность побывать в этом месте (хотя бы в причальной зоне), можно осветить коротко и некоторые особенности его географии и истории. Начну с того, что это одна из самых густонаселённых территорий мира (около 4500 человек на квадратный километр). Высота Гибралтарской скалы 426 метров. Площадь территории всего 6,5 км^2. Является заморским анклавом Великобритании.

История Гибралтара насчитывает более 3000 лет и упоминается, как Геркулесовы столпы, ещё у Платона. Во времена Римской империи скала находилась на её территории, а с её упадком оказалась под властью германских племён – вандалов и готов. Потом долгое время ею владели мавры. А в ходе Реконкисты[2] она перешла во владение Испании. Но в 1704 году была захвачена английской эскадрой. В 1783 году по Версальскому договору скала так и осталась за Британией. В результате Гибралтар получил свою конституцию и парламент. Сейчас он находится на полном внутреннем самоуправлении. Девиз: Nulli Expugnabilis Hosti (Враг не изгонит нас – лат.). Под врагом, наверное, подразумевается Испания, которая очень недовольна трёхвековым пребыванием англичан на крайнем юге Пиренейского полуострова. Также, как и мы, наверняка, недовольны искусственным отсоединением от России Крымского полуострова. Хотя здесь есть и параллели и историко-географические разночтения.

Да, англичане цепко закрепились на этом стратегическом участке. Небольшой городок с населением 28 тысяч человек прилепился к самому подножию горы. Естественно, что тут расположилась и военная база Великобритании. Было бы удивительным, если бы её не было в столь удобном и ключевом географическом месте. Закрадывается подозрение, основанное на чисто зрительных наблюдениях, что здесь сохранился старый колониальный дух, и истые англичане остались именно здесь, как и последние маготы (варварийские обезьяны из отряда макак), обитающие в диком виде в Европе только на территории Гибралтара. В отличие от маготов, местные инглишмены высокомерны, явно и недвусмысленно несут на себе груз собственного самодостоинства на далеко не атлетических плечах. У всех до единого наблюдается министерская строгость на лицах, что передалось и местным обитателям, не имеющим британских кровей. Например, матрос с нефтебункеровщика, который подключал нас к заправочному шлангу: сними с него все признаки типичного араба, и останется маска холодного скучающего англичанина. Наверное, это всё-таки заразное свойство, которое Отто Вайнингер в своё время назвал физиономическим коррелятом внутренней многозначительности.

На крыло мостика бункеровщика вышел капитан. Сразу видно, потомственный джентльмен. Во рту у него дымилась настоящая бриаровая ливерпульская трубка. Был он чем-то похож на известного английского философа Бертрана Рассела, тоже, кстати, курившего трубку до 98-летнего возраста. Поскольку мы стояли одни в вечернем пространстве замкнутой причальной зоны, мне не оставалось ничего другого (чтобы не нарушать тягостного для русской души молчания), как задать этому реликтовому англичанину отвлечённо-философский вопрос:

– Здесь, – и я несколько раз указал пальцем вниз, – английская территория?

Капитан с достоинством вынул трубку из своих саркастических губ и с явным удовлетворением в голосе произнёс:

– Yes, of course, (да, конечно).

Немного подумав, он объявил, что там, – и он показал вытянутой рукой на север, в сторону Большой Медведицы, – испанская территория. Но при этом всем видом дал понять, что «испанская» – это что-то незначительное, мелкое и не стоящее внимания уважающего себя человека. После минутной заминки, как и подобает истинному англичанину, он спросил о погоде. Мне пришлось отметить, что погода прекрасная. А он, в свою очередь, рассказал мне, какая погода была вчера, и что рано утром он будет слушать прогноз погоды на завтра. Других тем у нас не нашлось. Пять минут мы простояли в молчании и молча, чисто по-английски, разошлись, посматривая на ясное звёздное небо. Закрывая за собой дверь штурманской рубки, капитан напоследок выпустил густой клуб табачного дыма, который некоторое время постоял в тёплом Гибралтарском воздухе, а затем, рассыпаясь и напоминая застывшие в небе Магеллановы облака, стал медленно подниматься в космос.

03.07.1993. New Ross

Провинция Ленстер, графство Уэксфорд. – Реверсивная река Барроу. – Салуны припортовой части. – Приобщение к здешней цивилизации. – Что ирландцу хорошо, русскому всё равно мало. – Развалить и построить.

От самоназванной бухты Валькарка в Средиземном море до залива Святого Георга, находящегося между Великобританией и южной частью Ирландии, мы шли (не считая кратковременного захода в Гибралтар) ровно 8 суток. Для нас это долгий переход. Из залива Святого Георга мы по полной воде поднялись по реке Барроу до небольшого ирландского городка Нью-Росс. По-ирландски он звучит, как Рос-Винь-Хрюнь, что означает – малый город. Чтобы ещё лучше сориентировать любознательного читателя, добавлю, что город находится в провинции Ленстер, в графстве Уэксфорд. Население вместе с его пригородами на тот год составляло около 5 тысяч человек благочестивых ирландцев-католиков. Основная часть города расположена на восточном левом берегу реки с несколькими небольшими причалами. Хотя во время прилива река Барроу меняет свои берега: левый становится правым, а правый, соответственно, левым, поскольку течение из-за этого прилива тоже меняется на противоположное. И до Нью-Росса можно дойти только во время приливного течения, так как во время отлива в черте города река мелеет настолько, что корабли у причалов садятся днищем на речное дно. Поэтому килевым судам там делать нечего – их во время мелководья просто опрокинет на борт.

Практически мы стояли в самом центре города у единственного моста. В городе, особенно в районе порта, много питейных заведений, выстроенных в одну линию как раз напротив причалов, ничем не отгороженных от припортовых кварталов. Названия заведений самые незатейливые: «Long Jorn» (Длинный Джон), «The mariner inn» (Морская корчма), «House of wine and beer» (Дом вина и пива). Тем не менее особо пьяных в городе не видно. В заведениях в основном сидят, чтобы скоротать вечер за кружкой пива или двухунцевой (согласно английской имперской системе мер это 56,8 мл.) порцией ирландского виски со льдом, за неспешным дружеским разговором с приятелем или соседом по столику.

Решив приобщиться к здешней цивилизации, капитан с третьим помощником зашли в ближайший «Дом вина и пива». Там они заказали себе dubl whisky и very big glass of beer. Причём very big glass им показался слишком маленьким, и они продублировали и пиво. Поскольку всё заказывал капитан, третий только кивал и соглашался:

– Правильно, Алексеич. Согласно древней ирландской поговорке виски без пива – выброшенные деньги.

Придя на пароход, третий рассказывал:

– Взяли мы это, с прицепом. Сидим, как все. Смотрим друг на друга. Вокруг гудят – о чём-то беседуют, изредка пивко потягивают. А нам с кепом и говорить-то в общем не о чем. На судне уже всё переговорили. Попробовали пиво. Вроде ничего. Прошло так ещё минут пятнадцать. Потом не выдержали: виски залпом допили (аж лёд по зубам лязгнул) и пивом его тут же усугубили из первой кружки. Ну, а второй полирнули это дело и гуд бай, Фрося – встали и пошли. А чего там сидеть-рассиживать? Мы ж не бабы – лясы точить. Потом в соседнем баре «Морская корчма» повторили опыт, и вроде стало легче как-то жить.

Да, спешит русский человек и жить, и пить, и работать. И ломать сделанное – тоже спешит. Строили Союз 75 лет! Строили с неимоверными жертвами, с потом и кровью, с лишениями и победами. А развалили по историческим меркам в одночасье. Не без посторонней помощи, конечно. А теперь на обломках империи опять вроде чего-то строить собираемся. И, уверен, – построим. А если ещё планомерно и не торопко, то, может, и разрушать больше не придётся.

04.07.1993. New Ross (продолжение)

Поля и наделы Ирландии. – Частный аграрный сектор. – Ирландские пальмы. – Кеннеди-парк. – Диковинные виды местной флоры. – Лёжа на большом Ирландском острове. – Особенности левостороннего движения и история его возникновения. – Приветствия на дорогах. – Нищие дети и яблоки. – Гуд морнинг, сэр!

Чем пахнет Ирландия? Когда я ехал на велосипеде по разграничительным межам частных угодий, Ирландия пахла навозом. Летом этот запах особенно ощутим. Межи представляли узкие дорожки (двум автомобилям не разъехаться), повторяющие причудливые контуры полей, ограждённых искусственным (возможно веками надстраиваемым из веток, камней и глины) бруствером. Все поля и угодья имели такую выпуклую окантовку, иногда достигающую высоты среднего человеческого роста. Редкие владельцы, встречающиеся на пути, обязательно останавливались, приподнимали шляпу и здоровались с незнакомым велосипедистом.

Местность всюду холмистая, иногда с крутыми понижениями в сторону моря. Здесь даже пологие горы запаханы под поля и луга, на которых лениво пасутся овцы, коровы, кони, поедая невысокие травы склонов и тучные стебли речных пойм. Сплошной аграрный сектор. Всюду частные фермы и community (с/х общины). Некоторые дома фермеров, особенно, стоящие у дороги несут также функции маленьких забегаловок с рукописными придорожными указателями: «For sale home-made bread, cakes, jam» (продажа домашнего хлеба, печенья, джема), и отдельно – «Teas» (чаи), и ещё отдельно – «All homemade» (всё домашнего приготовления). У другой фермы с элегантным домом вывеска: «For sale honey» (продаётся мёд).

Удивительно, что в Ирландии, казалось бы, северной стране, растут пальмы. Не часто, но растут: на обычном травяном газоне две высокие пальмы на фоне белого двухэтажного особняка; пальмы средней величины на набережной у моста в Нью-Россе; совсем маленькие вперемежку с кустами вдоль забора приусадебного участка, и ещё много примеров. Вот оно – зримое влияние Гольфстрима, а точнее – тёплого Северо-Атлантического течения.

Не зная толком дорог и здешней местности, поехал я на юг. Примерно через 12 километров натолкнулся на Kennedy’s Park, о чём и гласила надпись на указательном щите. О его существовании я не имел ни малейшего представления. Оказывается, рядом с этим парком, в местечке Дангенс-таун (ныне Кеннеди-Хомстед) находится родовой особняк родителей бывшего президента Кеннеди. Парк и рощу разбили в 1968 году на площади в 400 акров. За 25 лет парк разросся в полный рост. В нём находится более 4500 разновидностей деревьев, много природных троп – хороший памятник семейству Кеннеди, оставивших в истории столь известных потомков, среди которых и 35-й президент США (он же первый президент, родившийся в XX веке) – Джон Фицжеральд Кеннеди.

Я увидел ухоженные посадки разнообразнейших растений и деревьев, среди которых попадались диковинные для меня виды. Ничего подобного я раньше никогда и нигде не видел. Передо мной росло что-то среднее между сосной и елью. Но это впечатление обманчиво. При ближнем рассмотрении «иголки» оказываются плотными и частыми чешуйчатыми листьями. На стволе такие же «листья», но пореже, – похожи на торчащие по всей поверхности ствола острые кончики лезвий перочинных ножей. Они смотрят вверх под углом, как плоские колючие шипы. Эти диковинные деревья росли настолько плотно, что пробраться сквозь них не удалось бы никакому животному, а человеку тем более. Непролазность этого леса усугублялась ещё и тем, что если и оставалось какое-нибудь свободное пространство между деревьями, оно всё было заполнено вьющимися растениями-паразитами. Таким, наверное, и должен быть настоящий дремучий лес, где живут лесные привидения, черти и гоблины.

В южной части Ирландии, по моим наблюдениям, лесов не так и много. А если они и встречаются, то это, скорее, лесочки, раскиданные, как попало, среди обширных полей. Они показались мне все плотно заросшими и совершенно непроходимыми, напоминая густой берёзовый веник.

Парк Кеннеди – хорошее место для обзора прилегающей к нему местности, так как он занимает средний пояс обширной конусной горы. Через прогалины лесных насаждений видны холмистые земли с квадратами и трапециями пастбищ и лугов, с редкими домиками, среди которых где-то прячется, наверное, и особняк Кеннеди. Хорошо видны дороги, вьющиеся по рельефу, долина реки с проблесками водных излучин. Выбрав место под клёном, я прислонил к нему велосипед, лёг спиной на траву, взял в зубы тонкий стебелёк и стал смотреть сквозь листву в небо. Как хорошо, Господи, лежать вот так на большом Ирландском острове, вдали от всех цивилизаций, на мягкой траве-мураве, смотреть сквозь лениво шелестящую листву в далёкие небесные обители, грызть травинку и ни о чём не думать, а только смотреть и смотреть. Такое впечатление, что здесь сошлись миг и вечность.

Конечно, нельзя так бессовестно эксплуатировать вечность. Поэтому волей-неволей мне пришлось встать, оседлать свой зелёный велосипед и тронуться в путь на свой зелёный пароход «Тор». А там меня уже ждал ужин.

В Шотландии по примеру Англии дороги с левосторонним движением. Хотя существуют ещё ряд стран, где предпочитают ездить, как в Англии, поскольку в то или иное время были под её влиянием. Это – Австралия, Новая Зеландия, ЮАР, Сингапур. На Японию бритты не оказали столь сильного влияния, но в стране восходящего солнца тоже ездят по левой стороне – традиция, которая пошла якобы с древних времён. Тогда самураи носили свои мечи катану заткнутыми за пояс с левой стороны так, что меч выпирал с боку на пол метра, а то и больше. При правостороннем движении по улице случайно, или по неосторожности можно было задеть этим мечом другого самурая и тем самым спровоцировать его на поединок. Чтобы этого не случалось, японцы избрали для себя левостороннее перемещение по улицам и сохранили это правило до наших дней.

В Англии причина несколько иная и тоже идёт от старых добрых времён, когда кучер, погоняя лошадей и держа кнут в правой руке, мог запросто ненароком стегануть и пешеходов. Что исключалось при левостороннем проезде. Вот так традиции, времена и нравы определяют многовековые уложения и законы. Уже никто не стегает пристяжных лошадей кнутом, а меч катану, в крайнем случае, увидите только в музее, но заложенные правила остаются в силе.

Дотошный читатель может спросить: «А как же тогда в Европе и других странах? Почему там правостороннее движение? Что, там не ездили в своё время в конных повозках и не носили мечей?» Европейский консерватизм особый. Во-первых, мечи носили на перевязи, и он не торчал вбок, а висел почти вертикально, не создавая особой помехи при ходьбе. Когда пеший или конный рыцарь передвигался по узким улицам средневековых городов, техника безопасности требовала держаться правой стороны. Поскольку щит всегда находился в левой руке, то им в случае нападения можно было легко и быстро отразить внезапный удар, например, какого-нибудь рогоносца, увидевшего вдруг идущего навстречу соперника.

Но поскольку я находился в Ирландии, мне волей-неволей пришлось ехать по левой стороне. Привыкшему к правостороннему движению ехать слева по дороге, по прямой, куда ни шло, хотя и непривычно. Но в городе, особенно на перекрёстках, да ещё при правом повороте, происходит сбой привычной ориентации в пространстве. Раздрай происходит на уровне вестибулярного аппарата. Это так озадачивает, что загоняет в мускульный и логический ступор. Наверное, легче правше писать левой рукой, чем ездить в той же Ирландии человеку из континентальной Европы. А в Ирландии вдвойне тяжелей, поскольку на дорогах (и не только на дорогах) принято приветствовать встречный транспорт поднятием вверх руки с открытой ладонью. Когда попадаются одиночные автомобили, это ещё терпимо – поднял руку и опустил (при этом нужно ещё сделать приятное лицо и желательно улыбнуться). Но когда едет вереница встречных авто, то руку ты практически не опускаешь, она затекает, а вторая, оставшаяся на руле, напрягается, и велосипед начинает вилять, гипотетически создавая аварийную ситуацию в этой почти экстремальной езде. Здесь уже не до благопристойной улыбки.

Доехав, наконец, до Нью-Росса, я спешился и зашёл в попавшийся мне на пути магазин. У меня оставалось ровно 79 пенсов, которые я потратил на яблоки. Мне досталось ровно шесть крупных с ярко-красной кожурой яблок. Уже на улице, на выходе из магазина ко мне подошли неряшливо одетые дети, девочка и мальчик, с голубыми пластмассовыми тарелочками в руках. Обоим было лет по десять. «Дайте нам немного денег», – жалобно просили они и трясли пустыми тарелочками. Я объяснил им, что денег у меня уже нет, потратил.

– А не хотите ли вы яблок? – спросил я, обрадовавшись свой догадливости.

– Да, да, – подтвердил мальчик, – там, в магазине, яблоки. – Если есть деньги – можно купить.

Я вынул из своего рюкзака яблоко и протянул мальчику.

– Нет! – вдруг закричал он и слегка отшатнулся, – мне нужно немного денег, я пойду сам куплю.

– Дайте нам денег, – довольно категорично подтвердила девочка, – у нас больная сестрёнка, мы ей купим яблок.

– Так возьмите, – говорю, – отнесите сестрёнке, эти яблоки из магазина, и покупать не надо. – А денег у меня больше нет, – повторил я, как бы в оправдание.

Но дети так яблок и не взяли, посмотрели на меня с некоторым пренебрежением, и пошли просить дальше.

В Нью-Россе я встретился с интересным и, конечно же, приятным явлением, которое можно наблюдать в России в старых глухих деревнях: люди при встречах здороваются. Нью Росс, конечно, не деревня, всё-таки 5 тысяч человек населения, и поначалу я никак не мог понять, почему каждый встречный говорит мне «good morning» или «hello», или «good afternoon». Первой мыслью было, естественно, то, что меня с кем-то путают: возможно, я похож на какую-нибудь известную публичную фигуру: на мэра города, например, или, в крайнем случае, на члена городского совета, или, на худой конец, на бойца Ирландской республиканской армии, за которым гоняется аглицкая полиция. Потом я понял, что это традиция – здороваться с каждым человеком. Причём к этому привыкаешь так быстро, что уже сам первый здороваешься и обязательно получаешь в ответ дружеское «хэлло». Учат этому с младых ногтей и дома, и в школе. Вся учёба и состоит-то всего в личном примере каждого ньюроссовца.

Вот, два примера из моего опыта. У школы высыпала гурьба школьников и все в один голос и с лёгким поклоном прогундосили: «Гуд морнинг, сэр!» «Гуд морнинг, чилдрен! – я им в ответ. В те времена я занимался спортивным оздоровляющим бегом: бегу рано утром по пустынным и крутым улицам припортовой части города, навстречу одинокий прохожий: «Гуд морнинг, сэйлор!» Я улыбаюсь, машу рукой. Откуда он узнал, что я моряк? Если попадётся фермер в сельской местности, то, приветствуя, обязательно приподнимет или снимет шляпу. Учтивость – вот первая черта ирландца. Такой я сделал для себя вывод.

05.07.1993. New Ross (продолжение)

Всё сугубо ирландское. – Джига, ирландский волкодав и ирландское рагу. – Святой Патрик и ирландская литература. – Язык и денежная единица. – Бернард Шоу и Юэн МакКол. – Покидаем Нью-Росс. – Особенности цемента как груза.

Надо отметить, что Ирландия, помимо своей знаменитой на весь мир ирландской шерсти, внесла в реестр чисто ирландского воплощения такие укоренившиеся в нашу жизнь вещи, как ирландский кофе, ирландский виски, ирландское кружево, ирландский танец, ирландская музыка, ирландский паб, где подадут тёмное ирландское пиво «Гиннес». Здесь нужно сразу вспомнить знаменитую джигу, которая сохранилась аж с XII века и является основным лейтмотивом зажигательных ирландских танцев на День Святого Патрика – покровителя Ирландии и Нигерии. Помните песню, исполняемую Высоцким? – «И вечерами джигу в кабаках танцует девушка из Нагасаки-и-и». И, наконец, ирландцами выведены известные всем породы собак: ирландский волкодав, ирландский терьер и ирландский сеттер. А ирландское рагу? Это тушёная баранина с картофелем и луком – пальчики оближешь! Просто и вкусно. Особенно, если запивать его настоящим ирландским «Гиннесом». Как видите, в Ирландии, куда ни ткни пальцем, всюду проявляется ирландское. И постепенно начинаешь проникаться неподдельным уважением к этой стране.

В Ирландии говорят преимущественно на ирландском (гэльском) языке. Вторым официальным языком является английский, который тоже очень распространён. В ходу как национальная валюта – ирландский фунт, так и английский фунт. Они почти равноценны. Английский всего лишь на 0.0975 больше ирландского. (Ко времени, когда я публикую этот дневник, ирландский фунт уже заменили на евро, хотя английский так и не менялся). И последнее, что нужно сказать для любителей словесности: ирландская литература – старейшая в Европе после греческой и римской. Её родоначальником принято считать Святого Патрика, как автора «Исповеди» (V век н. э.), написанной на латинском языке. У всех на слуху и лауреат Нобелевской премии, известный драматург Бернард Шоу, и Джеймс Джойс с его нашумевшим романом «Улисс».

Раз уж я вспомнил Шоу, социал-демократа по убеждению, вегетарианца по отношению к пище и гуманиста по натуре, то хочу привести его слова, сказанные после посещения СССР в 1931 году: «Я уезжаю из государства надежды и возвращаюсь в наши западные страны – страны отчаяния… Для меня, старого человека, составляет глубокое утешение, сходя в могилу, знать, что мировая цивилизация будет спасена… Здесь, в России, я убедился, что новая коммунистическая система способна вывести человечество из современного кризиса и спасти его от полной анархии и гибели».

Тут одно из двух: или он был уже так стар, что плохо понимал происходящее, или обладал прозорливостью пророка. А, может, просто чудил, оригинальничал, если не брать в расчёт последствия вегетарианской диеты. Отказался же он от очень весомого денежного содержания Нобелевской премии. Почему бы лишний раз не вставить палки в колёса Западу? Вот, он и вставил. С его авторитетом можно было позволить себе любую подобную роскошь.

Как бы в подтверждение мыслям Джорджа Бернарда Шоу по местному радио на FM исполняли песню в стиле «кантри» с таким припевом: «Dirty old town, dirty old town!» (Грязен старый город, грязен старый город!) Впоследствии я узнал, что эта песня, написанная в 1949 году Юэном МакКоллом {Ewan MacColl) и ставшая популярной благодаря ирландской группе The Dubliners, стала почти символом западной молодёжи. Думаю, под «старым городом» подразумевался старый мир. Недаром песня критиковалась буржуазной прессой, и автору пришлось даже переделывать отдельные слова. Ю. МакКолл (не путать с Колином МакКалоуном), оказывается, написал около 300 песен, многие из которых стали хитами. А в 50-е годы сочинил две баллады: одну о Сталине, другую о Хо Ши Мине. Вот тебе и МакКол, существование которого я даже не предполагал в те годы. Тогда мы многого не знали. А сейчас? Останови любого юнца на улице, спроси, кто такой МакКол. Наверняка ответит. Для него, что БигМак, что МакКол – одно и то же. Что-то вроде большого гамбургера с колой. То есть, я хочу сказать, что нынешнее поколение ничуть не лучше и не хуже уходящего.

Выгрузив весь испанский цемент, мы опять порожняком отправились в Англию. Цемент груз не очень приятный, а вернее – совсем неприятный. Во-первых, он обладает текучестью, и при больших углах бортового крена может «перетечь» (переместиться) в сторону крена. А это чревато аварийной ситуацией: судно может лечь на борт, а то и совершить внезапный оверкиль, т. е. переворот вверх килем. Во-вторых, груз этот мелко дисперсионный и проникает во все полости, щели и поры, а при малейшей влажности или попадания на него воды твердеет, цементируется. Существует риск порчи груза во время перевозки. И, в-третьих, он создаёт трудности и большие неприятности при зачистке трюма после полной выгрузки, поскольку вымести его из всех шхер и шпаций судового набора – это мученье. Он разлетается, опять тонким слоем ложится на уже выметенные места и т. д. А когда начинается окончательная замывка трюма водой, оставшийся в углах и уголках цемент начинает густеть, а смывочная вода, наполненная цементной взвесью, не успевает проходить по откачивающим насосным системам, и эта взвесь постепенно забивает сливные трубы. Поэтому рачительные владельцы сухогрузов и экипажи не любят цемент ни под каким соусом. Для перевозки подобных грузов существуют специализированные суда, которые так и называют – цементовозы. Такие суда имеют полностью герметичные трюма и специальные системы и механизмы для погрузки и выгрузки. Но нам выбирать не приходилось. Что давали, то и брали.

07.07.1993. La Manche

Глядя в иллюминатор. – Размышления об исторических формациях в срезе личного эмпирического опыта. – Простые западные ценности. – Гниёт ли капитализм?

Второй раз за этот рейс входим в Ла-Манш. Правда, с другой стороны. На переходах между портами за неимением внешних впечатлений, начинаешь раздумывать над судьбами мира, над быстротечностью времени и вечностью, над историческими реалиями и прошедшей историей, над сакральностью России и её непростом пути. Наконец, о ближайших вещах: о смене эпох, о новом капитализме как последней стадии ушедшего в одночасье социализма. Этот период ещё никто, как следует, не осветил, не дал исторический анализ. Думается, что, глядя из иллюминатора на волнующийся Ла-Манш, мне тоже не узреть многого в этом постоянно меняющемся мире. Но всё-таки отдельные наблюдения и выводы мне хотелось бы выложить на страницы этого дневника. Это не научный анализ и не политический обзор, а всего лишь попытка простого обывателя, оказавшегося в роли вольного странника, показать то, что виделось ему хотя бы на поверхности. Ведь поверхность часто отражает невидимые внутренние, глубинные процессы. Как опытный врач по внешнему облику пациента безошибочно может определить его болезни, так, возможно, и внимательный читатель даст более объективную и глубокую оценку тем явлениям, которые я предоставляю здесь для обзора. Рассмотрим два полюса политико-экономических образований: капитализм и социализм.

Мы ошибочно думали, что капитализм пришёл в человеческие сообщества естественным путём, а социализм искусственным. В последствии оказалось, что деление обществ по классовым признакам не совсем корректно. Эти признаки размываются, переходят один в другой и, вообще мир текуч и изменчив. Мне кажется, не следует полностью соглашаться с Марком Туллием Цицероном, когда он недвусмысленно намекает: «Если человек думает, что в историческом движении общества имеют место случайности, то он полный идиот». Да, Его Величество Случай часто правит бал. Но человек вмешивается в исторические процессы и даже пробует ими управлять. При этом нельзя отрицать факторов времени и места. И победителем оказывается тот, кто умеет эти факторы если не просчитывать, то предчувствовать. Время и место оплодотворяют ход истории. А человек лишь игрушка в руках Провидения.

Когда мы потеряли социализм в нашей стране, можно было бы поговорить о предпосылках этой вовсе неокончательной потери. Начиналось всё с изображения нашего антипода – капитализма в средствах массовой информации, пытавшихся очернить одно и обелить другое. Антипод делал то же самое. Это называется войной идеологий. Поначалу, когда этим капитализмом пугали, превращая его в карикатурного монстра, искажали, мы, простые советские люди, по своей благородной расейской природе, даже пытались защищать этот «бедный и гонимый капитализм», так обижаемый нашей не умной пропагандой. Конечно, идеализировать его было тоже нельзя, но я придумал для себя такую формулу сравнения: если конечный продукт производства является отражением внутреннего состояния человека (по большому счёту – его духовного состояния), то и человек этот соответствует внутренней и внешней эстетике этого продукта. А поскольку почти любая отрасль капиталистического производства превосходила нашу, то напрашивался вывод о некоторых преимуществах одного строя над другим. Недаром мы из-за бугра всегда везли предметы и продукты каждодневного пользования, начиная от ботинок, одежды и зонтиков и кончая шоколадом, жвачкой «чуингам» и прочими западными прелестями. Всё это было гораздо лучше, чем у нас, элегантнее, ярче, вкуснее, а чаще даже не то, что лучше, а просто того не существовало на полках наших магазинов. В лёгкой промышленности, в производстве новой современной техники, легковых машин Запад нас бесспорно обгонял на шаг, если не на два, вперёд. Общая результирующая моей зыбкой и ошибочной теории была примерно такой: хороший продукт может производить человек более совершенной организации и более высокого творческого потенциала. Соответственно возникал вопрос: откуда берутся хорошие добротные вещи в их «плохой» социальной системе и наоборот – плохие вещи в нашей «хорошей» системе? Вся абсурдность этих, в общем-то, примитивных рассуждений состояла в том, что я исключал из них главный фактор – самого человека как наивысшую ценность – и сводил всё к продукту.

Именно то, что в западных ценностях всё замыкается на конечный продукт и его рыночную стоимость, и является основным критерием моих эмпирических рассуждений. К сожалению, к этим выводам я пришёл не сразу. Пусть даже у нас при нашем искусственном социализме человек тоже не являлся высшей ценностью, но, во всяком случае, на конечном продукте производства наши ценности не замыкались. В этом было основное и существенное различие. Как правило, цель и средство – эта разные категории. Но только не в западном мышлении. Там это слито в одну категорию: цель – деньги и средство – деньги. То есть деньги ради денег, деньги делают деньги. И мало того – деньги, оказывается, можно покупать и продавать. И ещё они имеют свойство расти, если их отдать в рост под проценты. Вся банковская система и капитализм в целом держится на процентах, являющихся его питательной средой. Убери это математическое свойство и капитализм исчезнет сам собой.

Человек же в капсистеме – вспомогательное орудие для делания денег. Идол капитализма – доллар. И этим всё сказано. Мир для западника – это большое торжище, в которое волей-неволей вовлечены все народы. Россию тоже притянули в эти бесконечные игры, где все – проигравшие. Но она всё равно является исключением из правил мирового сожития, поскольку несёт на себе тяжёлую мессианскую ношу. Приняв православие, она стала маяком во смраде разложения. По этому поводу метко высказалась Екатерина II: «… в других странах {имелась в виду, безусловно, Европа) уже не найдёшь священной природы; всё столько же искажено, сколько чопорно». Принадлежа к голштейн-готторпскому княжескому роду из Северной Германии, она знала, что говорила, было с чем сравнивать.

И «гнилой Запад» (термин, запущенный в обиход якобы В. Г. Белинским) – это не аллегория. Это его сущность. Правда, гниения этого под толстым слоем лакировки было незаметно. Самое интересное, что, оказывается, можно жить и загнивая. Здесь нет противоречия. Кто в чём родился, тот в том и существует. Для навозного жука, например, нет смысла менять среду обитания. В других условиях он может и не выжить.

09.07.1993. Queenborough

Почти неизвестный порт. – Считайте, что вы в Лондоне. – Рецепт нового эксклюзивного блюда. Можно ли полноценно питаться на три доллара в день? – Продуктовая карта Европы и прилегающих стран. – Прогулка в Минстер. – Па английском газоне под тенью велосипеда. – Откуда берутся в России ельцины-собакевичи и горбачевы-чичиковы? – Эксплуатация травяных лужаек. – Собиратели мусора. – Работодатели английских випперов. – Происхождение и специфика английских газонов.

Дорогой читатель, вот мы и приблизились к небольшому английскому порту Куинборо. Не прочитав моего дневника, вы, наверное, так бы и остались в полном неведении о существовании этого патриархального городка в самом устье Темзы, а вернее в её устьевом притоке Суол – на реке Мидуэй. По муниципальному делению Куинборо является одним из 32 районов самой столицы Великобритании, и переводится, как Королевский район (или Королевская деревня). Так что можно с полной достоверностью сказать, что я побывал в Лондоне, до которого пусть и было 60 км, но, как говаривал наш капитан: «Для голодного волка и советского моряка 60 вёрст – это не крюк». Население городка около 3 тыс. человек. Мы встали в узком затоне у старого деревянного развалюхи-причала под загрузку арматурным прутом. Местность изрезана сетью водных капилляров: всюду многочисленные разветвления речных русел и затонов.

Чтобы как-то разнообразить наше судовое меню, решил зайти в местный магазин. Для начала мне нужно было поменять доллары на фунты, что я и сделал без лишних хлопот в ближайшем Национальном Вестминстерском Банке, узнав заодно, что существует не только Вестминстерское аббатство, но и банк с тем же названием. А в магазине под названием «TESCO» приобрёл оранж краш (апельсиновый напиток с мякотью), коробочку с киви (8 штук) и баночку мексиканского мёда. И сам же из всего этого придумал десерт. Для его приготовления всего-то и надо: разрезать поперёк киви, чайной ложкой в обеих половинках сделать углубления и влить в них мексиканский мёд. Через два часа десерт готов: мёд проникает в мякоть и создаёт неповторимый вкус. Его можно есть, как яйцо всмятку маленькой ложкой, запивая апельсиновым крашем. Это блюдо я назвал «десерт для бичей». Уверен, что ни в одном ресторане его не подадут. Эксклюзивное право на этот рецепт и его фирменное название оставляю за собой. Не возражаю, если вы его повторите дома, но без широкого разглашения. Главное – достать мексиканский мёд. Из восьми штук киви и маленькой баночки мексиканского мёда у меня получилось ровно 16 порций десерта для бичей. Вот они – маленькие радости замкнутой судовой жизни. Хотя, и в большой жизни они остаются такими же. Просто порой мы не замечаем их.

Когда я выставил на стол готовое блюдо, все с удовольствием на него набросились. А боцман, облизав чайную ложку и засунув свой большой, изрядно побитый картами, нос в опорожненную половинку киви, с сожалением произнёс:

– Да-а, хорошо, но мало!

Наше судовое довольствие на продукты составляло три доллара на человека. Даже в те времена, когда доллар чего-то стоил, эта сумма была не велика. И только благодаря закупкам у шипчандлера (берегового агента по обеспечению судов), у которого цены всегда ниже, и искусству нашего кока Петериса, мы худо-бедно перебивались с продовольствием и питались в общем-то неплохо. Но позволить себе какой-то дополнительный десерт уже не могли. И это, наверное, к лучшему – не зажиреешь.

Что касается продукта, получаемого нами в разных странах, то хотелось бы заметить, что продукт этот очень разный, как по своему качеству, так и по цене. И при чём – удивительная особенность – чем он разнообразней и качественней, тем дешевле. По тем временам выгоднее всего было отовариваться в Польше и Египте, потом следовали Испания, Италия и Португалия. Хуже всего на этот счёт в Англии. На одни и те же деньги в одной стране мы получали гораздо больший объём и ассортимент продуктов, чем в другой. И это было очень заметно, поскольку сразу же отражалось на нашем столе. После захода в Польшу или даже в Италию, столы изобиловали фруктами, салатами, молочными продуктами, большими порциями вторых блюд. А такой продукт, как сметана, дальше Польши вообще не распространён. О сметане и настоящем чёрном хлебе уже в соседней Германии ничего не знают. Я уж не говорю про Англию, где консервированный в больших прямоугольных банках бекон один к одному по вкусу и упругости напоминает залитую тосолом бледно-розовую листовую резину.

В первый же день стоянки я решил сделать вольный выезд – просто прокатиться, размять ноги, пропедалировать окрестности Куинборо. День выдался ясным, с редкими высоко-кучевыми облаками, в разрывах которых синело британское небо. Ехать до самого Лондона по моим представлениям было далековато, и я направил свой видавший виды советский велосипед в сторону, противоположную от столицы. Путь мой лежал по Минстер роуд мимо опрятных двухэтажных домиков с обязательным палисадом и кусочком зелёного газона. В итоге я доехал до Минстера на море, о чём гласил придорожный указатель – Minster on sea. В Минстере много обширных зелёных газонов, с бархатистой подстриженной травкой, на которой, можно посидеть и даже поваляться, в чём, по всей вероятности, и выражается вся суть английской свободы. Я тоже не преминул разлечься на подвернувшемся мне покатом газоне, где проводили свой уикенд простые минстерцы. Я лежал в тени своего велосипеда под бегущими по небу альто-кумулюсами (так в метеорологии называют высококучевые облака), доедал, купленный в попавшемся по дороге магазине, банан (в те года я имел большое пристрастие к этому дефицитному у нас тропическому фрукту), и вспоминал почему-то Россию. Русский человек, где бы он не находился, привязан к своей родине незримой пуповиной, и вольно или невольно думает о ней. И он не может о ней не думать, иначе он просто нерусский человек. И вот я, русский человек, лежу в шестидесяти километрах от Лондона, в самом устье Темзы, на зелёном аглицком лауне, среди чуждой мне по языку и менталитету публики, с африканским бананом в зубах, в тёмных пластмассовых светозащитных очках, придерживаясь одной рукой за колесо валяющегося тут же велосипеда (чтоб паче чаяния не увели), и думаю о России. Думаю о ней хорошо, с любовью и обожанием за её муки и терпение, за её стойкость и силу, за её беспримерный подвиг служения Господу. И удивляешься, откуда берутся в России ельцины или Горбачевы? Испытание это для нас или наказание? Везёт России на типажи ещё со времён Гоголя. А ведь, если задуматься, то Ельцин = Собакевич, а Горбачёв = Чичиков. А похожи-то как – даже внешне! Такое впечатление, что с них были списаны портреты гоголевских персонажей.

Вся и разница-то с Чичиковым, что один скупал мёртвые души, а другой умертвлял живые. Что мы видим в сухом остатке за последние как минимум сорок лет? – Монстроватую верхушку и смиренный до поры народ.

– Ну, отчего?!!! – взывал я к небу, доедая марокканский банан и провожая плывущие по небу кучевые облака, которым не было ровно никого дела, ни до меня, ни до расслабившихся английских граждан, усеявших местные газоны.

Кстати, публика, эксплуатирующая эти газоны, нисколько не печётся о чистоте уникальной английской подстилки, о которой я скажу позже. Лица, возлежащие, или восседающие на травах оставляют на них всё что ни попадя: бутылки из-под «колы», целлулоидные упаковки от чипсов, обёрточную бумагу и бумажные стаканчики для мороженого, конфетные фантики, разовую посуду и прочая, прочая, и прочая. Но удивительно не это, а другое: в общем итоге газоны эти остаются чистыми. Существуют специальные служащие (у нас их называют дворниками или, в крайнем случае, уборщиками), которые регулярно обходят свои «владения» и собирают этот разнообразный мусор в специальные мусоросборочные контейнеры на длинной палке со специальным механизмом для открывания крышки: нажмёшь на верхний рычажок, и крышка как бы сама открывается и закрывается. Таким образом, мусор обратно уж не сыплется.

Вот идёт такой собиратель мусора – довольно опрятно одетый английский негр (или, как сейчас принято говорить, афроангличанин), в левой руке у него чудо-контейнер, в правой длинная палка с острым, слегка загнутым крючком – и накалывает он на этот крючок, даже нагибаться не надо, весь этот сор и безобразие и отправляет в приоткрывающийся время от времени зев контейнера. Не работа, а загляденье. Причём, если у нас на подобных работах заняты преимущественно женщины, то у них исключительно мужчины – большей частью иммигранты. Я не стал бросать кожуру от съеденного банана на газон, а, завернув в целлофановый пакет, положил в рюкзак. Заметив это, сосед по газону, который, потребляя чипсы, забрасывал их в рот, как кочегар уголь в топку паровоза, вдруг повернулся ко мне и с очень дружелюбным видом спросил:

– Where are you from? (Откуда Вы?)

Хотел, было, ответить ему словами капитана, но вспомнил, что он англичанин и должен знать кое-что об отделившейся республике, а ныне – целой стране. (Далее наш диалог даю сразу с переводом на русский):

– Я из Латвии, – скромно ответил я.

– О-о! Сразу видно, что не здешний, – весело и непринуждённо отреагировал сосед по газону и резким движением руки забросил себе в рот очередную порцию картофельных чипсов.

Было видно, что Латвия его интересовала меньше всего. Во всяком случае, меньше, чем хрустящие чипсы. Он как бы пропустил это мимо ушей.

– Вы лишаете работы випера. Это нехорошо…

– Випер? Кто такой? – не понял я.

– Это тот, который здесь убирает. Мы все здесь, и я в том числе, – англичанин постучал себя по груди полупустым хрустящим пакетом с чипсами, – являемся работодателями. И он почти по слогам произнёс: – Если мы не будем бросать здесь мусор, виперы останутся без работы.

Я был поражён такой постановкой вопроса и никогда бы не подумал, что, оставляя за собой сор, совершаю чуть ли не благотворительный акт. Но соблазну бросить банановую кожуру на газон я так и не поддался. А британский «работодатель», доев свои чипсы, глубоко и громко икнул, оставил пустой пакет возле себя, порывшись в кармане, присоединил к нему использованные проездные билеты и произнёс назидательно, подняв перед собой указательный палец:

– Нужно и о других людях подумать!

По поводу английских газонов необходимо сказать отдельно. Это не просто газон с подстриженной травой, а гораздо более сложная, культивированная столетиями, вещь. Создавать их начали еще в XVII веке в так называемый якобинский период. Идею создания низко подстриженных лужаек приписывают Фрэнсису Бэкону – английскому философу, историку и политическому деятелю, основоположнику эмпиризма. Но лучшим его творением оказался английский газон. Недаром он писал тогда: «У лужайки есть два достоинства: во-первых, нет ничего приятнее для глаз, чем низко стриженная зелёная трава, а во-вторых, лужайка красиво оформляет сад». И с ним трудно не согласиться. На то он и философ. Мне бы до этого никогда не додуматься: не хватает бэконовского эмпиризма. Самые старые газоны в Англии – Кембриджский и Оксфордский. Им по нескольку сотен лет. Только за такой продолжительный срок газон может стать идеально ровным и свободным от различных сорняков. Из-за мягкого морского климата травы в Британии зелены круглый год. Газоны стригутся очень низко, поэтому травяной покров выглядит таким ровным и почти идеальным. Газоны разделяются на те, на которых можно лежать, сидеть и ходить. И только некоторые – для пикников. Очевидно, газон в Минстере оказался именно таким.

10.07.1993. Queenborough (продолжение)

For sale. – Ане пожить ли в старой тихой Англии? – Смоковница. – Влияние Библии. – Плоды дикой яблони и алычи. – Последствия витаминизации. – Ленивко со штурвалом. – Брошенный буксир. – Первые трофеи. – Излишество на фоне принципа разумной достаточности. – Штурвал, как произведение искусства.

На второй день мы с «дедом» совершили пешую прогулку по Куинборо. Проходя мимо домашнего ресторанчика «Прогулки с адмиралом», я предложил «деду»: «А не попить ли нам тут пивка?» На что дед с обидой посмотрел на меня и сказал одно лишь слово: «Издеваешься?» Видимо, памятуя, во сколько ему обошлось пиво в испанском порту Кастельон де ла Плана, он уже на всю жизнь потерял охоту к пивопитию в заморских странах. Забрели в жилые кварталы припортовой части, имеющей несколько заброшенный вид. Довольно много домов с табличками и вывесками «FOR SALE» и рядом «OPEN 7 days of week» («ПРОДАЁТСЯ» «ОТКРЫТО 7 дней в неделю»). Покупай – не хочу.

– Устиныч, – говорю я «деду», – может, на старости лет приобрести тебе здесь двухэтажный домик со спальней на втором этаже. И будешь ты доживать здесь среди идиллической тишины и удивительного спокойствия свои, может быть, лучшие годы.

– Да, скажешь тоже, – отозвался на это Устиныч. – А кто мне пенсию будет платить? Королева Великобритании? Я боюсь, что и в Латвии не отломится мне на безбедную старость, и придётся работать пока ноги ходют, да руки шаволятся. И дом ентот мне не поднять на мою зарплату. Что я получаю? – 1200 долларов в месяц. Кот наплакал. Адом такой тысяч на сорок фунтов стерлингов потянет. С каких шишей я куплю его? – Устиныч, – пытаюсь убедить я, – а мы поторгуемся.

– Вот ты и торгуйся, – ответил на это Устиныч.

В одном из открытых двориков мы увидели какое-то редкое дерево с вертикально стоящими на ветках конусными шишками красного и лилового цвета. «Дед» был так поражён видом этих шишек, что не избег соблазна сорвать одну из них – самую спелую и самую лиловую. Для этого мне пришлось подсадить его на ближайший сук. Всю дорогу «дед» нёс шишку, как некую драгоценность, беспрестанно любуясь ею.

– До дому, интересно, довезу? Или увянет? – гадал «дед», – хотелось бы довести, жене показать. И что за цвет такой? Что за дерево диковинное? Может, смоковница, – вдруг предположил он.

Дело в том, что на судне кто-то оставил Библию на русском языке в переводе Гедеоновых братьев, и «дед» за неимением другого чтения стал полистывать Священное Писание, где притча Христа про смоковницу почему-то более всего впечатлила его.

– Нет, точно смоковница, – всё более утверждаясь в своей версии, повторял он, любящим взором вперившись в конусное соцветие.

Когда мы подошли к причалу, где полным ходом шла перезагрузка арматурного прута с подъезжающих машин в трюм, дед по-свойски приблизился к одному из стропальщиков и, подправив для приличия усы, спросил его на русском языке с явным йоркширским диалектом:

– Эта, э-э-э, смокоуница?…

Он так и сказал – «смокоУница», будучи в полной уверенности, что английский докер отдаст должное его произношению.

Рабочий взял шишку, долго вертел в руках и, пожав плечами, сделал вывод:

– I don’t know (я не знаю).

– Наверное, Библии не читает, – предположил «дед».

Я не стал разуверять «деда» и объяснять, что на смоковнице растут не яркие конусные шишки, а почти невзрачные фиги. Он мог бы ещё не так понять и обидеться на меня. Пусть уж лучше думает, что смоковница растёт не в Палестине, а в Англии.

Матрос-радист с боцманом нашли где-то в окрестностях Куинборо дикую яблоню и несколько алычовых деревьев. В итоге принесли на камбуз целый мешок плодов. Тащил мешок, конечно, боцман. Матроса бы мешок свалил на первом шагу. В тот же день кок испёк большой яблочный пирог и сварил компот из алычи. Флюс морщился от компота. А боцман настаивал:

– Пей-пей! Зря я, что ли, собирал? Здесь же сплошные витамины. Будешь здоровым и пуленепробиваемым.

– Уж лучше пусть меня убьют из автомата, чем пить такую кислятину, – отвечал на это матрос Флюс, – аж скулы сводит.

– А ты хочешь на шару и ещё, чтобы сладким был? – возмущался боцман. – Пей!

Шаровый компот мы пили почти 10 дней, и он нам здорово надоел. Навитаминизировались так, что у некоторых пошли мелкие красные прыщи на лице и шее. Сначала не поняли, в чём дело. Но матрос Флюс, он же Хоттабыч, объяснил:

– Это всё от компота. Деревья были брошены, бесхозные. Может, там почва заражена. Я вот не пил, и прыщей нет.

– Что ж ты сразу не сказал? – стали выговаривать ему свои же братья-матросы.

– Сразу! – передразнил Флюс. – Скажи я сразу, меня бы боцман съел и компотом запил. А сейчас сами видите: результат, так сказать, на лице.

– Ну, дай бог тебе здоровья, что предупредил, – отреагировал на это матрос-радист Виктор, у которого прыщи пошли не только по лицу и шее, но и по всему телу, особенно по спине. – Кажись, алыча вся кончилась, надеюсь, на ноги уже не перейдёт.

Но в любом случае яблочные пироги и компот из подозрительной алычи всё-таки внесли разнообразие в нашу картофельно-мясную и макаронно-рыбную трёхдолларовую диету.

Вечером на судно вернулся из увольнения второй механик по фамилии Ленивко. Лицо его было в пятнах машинного масла, а в руках, таких же грязных, как и лицо, он торжественно держал перед собой средних размеров колесо корабельного штурвала с деревянными рукоятками-рогульками по окружности. Жизнерадостная улыбка и весь вид механика могли означать только одно: перед нами стоял чудом спасшийся в жутком кораблекрушении штурвальный матрос с трёхмачтового брига, наскочившего на рифы неподалёку от Куинборо. Все члены экипажа, конечно же, погибли. Остался один Ленивко. И вот он перед нами, до конца выполнивший свой долг, и не отпустивший штурвала даже в самую роковую минуту.

– Откуда дровишки? – спросил рулевого со штурвалом наш старпом Язепович.

Ленивко выдержал внушительную паузу, и поведал нам следующее:

– Здесь в затоне, неподалёку от нас, стоит списанный английский буксир времён адмирала Нельсона – всё ржавое, но всё на своих местах. Будто команда буксира бросила его только вчера. Посуда, книги, журналы, инструмент – ничего не тронуто. Я вот решил штурвал на память взять из рулевой рубки. Первый трофей, можно сказать.

– А если это действующий буксир? – предположил старпом, – а команда просто сошла на берег, и завтра им выходить на рейд или ещё куда. Без штурвала далеко не уйдёшь.

– Не-а, – заверил Ленивко, поворачивая штурвал влево, будто получил команду от старпома, – на всём слой пыли и двигун разобран. Сразу видно, что брошенный.

После этих слов двое матросов и третий механик, которые сидели в кают-компании, молча поднялись и пошли на выход. За ними со словами «надо посмотреть» встал и боцман.

– Если что снимать для хозяйства, – проинструктировал вслед Ле-нивко, – инструмент не берите, там всё есть.

Заброшенное судно, это, как заброшенный дом. Когда-то в нём кипела жизнь, было тепло и уютно, рокотала динамка, освещая помещения, громыхал главный, пеня воду винтом и придавая ход всему существу плавучего дома, вещало на полке радио, сновали люди; кок готовил баранье рагу и пудинг на десерт, кто-то спал после вахты, кто-то листал журналы, а матрос-рулевой лихо закручивал круглый деревянный штурвал, направляя судьбу экипажа – жителей этого железного ковчега

– в русло, известное одному лишь Богу. Где сейчас этот экипаж? От него не видно даже теней. Лишь артефакты его бывшего в истории присутствия остались на своих местах, когда время ударило в свой роковой гонг и возвестило очередное небытие. Члены нашего экипажа, как добросовестные археологи, перебрали все закрома заброшенного буксира, и в итоге «Тор» пополнился лишней посудой, глянцевыми журналами, пепельницами, предметами личной гигиены и кое какой рабочей одеждой. А третий механик снял с главного двигателя водяную помпу и прихватил заодно наборы гаечных ключей и другой нужный и ненужный инструмент. Ключи точно не соответствовали нашим размерам, т. к. были дюймовой калибровки.

– На всякий случай, – пояснял он, – в хозяйстве ничего лишнего не бывает.

– Вот теперь точно этот буксиришка с места не стронется, – голосом земского судьи, как приговор, возвестил старпом.

Нельзя сказать, что всё принесённое с буксира нам было катастрофически необходимо. Но в человеке почему-то заложен принцип чрезмерного накопительства. Во всех сферах нашего существования излишество нас губит. А принцип разумной достаточности редко бывает востребованным. И все наши излишества, которые мы копим (на чёрный день что ли?), именно в этот чёрный день, условно говоря, сваливаются нам же на голову. Этот тезис трудно понять тому, кому они ни разу не сваливались.

– Зачем тебе штурвал? – спросил я на всякий случай нашего механика.

– Ты что, не понимаешь? – начал он с вопроса. – Повешу дома на стену. Красиво и винтажно. Это ж произведение искусства. Попробуй

– сотвори такой. С ширмачка точно не сделаешь. А если на биче буду без денег сидеть, пойду сдам в комиссионный магазин, как коллекционный антиквариат. За него хорошо должны дать. Ведь это предмет уходящего века, ручная работа.

– Дадут мизер, а вот продать могут дорого, – подытожил старпом, – из опыта знаю.

11.07.1993. Biscay bay

Вхождение в Бискай. – Экономия и её результаты. – Коллективный портрет экипажа в судовом интерьере. – Внешний вид бывает обманчив, или кто во что одет. – Минимум-минимору м нашего матроса-радиста. – Флюс Хоттабыч, он же Рудольф. – Шорты с барского плеча. – Спартанец в кроссовках. – 150 г. виски и две пары носков.

Третий раз за рейс входим в Бискай. Это только в реку нельзя войти дважды, как утверждал Гераклит. А в Бискайский залив, оказывается, можно входить многажды, что я и делал на протяжении всей своей жизни. Куда бы ты ни пошёл, пройти мимо Биская практически невозможно. Самый трудный вопрос для меня: сколько раз я в нём бывал? Скажу только одно – много. И даже, может быть, очень много. И всегда, будь то днём или ночью, летом или зимой, в високосный год или в обычный, – всегда он бурлив, неспокоен, мятежен, грозен и строптив. И всегда наводит на те или другие мысли.

Надо, наконец, отметить, что хозяин нашего парохода слыл большим экономом. Экономил он на всём: на наших зарплатах, на продовольствии, на рабочей экипировке, на материальном снабжении, на аварийных спасательных костюмах (вместо положенных десяти термоизолирующих надувных спаскостюмов на борту находилось только восемь). В случае форс-мажора и оставления судна в море двое членов команды лишались реальной возможности спастись. И поскольку рабочей спецодежды нам не предполагалось, то каждый придумывал для себя способы одеться: находили старые комбинезоны или покупали новые, доставали из закромов такие избыточные накопления советских времён, как недоношенные ботинки, шапки и шапчонки, военно-морские бушлаты, тренировочные х/б штаны с вечно вытянутыми коленками и т. п. Если бы весь наш экипаж построить по борту в нашей «парадной» одежде по случаю церемониального входа в очередной порт, картина предстала бы весьма плачевной – нас могли бы принять за морских гопников с большой морской дороги, каковыми мы, собственно, и являлись. Единственное, что у нас оставалось приличным – это наша квалификация. Советская выучка всегда вызывала только уважение. Но квалификацию, как штаны, на себя не натянешь, сразу её не видать. Поэтому, встречая нас по одёжке, можно было только удивляться со стороны пестроте и несуразности нашей экипировки, в которой мы напоминали банду расхристанных революционных матросов или в лучшем случае пиратов, потерпевших кораблекрушение. Конечно, если бы мы ходили под флагом Великобритании или Соединённых штатов, это являлось бы своего рода вызовом и в определённой степени шоком. Но поскольку на судовом флагштоке реял флаг Антигуа и Барбуды, то нам всё сходило с рук: каков флаг, таковы и матросы. Безусловно, «Весёлый Роджер» нашему судну подошёл бы ещё больше. Но чёрный флаг с человеческим черепом и перекрещенными костями не давал тех финансовых преимуществ, которые были у дешёвого флага далёких Антильских островов.

Наш матрос-радист – единственный кормилец большой семьи (двое детей и жена-армянка) – тоже вынужден был на многом экономить, как и хозяин парохода. Взяв из дома запредельно выношенные штаны, он уже в середине рейса остался в буквальном смысле с голой задницей, и когда выходил на швартовку, то старался всегда быть лицом к «залу». Под залом здесь подразумевается пространство, с которого его мог увидеть посторонний глаз или, другими словами, – невольный зритель. К невольному зрителю мог быть отнесён и капитан на мостике (штурмана и матросы были более снисходительны и неприхотливы к таким видам), и швартовщики на берегу, и случайные обыватели или должностные лица, встречающие пароход. Остатки интеллигентности не позволяли нашему матросу-радисту показывать свой пролетарский статус со спины. Могли бы не понять.

Сжалился над ним его же собрат – матрос Флюс. Флюс – это его настоящее имя. А вот отчество – сложное и длинное – пришлось для простоты укоротить до Хоттабыча, что по звучанию и приближало к оригиналу, и сохраняло соответствие первых и последних слогов. Флюсом Хоттабычем его называл только капитан, за что Флюс на него страшно сердился и по древней национальной привычке точил на него в каюте нож. Но это было рефлекторно – в традиционно-эстетических рамках, чтобы соблюсти характер и форму самоуважения. Среди остального экипажа к нему обращались исключительно только по имени, или только по отчеству. Это он принимал, как должное. Но больше всего ему льстило, когда произносили имя Рудольф. По мнению Флюса оно больше всего соответствовало его внутреннему состоянию и было близко к оригиналу, так как содержало две общие буквы – «ф» и «л». Может быть, он позиционировал себя со своим известным земляком и танцором Рудольфом Нуриевым, сбежавшим в своё время на Запад. Стоило кому-нибудь из экипажа обратиться к нему как к Рудольфу, так сразу же тот счастливец становился его лучшим другом на весь день.

Итак, Хоттабыч (или Флюс, он же Рудольф) со своего «барского плеча» и от щедрот своего сердца подарил нашему стоическому матросу-голодранцу старые, задрипанные, но ещё крепкие шорты по колено. Это были бывшие рабочие брюки из джинсовой ткани с обрезанными штанинами, заляпанные краской, грязные, с висящей на обшлагах бахромой. Теперь Виктор, довольный и отошедший от внутреннего конфуза, носил их, не снимая, при любых обстоятельствах: и на работу, и в рубку (вахта у руля), и в столовую. Было даже подозрение, что он в них и спать ложился. И это понятно – никакой замены этим шортам у него просто не было.

Вчера в Ла-Манше было довольно прохладно. Однако Виктор даже при довольно свежем норд-зюйдовом ветре расхаживал по открытой палубе в шортах от Хоттабыча. Правда, летний низ компенсировался зимним верхом: на нём плотно сидел вылинявший, похожий на шкуру гиены, ватник, затянутый в поясе длинной, болтающейся ниже колен, пропиленовой бечевой (чтоб не поддувало). Но шорты и драные белые кроссовки, найденные третьим механиком на пляже в Испании и в итоге отданные Виктору по причине неподходящего размера, слишком уж диссонировали с остальным, более приличным гардеробом. Причём, кроссовки Виктору тоже были малы, но он догадался разрезать задники большим боцманским ножом так, что его голые пятки свободно вылезали наружу.

– Что, этот спартанец, не может носки надеть? – справлялся капитан у старпома, стоя на ходовом мостике и наблюдая работу матросов на палубе.

– С носками ему обувка жмёт, – пояснял старпом.

– А если простудится? – тревожился капитан.

– Закалённый, – успокаивал капитана старпом, – он каждый день отжимается руками от палубы по шестьдесят раз, причём, руки на кулаки ставит. И на тентовой трубе подтягивается, как на турнике, по тридцать, а после переворот в упор – десять раз. И всё без пауз.

– Тогда пусть после работы зайдёт ко мне в каюту, – решил капитан, – я ему сто пятьдесят грамм налью, чтоб не заболел. На улице всё-таки свежо как-то.

На верхней палубе действительно было прохладно и ветрено, а работать пришлось с утра до ужина. К концу дня ноги у Виктора не только покрылись гусиной кожей, но буквально посинели. Он выхаживал по крышкам трюмов, которые приходилось отскребать от плотно прилипшего испанского цемента, как фламинго, высоко поднимая при ходьбе колени. Только у фламинго колено сгибается назад, а у Виктора вперёд. И это казалось странным.

Из каюты капитана Виктор вышел довольный и краснощёкий. После принятия дозы виски он признался капитану, что не носит носки не по причине узкой обуви, а по причине их полного отсутствия.

– Так отвалится у тебя всё, – заключил капитан, – пойдём севернее, там вообще холодрыга начнётся.

– Уже не страшно, – уверенно произнёс матрос-радист, – я двоих уже настрогал, мне хватит.

– У тебя братья есть? – неожиданно спросил капитан.

– Один есть, – признался Виктор.

– Знаешь сказку? Так начинается: «Было у отца два сына: один умный, а другой – моряк». Похоже? А дальше сам сочинишь. Даю тебе из своих запасов две пары носков.

И, пригрозив ему кулаком, добавил:

– Попробуй только не надеть!

14.07.1993. Aveiro

Город у лагуны. – Сравнение с Венецией. – Молисейру, как визитная карточка города. – Единственное место в мире, где делают азулежу. – Фаду. – Немного истории.

И шатко и валко по беспокойному Бискаю дошли до португальского порта Авейру, который считается одним из самых красивых городов Португалии. Чтобы добраться до самого города, нужно со стороны Атлантики пересечь обширную лагуну с одноимённым названием и войти в центральный судоходный канал, делящий город пополам и проходящий как раз по исторической его части. Большинство старых построек сохранилось на южной стороне канала. Но старый город и одна из центральных улиц, рассечённая посреди узким бульваром, местами поглощаются современными зданиями, которые прорастают сквозь архаику исторического лица древнего Авейру, претендуя на некое лидерство. Но они больше похожи на агрессивные сорняки среди культурных растений.

В отличии от Лиссабона, Авейру совершенно плоский город, и передвигаться по нему пешком или на велосипеде не составляет труда даже для ленивых. Несмотря на то, что некоторые восторженные свидетели и называют Авейру второй Венецией, сравнение это далеко от действительности. Есть только отдельные, но очень характерные параллели. Это – наличие нескольких каналов, образованных с незапамятных времён речными наносами в прибрежной лагуне. По этим каналам, так же, как и в Венеции скользят расписные лодки. Но не гондолы, а молисейру. И расписаны они нередко в два основных цвета: снаружи – жёлтый и внутри – синий. Встречаются и реверсивные сочетания с незначительным добавлением белых вставок, но крайне редко. Причём, цвета насыщенные до предела: если жёлтый, так это цвет разлитого желтка, а синий очень близок к цвету индиго. Украинский жовто-блакитный прапор намного бледнее.

Конфигурация молисейру тоже отличается от гондолы, у неё высокоподнятый с плавным загибом вверх заострённый нос и более низкая корма с характерным длинным румпелем и массивным, навешенным на острый транец, пером руля. Современные молисейру имеют, как правило, механический движитель, и шкипер, держась за румпель, выполняет, в основном, обязанности рулевого. Сейчас эти изящные лодки редко используют по своему прямому назначению. В более старые времена они предназначались для сбора водорослей в лагуне, которыми, как гирляндами, обвешивали высокий рогатый нос лодки – это было удобно и, как сейчас говорят, технологично. Сами же водоросли использовались по большей части как удобрения. Сейчас молисейру являются визитной карточкой города. Владельцы содержат их в чистоте и порядке. При желании можно заказать водный тур на этой изящной, лёгкой и грациозной ладье. Наши скромные заработки и минимальные запросы к жизни не располагали к подобным излишествам. Тем более, что сами мы находились на своего рода большом железном молисейру, пусть и зелёного цвета, и не с загнутым вверх носом, но всё равно на полноценном плавающем средстве.

Я мог бы всего этого не рассказывать, но дотошность моей натуры требует сохранить этот материал, дабы меня не уличили в сокрытии виденного. Я считаю, что не поделиться увиденным, а также утаить мысли, впечатления и образы, возникающие в душе, то же самое, что проявить наивысшую степень скопидомства. Поэтому также не могу обойти молчанием одну из уникальных и важных культурных достопримечательностей Португалии – фаду.

Фаду можно услышать в кафе, ресторанах и «клубах фаду». Португалия без фаду, что Испания без фламенко, или Австрия без вальса. По-португальски «фаду» пишется «saudade». Фаду – это глубокий грудной женский голос, исполняющий песню, полную внутренней тоски и печали, надежд и страданий, любви и обречённости под аккомпанемент двенадцатиструнной португальской гитары, по звучанию близкой к мандолине, и виолы – гитары классической. Это уже устоявшееся во времени португальское трио заставляет замереть слушателей, проникнуться моментом сопричастности к жизни, к её трагическим проявлениям, ибо, как сказала однажды моя мама, опираясь на свой долгий опыт, жизнь в конечном итоге – это трагедия. Фаду, как раз, и олицетворяет весь пафос этой трагедии. Только ради фаду стоит приехать в Португалию.

Стоянка в Авейру оказалась короткой. Я галопом проехался по старым улицам этого южного городка: по его каменным морщинам, хранящим долгую и сложную историю. Трудно поверить, что всего четыре столетия назад город оказался отрезанным от моря в результате ужасающей бури, практически закрывшей наносами вход из Атлантики в бухту Риа-ди-Авейру. Гавань быстро обмелела и заилилась, практически прекратилась процветавшая ранее торговля металлами и удивительно красивой изразцовой плиткой «азулежу» с неповторимым национальным рисунком. И только в середине XIX века жители города прорыли новый канал, тем самым, дав ему вторую жизнь, и ещё раз доказали, что жизнь без торговли тускнеет. Экскурсии в прошлое не менее интересны, чем вояжи в реальном времени. В любом случае нельзя обойти стороной это уютное место на западном краю Европы, если уж ты в него попал. И было бы непростительным не ступить на брусчатку авейровских мостовых, не полюбоваться фасадами домов, декорированных причудливым орнаментом местной азулежу, не прикоснуться к лоснящимся краской бортам молисейру.

На оживлённом разъезде у моста через канал под большой чёрный «Мерседес» попал шикарный японский мотоцикл класса «камикадзе». Образовалась солидная дорожная пробка, которую пришлось объезжать по узкой верховой старинной улице. Вот оно – бесспорное преимущество велосипеда. Все стоят, а я еду.

16.071993. Porto

Откуда пошла Португалия. – Один из мостов через Дору. – Вдоль Атлантического побережья. – Особенности прибрежной зоны. – Купание в умеренно тёплом Португальском течении. – Местное Roze и фрукты. – Левая коммерция с борта «Шереметьево». – Сколько стоит рыба? – Палтус под пиво. – Варенье из цельнотянутой алычи. – По брусчатке. – Похвала велосипеду.

Четырёхчасовой переход на север, и мы – во втором по величине городе Португалии – Порту. Нужно ли мне говорить о том, что эти слова этимологически связаны и родственны по элементарному принципу наложения? Даже не лингвисту понятно, что одно произошло от другого. Единственный вопрос – какое из них первично? И, оказывается, это очень легко установить. По всем историческим данным город Порту существовал ещё до образования самого государства и первоначально назывался Portus Cale, затем Portucale. Отсюда – Португалия. Надеюсь, на меня не обидятся португальцы, если я назову этот город зерном Португалии. Из него в итоге выросла эта прекрасная страна.

Город расположен в устье реки Дору. Мы встали к причалам в районе моста дона Луиша. Мост опирается на высокие скальные выступы по обоим берегам реки и своей гигантской арочной опорой напоминает элемент Эйфелевой башни. Недаром его строил ученик и компаньон самого Эйфеля Теофил Сейриг. А, впрочем, дорогой читатель, зачем тебе эти сведения? Лучше прокатимся вместе со мной на велосипеде по окрестностям. Это более здоровый способ существования, чем рыться в пыльных фолиантах истории.

Рано утром мы подадимся в сторону Атлантического побережья, изрезанного многочисленными живописными бухточками, будто специально предназначенными для общения с океаном. В каждой бухточке пляж, огороженный скалистыми выступами, хаотично разбросанными по всему побережью. Эти каменные глыбы валяются так небрежно, что можно подумать, их разбросал в далёкие мифические времена гулявший вдоль берега великан. Песчаные пляжи чередуются с галечными – выбирай на вкус.

Отдельные прибрежные закутки напоминают глубокие купели, защищённые от океанского прибоя рифом – грядой скалистых образований и камней, – где волнение океана умеряется сразу на несколько баллов.

Вода в купелях оказалась на редкость холодной. Я в полной мере почувствовал на себе умеренно-тёплое Португальское течение, которое в тот день на фоне жаркого солнечного дня обжигало и не давало насладиться в полной мере морским (а точнее – океанским) купанием. Загорающих было много, купающихся – единицы. Когда я переодевался после омовений в благословенных водах Атлантики, тонконогий португалец с густыми чёрными усами, как у нашего «деда», прислонившийся спиной к большому скалистому валуну, спросил меня о чём-то по-португальски. На всякий случай я ответил по-русски: «Очень холодно!». Португалец рассмеялся, показывая ровные белые зубы под чёрными усами, будто я сказал что-то очень смешное.

После бодрящего купания хорошо было проехаться по ровной асфальтовой дорожке вдоль кипящего прибоем Атлантического океана, насладиться быстрой ездой и открывающимися видами, сменяющими друг друга, как в детском диаскопе. Насколько красива и благоуханна бывает наша Земля в своих нерукотворных проявлениях! Для того Дух Божий во тьме носился над водою, чтобы, в конце концов, создать свет, а затем твердь небесную и земную (и стало так). «И назвал Бог сушу землёю, а собрание вод назвал морями: и увидел Бог, что это хорошо» (Бытие, 1; 10). И возник пейзаж, которому нет равных, ибо в нём проявились осмысление и радость. И нет ничего более прекрасного, чем эта граница на стыке океана и тверди.

Возвращаясь назад, я наконец-то увидел массовые купания. Купались в основном на относительно мелководном пляже, защищённом с двух сторон мысами и расположенном ближе к устью Дору. Уверен, что вода там была теплее. «После хорошей велопрогулки не мешало бы выпить настоящего португальского вина», – подумал я и свернул в попавшийся по дороге магазин. В нём за 600 крузейро я выбрал себе пятилитровую пузатую бутыль сухого Roze с нарисованным на этикетке мостом дона Луиша, килограмм спелых яблок (100 крузейро), апельсинов и бананов (180 крузейро за кг.). Чтобы был понятен уровень цен, даю курс на тот период: 163 крузейро = 1 доллару. В Авейру цены немного ниже. Вероятней всего это объясняется большим притоком туристов в Порту. Хотя между городами всего-то 50 км.

Вино оказалось отменным на вкус. Оно вобрало в себя не только соки земли, но воздух и красоту португальского побережья. Рядом с нами, по корме, стоял мурманский рыбак – БМРТ (большой морской рыболовный траулер) «Шереметьево». Зашёл он по каким-то техническим нуждам. Моряки с траулера организовали левую торговлю своей рыбопродукцией. Рыбаки с наших промысловых судов и в советское время отличались предприимчивостью и небрезгливостью ко всякого рода коммерческим сделкам – народ был лихой – а в отпущенные девяностые и подавно никого не стеснялись. Владельцы местных ресторанов и кафе, оптовики и розничники всех мастей стекались к борту «Шереметьево» и «незаметно» вывозили товар по своим точкам. Это были, конечно же, обоюдовыгодные сделки – рыба в Европе всегда отличалась дороговизной. А в Союзе она была самым дешёвым продуктом. Многие уже, наверное, и забыли, что треска, мойва, путасу стоили по 30 копеек за килограмм. А экипажи рыбопромысловых судов, добывающих эту дешёвую рыбку, тем не менее считались самыми высокооплачиваемыми работниками на всём постсоветском пространстве. Сейчас даже поверить в это трудно.

Поскольку рядовой состав в дележе прибылей не участвовал, матросы и рыбообработчики старались сбыть свою «левую» продукцию, к которой относились самодельные рулетики из скумбрии, вяленый палтус и окунь, строганина из макрели. Всё это считалось и являлось по своей сути рыбными деликатесами. Кто не пробовал вяленого палтуса, тому бесполезно объяснять, насколько он хорош. То же относится и к рулетикам, не говоря уж о строганине. Палтус, правда, оказался подпорченным, с небольшой горчинкой. А это значит, что, или перевисел на вялке, или попал в другой температурный режим. Но всё равно матрос с «Шереметьево» содрал за него 10$.

– Был бы в полной кондиции, – пояснил матрос, – стоил бы дороже. – Но с пивом пойдёт в лучшем виде. Пиво здесь дешёвое – 70 крузейро банка. А в банке ровно 454 грамма.

И он оказался прав. На десять долларов, которые он получил от меня за рыбу, можно было купить ящик баночного пива – 24 банки. А это чуть более десяти литров. Думаю, он не прогадал.

Чтобы пополнить судовое меню, взяли с БМРТ ещё и мороженого палтуса. Тот оказался в кондиции. А чтобы совсем нас ублажить кок Петерис выставил на стол ещё и варенье из остатков, как он выразился, «цельнотянутой» английской алычи. Мы то думали, что она закончилась. Но когда прошли прыщи на лицах наших матросов, которые больше всех налегали на компоты из этой ягоды, Петерис решил продолжить эксперимент и убедиться уже окончательно, что алыча тут ни при чём. Так и оказалось: от алычового варенья прыщевой пандемии не последовало.

Пока мы загружали в трюма местный гранитный камень и каменную плитку для мостовой, я напоследок решился прокатиться по улицам Порту. Почти все улицы этого города мощены тёсаной каменной брусчаткой. Брусчатка эта так плотно уложена, что при езде нет характерных для таких покрытий вибраций и трясок. Едешь почти как по асфальту. Этому способствует и сама поверхность брусчатки – ровная, без покатостей и изъянов. На окраинных улицах кладка брусчатки менее плотная, такая же, как и в наших городах, и, соответственно, ощущаешь это на своём позвоночнике, когда катишь по ней на велосипеде.

В любом случае разъезжать по незнакомым городам – это ни с чем не сравнимое удовольствие. Едешь в незнаемое, в другую жизнь, не похожую на прежнюю. Наблюдаешь за суетой чужого города, рассматриваешь фасады домов, витрины магазинов, мастерских, офисов, кафе, ресторанов, отелей. Выхватываешь из бытия кусочек времени, что останется у тебя в памяти живой картинкой прошлого, которую всегда можно посмотреть, как один из фрагментов прожитой жизни, воскресив её незаметным внутренним усилием. Как хороши и благотворны эти путешествия в никуда! Ты набираешься свободных необязательных впечатлений, впитываешь в себя воздух чужеземных городских лабиринтов, ощущаешь сопричастность к населённому, пёстрому и многомерному миру. Ты как бы летишь над ним, прорезая пространство, – счастливый пришелец из другой галактики, в которую рано или поздно унесёт тебя корабль под названием «Тор».

21.07.1993. Rotterdam

Третий порт мира. – Торговля подержанными автомобилями. – Велосипедизация всей страны. – Кто и как ездит на велосипеде. – Отношение к частной движимости. – Вид на город сквозь крутящееся велоколесо. – Два известных памятника.

В Голландии мы замкнули, круг нашего «кругосветного» плавания. Стоим в Роттердаме, втором по величине городе этого приморского государства. Расположен город, являющийся одним из крупнейших морских портов мира, в провинции Южная Голландия при впадении реки Ньиве-Маас в Северное море. В порту швартуются до 30 тысяч морских и 180 тысяч речных судов ежегодно. Выгружаем брусчатку и бордюрный камень из Порто. Выгружают здесь быстро, поскольку время – деньги. А деньги голландец считать умеет не хуже американца или еврея.

Днём к трапу нашего парохода подъехал местный торговец старыми авто. Впереди себя он нёс как бы сросшуюся с ним большую боксёрскую грушу – раздутый до невероятных размеров пивной живот, мерно раскачивающийся в такт его шагам. На лице торговца была маска пренебрежения и первородного превосходства. Говорил он лениво, будто делал одолжение. Предложил съездить к нему на стоянку подержанных машин, которые он экспортирует исключительно в Африку и бывший СССР (а кому ещё нужны такие машины?). Откуда он узнал, что мы из бывшего? Похвастал (если это правда), что продаёт в день в среднем по 50 штук. Цены от пятисот долларов до трёх тысяч. Съездили со вторым помощником ради любопытства. Действительно, машин у него много. Одних «Жигулей» целая галерея – 45 штук. Второй сосчитал. Пока мы осматривали товар, автокоммерсант довольно быстро протрусил к своей конторе с большим панорамным окном и бесцеремонно прислонился к секретарше, напирая на неё своим большим животом и придерживая рукой ниже талии. Самое удивительное, что секретарша при этом была страшно довольна и неподдельно улыбалась. А впрочем, чему тут удивляться?

Купить автомашину мы так и не решились, а я, возвратившись на пароход, оседлал свой надёжный двухколёсный советский байк Харьковского велозавода и ещё раз убедился, что нет на свете лучшего транспорта, чем велосипед. Надо отдать должное муниципалитету Роттердама: он сделал всё, чтобы поездка на вело была удобной и безопасной. Практически весь город испещрён велодорожками, которые выведут вас в любой район. Дорожки выделены разделительной полосой от проезжей и пешеходной части, многие окрашены в светло-бордовые тона и выложены каменной плиткой, очень похожей на ту, которую мы привезли в трюме своего парохода. И вообще, тротуарную плитку в Роттердаме любят и уважают: она всюду, особенно на тихих второстепенных улицах. Наверное, это более надёжное и долговечное покрытие, хотя наверняка и более затратное.

И нашу, привезённую из Порту, плитку тоже выложат на какой-нибудь из улиц Роттердама. Приятно сознавать, что мы будем причастны к этому, и кто-то будет идти по ней, проживая свою тихую или беспокойную роттердамскую жизнь, а кто-то – ехать на велосипеде, торопясь на работу или за покупками в ближайший универсальный магазин. «Старанием каждого свершается общее», – вспомнил я девиз государства, под флагом которого свершалось наше плавание. Вот и мы, как и сотни, тысячи ушедших поколений вносим свою малую и почти незримую лепту в общее дело. Всмотритесь в любой предмет нашего рукотворного мира – он сделан человеком, ни облика, ни имени которого мы даже не знаем. Мы видим только его скромный вещественный след, слепо и примитивно повторивший деяния Творца, создавшего живую природу, всю многосложную архитектуру которой мы никогда не поймём до конца. Но, вглядываясь в неё, мы рано или поздно начинаем сознавать, что «кирпичики» этой природы, проявленные везде и всюду, есть прямое доказательство Высшего Творения.

По всей видимости, Южная Голландия самая велосипедированная часть Нидерландов и, возможно, всей Европы. С ней могла бы соперничать в этом вопросе, пожалуй, Дания. Перефразировав знаменитые слова Ульянова-Ленина, можно смело сказать, что капитализм – это есть буржуазная власть плюс велосипедизация всей страны и всего капиталистического сообщества. В самом же Роттердаме немыслимое количество велосипедов самых разных марок и фасонов. Ими уставлен весь город. Особенно их много у железнодорожного вокзала, у торговых центров, на площадях. Люди оставляют их, как раньше коней на привязи у столбов освещения, у деревьев, у специальных, вкопанных в землю, металлических дуг, на велостоянках. Роттердам можно смело назвать велосипедной Меккой, где конечно же очень развито и само производство этих «железных коней». Нередко попадаются вполне рабочие экземпляры, которым по пятьдесят и более лет. На велодорожках можно встретить людей всех возрастов и социальных групп.

Вот едет клерк средних лет на изящном чёрном велосипеде, лицо с признаками строгости к себе и людям, и ответственности за возложенное на него дело, одет в добротный тёмный костюм, на перекладине руля болтается кейс. За ним катит школьница в платьице и вязаной кофточке, за плечами ранец, в глазах ветреность и доверие к окружающему миру. На другой улице встречается бодрая старушенция, довольно активно педалирующая на своём сугубо дамском велосипеде с низкой изогнутой рамой и защитной сеткой на заднем колесе, чтобы в спицы, паче чаяния, не попал подол платья. Полная дама, коих здесь не так много, везёт на багажнике белого добротного велосипеда глубокую корзину с продуктами и звенит в звоночек, предупреждая о своём движении. А вот едет астеничный бродяга, похожий на французского клошара, со шкиперской бородой, в старых джинсах с большой заплатой на правом колене, оглядывающийся по сторонам, присматривающийся к окружающей обстановке, будто пытающийся что-то найти или узнать. У бродяги зелёный велосипед марки «Салют», и на самом деле он вовсе не бродяга и не клошар, а электромеханик с теплохода «Тор», стоящего под выгрузкой у причалов Роттердама.

Катящиеся по велодорожкам роттердамцы не вызывают ни у кого ни любопытства, ни любознательности, и даже какого бы то ни было интереса. Это такие же статисты местной жизни, как и все остальные обитатели этого славного города. Создаётся впечатление, что каждый индивид замкнут исключительно на себя и не проявляет ни малейшего внимания к окружающей действительности. Вывести его из этого состояния можно лишь, обратившись с каким-нибудь необязательным вопросом, или случайно наехав на него колесом своего велосипеда.

Молодой мужчина в лёгком нараспашку плаще наезжает на высокий поребрик тротуара рядом с трамвайной остановкой, колесо велосипеда мнётся, приобретает форму знака бесконечности. С досады он бросает свой велосипед на тротуар, стоит над ним минуту, чешет голову, потом машет рукой, плюёт с досады и садится в подъехавший трамвай. А что с велосипедом? Добропорядочный нидерландец на него, конечно, не позарится. В крайнем случае, через неделю-две его подберёт какой-нибудь пришлый бомж, и, поменяв колесо с другого подобного велосипеда, будет ездить по своим заветным местам.

Очень часто встречаются, прикованные к заборам, решёткам или столбам, старые, уже порядком проржавевшие велосипеды, к которым, судя по их виду, владельцы не подходили годами. Отдельные экземпляры просто валяются на газоне или тротуаре, опрокинутые ветром времени, притянутые застёгнутыми на замок поводками. Судьба владельцев этих реликвий неизвестна, можно только гадать о причинах их забывчивости, но материальные свидетели своих хозяев лишний раз напоминают нам о тщетности и рже бытия. И, видимо, именно из названных соображений это реликтовое железо никто не трогает. Тем более, что частная собственность здесь неприкосновенна. Она – идол, икона, верх всех ценностей и достижений капиталистической эволюции. И неважно, что она старая, на вид бесхозная, нефункциональная, она – привитая, но непривившаяся ветвь генеалогического древа человечества.

Хотелось бы ещё отметить, что в Роттердаме установлены памятники оракулу Европы и князю всех гуманистов Эразму Роттердамскому, а также наиболее яркому правителю России Петру I, который учился здесь корабельному делу, и с которого, говорят, пошла настоящая русская государственность. Но, к сожалению, я до них не доехал.

23.07.1993. North Sea

Затопление Северо-Европейских равнин в конце ледникового периода. – Работа наших матросов. – Стахановцы возрождённого неокапитализма. – Рассуждения старпома. – Правила хорошего тона в национальной интерпретации. – Русский моряк Рудольф Хоттабыч Флюс.

Выйдя из обширного горла пролива Па-де-Кале, мы направились в Северное море. Трудно поверить, что в очень давние времена этот морской бассейн был частью обширных равнин Северной Европы, которую в конце ледникового периода затопили воды Атлантического океана. Видимо, именно поэтому море это не является глубоким и его средняя глубина не превышает 95 метров. Однако оно во все времена холодное и ветреное. И мне, находящемуся в тепле машинного отделения, приходится только сочувствовать нашим матросам, работающим на палубе под колючим ледяным ветром этого неприютного моря. Особенно леденит душу униформа нашего матроса-радиста Виктора. Я уже упоминал, что он получил в наследство от другого нашего матроса старые, но ещё довольно крепкие шорты. И поскольку штаны матроса-радиста давно износились, а других у него не было, то шорты являлись у Виктора всепогодной одеждой. Правда, если работа на палубе продолжалась весь рабочий день, а по-другому и не бывало, то капитан перед ужином наливал задубевшему на морозе матросу 150 граммов виски и заставлял выпить залпом. Остальная матросская братия завидовала горемыке, но работать в шортах, всё-таки, никто больше не решался.

Наш старпом, с любопытством наблюдая за действиями наших матросов, которые сводились в основном к рутинным работам по шкрябанию ржавых пятен металлического корпуса, последующей их грунтовки суриком и дальнейшей покраски, рассуждал, подперев кулаком подбородок: – Уникальная компания у нас собралась, как я погляжу.

– Какую компанию ты имеешь в виду? – не сразу понимал я начало его рассуждений.

– Матросы наши, – пояснял он, – стахановцы возрождённого русского неокапитализма. Сочетание что надо: хохол, еврей и татарин. Содружество наций. Братство народов. Наследие советской интеграции. И поговорка «где хохол побывал, там еврею делать нечего» здесь, пожалуй, не работает. Здесь все что-то делают, отрабатывают свои матросские 300 долларов. А Витя ещё и свои 150 граммов капитанского виски.

– Не за красивые же глаза он ему наливает.

– Да, это точно, – соглашается старпом, – не каждый еврей будет морозить яйца за 300 баксов в месяц. Это явление особое. Если взять Виктора, как отдельную особь, то, дай Бог, чтобы все евреи были такими. Тогда, думаю, не было бы ни еврейского вопроса, ни антисемитизма. И татарин наш, Флюс Хоттабович, тоже ведь неплохой моряк. Я иногда думаю: «А почему его назвали Флюсом, а не Геморроем?» Вот, говорят: «Незваный гость хуже татарина». А если этот гость – незваный татарин? Кого он тогда хуже? Еврея, что ли? Или хохла? Не разберёшь.

– А что ты про боцмана скажешь? – подливаю я масло в огонь.

– Боцман? – как бы переспрашивает старпом. – Боцман добрейшей души человек. И вся его хохляцкая хитрость заключается лишь в делании вида, что он якобы хитрее еврея. Чтоб соответствовать поговорке. А на самом деле – прост как полба. Вся тяжёлая работа на нём. Кто пневматическим отбойником ржу с корпуса отбивает? – Хохол! И не смотри, что он полулёжа это делает, так сподручнее, иначе все ноги отсидишь и спину натрудишь. А что в это время делают Виктор с Флюсом? Отбойник то один. А они, сам видишь, окалину за ним подметают. Тоже вроде работают, не придерёшься. Но картина у нас складывается в итоге такая: «Где хохол побывал, татарин гость, а еврею делать нечего». Вот, эта поговорка ближе к нашей жизни.

Второе имя Флюса было Рудольф. Ему это больше нравилось. И действительно, первое имя напоминало зубную боль. Поэтому чаще мы обращались к нему, как к Рудольфу. А за глаза называли по отчеству (Хоттабыч) или просто татарином. Но в быту он оставался настоящим флюсом. Особенно за столом. Перед тем как взять сахарный песок из общей сахарницы, непременно оближет ложку. В горчичницу всегда лезет своей вилкой, в соусницу тоже: помешает и потом уже льёт или вытряхивает в тарелку, куски хлеба в хлебнице перепробует на ощупь все до единого и возьмёт непременно тот, что трогал первым. Хорошо, что матросы сидели за отдельным столом и, по-моему, не замечали тех подробностей, которые замечал я, глядя со стороны. Старпом тоже что-то подмечал. Однажды, сидя в кают-компании и ковыряя спичкой в зубах, он совершенно отвлечённо и невпопад стал рассуждать:

– Вот скажи-ка мне, благозвучно ли такое сочетание слов, как «русский моряк»? Вполне! – сам себе отвечал вопрошающий. – Или «шведский моряк», «английский моряк». В конце концов – «американский моряк». Здесь слова вяжутся, пристают одно к другому, как судно к причалу. А вот, как сказать про моряка татарина? Татарский моряк, что ли?

– Но есть же Татарский пролив, – пытаюсь я продлить логику его рассуждений, – почему бы не быть и татарскому моряку?

– А я думаю, здесь всё очень просто. Татары в массе своей никогда не были мореходами. И земли их чаще были отрезаны от морей. Поэтому нет и сочетания в словах. Это сидит у нас в подсознании. Татарский моряк – одно и то же, что швейцарский моряк или чешский моряк, и даже белорусский моряк. Здесь слова-противоречия. Настоящий оксюморон. Даже украинский моряк звучит с большой натяжкой, поскольку причерноморские и приазовские земли они получили в 22-м от Ленина, а Крымский полуостров от Хрущёва в 54-м. Сухопутные страны не имеют флотов, а значит и моряков.

– Так чей же он тогда моряк?

– Русский! – тут же заявил старпом. – Исаак Ильич Левитан был же русским художником. Так почему же Рудольфу Хоттабычу Флюсу не быть русским моряком.

25.07.1993. Frederisia

Местоположение Фредерисии на европейской карте. – Порядок и чистота. – Влияние католицизма и дальнейшего реформаторства западной церкви на народы Европы. – Протестантская этика и любовь к наживе. – Jesus said или Jesus says. – Нажимаем на кнопку – зажигаем свечи. – Рашид из Иракского Курдистана. – Как живётся беженцам в Дании.

Фредерисия, куда мы зашли рано утром, находится на западном берегу пролива Малый Бельт, входящего в систему Датских проливов между Скандинавским и Ютландским полуостровами. Помимо Малого Бельта, естественно, существует и Большой Бельт, а также Эресунн, Каттегат и Скагеррак, которые мы прошли ранее. Уж на что чисто и ухоженно в Голландии или Германии, но в Дании (судя по Фредерисии) ещё чище и ухоженнее. Даже территорию порта датчане перед самым рабочим днём начисто выметают уборочными машинами. Кажется, какая прибыль с этой работы? Никакой! Но, наверняка, приучает к порядку, к дисциплине. А от этого и дело должно спориться.

Одно из ценных свойств, которым обладают европейцы – это аккуратность, которая у нас проявляется только местами. Правда, когда эта европейская аккуратность переходит границы и подходит к педантичному аккуратизму и чистоплюйству, то русскому человеку становится не по себе. От этого даже иногда коробит. Разгильдяйство и бытовой раскардаш являются другой крайностью. И всё это совершенно не связано с экономическими формациями.

Под влиянием европейского порядка и особой европедантичности я позволю себе некоторые выводы со своей невысокой колокольни, которые не должны смущать читателя, кем бы он ни был, поскольку являются сугубо личным мнением, не претендующим на некую истину. Думаю, что европейская мораль со времён внедрения католицизма воспитала в человеке управляемого адепта цивилизационной модели, условно называемой капитализмом. Законы и принципы воздействия в европейском сообществе рассчитаны на человека не свободного, зависимого. Своим содержанием и давлением на сознание масс они уже подразумевают такого человека, и писаны для такового, и сделали его таковым. Европейцы, в большинстве своём, запрограммированы по заранее заданным параметрам. В итоге мы имеем среднестатистического бюргера, подсаженного на иглу общечеловеческих ценностей, которые не выражают абсолютно ничего, а используются, как затычка для затыкания дыр в общеевропейском корабле. И этот корабль давно бы ушёл ко дну, если бы его регулярно не конопатили этими самыми затычками.

Любое государство держится на конституциональных законах. Закон – это великий регулятор человеческих взаимоотношений. Но законы общества меняются, как и само общество. А законы нравственные остаются неизменными, но и то, только до тех пор, пока опираются на Божьи заповеди. Стоит один раз подвергнуть сомнению эти заповеди, начинает крениться общечеловеческий корабль. И тогда уже никакие общечеловеческие затычки не смогут спасти его от гибели.

К сожалению, католичество увело человека и, прежде всего, западного человека, от своего нестяжательного предназначения. Даруй всё и вернётся тебе всё добром – почти забыто. Востребовано – бери всё, и это – твоё добро, пользуйся им и наслаждайся. Стяжайте богатства земные. То, что они временные и ненадёжные в лучшем случае сознают лишь под конец жизни. И Дух Святой пребывает вне человека, ибо в нём нет места для Него, всё забито вещами и тленом.

Таковы итоги моих размышлений в датском порту Фредерисия. Так называемая капиталистическая система в целом приводит к неутешительным выводам. Продукт этой системы, человек, был вскормлен западной церковью ещё задолго до прихода самого капитализма. И добро бы ещё только Римско-Католической церковью. Но разделения и уход в сторону в виде лютеранства, кальвинизма, англиканства, баптизма, и прочего протестантизма привили пастве любовь к наживе ради самой наживы. «Бог любит богатых», – недвусмысленно заверяют служители протестантских конфессий. А богатство даётся трудом. Капиталитарии всех стран – обогащайтесь! Вот подспудный лозунг новых церквей. Даже в Ирландии, считающейся самой католической страной Европы, витает капиталистический дух протестантской этики, о которой так много говорил Макс Вебер. И многие последуют их разврату, и через них путь истины будет в поношении. (2 Пет. 2:2)

Как-то в ирландском порту Корк довелось мне зайти в тамошний храм. По ходу служения пастор в нужных местах обращался к словам самого Христа. При этом он возвещал: «Jesus said…» (Иисус говорил…). В этом «говорил» кроется большой подвох. Если Иисус не говорит вам сейчас, а говорил когда-то, давно, 2000 лет назад, он может быть воспринят просто как человек. Спаситель должен говорить здесь и сейчас, и всегда, и во веки веков. И Он так и делает. (Только мы не всегда Его слышим). Этот нюанс почти незаметен обывателю, но он существенным образом сказывается на дальнейшем мироощущении и мировоззрении паствы и её отношении к сущему. И, вообще, как ни странно, мир строится на нюансах. Они застревают в подсознании и создают непредсказуемые конструкции и модели человеческого общежития. Обращайте внимание на нюансы. В них часто кроется потаённый смысл будущего, в них живёт энергетика происходящего.

В протестантских костёлах, когда идёт прямая речь Христа, прихожане, чинно сидящие на скамьях, встают. Если кто-то захочет преклонить колена – пожалуйста: для этого между рядами скамеек откидывается длинная, подбитая, как валик дивана, мягким наполнителем подколенница. Стоять на коленях не больно. Всё для удобства прихожан. Паства крестится редко и как бы украдкой. Если захочешь поставить свечку, подходи к боковой части алтаря под образ Богородицы, там уже всё подготовлено. Даже есть табличка с переводом на английский: «Бросьте монету в ящик и нажмите на кнопку рядом с выбранной вами свечой». И действительно, стоит большая жестяная цилиндрическая коробка, напоминающая шляпницу, к ней проведён электрический провод. К свечам неонового горения, стоящим на наклонной подставке, тоже подведены провода. Своего рода автоматика, что-то вроде игрального автомата: опустил, нажал, загорелась лампочка в поддельной свече. Удобно. Но нет истинного живого горения.

К нам на судно зашёл курдский беженец из Ирака. Чисто говорит на русском. Пять лет учился у нас в Ленинградском институте физической культуры им. Лесгафта на факультете журналистики. Сначала я принял его за армянина и очень удивился, когда он назвался Рашидом. Хорошим журналистским языком рассказал про свои злоключения.

– Перестройка выдавила меня из Союза. Остался без работы. Подался сначала в Швецию. Получил статус беженца. Спасибо Хусейну – притеснял нас крепко. Это повлияло на итоговое решение иммиграционной службы. Потом семью из Минска выписал. Жена у меня минчанка. Двое детей тогда уже было. Сейчас, слава Аллаху, четверо. Помыкались, конечно. Вот, оказались в Дании.

– Прижились? – задал я дежурный вопрос.

– Прижиться здесь трудно. Хотя жильё есть. Пособие получаем. Старшие дети в школе. Сами язык учим. Может быть, и работа со временем подвернётся. А пока на всём готовом. В целом – скучно. Мусульманин не должен проводить без пользы даже малой части своего времени. А чем я занимаюсь? Просто живу. Ради чего? Ведь сказано в хадисе: «Поклоняйся Аллаху искренне, от души, так, как будто вот-вот умрёшь, и занимайся мирским так, как будто будешь жить вечно на этом свете». Но в силу обстоятельств я не могу в полной мере следовать словам Пророка.

– У нас было по-другому?

– У вас были смыслы. Там я чувствовал себя истинным мусульманином. Я выполнял своё предназначение: учился, потом работал, содержал семью, растил детей и на своём примере занимался их воспитанием. А сейчас, какой из меня пример? Я стал придатком благополучного общества, которое меня содержит. Хуже ничего не придумаешь. Будучи ещё в иммиграционном центре беженцев под Копенгагеном, когда решался мой окончательный статус, я был просто убит докучливой заботой работников Красного Креста. В основном они занимаются содержанием беженцев в этих центрах. Одна из работниц целый день ходила за мной с бананом, который я должен был съесть на завтрак. Иначе рушилась их система сбалансированного питания. Я недополучал нужного количества калия, магния и витамина В. А поскольку они отвечали за моё здоровье, то не могли допустить, чтобы у меня расстроились нервы, началась бессонница, повысилось давление и прочее.

Мы уже сидели за столом в кают-компании и пили чай с остатками варенья из цельнотянутой английской алычи, намазывая его на белый датский хлеб.

– Но в любом случае здесь наверняка лучше, чем в Ираке при Саддаме, – сделал уверенное предположение Рудольф Хоттабыч, чувствуя духовное родство с пришедшим к нам курдом-шиитом.

– Там на юге Ирака творится сейчас невообразимое. Я боюсь не за себя, а за детей. Но там свои, там борьба, там – жизнь, и смерть, конечно, тоже. А здесь не жизнь, не смерть, а какое-то времяпровождение. Хорошего, честно говоря, мало.

– А где же тогда хорошо? – в недоумении поднял свои ятаганнные брови Хоттабыч.

– В Союзе у вас было хорошо! – сразу и уверенно ответил наш курд. – Время учёбы в Ленинграде – это лучшее время в моей жизни. У вас очень хорошие люди: приветливые, дружелюбные, весёлые.

– А здесь что – смурные, злобные и печальные? – удивился второй, откусывая большой кусок датского хлеба с алычёвым вареньем, – по внешнему виду не скажешь. Да и вообще, вокруг порядок, быт причёсан, так сказать, под гребёнку, не придерёшься.

– Не идеализируйте Запад, господа. Думаете здесь красиво и беззаботно? Миф! Запад всем пускает пыль в глаза. Здесь всё регламентировано до безумия, стандартизировано и прибрано до пылинки. Скука смертная. Недаром в той же Швеции и Дании, при всём их благополучии, самое большое в мире число суицидов среди населения. От хорошей жизни в петлю не лезут. А хорошесть жизни не от достатка, а ещё от чего-то. И вот этого «чего-то» у них нет.

Здесь мысли пришлого курда тесно переплетались с моими.

– Я Союз тоже не идеализирую. Но у вас была закваска, которая, к сожалению, перебродила. Всё гнались за Западом, подражали их ценностям. А все их ценности упираются в доллары, фунты, марки, кроны. И больше ничего за этим не стоит. Много мертвечины здесь. А радости нет. Соль жизни выпарилась. Время проходит за каждодневной работой, едой и созерцанием якобы жизни – ешь свой банан и не мычи. Как сказал в своё время Альберт Эйнштейн: «Человек остывает скорее планеты, на которой живёт». И здесь это остывание уже началось. Боюсь, что доберётся и до вас.

– Похоже, уже добралось, – подтвердил я мысль Эйнштейна.

– К сожалению, невозможно высказать всё это датчанину. Во-первых, он ничего не поймёт. А во-вторых, это ему не нужно. Он варится в своём соку: работа, клуб, бар, дом. Он в своём непробиваемом коконе. И когда я влезаю к нему со своими вопросами и мыслями, ему становится неудобно, он чувствует дискомфорт и угрозу его сложившемуся миропорядку. Но когда нет живого общения, нет и живой жизни. Вы видели когда-нибудь, как общаются жители небольших датских городов в какой-нибудь воскресный день? Они, как по команде, собираются на ратушной площади, занимают свободные места в летнем кафе, и под полковой оркестр, который выдувает бравурные марши, начинают размеренно поглощать местное датское пиво из больших высоких кружек. После первого-второго повтора образуется общий шумовой фон из беспрерывно играющего оркестра и всеобщего говора собравшихся. Я называю всё это дискуссией по-датски, где каждый слышит только себя. Говорят при этом громко, запивая каждое слово пивом. На каком-то временном этапе, повинуясь невидимому общему ритму, они также внезапно встают и довольно быстро разбегаются по своим уютным домикам.

– А что тут плохого? – удивляется Хоттабыч. – Ведь не до мордобития напиваются.

– Я не говорю, что это плохо. Но как заметил в свою пору Маркс, каково бытие, таково и сознание.

– И бытие их гладко устроено, – продолжал гнуть своё наш незаменимый в своём деле матрос. – Посмотришь, все домики, как пряники. Как на рождественской картинке. Палисад с фонтанчиком, на клумбе гипсовые гномики, под стать им мельница, травка ровно подстрижена, мощёные плиткой дорожки, обложенный натуральным камнем водяной каскад: вода журчит, течёт из чаши в чашу, напоминает текучесть дней; ночью по всему участку в приятной глазу ассиметрии загораются разноцветные лампы-шары, подсвечивая то небольшой розарий, то каменный гротик с дрожащей водой. Красиво ведь!

– Красиво! – вторит ему наш курд. – Не поспоришь. А что кроме этого? Ничего! Всё вертится вокруг быта и внешней благоустроенности. Мой дом – моя крепость. В итоге пришли к замкнутому герметичному обществу, которое приучает человека к одиночеству – благополучному, размеренному, расписанному наперёд, с тёплым клозетом, одиночеству, защищённому якобы всеобщим общечеловеческим законом – Правами человека. Откуда взялся этот закон? Из Корана? Из Библии? За красивыми декларациями я вижу ту же пустоту, что и за красивым палисадом. Кого и от кого защищает этот закон? Я отвечу: человека от самого человека. Этот искомый общечеловек принадлежит чему и кому хотите: закону, инструкциям, регламенту, уставу, распорядку, государству, наконец, но только не самому себе. Он стиснут в этих рамках так, что не может и шага в сторону сделать. Он, правда, хорошо накормлен, одет и притравлен низменными соблазнами жизни. В итоге внешне благополучный, хорошо одетый и откормленный датчанин частенько и не догадывается, что свободу он давно потерял, живёт в духовном вакууме и похож больше на гомункулуса. На Западе повсеместно идёт процесс разрушения основы человека – его души. На это направлены все институции. Здесь каждый человек находится в своём стойле. А в стойле, как известно, очень легко превратиться в скотину.

27.07.1993. Falkenberg

Выгрузка в тумане. – Почём нынче водка у шведов. – Выделился. – Покупка бутыли-телефона. – Знакомство со шведской алкоголичкой. – Даун по-шведски. – Якубовский – жизнь среднего класса при социал-демократах и христианских демократах. – Пылесос «Siemens». – Порожняком на Клайпеду.

Нам пришлось опять вернуться в пролив Каттегат, пересечь его и пристать к шведскому берегу. Притулились мы в заштатном городишке Фалкенберге, погружённом в туман. От него, по-видимому, в воздухе стоит мороса, будто прыснули в воздух гигантским спрэем. Все судовые надстройки и палуба в росе. Открываем трюма, начинается выгрузка остатков металлического профиля. Выгружают быстро. К обеду должны освободить от груза.

Среди грузчиков выделялся пожилой швед – единственный, на ком поверх спецовки была натянута прозрачная полиэтиленовая плащ-накидка с капюшоном. Он время от времени подходил к трапу парохода и спрашивал, не продадут ли ему водки. Но предлагал очень малые деньги, всего 40 крон, поэтому те, у кого она имелась в наличии, отвергали сделку. Все знали, что водка в Швеции стоит немалых денег, и даже 100 крон – это дёшево. Когда кто-нибудь из команды появлялся на палубе, вахтенный матрос сразу сообщал, что «вот тот в полиэтилене покупает водку за 40 крон». Все, как сговорившись, произносили одну и ту же фразу: «В магазин пусть идёт…» Всё таки спиртное сверх одной бутылки считалось контрабандным товаром, а в случае продажи могли последовать серьёзные штрафные санкции для продающего. Поэтому риски должны быть оправданы хотя бы стоимостью товара.

Грузчик в полиэтилене, работая в бригаде стропальщиков, поглядывал иногда в нашу сторону, видимо надеясь, что кто-то клюнет на его удочку и помашет ему рукой: мол, иди – бери свою водку за сорок шведских крон, уговорил. Но знаков с парохода не поступало. Работа у шведов спорилась, наш потенциальный покупатель с каждым стропом нервничал всё больше. Это было видно по его движениям и излишней суетливости. В конце концов, его ударило большим гаком портового крана по голове в тот момент, когда в очередной раз он скосил свой взгляд в нашу сторону. Хорошо ещё, что на нём была пластмассовая каска. Швед упал навзничь, сразу остепенился и, кажется, водки больше не хотел. К нему сразу подбежали грузчики, разрезали на нём полиэтиленовую накидку, побили ладошками по щекам, после чего он слегка оклемался и даже хотел куда-то идти. Но явно не в сторону парохода. Очень быстро подъехал автомобиль и нашего неудавшегося коммерсанта и любителя дешёвой водки увезли. Боцман подвёл черту:

– Недаром в народе говорят: «Не выделяйся». Вот, надел на себя полиэтиленовый мешок, выделился, и получил по «скворечнику». Так и не попил нашей дешёвой русской водки, бедолага.

Читателю, конечно же, хотелось бы узнать, как живёт среднестатистический швед, что он кушает на обед, как распределяет свой бюджет, что предпочитает делать в свободное время, любит ли собак, что читает и чем занята его голова. Скажу сразу: «Ни на один из этих вопросов я ответить не могу с достаточной достоверностью». Годом раньше был у меня очень короткий опыт общения в шведском городе Норрчёпинге. По определённым дням, приходящимся на воскресенье, городская управа этого города позволяет жителям организовывать на центральной площади рынок старых вещей и продавать там свой надоевший или ненужный скарб. Поскольку Швеция – страна зажиточная, то на рынке встречались порой очень приличные вещи.

Мы со старпомом по случаю выходного дня бродили между рядами выложенных на обозрение товаров. У одной шведки с явными алкоголическими признаками на лице я за 30 крон выторговал оригинальный сосуд-бутыль, сделанный в виде телефона, с номеронабирателем, с трубкой и витым проводом от неё. При снятии трубки открывалось горлышко бутыли, а стоило приподнять саму бутыль, внутренний механизм отыгрывал колокольчиками фрагмент увертюры к опере «Дон Паскуале» Г.Доницетти. В ту пору мне показалось это оригинальным. Но в дальнейшем я убедился, что это совершенно лишняя вещь, и шведка правильно сделала, что от неё избавилась. Пить водку из телефона под Доницетти – это кощунство.

Когда мы уже собрались уходить со своей покупкой, шведка вдруг спросила:

– Are you seamen? (Вы моряки?)

Мы подтвердили её предположение, и даже назвали имя парохода и порт приписки.

– Мой сын очень любит моряков, – продолжила жительница Норр-чёпинга. – Не могли бы с ним немного пообщаться? Он был бы очень рад. Я живу тут недалеко, и сын сейчас как раз дома.

На её лице хотя и стояла явная печать хронического алкогольного синдрома, но было видно, что говорила она искренне, откровенно и трезво, без всякой задней мысли. Подобные инициативы навязывания знакомства шведам вообще не свойственны, но её мотивацию мы поняли только тогда, когда увидели её сына, согласившись зайти в гости. Сын был явно выраженным дауном: маленький курносый носик, глаза-пуговицы, коротенькие ручки. На вид лет пятнадцать. Удивило другое: он довольно хорошо владел английским и задавал вполне осмысленные вопросы. Особенно его интересовала география. А когда я поведал ему, что мне приходилось бывать в Антарктиде, он достал с полки большой географический атлас, открыл его на нужной странице и показал мне, где находятся русские, немецкие, американские, японские и австралийские полярные станции. Когда мать увидела недоумение на наших лицах, то пояснила:

– Он учится в специальной школе для отсталых детей и даже получает дотации от государства. Деньги идут на его счёт в банке, и он им может распоряжаться. Ему уже 17 лет. Он у меня взрослый и самостоятельный.

Сын закивал головой и с гордостью показал нам свою банковскую карту. Потом подвёл нас к компьютеру и хотел записать наши электронные адреса. Но в те времена компьютеры только входили в обиход, и для нас это представлялось дорогой и головоломной техникой. Было видно, что он несколько удивился нашему невежеству. Из всего вынесенного от общения с этой семьёй мы убедились, что шведская хроническая алкоголичка с сыном-дауном может благополучно существовать в хорошо обставленной четырёхкомнатной квартире вполне приличного нового дома, время от времени приторговывать излишками своих вещей, участвовать в праздничных распродажах на ярмарках, куда её привлекают в качестве сезонного продавца, получать достойное пособие по инвалидности и проходить ежегодные курсы по реабилитации от алкогольной зависимости. А сын-даун при таком воспитании и развитии может стать, если не профессором, то вполне востребованным членом общества. Вот вам один из примеров нижнего уровня шведской социальной лестницы. И мы его увидели своими собственными глазами.

О жизни так называемого мидл-класса нам в своё время рассказал консул советского посольства в Швеции Якубовский. Это была середина 80-х, и консул, на волне перестройки, позволил себе некоторую вольность, выйдя за рамки официальной пропаганды. Он поведал нашему экипажу, воспитанному по советским меркам, то, о чём мы даже не догадывались. Мы впервые узнали, что уровень среднего шведа таков, что в нашем представлении его можно было бы смело приравнять к миллионеру, как мы себе его представляли. Обязательные атрибуты средней шведской семьи это, как минимум, квартира или дом, машина (а то и две), дача в пригороде и яхта. Средний швед, якобы, без яхты чувствует себя не в своей тарелке, даже если он выходит на ней в море только один раз в год или сдаёт в аренду. Когда этот самый швед теряет хотя бы один из вышеперечисленных атрибутов в силу ухудшения общей экономической ситуации, то ему становится неуютно, плохо, и он начинает нервничать, болеть и сходить с ума. То есть, стоит выбить из фундамента один из этих краеугольных камней, как дом шведского благополучия, начинает крениться и падать. И крен этот всегда совпадал с периодами ухода от управления социал-демократической партии, которая собственно и вывела Швецию на столь высокий социально-экономический уровень. Эта партия стояла у руля с 1914 года. И с тех пор благосостояние шведского общества только росло. Делались большие уступки рабочему классу, поднималась роль профсоюзов и зажимались аппетиты буржуазии, особенно крупной. Был введён беспрецедентный прогрессивный налог, доходящий до 90 %. При этом апеллировали и к национальному патриотизму местных буржуев и к встречным льготам для людей с большими заработками.

Якубовский приводил такой пример: «Возьмём директора действующего предприятия и его секретаршу. При прогрессивном налоге, в связи с большой разницей в зарплатах, при получении этих зарплат на руки их суммы почти уравнивались (у секретарши налог 7 %, у директора 90 %). Но секретарша из своей зарплаты оплачивает весь пакет социальных и торговых услуг: квартплата, вода, электричество, медстраховка, все личные траты, связанные с жизнедеятельностью индивида. Директору же обеспечен ряд определённых, как сейчас говорят, преференций. Ему может быть оплачена квартира, предоставлен загородный дом, служебный автомобиль с даровым бензином, а также выделены дополнительные суммы на представительские расходы (приём делегаций, деловых партнёров, организация сопутствующих банкетов). И если та же секретарша тратится до последнего эре, то её директор может оставлять свою зарплату почти нетронутой». Так представил картину в Швеции наш советский консул периода пресловутой горбачёвской перестройки.

Почему-то подумалось, что если бы в России РСДРП не разделилась бы сама в себе на меньшевиков и большевиков, то и у нас бы жизнь была не хуже чем в Швеции, а то и намного лучше в плане материального благополучия. И мы уже с 1917 года могли бы соперничать в этом вопросе со шведами. Большевики увели в сторону от истинной социал-демократии. Но России не свойственно благополучие и прямые решения. Её движитель – неустроенность. Нам надо всё время устроиться. Тогда мы движемся вперёд.

В 1976 году шведы тоже решили поэкспериментировать: отдали голоса христианским демократам. Думали, будет ещё лучше. Однако, от добра добра не ищут. Эту поговорку в Швеции не знали, и до 1982 года буржуазия отвоёвывала себе потерянное. Хорошо, шведы вовремя очухались и опять призвали социал-демократов, и пошла у них снова сытая и вольготная жизнь.

В Фалкенберге на берег так никто и не вышел. Один только боцман прошёлся по причалу, заглянул в контейнер для мусора, вытащил из него пылесос «Siemens» в полной комплектации и принёс его на пароход.

– Проверим на всякий случай? – обратился он ко мне. – Чувствую, что целый. Здесь только вилка обрезана.

Я зачистил концы провода, вставил их в розетку, и «Siemens» сразу заработал. На то он и «Siemens».

– Пригодится, – сообщил сразу боцман, – дома как раз пылесоса нет. И ведь никто не поверит, что в мусорном контейнере нашёл. Ну, кроме тебя, конечно. И Хоттабыча. Он видел, как я его доставал.

Опять мы остались без груза и порожняком пошли на Клайпеду за минеральными удобрениями. И там же нас должен сменить новый экипаж, которому мы передадим пароход, что говорится, с рук на руки.

Крути винтом, мой славный пароход,

Буравь моря, ведь скоро уже к дому,

Быстрей к наезднику неси другому —

Такому же скитальцу древних вод.

28.07.1993. Danish straits – Baltic sea

Возвращение на круги своя. – Мимо Копенгагена. – Nil novi sub luna. – Подводя черту.

Вот мы и возвращаемся в родные воды, с которыми выплеснули нас, оборвав пуповину, на просторы больших вод болтаться и прозябать в краях далёких и по большей части неведомых нам. Именно от этих рубежей мы отходили ровно три месяца назад в свой обычный трудовой рейс под флагом Антигуа и Барбуды. Идём хорошо известным нам Зундом или – проливом Эресунн, связующей нитью с Мировым океаном. Это наиболее короткий путь в Балтику и из Балтики, нежели идти Большим и Малым Бельтом. Все они входят в систему Датских проливов (Малый Бельт, Большой Бельт, Эресунн или – Зунд, Каттегат, Скагеррак). Под вечер справа обозначился Копенгаген. Напротив шведский Мальмё. Каждую минуту над Копенгагенским аэропортом, который расположен в близости от проливной зоны, заходит на посадку самолёт. Получается 1500 самолётов в сутки, если соблюдена столь чёткая регулярность.

В Копенгагене в самом центре города, в парке Тиволи находится известный филиал музея мадам Тюссо, открытый её правнуком Луи. Мне удалось побывать в нём годом ранее, когда мы заходили в Данию на теплоходе «Рига». В начале 90-х там уже находились восковые фигуры Горбачёва и Ельцина – «сладкая парочка», которая наделала много горьких дел. Я бы разместил эти фигуры не в галерее общественно-политических деятелей, а в комнате ужасов, которая имеет в музее определённый успех у любителей острых ощущений.

Пройдя Эресунн, мы стали внедряться в Балтийское море. А это значит – мы почти дома. В литовском порту Клайпеда нас ждёт сменный экипаж. Привнёс ли заканчивающийся рейс что-то новое в нашу жизнь? Изменил ли он порядок вещей, вершащийся в этом мире? Сделал ли он нас другими? Думаю, ни одного, ни другого, ни третьего не произошло. Nil novi sub luna (лат.) – нет ничего нового под луной. И под солнцем тоже.

Сотни и тысячи судов разного назначения бороздят великое водное пространство планеты, пространство, которое соединяет цивилизацию в единое целое. И каждое из этих судов осуществляет свою миссию и решает свою задачу. В истории случались великие миссии и великие задачи. У нас была скромная и незаметная. И, может быть, только благодаря этим воспоминаниям, наше плавание отразится каким-то образом в вечности, и кто-то ещё раз пройдёт нашими маршрутами и увидит нас со стороны: наивных и смелых, ироничных и работящих, отверженных и романтичных. А я, в свою очередь, – «гляжу на будущность с боязнью, гляжу на прошлое с тоской…»

Вместо эпилога

Этот рейс не был выдающимся. Но и обычным его не назовёшь – судно следовало случайным, непредсказуемым маршрутом, посещая иногда такие места, которые в других обстоятельствах не пригрезились бы даже в самых невероятных и фантастических снах. Мы были схожи чем-то с древними аргонавтами, плывущими навстречу неизвестности и славе. Славы в итоге мы не добились, а неизвестность поглотила нас сразу, как только мы ступили на землю наших предков. И лишь это скромное повествование вытаскивает нас за волосы из болота забвения и, если не лучи славы, то хотя бы отблеск благодарной памяти высветит в наших душах тот многообразный мир, который прошёл перед нами в череде событий и смен декораций, мир в чём-то изменчивый, в чём-то постоянный, понятный и непонятный, но всегда удивительный.

Надеюсь, у читателя не возникло сомнений по поводу правдивости всего вышеизложенного. И если отдельные мои рассуждения и взгляды не совпадают с вашими, я буду только рад этому, поскольку это лишний раз подтверждает тезис о многомерности пространства и многовекторном видении происходящего. Моя рука, ведущая дневниковую строку, лишь следовала тому, что видел мой глаз, и от чего изредка ликовала моя душа. Я, как и любой художник, попытался задержать время в его всеуничтожающем беге или хоть на миг вернуть его назад. Окончание рейса не окончание жизни. Но всё равно остаётся сожаление о невозвратности прошедшего. Только погружаясь в закрома памяти, мы можем обмануть время и ещё раз прожить выбранный наугад отрезок жизни, и чему-то ещё раз удивиться, о чём-то погрустить или порадоваться, над чем-то посмеяться или поскорбеть, оставив любознательным свои мысли и переживания, свои впечатления, тревоги и надежды.

Примечания

1

«Ide Min» известная в парусном мире крупная шхуна под нидерландским флагом, которая регулярно участвует в международных парусных регатах. Часто привлекает на свой борт студентов различных вузов для прохождения морской практики и пополнения бюджета на содержание самого судна (длина 41 м., ширина 6 м., общая площадь парусов 564 м^2). Так совпало, но именно в день нашего прихода в Харлинген на «Ide Min» завершились большие реставрационные работы (капитальный ремонт), и она получила новый морской сертификат на дальнейшую эксплуатацию. И, скорее всего, мы наблюдали очередной студенческий экипаж, вышедший на палубу после соответствующего банкета.

2

Реконкиста (от йен. reconquistar – отвоевывать) – освободительная борьба христианских народов Пиренейского полуострова против мусульманских мавританских (арабских и берберских) завоевателей в VIII–XV веках.

Content

Сергей Воробьев
Дневник одного плавания

Пароходом и велосипедом

Неизбежное предисловие

С чего всё начиналось

Дневник одного плавания

30.04.1993. Harlingen

01.05.1993. La Manche

02.05.1993. На подходах к Sen-Malo

02.05.1993. Sen-Malo

06.05.1993. Устье реки Loire. Nantes

08.05.1993. Biscay bay (утро)

08.05.1993. Biscay bay (день)

10.05.1993. Атлантика, на подходах к Lisboa

11.05–12.05.1993. Lisboa

14.05.1993. На входе в Бискай

15.05.1993. Pasajes

18.05.1993. Antwerpen

19.05.1993. Antwerpen (ветер)

22.05.1993. Poole

Атлантика у берегов Португалии

31.05–01.06.1993. Strait of Gibraltar. Mediterranean Sea

02.06–05.06.1993. Castellon de la Plana

06.06.1993. Castellon de la Plana (воскресенье)

07.06–09.06.1993. Mediterranean Sea

10.06.1993. Tunisia. Порт Tunis

12.06.1993. Mediterranean Sea

14.06.1993. Tyrrhenian Sea. Napoli

16.06–17.06.1993. Mediterranean Sea

18.06–19.06.1993. Nador

21.06.1993. Puerto de Sagunto

22.06.1993. Близ Барселоны

23.06.1993. Vallcarca – Sitges – Vallcarca

26.06.1993. Gibraltar

03.07.1993. New Ross

04.07.1993. New Ross (продолжение)

05.07.1993. New Ross (продолжение)

07.07.1993. La Manche

09.07.1993. Queenborough

10.07.1993. Queenborough (продолжение)

11.07.1993. Biscay bay

14.07.1993. Aveiro

16.071993. Porto

21.07.1993. Rotterdam

23.07.1993. North Sea

25.07.1993. Frederisia

27.07.1993. Falkenberg

28.07.1993. Danish straits – Baltic sea

Вместо эпилога

Примечания