Морской почерк. Сборник рассказов писателей-маринистов

Редактор-составитель Сергей Воробьёв

Кто в море не бывал, тот Богу не молился

Старая поморская поговорка

Редактор-составитель Сергей Воробьёв

© Морской почерк (название и тексты)

лицензия № 2-0048

Составитель сборника выражает сердечную благодарность людям, оказавшим неоценимую поддержку идее создания этой книги и выходу её в свет:

Barbara und Albert Stiel (Lubeck, Германия)

Вера Павловна Воробьёва (С-Петербург)

Анжела Вартановна Гаспарян (Рига)

Виктор Георгиевич Квашин (Владивосток)

Виктор Васильевич Гусаров (Рига, С-Петербург)

Хафис Зарифович Шахмаметьев (С-Петербург)

Владимир Михайлович Соловьёв (Рига)

Анна Петровна Пархаль (С-Петербург)

Дмитрий и Наталья Штефан (Рига)

От составителя

Идея создания этого сборника окончательно оформилась в Санкт-Петербурге – в городе, где в своё время было прорублено окно в Европу, где стараниями Петра I Россия широким фронтом вышла к Балтийскому морю, где так славны морские традиции и где так много талантливых писателей-маринистов. От идеи до исполнения прошло три года. Недаром говорят, обещанного три года ждут. А его действительно ждут, и, прежде всего, сами авторы, доверившие мне свои рукописи. В результате долгих поисков, оценок и переоценок, кропотливой работы над отдельными текстами, мною было отобрано 17 фамилий, которые вошли в этот сборник как писатели-маринисты, т. е. писатели, тем или иным образом причастные к морю, к морской тематике. Среди них есть моряки, которые до сих пор бороздят просторы морей и океанов, другие ушли в отставку, третьи ушли в иной океан, четвёртые просто не могут не писать о людях, связанных с морем и маринистикой, поскольку это близко их душе. Всех этих авторов объединяет любовь к морю и всему тому, что с ним связано. Недаром рассказ нашего дальневосточного автора Виктора Квашина так и называется «Люблю тебя, как Море». Эти слова можно было бы смело поставить эпиграфом к этой книге.

Читатель сам оценит сборник в целом. Но то, что он найдёт в нём много талантливых и неповторимых вещей, ярких и образных текстов, занимательных сюжетов и просто малоизвестных или совсем неизвестных фактов нашей истории и тем из «параллельной» морской жизни – это определённо. Здесь есть и воспоминания о Викторе Конецком, и откровения контрабандиста советской эпохи, и замечательные истории из жизни военного и торгового флота, достойные самой высокой оценки в части стилистики, юмора и ненавязчивой подачи материала, и описания послевоенной жизни наших пароходств.

Особенно интересными мне показались выдержки из книги «Лейтенантское плавание» Игоря Смирнова, где отражены малоизвестные события Японской войны 1945 года. Его меткий наблюдательный глаз, знание Российской истории, хороший, чёткий и ясный язык морского офицера погружают нас в те давние исторические события, делают нас их соучастниками, зримо дают картины тех драматических дней, расставляют нужные акценты и подвигают к объективным сопоставлениям той и этой действительности. Составитель с большим сожалением «резал» и сокращал материал, чтобы уместить его в очень ограниченный формат сборника.

Форс-мажорные обстоятельства, случившиеся с атомной подводной лодкой Тихоокеанского флота (рассказ «Рули на всплытие» Валерия Голева), заставляют внутренне сжаться и сконцентрироваться, будто сам оказался в той критической и, казалось бы, безвыходной ситуации. Спасибо автору за честность, решительность и смелость поведать нам эту историю.

Мы видим молодого Артура Чилингарова, Филиппа Кусто в ненадуманном коллизиционном сюжете в рассказе «Случай при Ватерлоо» Сергея Павловича. Это тоже история. Да ещё с приключениями.

Корабль, как живое существо. Вы встречали подобное в литературе? А почувствовать шторм береговому человеку, постучаться лбом при качке в железные переборки попавшего в циклон судна, «потравить», наконец, за борт, когда кишки поджимает к пищеводу, слабо? Пожалуйста – всё это есть у Виктора Румянцева. Кому, как не капитану знать и чувствовать своё судно, описать его настроение, его жалобы и восторг встречи с морской стихией. И этот капитан знает, как надо писать, чтобы читатель почувствовал и понял всю подлинность предлагаемых сюжетов.

Особенно хотелось бы выделить воспоминания о легендарном подводнике Александре Маринеско его дочери Татьяны. Столько слухов, наветов и напрасных разговоров было вокруг этого имени, что становится неловко за страну, за которую воевали и побеждали такие герои, как её отец. Неловко более всего, конечно, за её руководителей различных рангов. Татьяна Маринеско вспоминает о нём, прежде всего, как об отце, как о человеке – любящем, ответственном, бескомпромиссном. Его 13 писем из неволи дают возможность оценить его душевные качества, заботу о ближних, любовь к ним, требовательность к себе и нетребовательность к окружающим обстоятельствам. Полная книга воспоминаний вышла таким малым тиражом, что остаётся неизвестной читающей публике. Так мы чтим своих героев.

И, наконец, – интервью Валерия Сандлера, которое он прислал из Нью-Йорка, с известным писателем, историком, маринистом Валентином Пикулем, взятое им в Риге ещё в советские годы. Это редкая встреча с крупной литературной фигурой на культурном пространстве России, приоткрытие занавеса, щёлки в его литературную кухню, оживление образа незаурядной личности, живой разговор с классиком.

Хотелось бы напомнить любознательному читателю, что кроме известного всем по «Морским рассказам» Константина Станюковича, морскую тему не забывали и были верны ей такие русские писатели, как Константин Бадигин, Александр Беляев, Билл-Белоцерковский, Евсей Баренбойм, Всеволод Вишневский, Иван Гончаров, Александр Грин, Валентин Катаев, Виктор Конецкий, Борис Лавренёв, Александр Некрасов, Новиков-Прибой, Константин Паустовский, Леонид Соболев, Лев Скрягин. Немалый перечень и зарубежных авторов, уделявших внимание этой теме: Жюль Верн, Даниэль Дефо, Джозеф Конрад, Джек Лондон, Майн Рид, Герман Мелвилл, Рафаэль Сабатини, Роберт Стивенсон, Эрнест Хемингуэй, Тур Хейердал, Стефан Цвейг.

Спасибо отдельным авторам и добровольным помощникам, пожертвовавшим деньги на издание этой книги и соучаствовавшим в её оформлении и выходе в свет. Их имена вы увидите на второй странице сборника.

Игорь Цуканов

Игорь Михайлович Цуканов (1951? – 2007 г.). В 1975 окончил ЛВИМУ (Ленинградское высшее инженерно-морское училище им. Адмирала Макарова). Работал на сухогрузных судах во время навигации по Северно-морскому пути. С 1989 г. работал на заводе, в мелком бизнесе, был директором небольшой фирмы. В последнее время жил в посёлке Залегощь Орловской области. Писать начал в 2004 г. За три года был написан роман и серия рассказов из морской жизни. Отдельные рассказы публиковались в журналах «Морской флот» и «Письма из России». Редактор «Писем» Сергей Ананьевич Яковлев любезно предоставил нам рассказы безвременно ушедшего от нас автора.

Конецкий

В Игарке писатель Конецкий проводил творческий вечер в клубе моряков. Народу было немного, человек пятнадцать. Но это обстоятельство его нимало не смутило. Он разговаривал с нами негромким голосом, поминутно вытирая платком длинный красный нос. Простудился. Рядом с ним сидел капитан Шкловский и за всё время не вставил, кажется, ни единого слова.

Конецкий говорил о мировой литературе, о том, что существуют только две великие национальные литературы: русская и американская. Немного поговорил об Алексее Толстом, без особого, впрочем, уважения. Вспомнил, как ездил к Шолохову и как был разочарован этой встречей. Шолохов оказался простым крестьянином, и было невероятно трудно, как выразился Конецкий, поверить, что именно он написал «Тихий Дон». Самым трогательным моментом стал, пожалуй, рассказ о том, что К.Симонов своё последнее письмо написал именно ему, Конецкому. Мне, честно говоря, это было не совсем понятно, ведь даже близкими друзьями Конецкого, как мне тогда казалось, были люди не менее яркие и, уж конечно, не менее талантливые, чем Симонов. Наверное, я в этом ничего не понимал.

Вопросов к писателю было немного. Задавал их в основном электрик порта, бывший профессор МГУ, сосланный когда-то в Игарку да так и прикипевший к ней. Его вопросы были хорошие, умные. Он интересовался, какие книги Конецкого выходят и в каких издательствах, проявляя потрясающую осведомленность.

Когда подошла моя очередь задавать вопрос, я не нашёл ничего умнее чем сказать:

– Первые ваши рассказы, которые я прочёл, особенно юмористические, мне очень не понравились. – Повисла тишина, и я вдруг увидел, как изменилось лицо Конецкого, как на нём явственно проступила обида. Он, похоже, хотел уже оправдывать своё творчество, но тут я успел добавить: – Однако, вот недавно жена заставила меня прочесть роман «За доброй надеждой», и я понял, что в нашей литературе появился классик мирового значения.

Лицо Виктора Викторовича изменилось. Он в очередной раз достал носовой платок и, как мне показалось, в этот раз вытер не только нос, но и слезу умиления. А я продолжал:

– Как это у вас получается? Например, пишете об осенней тундре, кажется, о чем тут писать, как будто и сюжета-то особого нет, и героев явный дефицит, а вы находите какие-то особенно мягкие краски, и читается хорошо, словно даже воздух студёный проникает в лёгкие…

Мне, конечно, хотелось узнать побольше о литературной кухне.

– Виктор Викторович, а где вы находите сюжеты?

– Сюжеты летают вокруг нас в огромном количестве, надо только присмотреться. Вот видите, сюжет только что пролетел и вылетел в форточку.

– А как вы пишете, Виктор Викторович?

– Никаких планов я не составляю, никаких мостиков между кусками не делаю. Что мне видится лучше, то я и пишу, а потом просто соединяю эти куски.

У меня в портфеле томились бутылка водки и бутылка коньяку, а отдельно ещё арбуз и дыня. Мне очень хотелось поговорить с Конецким в неформальной обстановке, но строгий капитан Шкловский всячески пресекал мои попытки увести писателя к нам на пароход. Я не знал, с какого боку подступиться.

– Так зайдем на минутку ко мне? – еще раз предложил я в конце вечера. Конецкий оживился. Классик явно тянул канат в мою сторону. Может быть, ему хотелось поговорить о литературе с дилетантом, может быть, просто пообщаться с новыми людьми, может быть, выпить, а может быть, и всё вместе взятое, – так или иначе, он начал тяжёлое бомбардирование позиций Шкловского в пользу посещения нашего судна. Я робко заметил, что наш пароход стоит у причала на пути к стоянке рейдовых катеров, откуда они должны были отправляться на свою «Индигу», стоявшую на бриделе.

– Да ладно, давай зайдем, пусть ребятам запомнится, – говорил Шкловскому Конецкий.

– Нет, нет, хватит, завтра отход.

Народ начал расходиться, встреча закончилась, мы вышли из клуба. Несмотря на поздний час, – часы показывали десять часов вечера, – было абсолютно светло, как днём. Полярное лето. Мы шли с Виктором Викторовичем впереди, а Шкловский – чуть сзади, как ответственный конвоир. Когда мы подошли к нашему трапу, произошла некоторая заминка. Мы с Конецким повернули к трапу и хотели уже ступить на нижнюю площадку, но тут Шкловский крепко уцепился за рукав Виктора Викторовича. Балтийское пароходство знало, кому доверить судьбу великого мариниста.

И всё-таки кое-чего мы добились. Наша борьба не пропала даром.

– Ладно, – вздохнул Шкловский, – выпейте на скамеечке рейдовой стоянки, но понемногу.

Едва мы уселись на скамейке, между мной и капитаном вновь возникла непримиримая борьба. Я вытаскивал из портфеля бутылки, а Шкловский подхватывал их и ставил назад.

Конецкий захохотал.

– Ну что ты как плохая тёща, борешься всё не с тем, – сказал он капитану. – Не волнуйся, выпьем по стопочке-другой и разойдемся. Я прав? – Он посмотрел на меня.

«Нет!» – кричала вся моя поэтическая сущность, но я ответил скромным «да», в интонации которого можно было прочесть всё что угодно, только не согласие. Достал дыню, арбуз, виноград – что у меня было. Фрукты не смягчили душу Шкловского, а когда он выпил десять граммов коньяку из граненого стакана, то сморщился так, как будто пьёт в первый раз. Конецкий же сделал это с явным удовольствием. Что уж говорить обо мне. Я готов был сидеть с писателем всю ночь, разговаривать, слушать, восхищаться…

Не тут-то было. Едва причалил первый рейдовый катер, Шкловский как клещами вцепился Виктору Викторовичу в руку и утащил его на палубу. Мир сразу опустел, а мне ничего не оставалось, как только помахать им рукой на прощанье. Конецкий ответил мне грустной улыбкой, а Шкловский – зловещим взглядом.

Я взял портфель и поплелся на пароход. Было светло, но створные огни уже зажигали. Короткое лето подходило к концу. На причале ловили налимов мальчишки. С резкими звонами передвигались портовые краны. Все семь причалов Игарского морского порта были заняты судами. На всех шла погрузка. Горячая пора. Я поднялся по трапу. Ком застрял у меня в горле. Это была не обида – обижаться мне было не на что. Но что же это было? Я разделся, лёг в постель и только тут осознал, что меня расстроило.

Это было даже не расстройство, а страх – страх перед зарождающимся в моей душе поступком, по легкомыслию совершенно не соответствующим ни моей высокой должности старшего помощника капитана, ни звонкому, хотя и пустому, званию комсомольца. Я быстро встал с постели и оделся, но на этот раз уже надел не форму, а спортивный костюм, прихватил сумку и вышел на причал. В паре кабельтовых от берега светилась чистыми огнями старенькая «Индига», ничего ещё не подозревающая. Солнце едва зашло за горизонт дикого правого берега, обросшего чахлым низколесьем, – там, в десяти километрах от Игарки, были места, где не ступала ещё нога человека. Все это некстати пришло мне в голову, когда я быстрым ходом преодолевал семь морских причалов и заводь перед стоянкой рейдовых катеров. Ближайший по расписанию был ещё не скоро, так что я настроился на долгое ожидание. Вскоре, однако, подошла бригада грузчиков, и я напросился доехать с ними до «Индиги». Бригада направлялась на другой пароход, но специально для меня катер ткнулся в борт, и я легко взбежал по небольшому парадному трапу. Вахтенного матроса не было на месте. Старый пароход спал, только тихо журчала струя на выходе охлаждающей системы дизель-генератора да светились два иллюминатора на нижней палубе. Тут только я обратил внимание, что судно полностью загружено, палубный груз закреплён, и догадался, что они стоят в ожидании комиссии. Это открытие было не просто неожиданным, но ошеломляющим. Скорее всего, на судне уже провели досмотр силами экипажа. Я попал в ловушку. Я уже представил себе, как на борт приезжают таможня и пограничники, как они перекрывают все пути к отступлению, начинают досмотр и находят меня. Это означало конец карьере. Если же я встречу их у трапа, последствия будут почти те же самые. Кроме того, я подведу Шкловского, а с ним и вахтенного штурмана, и 1-го помощника, и старпома, их всех обязательно накажут. Мне уже было не до разговора с Конецким, все мои мысли обратились на то, как попасть на берег. В конце концов, не выдержав испытания страхом, я выпил стакан коньяка, спустился по трапу и, отбросив подальше сумку, прыгнул в холодную воду Енисея…

Надо сказать, что плавал я хорошо, но никогда не преодолевал столь солидную дистанцию в холодной воде. Не буду описывать прелестей этого заплыва, чтобы не вызвать переохлаждения организма у читателя. Единственный раз в жизни я поблагодарил Бога за то, что он подарил мне тридцать килограммов лишнего веса, и посетовал, что не подарил еще двадцать. С трудом выбравшись на берег в заводи перед причалами, я упал на дощатый настил, с удовольствием ощущая, как тепло возвращается в моё тело.

– Вставай, парень, здесь нельзя лежать, простудишься.

Кто-то помог мне подняться, привел в вагончик, где полыхала буржуйка. Я ничего не видел, только чувствовал мощные волны тепла, идущие от печи, и невероятной амплитуды дрожь, сотрясающую всю мою сущность. Наконец меня сморило, а когда я очнулся, одежда была сухой. Сам же я был мокрый. С поразительным постоянством меня бросало то в пот, то в озноб.

Двое грузчиков отвели меня на судно, а вскоре уже врач Володя с термометром и стетоскопом углубился в изучение моей болезни.

Неделю я полыхал жаром. Находясь в полусознании, с трудом узнавал друзей, которые меня иногда посещали. Что касается доктора Володи, он даже ночевал на диване. Несколько раз в сутки делал мне уколы, пытался протолкнуть в горло ложку бульона. Каждый день меня навещал капитан. По моему, у него уже возникали планы о вызове мне замены. Но вскоре болезнь начала отступать.

Когда я вышел на первую вахту, судно готовилось к отходу. Я ещё чувствовал некоторую слабость, но преодолевать её пришлось в рабочем порядке. В Карском море перед Югорским Шаром мы догнали «Индигу». Она, видимо, с разбега влетела в небольшую полосу прошлогоднего льда, вылезла на приличную льдину и стояла теперь, не в силах сдвинуться, в ожидании помощи. Мы аккуратно окололи её с правого борта и вывели на чистую воду. Шкловский по радиотелефону рассыпался в благодарностях. Я вышел на крыло, и Шкловский увидел меня. Благодарности закончились. Мы дали полный ход, и «Индига» вскоре скрылась за горизонтом вместе с её злобным капитаном и добрейшим Виктором Викторовичем.

Мне очень хотелось рассказать Конецкому о моем приключении, но по радиотелефону о таких вещах говорить не принято. Кто знает, может быть, он написал бы об этом рассказ. Но больше я Виктора Викторовича не встречал, а теперь он и вовсе уже не человек, а пароход. Да такой, который другим писателям и не снился. Рассказ пришлось писать мне. К сожалению, я не Конецкий.

Варандей

Варандей – старый ненецкий поселок из нескольких деревянных домов. За последние несколько десятилетий там обосновалась геологическая партия. Геологи жили вначале в вагончиках, потом появились жилища, напоминающие цистерны, геологи стали жить в них, как Диогены в бочках, потом отстроили деревянные двухэтажные дома, магазин, столовую, базу. Портовых сооружений в Варандее, можно сказать, не было, за исключением мелководного маленького деревянного причала, куда на волне прилива могли заходить самоходные мелкосидящие плашкоуты. Море в районе Варандея совершенно открытое и волнения на рейде нет только тогда, когда ветер дует с суши. Надо сказать, что геологическая партия требует значительного снабжения, туда надо завозить все, от буровых труб, техники и цистерн до табуретки. Раньше все завозилось летом, но пароход мог все лето простоять на рейде, не дождавшись погоды. Лет тридцать назад, благодаря главному технологу нашего пароходства Конюхову, грузы начали завозить весной, выгружая их на припайный лед. Это, конечно, удобнее. Хотя опасно.

В ту стоянку, о которой я вознамерился рассказать, произошел несчастный случай: один из тракторов, перетаскивающих грузы от судна на берег, утонул. Правда, обошлось без жертв. Нашелся хладнокровный парень, который чем-то оказавшимся под рукой разбил стекло двери трактора и выволок оцепеневшего тракториста из кабины. Как только ноги тракториста коснулись льда, раздался мощный бульк, и крыша трактора исчезла в темной дымящейся клоаке.

Геологи оказались не готовыми к такому повороту событий, выгрузка остановилась. Начальник партии Шмергельский – как рассказывали, очень талантливый геолог и ученый – оказался совершенно неспособным организатором. Целыми днями геологи заседали у него в кабинете, не принимая никаких решений. Деньки, однако, были уже весенние, температуры стояли плюсовые, и дожидаться у моря погоды не имело смысла. Работа целой партии, а с ней и жизнь всего поселка могла приостановиться на неопределённый срок.

И тут капитан Грищенко принял судьбоносное решение. Он позвонил в редакцию газеты «Советская Россия». Через два дня на судно прибыли корреспондент и второй секретарь обкома. Что тут началось! Секретарь пробыл на судне всего два часа, но после его отъезда выгрузка неслась полным ходом. Груз вывозили на плавучих тягачах и вертолётах, пытались даже приспособить оленью упряжку.

Через неделю мы уже выгрузились и стояли в ожидании ледокола.

Олег Досмухамедов пригласил меня сходить в посёлок, и я с удовольствием согласился. Вышли мы утром, только рассветало. Я шёл, привычно похрустывая туфлями по снегу, а Олег скользил на лыжах. Спортсмен! Когда мы добрались до магазина в Старом Варандее, тот ещё был закрыт. У входа толпилась дюжина местных жителей, одетых почти одинаково: в телогрейки, ватные стеганые штаны и кирзовые сапоги. Некоторые были в национальных костюмах, однако. Мы приветливо поздоровались, но не встретили душевного отклика. Насторожённые недоверчивые взгляды были нам ответом. Я внимательнее пригляделся к покупателям. Один из них оказался русским, хотя одет был так же просто, а главное, в такое же грязное, что и остальные. Он смотрел на меня с приветливой улыбкой, и я вдруг с ужасом его узнал. Бог ты мой, да ведь это же К., мой однокашник по училищу! Только с арктического факультета. Метеоролог.

– Петя, что ты здесь делаешь, не золото ли приехал копать? – попытался пошутить я, но он только помрачнел.

Я вспомнил, как мы с ним сидели в вестибюле училища, когда были на пятом курсе. Абитуриенты готовились к экзаменам, и чья-то мать подошла к нам посоветоваться, на какой факультет отдавать своё чадо. Я, помнится, был не в духе, поэтому промолчал, а Петя залился соловьём: мол, лучше арктического нет!

– Вы знаете, как манит к себе Арктика? Человек, который хотя бы раз там побывал, уже не уедет оттуда ни в жизнь. А люди какие! А природа! А зарплата!

Услышав про зарплату, мать поблагодарила Петю и пошла разыскивать любимого сына…

– Петя, что с тобой случилось, можешь рассказать?

– Да что рассказывать. После училища решили мы с женой поехать на какую-нибудь отдаленную станцию, чтоб заработать деньжат на квартиру, а заодно и на машину. Стали на всем экономить, дабы уложиться в пять лет. Вначале всё шло как по маслу. Направили нас сюда. Рыба, мясо, дичь здесь, можно сказать, бесплатные. Одежду выходную покупать не нужно – куда здесь ходить! Почти всю зарплату – на книжку. В отпуск не ездили. Так прошло года три, а потом Ленка что-то затосковала. Летом-то здесь ещё ничего, а зимой? Сидим целыми днями в избе, топим по очереди печку да выбегаем по расписанию снять показания приборов. Тоска. «Отпусти, – говорит, – меня, ради Бога! Я лучше тебя в Ленинграде буду ждать. Нет моих сил терпеть такую жизнь». Я ей: ну что ты, Лена, мы же договаривались… «Нет! Больше не могу!» Да как зарыдает! И так несколько дней, не остановить, уже хотел врача по рации вызвать. А потом замолчала, как будто оцепенела. Я к ней и так и сяк – молчит, на мои вопросы не отвечает. От работы и пищи отказалась. Куда деваться? Отправил я её ближайшим самолетом, и стало мне совсем тоскливо. Поверишь, три года спиртного в рот не брал, а тут запил, да так, что не мог остановиться. Пил, но работал. Через силу, через зубовный скрежет, а приборы проверял, радиограммы кодировал и отправлял. Полгода почти Господь терпел, а потом наказал. Просыпаюсь по будильнику, а кругом всё полыхает. Едва успел выскочить из избы. Из Нового Варандея огонь заметили, прислали пожарную машину. Затем приехала милиция, а я лыка не вяжу. Прислали комиссию, посчитали убытки, ну и присудили мне их выплачивать, продолжая работу на восстановленной станции. Теперь, чтобы рассчитаться с государством, мне придется здесь работать еще восемь лет. Жена подала на развод. Вот такая романтика получилась.

Пришла продавщица, и народ шустрой змейкой проскользнул в магазин. Стояли тихо, с почтением взирая, как слоноподобная украинка переодевается и готовит прилавок к торговле. Но вот взлетели в немом вопросе мохнатые брови, и редкий по подобострастию голос невнятно промямлил:

– Водка есть?

– Нет.

– Одеколона есть?

– Нет.

– А что есть?

– Ничего нет.

Местные ушли, я осмотрел прилавок. Несколько видов круп, хлеб, сахар, лавровый лист, соль, мука. Всё.

Петя купил две бутылки водки и ушел, даже не попрощавшись. Нашлась водка и для нас.

– Что же вы местным-то водку не продаете? – задал я вопрос из чистой справедливости.

– Если я им буду продавать водку, то они будут покупать только её. Денег-то у них почти нет, так пусть хоть детям что-нибудь купят, да и поесть себе.

Она рассказала, как на неё писали жалобу. Хоть письмо и было анонимное, но местных в нем опознали по фразе: «Особенно плохо продавщица относится к коренным жителям поселка, редко продает им водку и одеколонные напитки».

Мы вышли из магазина. У входа стоял, сворачивая самокрутку, пожилой ненец:

– Продайте бутылку, сильно выпить охота.

– Да мы тебе так отдадим, только покажи, как ты живёшь! – Олега снедало этнографическое любопытство.

В прихожей небольшого домика стояла невыносимая вонь. Прямо на земляном полу в беспорядке валялись: ободранная тушка нерпы, горка наваги, грязная одежда, сети, скелет оленя и мешок с мукой. В жилом помещении всё было скромненько и, как говорится, со вкусом. На дощатом полу возле печки – матрацы, небольшой самодельный стол и скамейки того же производства. Запах прихожей переместился сюда. Мы отдали бутылку Никитичу (так представился старый ненец) и вышли во двор немного поболтать.

– Медвежьей шкуры у тебя случайно нет? – неизвестно зачем спросил я.

– Сто ты, сто ты, медведя нельзя стрелять, посадят.

– А разве они здесь есть? – удивился Олег.

– Приходят иногда, однако.

– Куда приходят?

– Сюда, – просто ответил Никитич. – Вот сегодня ночью один приходил. Стоит возле двери и говорит: «У, у!». А я ему: «Посол на х… посол на х..!» Еле прогнал.

Мы с Олегом переглянулись. Начинал свежеть северо-западный ветер, а как быстро здесь раздувается метель, мы уже знали. Попрощались с Никитичем и пошли на судно.

На чуть припорошённом льду возле самого берега я заметил свежие следы медведя. Олег подошел, взглянул на них, как-то отрешённо посмотрел по сторонам и довольно резво заскользил в сторону парохода. Я не мог за ним угнаться. А вскоре и судно, до этого прекрасно видное с берега, укрылось в пелене метели. Мне стало страшновато. Я побежал, ориентируясь на следы Олеговых лыж. Но вот позёмка начала укладываться в широкие полосы, толщина которых росла на глазах, и я, потеряв следы, сбился с пути. Попытался ориентироваться по ветру, но вскоре понял, что это бесполезно. Ветер лупил то с одной, то с другой стороны. Метель кружила по бухте. Я испугался. Не было сомнения, что я нахожусь где-то недалеко от судна, но шанс заблудиться и уйти не в ту сторону был очень велик.

И тут я наткнулся на большой торос. Откуда он здесь взялся, было непонятно. Может быть, возник, когда ледокол ставил нас к ледовому причалу? Я сел. Поднявшиеся на дыбы льдины укрывали меня с трех сторон. Незаметно для себя, убаюканный завыванием метели, я задремал. Пошли сны, которые приходят к замерзающему человеку: я в одних трусах бродил по холодным коридорам парохода в поисках горячего душа, но не мог найти душевую. Это продолжалось довольно долго. Затем я уже стоял перед краном и пытался отрегулировать температуру потока. Кран скрипел, свистел, рычал, но брызгался холодной водой. Внезапно он так рыкнул, что я проснулся и прислушался. Рык повторился, уже наяву. Шел он с обратной стороны тороса.

Несмотря на некоторое переохлаждение, я рванул вперед быстрее, чем Олег на лыжах. И тут зажгли огни на пароходе, и его образ высветился в двухстах метрах передо мной.

– Только бы не подняли трап, – шептал я как заклинание, как клятву, как молитву. И Бог меня услышал. Трап оказался опущенным. Сзади приближалось чье-то тяжёлое дыхание. Я в два прыжка вскочил по ступенькам и нажал кнопку подъёма трапа.

– А я? – раздался снизу хриплый голос Олега. – Ты что, бросаешь товарища в беде?

На следующее утро пришёл ледокол и, помучившись полдня, вывел нас на чистую воду. Мы развернулись, я дал гудок. Нам ответила тишина, и только через пару минут послышался ужасный рык. Из-за одинокого тороса торчала белая с желтизной голова медведя. Когда он открывал пасть, обнажались влажные клыки размером с пол-литровую бутылку.

– А, пошел ты… – подумал я.

В.И. Ленин

Виктор Иванович Ленин работал прорабом на судоремонтном заводе «Красная Кузница» в Архангельске. Поскольку парнем он был веселым и общительным, знали его очень многие. Ну и, конечно, из-за фамилии. По утрам он приходил на наш пароход раньше всех свежевыбритым и хорошо умытым. От него всегда пахло хорошим одеколоном. Он очень редко просил опохмелиться, делал это ближе к обеду, после которого любил немного подремать на мостике.

Однажды Виктор Иванович пригласил меня прийти в ближайший выходной к нему на ужин. Жил он на Малоникольской улице, так что найти его дом не составило особого труда. Немного склонившаяся набок небольшая деревянная хата, маленький огородик да огромная поленница дров вдоль сарая составляли всю недвижимость, которой обладал Витя. В качестве движимого имущества были: одноухий кот, что жил в доме, да беспородный кобель на привязи в будке возле сарая.

В субботу я не стал обедать в столовой завода, чтобы не портить себе аппетит, тщательно побрился, почистил ботинки и отправился в гости. Стоял лёгкий морозец, снег поскрипывал под ногами. Я вышел на площадь Терёхина, быстрым шагом пересёк её по диагонали, а от магазина до Витиного дома было уже рукой подать. Беззлобно залаял кобель, и хозяин с раскрасневшимся лицом выскочил во двор.

– Заходи, – радушно распахнул он дверь и, обмахнув мои ботинки веником, подтолкнул меня к входу.

Первое, на что я обратил внимание, была волшебная музыка Фаусто Папетти, она сразу успокоила мою мятущуюся душу. Второе – весьма богатый по тем временам стол. Хозяин явно имел выход на дефицит. Третье – необыкновенно красивые дамы, которые сидели за этим столом. Они приветствовали меня таинственными улыбками.

– Лиля, – сказала одна из них.

– Фаина, – сказала вторая.

Я несколько замешкался, растерявшись в окружении таких красавиц. Витя пришёл мне на помощь.

– Иннокентий, – сообщил он присутствующим, а немного погодя прибавил: – Иннокентий Бонч-Бруевич.

– Боже мой, – сразу расстроился я, – ну зачем, ведь моя фамилия другая – Шпиндель, что в ней такого, чтобы стесняться?

Вскоре, правда, выяснилось, что девушки неправильно его поняли и подумали, что фамилия моя Иннокентьев, а Бонн Бруевич – это имя и отчество.

«Да ладно, – подумал я, – пусть зовут как хотят, не детей же мне с ними крестить».

Я успокоился, сел в кресло и приступил к дегустации блюд и напитков. Пробуя деликатесы, я заметил одну небольшую закономерность: когда я ел икру, рыбу, колбасу и мясо, очень приятно было смотреть на Фаю, а когда пил коньяк, ел конфеты и мандарины, то на Лилю. Если лицо Фаи выражало доброжелательность и чуть заметную женскую озабоченность, то лицо Лили было сладким, как зефир с апельсиновым соком. Вместе они смотрелись великолепно. Поскольку пришел я с некоторым опозданием, хотелось их догнать, особенно по напиткам, но они так резво держали ход, что у меня ничего не получалось. Постепенно подошли к брудершафту, девушки уже звали меня без отчества, просто Бонч, и я отзывался на это имя, как собака на кличку.

Суровым стылым вечером устроились мы спать. Я с Лилей лёг на печке, а Ленин – на кровати. Кровать у него была славная, из дуба, не какая-то там ДВП. Широченная, спинки полукруглые, инкрустированные медной полосой. Такую кровать я видел впервые. У девушек вначале произошло даже некоторое замешательство, никто из них не хотел лезть ко мне на печку, обе хотели спать на такой кровати. Я уже намеревался расстроиться, но тут Лиля, смахнув слезу, сказала:

– Ну почему опять я, – и вспрыгнула на печку, как пантера на спину слона.

К середине ночи от сладкой любви моей красавицы я не знал куда деваться.

Со временем она, однако, успокоилась, и оставшуюся часть ночи я провел в блаженнейшем сне. Утром даже не хотелось вставать, но девушки без особой деликатности стянули меня с печки за ноги и усадили за накрытый стол.

Я сидел в трусах, а поскольку пол был холодным, Лиля надела мне валенки и треух на голову от форточного сквозняка. В большой тарелке шипели только что поджаренные бифштексы, картошка в мундирах щекотала ноздри, а огромный кочан квашеной капусты брызгал соком, когда Витя вонзал в него нож.

Опохмелялись сухим вином и вскоре пришли к тому блаженному градусу томления, когда не хочется уже ни есть, ни пить, ни говорить; а хочется только смотреть и смотреть подруге в глаза, испытывая порой желание залиться слезами умиления от того, что она есть на свете, сидит напротив тебя и смотрит на тебя такими же влюбленными глазами.

Напротив меня сидела Фая. А напротив неё сидел, естественно, я, и никто в мире не сумел бы разрушить возникшую между нами гармонию. Лиля же запрыгнула Ленину на колени и самым бессовестным образом целовала его колючую бороду, залитые вином усы и голую, как коленка, голову.

Вскоре Фая взяла меня за руку и повела в постель, а несколько минут спустя на печке заорал благим матом одноухий кот, на которого, как выяснилось, наступила своим массивным задом Лиля. Я целовал Фаины солёные губы, и мне было хорошо. Меня совершенно не интересовала причина их легкой солёности: то ли сказывалось то, что она живёт на морском побережье, то ли то, что за завтраком она особенно налегала на квашеную капусту. Какая разница?

Весь остальной день я провёл в мягком кресле, балуя себя мелкими глоточками хорошего коньяка, пускал тугие колечки дыма сигаретами «Данхилл», в приятной полупрострации слушал завывания огня в мощном зеве русской печки и завывания метели во дворе.

Завыла собака, и хозяин пустил пса в дом. Лохматое существо, покрытое сосульками, как ёлка шишками, пристроилось возле печки обгрызать обледеневшие лапы.

Близился вечер, и по мере его наступления во мне всё больше росла тревога. Надо было идти на судно, но разбушевавшаяся непогода запросто могла закрутить меня, завертеть да и бросить в какой-нибудь глубокий сугроб, из которого я уже не смог бы выбраться. Ленин очень страстно, а девушки – поленивее, уговаривали меня остаться до утра, но долг звал меня на службу, и вскоре я, облачившись в свою курточку на рыбьем меху и клетчатый картуз с помпончиком, стоял у двери, тоскливо озирая приятную компанию. Ленин пожимал мне руку, а девушки посылали воздушные поцелуи, произнося со страстным придыханием:

– До свидания, Бонч!

Распахнулась дверь, и влажноватая пощёчина метели тут же залепила мне снегом всё лицо. Придерживаясь стены, я кое-как доковылял до калитки, а дальше уже шёл, не видя перед собой ничего. Если я натыкался на забор справа, то немного подворачивал влево, и наоборот. Наконец я выбрался на площадь Терёхина и попал окончательно в плен беспощадной круговерти. Тяжело было даже дышать, но я шёл. Картуз мой унесло, рукава и брючины плотно набило снегом, а я всё шёл не знамо куда, как в аду, надеясь лишь на чудо.

И оно всё-таки произошло. Проплутав с полчаса и прочитав двадцать шесть раз «Отче наш», я вышел к проходной завода и ввалился в помещение, тут же усевшись на стул перед турникетом. Добрые женщины из охраны отряхнули меня метлами, вывалили снег из капюшона и рукавов, а из брюк я вытряхнул его сам. Придвинувшись к батарее парового отопления, я обнял её так, что никакая сила не смогла бы оторвать меня от неё. В тот момент она мне была дороже, чем Лиля и даже Фая. Вскоре я заснул, и разбудить меня, а уж тем более оторвать от батареи, не смогли даже бдительные работницы проходной.

Проснувшись под утро, я обнаружил, что метель утихла, слегка подморозило, а мой пароход мрачной махиной стоит в двухстах метрах от проходной, выглядывая из-за стены цеха. Я медленно поплёлся к нему, зашел в каюту, включил обогреватель и уселся греться в его теплых волнах.

Что-то изменилось во мне.

Ленин через несколько дней уехал в командировку на Дальний Восток, и больше я его никогда не видел. Лилю с Фаей тоже не встречал, я ведь даже не знал, где они живут. Однажды случайно прослышал, что кто-то несколько раз звонил на судно, спрашивал Иннокентьева Бонча Бруевича, но вахтенный, понятное дело, не подумал, что это меня.

А я действительно изменился. Попадая в случайные гости, я уже не выбираю девушку покрасивее, а ищу место потеплее, желательно поближе к огню или горячей батарее. В последнее время полюбил бесцельные прогулки по городу. Обязательно с собакой. Бонч всегда идёт со мной рядом и несет в пасти мои меховые рукавицы. Погуляем немного – и в тепло. Пес у меня тоже теплолюбивый.

Олег Опрышко

Олег Васильевич Опрышко родился 18 августа 1951 года в Сибири, в Кемеровской области. Пять лет жил с родителями в Казахстане и учился в средней школе. В 1970 году приехал в Ленинград, где окончил Ленинградское речное училище. Работал электромехаником на судах Северо-Западного и Беломорско-Онежского речного пароходства. Последнее время работает электромехаником на судах Mediterranean Shipping Company. Начало творческой деятельности в 2003 г. – публикация рассказов в районной газете «Ладога», литературном сборнике «Родники». В том же году стал членом литературно-творческого объединения «Невские Берега». В 2005 г. – публикации рассказов в литературном сборнике «Мариенталь» и членство в союзе писателей Ленинградской области и С-Петербуга. В 2009 вышел первый сборник рассказов «Байки старого боцмана». Принят в члены Межрегионального Союза Писателей России.

Байки старого боцмана

Я вам так скажу, всякая животина на судне в радость, но рано или поздно, а списывать на берег их всё-таки приходиться, а иная и сама сбежит, но всегда их жалко и вспоминают о них с теплом.

Вот была однажды у нас собачонка, Жулькой звали. Чуть где к причалу встали, она сразу к трапу, вроде вахтенного матроса. Никого мимо не пропустит, всех облает. Ну, как бы документ спрашивает. А кто ж ей будет документ показывать, да она и прочитать то всё равно не сможет, хотя и умная была. Свой документ она всегда показывала. Приходят на судно врачи с проверкой, а собачонка тут как тут; они сразу спрашивают старпома: «А санитарный паспорт на собачку есть?» Да какой же у неё может быть паспорт, её ведь не из питомника взяли, а так, где-то в порту маленьким щенком подобрали, она и прижилась. Беленькая такая была. К ветеринару её вести ни у кого времени не было. Тут какой-то умник и сообразил документ ей оформить. Пузо у неё голое было; везде шерсть густая, пушистая, а на брюхе волосики реденькие. Может потому, что по трапам много бегала, да за ступеньки цеплялась, оттого и повытерлись. Ну, так вот, поставили ей, значит на брюхо судовую печать «Волго-Балт», да и научили по команде: «Жулька, документ», ложиться на пол и раскидывать лапы в стороны, чтоб значит, печать было лучше видно. Да, умная была собачонка. А на спиртное у неё был нюх, просто жуть. Видать кто-то давал винца сладенького, или пивка попробовать, а ей и понравилось. Где бы ни собрались по рюмочке выпить, (праздник какой или что другое) она тут как тут. Ляжет под дверью и скулит, а капитан заметит это, накроет всех, и премии как не бывало. Невозможно стало на судне выпить. Приходилось на каждой удобной стоянке, на берег уходить. Сбегают моряки магазин, возьмут чего надо для души, да и сядут где-нибудь неподалёку на бережку отдохнуть. Кроме вахты на судне никого не найдёшь. Так капитан стал Жульку на прогулку выводить. Будто бы она сама не погуляет. Выведет её на поводке и подначивает: «Ищи, Жулька, ищи». А чё искать-то. Она и сама вперёди его на запах бежит – думает, нальют ей. Да ей бы и налили, не жалко, но она и капитана на поводке притащит, а уж тут беды не миновать. Умная была собачонка, за то и пострадала. Списали её где-то на берег, хоть и жалко было. С тех пор собак на судне не заводили.

А как-то стояли на Одесском рейде. Далеко, миль десять от берега. Прилетел к нам волнистый попугайчик. Видать, сильно невмоготу ему у кого-то жить стало, если отважился на такой перелёт, или по своим родным заскучал, на родину подался, да силы не рассчитал. 3алетел в рубку и чирикнуть не может. Обрадовались ему все. Накормили, напоили, клетку быстренько соорудили. Решили на судне оставить. Это ж не собака, выдавать не будет. Через неделю смотрим, загрустил наш попугайчик. Толи опять по Родине загрустил, толи скучно одному. Решили ему в пару ещё одного на рынке купить, а кого покупать? Самка у нас или самец? Никто не знает. Штурмана говорят, надо по клюву смотреть. Если клюв горбатый, то это самец. Тоже мне орнитологи, это же птица, а на грузин. Механики – те больше по хвосту определяли, видать тоже знатоки большие. В общем, пришли к общему мнению, что это самка, и ей нужно купить самца. В первом же порту отправили гонца на рынок. Ну, там-то точно, без ошибок, продали ему самца. Подсадили его к нашей «самочке», а они никак дружить не хотят. Неделя, вторая проходит, драки у них каждый день. Ну, поняли мы что обмишурились, жалко стало пернатых, чего ж им у нас без самок мучиться. Подарили их в детский сад, где уже были попугайчики всякого полу.

Долго потом никакой животины не заводили, однако, как-то под осень грузились мы в Карелии лесом, не то для какого-то колхоза, не то для совхоза на юге России. Их представитель наблюдал за погрузкой, чтоб ни одного бревна на берегу не осталось, и должен был сопровождать груз до порта выгрузки. Отвечал, значит за сохранность груза. А куда он денется, ежели погружен да привязан найтовами. Посоветовали мы ему ехать домой отдыхать, а дней через десять встречать нас в Азове. Обрадовался он шибко. Как-никак, всё лето был на лесозаготовках, соскучился по жене.

– Я, – говорит, – вам за это поросёнка подарю.

Да зачем нам поросёнок, что у нас, свиноферма? Стали отговариваться, а он настаивает:

– Привезу и всё, а там сами решайте, что с ним делать, толи съесть, толи на откорм держать, если конечно помещение для него найдёте.

На наших судах не только что поросёнка, а на иных, целую свиноферму разместить можно. Проектировали-то их с учётом эксплуатации в военное время. На многих понаделали санпропускников. Это когда с палубы сначала заходишь в раздевалку, потом в душ, потом в одевалку, а уж, после этого, к каютам. Что б значит всю радиацию смыть.

Да, чего только не увидишь на флоте, а как называют суда, так об этом отдельную историю написать можно. Это ж как нужно с головой не дружить чтобы придумать названия вроде «Нижегородский комсомолец», или «Семьсот пятидесятилетие города Горького». Воистину горькая участь досталась тем, кому за границей приходилось произносить эту абракадабру по буквам на английском языке, А уж объяснить, сколько, в связи с этим, лет было Максиму Горькому, вообще никто не мог. Ленинградские лоцмана придумали прозвище покороче – «ТРИ ЧЕКУШКИ». А иначе, пока название судна выговоришь, так и язык сломать можно.

Пришли мы, значит, в Азов, а там нас уже встречает наш знакомый. Поправился, посвежел, видать на пользу отпуск пошёл. Груз проверил – всё в порядке, – и говорит:

– Пойдёмте, я вам подарок передам.

– Какой такой подарок? – мы уж и забыли, а он настаивает.

– Не везти же его обратно на свиноферму, там его давно списали, и теперь он будет только отчётность нарушать. Я ведь для него и документ выправил и корма привёз.

Принесли его на судно, поместили в приготовленное помещение, стали решать, что с ним делать. Чтобы на шашлыки пустить, об этом и речи нет. Он маленький, розовенький, тычется своим пятачком в колени да подставленные ладони, радуется жизни. А чего ему? Помещение досталось чистое, тёплое, еды вдоволь, внимание со всех сторон, всяко лучше, чем в свинарнике. Однако, животина хоть и с документом, но всё же не совсем обычная на судне. Вот раньше, на парусном да на военном флоте, это было делом привычным, а теперь кроме собак да кошек, пожалуй, что никого и не увидишь. Но по большому счёту разница-то не очень большая, только что не гавкает, зато как хрюкает! В общем, решили его оставить и назвать Шариком. И началась у него жизнь корабельная. Поначалу беспокоились, особенно матросы, которым вменили в обязанность убирать помещение, как никак свинья, слишком грязно будет, однако Шарик оказался на редкость чистюлей. В иной каюте грязи было больше чем в его помещении. Сделали ему корыто из двух отделений; одно для еды, а другое для воды, так он быстро во всём разобрался. Из одной половины ел, а в другую аккуратно складывал отработанное. Удивились мы тогда его сообразительности. Дальше – больше. Наш Шарик подрастал, и ближе к весне, его стали выпускать на палубу. Стеснительностью, при оправлении своих естественных надобностей, он поразил всех. Обследовав всю палубу, и укромные уголки он задом стал пятиться в один из них, оставив снаружи только свою умилённую мордочку и никто, ни за что не догадался бы, что он там делает, глядя на всех просто ангельским взором.

Каждый день общения с поросёнком приносил что-то новое. Как-то, на длинном переходе, разыгралась непогода. Три дня штормило. Волна шла бортовая и судно сильно раскачивало. В такую погоду немного находится желающих что-нибудь поесть, кроме разве что солёненького. Волны сильно заливали палубу, и ни у кого не было желания заниматься поросёнком. Да это было и не безопасно. Наконец дошли до порта и встали к причалу. Утром нашего Шарика выпустили на прогулку. На удивление, его помещение было вполне чистым, хотя весь оставленный корм съеден. Никто не побеспокоился, что первым делом надо бы его накормить.

Да, так вот, не прошло и получаса как со стороны камбуза, привычный уклад тихой жизни разорвал дикий крик повара: «Посмотрите! Посмотрите, что эта скотина наделала».

А что эта скотина могла наделать? Побродив по палубе, и, не найдя там ничего съестного, поросёнок забрёл в жилую надстройку; чего никогда не делал ни до, ни после этого; и, найдя по запаху камбуз, оставил там свой трёхдневный автограф, прямо посредине почти стерильного помещения. Так мы узнали, что животина наша, существо вполне разумное и с характером.

Наступило лето. Почти ежедневные помывки палубы доставляли поросёнку истинное удовольствие. Нагревшись на раскалённой палубе, он сам помогал боцману вытаскивать шланг, уцепившись за него зубами, и блаженствовал когда его, не только обливали водой, но и тёрли палубной щёткой. Радость от общения была обоюдной, как со стороны поросёнка, так и со стороны членов экипажа. У каждого находилось время поиграть с ним, и это существенно влияло на психологическую обстановку, несомненно, улучшая её. Со временем, Шарик стал помогать и вахтенному матросу у трапа. Встречая посетителей, он недовольно похрюкивал, если его желание пообщаться, и как бы рассказать о своей счастливой судьбе, было проигнорировано, хотя, это случалось довольно редко. Всякий пришедший вначале удивлялся, а потом, почёсыванием Шарика за ухом, вроде предъявлял свою визитную карточку, что он свой.

Однако больше всего Шарику нравилось сопровождать капитана, когда тот, занимаясь спортом, ежедневно пробегал по палубе не менее тридцати кругов. И как только у него голова не кружилась от этакой круговерти? Вот и поросёнок, пристраивался за ним, и бегал вдоль борта, огибая кнехты, от бака до надстройки, набирая при этом приличную скорость. Переход на новый курс требовал определённой сноровки. Чтобы затормозить, он вытягивал вперёд задние ноги, садясь при этом на зад, и скользил по шершавой палубе, что позволяло ему затормозить, быстро развернуться и продолжать бег в другом направлении. Так, друг за дружкой, они и бегают, олимпийцы доморощенные.

Во многих портах, куда мы заходили часто, портовые начальники, что поменьше рангом, уже знали о нашем Шарике, но как нормальные люди, внимания на это не обращали. Какое им дело лает Шарик или хрюкает, судно то каботажное, дальше России не уйдёт, так что незаконного экспорта мяса не предвидится, и международных конвенций по торговли мы не нарушим. Однако, однажды под вечер, встали мы у причала в Ильи-чёвске, и надо же на беду, не то начальник таможни, не то кто-то из его заместителей, прогуливался вдоль причала. Ему бы положено на машине ездить, а тут угораздило его пешком, да ещё вдоль нашего борта проходить. Шарик у трапа за фальшбортом стоит. Заметил приближающегося, разодетого в новую форму чиновника, и ждёт, когда ему внимание окажут. Но чиновник, задумавшись о чём-то своём, прошёл мимо трапа. Поросёнок, не дождавшись визитёра, высунул на секунду свою морду в клюз, и недовольно хрюкнул вдогонку. Шедший по причалу слегка приостановился, повертел головой и продолжил свой неспешный шаг. Но не тут-то было. Задетый за живое Шарик, побрёл за ним по палубе, скрываясь за фальшбортом. Дойдя до следующего кнехта, он снова на мгновение высунул морду в клюз, и вновь недовольно хрюкнул. Таможенник остановился, оглянулся назад, посмотрел на судно, но, ничего не заметив, мотнул головой и пошёл дальше.

У последнего кнехта поросёнок выставил своё рыло в клюз, и, видимо в сердцах, по-своему, обругал чиновника. Тот остановился и, увидев то, что ему до этого только вроде мерещилось, поспешным шагом направился обратно к трапу.

– Что это у вас за безобразие, где капитан? – устроил он разнос вахтенному штурману.

– Какое такое безобразие, господин офицер? Вахта на месте, на судне порядок, а капитан у диспетчера, – доложил тот.

– Развели безобразие, что это у вас тут за свинство?

– Это не свинство, а сторожевой пёс Шарик, господин офицер, – невозмутимо отвечает штурман. (Начальство то не его прямое, ну и гуляло бы оно подальше).

– Что вы тут из меня идиота делайте, чей поросёнок?

– Извините, господин офицер, не знаю Вашего нового звания, каботажники мы, – отвечает штурман, – насчёт идиота, так это не по нашему профилю, а что свинка бегает, так она наша и давно у нас живёт, это, так сказать, подарок. А где написано, что нельзя свиней на судне держать. Сами знаете, сейчас перестройка, и все, что не запрещено, то разрешено, а у поросёнка и санитарный паспорт есть, всё в порядке, могу показать.

Хотел, было, таможенник что-то возразить, да видимо одумался. Действительно, нигде не записано, что свиней на судне держать нельзя. Махнул рукой, улыбнулся и говорит:

– Всякое видел, а такое впервые, – повернулся и пошёл своей дорогой.

Вскоре наш капитан вернулся от диспетчера. Пора, говорит, что-то с поросёнком делать. Видимо, ему там всё же вставили чоп.

Поросёнок к тому времени набрал больше ста килограммов живого веса, и жить ему в своём помещении стало тесновато. Уж больно оно было узкое. Зайдёт туда животина и стоит, будто корова в доильном аппарате «Ёлочка», ни развернуться, ни повернуться. Пришлось ему научиться, задом назад сдавать. В общем, проблема встала серьёзная. Что бы самим забить животное, так на это ни у кого рука не поднималась. Решили, было продать его, уже и покупателя нашли, да опять незадача, как его через проходную режимного порта вывести. Там у них и мышь без документов не проскочит, а тут целый поросёнок. Отберут да посадят в кутузку. В общем, никто не решился вывести его на поводке, дабы не накликать беду. Озаботились все не на шутку, однако, вскоре всё разрешилось само собой.

Прислали нам нового старшего механика, а он заядлым охотником был.

– Я, – говорит, – за пятнадцать минут лося разделываю, а из вашего поросёнка в раз шашлыков понаделаю. Жаль только, что ружья у меня с собою нет. Поросят то я ни разу не резал, но слышал, что их нужно сначала оглушить.

Не стали мы его слушать, а только сказали:

– Сам напросился, сам и исполняй, а нас в это злодейство не вмешивай.

Выбрал он время, когда стояли на рейде на реке Днестр, и с утра пораньше, пока все еще спали, пошел на охоту, вооружившись кувалдой и ножом. Прошло около получаса. Возникшая на палубе возня переросла в настоящий шум, с топотом и грохотом, который привлёк внимание моряков. Заинтересованные, они собрались выяснить его происхождение.

Да чего же тут выяснять-то. Вахтенный штурман, стоявший в дверном проёме, будто Озеров, комментировал происходящее на палубе.

Стармех, этот горе охотник, бегал с кувалдой вокруг трюма, а поросёнок преследовал его, норовя подцепить рылом под зад. Когда это ему удавалось, дед слегка подпрыгивал, и, ускоряя движение, стучал кувалдой куда попало. Дело принимало серьёзный оборот. Стармеху явно требовалась помощь, чтобы утихомирить животное, но никто не спешил этого делать и из-за жалости к поросёнку, и от комичности зрелища. Насмеявшись вдоволь, стали потихоньку выходить на палубу. Увидев, что соотношение сил становится не в его пользу, Шарик остановился у открытого лоцманского портика. Не раз, наблюдавший за купающимися моряками он, по их примеру, неожиданно прыгнул в воду. Все бросились к борту. Поросёнок, задравши голову, уверенно плыл к берегу. Шлюпочную тревогу решили не объявлять, Бог ему жизнь дал, пусть он и решит его судьбу, а мы только подбадривали пловца восторженными возгласами. До берега проплыть оставалось совсем немного.

Пороги

«Надо быть в меру ленивым, чтобы не делать лишнюю работу» – любил повторять вахтенный начальник, однако эти наставления, видимо, не пошли мотористу впрок. Ему бы отремонтировать шланг да накачать воды насосом, дел-то всего минут на пятнадцать, а он…. Вот уже с полчаса моторист пытался освободиться от верёвки, закреплённой удавкой на запястье. На другом конце капронового фалиня находилось ведро, вытащить которое из кильватерной струи никак не удавалось. Отступая от л верного ограждения назад, он подтаскивал ведро под самую корму, но чем ближе, тем сильнее становился напор воды, и последние два-три метра никак не удавалось одолеть. Намаявшись, обессиленный он, навалившись на леер, отдыхал и прикидывал каким образом освободиться от ведра. Как назло ни ножа, ни зажигалки с собой нет, похлопав свободной рукой себя по карманам, с сожалением выяснил он. О том чтобы вытащить ведро, он уже не думал. Одному это не сделать, а помощи ждать неоткуда. Вахтенный начальник – дублёр капитана, ещё одна живая душа, находился в ходовой рубке и управлял судном. Небольшой танкер, бывший когда-то речным трамвайчиком, спускался вниз по реке к Финляндскому мосту.

– Вот же ё, и, р, с, т и весь русский алфавит, – негодовал моторист, – надо ж так вляпаться. И сколько ещё у меня хватит сил держаться. Ну, минут десять-пятнадцать, не больше, а дальше что? Неужели конец? Нет, так не бывает, всё в жизни должно иметь какое-то назначение, иначе для чего он прожил свои восемнадцать лет, так и не успев ничего добиться или совершить нечто такое, что оправдывало бы его прежнее существование.

Да у него и не было ещё никакой возможности хоть как-то проявить себя. Родился, учился, вот, пожалуй, и всё, ну, ещё приехал в Ленинград.

* * *

А приехал Валерка в Ленинград три года назад, покинув порог родного дома. После окончания десяти классов, поступил учиться на штурманское отделение речного училища сразу на второй курс, (аттестат о среднем образовании у него уже был). Через два месяца успешной учёбы сильно простудился и заболел. Пролежал в больнице более двух месяцев и выписался после нового года, когда первая сессия закончилась. Пришлось ему брать академический отпуск. Вернулся Валерка в училище в начале мая. Пока прошёл медкомиссию, оформил восстановительные документы, – первокурсники сдали экзамены и собирались ехать на практику. Вот в одну из групп, отъезжающих первыми, его и зачислили. Всё бы хорошо, однако, перед самой отправкой на судно, когда все курсанты с чемоданами грузились в машину, к нему подошёл командир роты и, отведя в сторону, сообщил, что видимо его, Валеркина, карьера в училище закончилась. Начальник медицинской службы училища добился отчисления его по состоянию здоровья.

– Я пытался отстоять тебя, – с сочувствием объяснил командир, – но ничего не вышло. Все курсанты уже разместились в машине и она, мигнув жёлтыми огоньками сигналов, скрылась за поворотом, а Валерка, ошеломлённый услышанным, с горечью в сердце и слезой на глазах, остался стоять на пороге, уже не родного училища. Он чувствовал, что это не справедливо, что его обманули, но где искать правду и справедливость он не знал.

– Сухих, – окликнул его командир отделения, – ты чего здесь стоишь? Знаю, что тебя отчислили, но это не конец света. Пойдем со мной, потолкуем.

– Рассказывай, какие у тебя планы? – спросил командир, когда они пришли в его кабинет.

– Какие там планы, на работу бы устроиться, так у меня прописки нет. Обратно домой ехать, – денег на дорогу нет, да и учиться мне всё равно где-то надо.

– Ну, раз так, считай, что тебе повезло. С завтрашнего дня я перехожу начальником вечерне-заочного отделения. Пиши заявление, а документы твои из канцелярии я сам заберу. И с работой, я думаю, что-нибудь придумаем.

Посмотрев в записную книжку, он поднял трубку телефонного аппарата и набрал номер.

– Иван Данилович, – после приветствия обратился он к абоненту на другом конце провода, – тут такое дело, у меня курсант по семейным обстоятельствам переходит с дневного на вечерне-заочное отделение, – покривил душой начальник, не называя истинную причину перехода, – надо его на работу устроить. Иногородний…. без прописки… так я его направляю к тебе… ну, спасибо выручил, – поблагодарил он собеседника и положил трубку.

Так, в одночасье, изменилась Валеркина судьба, и он стал работать в Ленинградском речном порту. Было это два года назад. С тех пор много воды утекло. Валерка продолжал учиться в училище и эту навигацию работал мотористом на танкере.

* * *

С полчаса назад Валерка, собрав шланги после бункеровки плавкрана, поднялся в ходовую рубку.

– Ну что, вроде бы все заявки на сегодня выполнили? – не то спросил, не то констатировал он.

– Пожалуй, что так, – согласился штурман, – пока добежим до «СЗ», да забункеруемся, раньше одиннадцати часов не управимся, а там и разводка на носу.

– Володя, а может свежей воды в бак накачать? – предложил моторист, – здесь она почище, чем в городе, пока дойдем – нагреется, вечером тёплой водичкой помоемся.

– Иди, только проверь рабочий шланг, по-моему, его надо отремонтировать, сменщики передали, что он порван.

– Ну, нет, они порвали, пусть сами и делают, я быстрее так, ведёрком натаскаю, – ответил моторист.

– Смотри, новое ведро не утопи, да сам за борт не нырни, – предостерёг вахтенный начальник. Ведёрко-то на коротком поводке под самую корму бросай, – добавил он, однако моторист, уже выскочивший на палубу, не услышал последних наставлений.

Судно спускалось по течению реки. Его низкая кормовая часть нависала над водой, бурлящей за кормой. Под самой кормой и в метре за ней вода, образуя воронку, уходила вниз, а затем, выбрасываемая винтом, мощной струёй поднималась из глубины на поверхность, служа как бы упором, отталкиваясь от которого судно двигалось вперёд. Вот в это разряжённое пространство под кормой забрасывали ведро, когда необходимо было набрать воды на ходу.

Привязав, на всякий случай, верёвку за леерное ограждение, Валерка наклонился, и, держа ведро за душку, ловко зачерпнул им воды.

– Не так и сложно, – отвязывая верёвку от леера, подумал он, до этого только видевший как это делали опытные моряки.

Зачерпнув ведром пару раз, он решил, что привязывать верёвку к лееру совсем не обязательно, куда проще просто держать её в руке.

– Пожалуй, так не потеряю ведро, решил он, накидывая конец верёвки удавкой на запястье и, свесившись за борт, в очередной раз нагнулся за водой. Судно качнуло на волне и наполненное водой ведро, выскочив из руки, нырнуло под корпус. Вот зараза, только бы не намоталась на винт, – мелькнула мысль и, отпрянув назад, Валерка стал быстро выбирать верёвку, однако ведро, попавшее в кильватерную струю, резко натянуло её. Распустившись на всю пятиметровую длину и, затянув удавку на руке, она с силой потащила его за собой. Если бы не крепкое леерное ограждение, сваренное из двухдюймовых труб, быть бы ему за бортом…

* * *

– Вот наказание-то, – сетовал на себя Валерка, – должен же быть какой-то выход.

Он был абсолютно уверен, что до сих пор в его жизни случайных событий не происходило, и это досадное происшествие также должно иметь свою логику, но пока… леер больно давил на грудь. Немного отдохнув, Валерка снова и снова отступал назад, ложился на палубу, вытянувшись во весь рост и упирался ногами в ограждение, но через несколько минут, ноги подгибались, он наклонялся вперёд и складывался, будто меха гармошки. Кисть руки, сдавленная верёвкой, вначале была красной, но теперь посинела, а мышцы, уставшие от напряжения, не могли больше сдерживать натяжение верёвки. Растянутые сухожилия начинали болеть всё сильнее.

– Если Володя добавит оборотов на двигатель, то мне не выдержать, придётся прыгать за борт, в холодную воду. Она и летом не была тёплой, а сейчас, и вовсе, ледяная, – прикидывал он возможные варианты.

– Если уж прыгать за борт, так лучше всего в Ивановских порогах, там и с дежурного поста могут заметить, и ближе всего до берега. Течение в порогах конечно сильное, но оно сваливает вправо, на луду, – вспоминал Валерка лоцию реки Невы. По крайней мере, это последний шанс.

Случись Валерке оказаться за бортом ещё полчаса назад, он был уверен, что легко бы добрался до берега даже в холодной воде и одежде, но теперь, изрядно уставший, сильно сомневался в благополучном исходе.

– Ну, всё, потяну последний раз, а если ничего не получится, буду прыгать.

Валерка отступил назад, вновь завалился на спину и упёрся ногами в леерное ограждение. Боль в руке становилась невыносимой. Чтобы как-то ослабить её, он продолжал одной ногой упираться в леер, а другой старался обвить, натянутую как струна верёвку. Кильватерная струя стала отклоняться в сторону, судно слегка накренилось влево, и Валерка почувствовал, что натяжение верёвки немного ослабло. Наконец-то ему удалось зацепить ступнёй фалинь и завести его под низ леера.

– Господи, – неожиданно подумал Валерка, – давно я Тебе обещал, но на этот раз точно, если выберусь из этой передряги, обязательно окрещусь.

Изо всех сил, прижимая ступнёй верёвку в стык леера и опорной стойки, он почувствовал, что натяжение фалиня ослабло. Валерка подался вперёд, и, ослабив петлю удавки, свободной рукой скинул её с запястья. Посиневшая ранее кисть руки мгновенно распухла и стала похожей на надутую резиновую перчатку, а на запястье, чёрной полосой, проявился рифлёный след от капронового фалиня. Валерка взвыл от боли. Будучи не в силах подняться на ноги он на карачках пополз в ходовую рубку. Самое узкое место порогов миновали, и мотор натужено загудел. Пройдя Ивановские пороги, штурман добавил оборотов на двигатель.

Неделю спустя, стоя на пороге Александро-Невской лавры, Валерка размышлял: «надо ли ему креститься, заходя в храм Божий, если он, Валерка, ещё не окрещён?»

Решив, что, наверное, нет, он снял фуражку и вошёл в церковь.

Жертва «перестройки»

Отпуск закончился так быстро, что, кажется, его не было вовсе. Время, проведённое с внуками на даче, пролетело незаметно и от этого становилось грустно. Необходимость работать, находясь на пенсии, чтобы хоть изредка радовать внуков дорогими подарками, слегка огорчала. Однако на этот раз, горькая пилюля возвращения к работе, для старшего механика была подслащена тем, что плановый ремонт судна лег на плечи его коллеги – подменного механика – молодого и талантливого специалиста. Этот ремонт был для него испытанием. Будучи до сих пор только помощником механика, ему не представлялась возможности самостоятельно принимать ответственные решения, но теперь, выдвинутый Владимиром Ивановичем на должность старшего механика, он полностью реализовывал свои возможности. Мысль о продвижении помощника возникла не случайно. Полгода назад, он, проработавший на судне более трёх лет, получил диплом о высшем образовании и вернулся из отпуска.

– Фёдор, у тебя логарифмическая линейка есть? – Полушутя, полусерьезно спросил его капитан.

– А что, Василий Павлович, в буфет орехи завезли? – Ответил Фёдор вопросом на вопрос.

Улыбнувшись, Владимир Иванович, стоявший поодаль, подумал: «Пожалуй, пора ему становиться дедом, свои интересы сумеет отстоять». Размышляя об этом, он вспомнил свои молодые годы: как он поступал в мореходку, куда его, после сдачи всех экзаменов не хотели брать из-за его малого роста. Тогда кто-то в приемной комиссии сказал, что малый рост для механика не помеха – везде залезет – а это немаловажно в стесненных условиях машинного отделения. Действительно – малый рост не помеха, а каково было на ремонте Федору, человеку высокому, чуть ниже двух метров роста.

Однако молодой механик успешно справился с обязанностями, и только один нюанс вызывал у него сомнение в правильности принятого решения. Это касалось модернизации мебели в каюте. Старая кровать, узкая и низкая, его ужасно раздражала, – он и заказал переделать её.

Столяр, на свой манер, всякую модернизацию, ещё задолго до того как это слово вошло в лексикон наших политиков, называл перестройкой.

– Ну, так чего тут надо перестраивать? – спросил он механика, приступая к работе, и будучи сам человеком достаточно высоким, выполнил все согласно заказу. В итоге, это сооружение стало похожим на арену высотою со стол. Только сейчас, готовясь к сдаче дел, Фёдор обратил на это внимание.

– Н-да. Для «старика» кровать, пожалуй, высоковата будет.

Прибыв на судно, Владимир Иванович был настолько занят, что не нашлось времени зайти в спальню, посмотреть, что и как там переделали. Только к вечеру оба механика, утомлённые служебными делами, добрались до каюты.

– Ну, что Фёдор, акт передачи будешь класть, или ставить на стол?

– Обижаешь, Владимир Иванович, всё уже давно стоит и налито.

Они подписали документы и по традиции отметили это мероприятие. То ли сказалась усталость, или разница весовых категорий, однако после второго стакана «Столичной», Владимир Иванович не мог не только сидеть, но и говорить. Обеспокоенный этим, подменный механик отнёс его на новую кровать и, уложив, подумал ещё раз: «да….. или кровать действительно великовата, или „старик“ мелковат».

Открыв, для быстрого проветривания помещения, иллюминаторы в спальне и кабинете он, с чувством выполненного долга, убыл с судна.

Стоянка в порту заканчивалась и через пару часов, судно вышло в рейс. Погода в море начала портиться. Часам к трём ночи шторм разыгрался нешуточный. Пошел сильный дождь, а при очередной смене курса, холодный осенний ветер, став встречным, со свистом ворвался в открытые иллюминаторы. Ливень и волны, захлёстывающие судно, очень быстро залили каюту до такой степени, что вода стала проникать через комингс в коридор. Пробуждение Владимира Ивановича наступало медленно. Вначале, до его затуманенного сознания, дошло, что очень холодно и мокро. Попытки закрыться от пронизывающего холода, спрятавшись под подушку, успехом не увенчались. Будто огонёк во мраке, из глубины его полусонного сознания пробивалась мысль: – здесь что-то не так, в тёплой, уютной каюте этого быть не должно.

Леденящий душу и тело холод способствовал пробуждению. Оно ещё полностью не наступило, но уже позволило установить, что вокруг кромешная тьма, сырость, всё ходит ходуном. Воспалённый мозг рисовал картины происшествия, одну страшнее другой. Необходимо принимать хоть какие-нибудь меры для спасения решил он. Тело механика, исполняя волю его сознания, приняло сидячее положение. Ощупывая руками вокруг и не находя ничего, кроме мокрой опоры под собой и пустоты под свисающими ногами, он, инстинктивно, поджал их и стал ощупывать себя. Вроде всё в порядке: голова, руки, ноги на месте, нигде не болит, – это слегка обрадовало его. Занявшись исследованием окружающего пространства, он проползал, как ему показалось, целую вечность. Не обнаружив ничего существенного – подполз к самому краю кровати и, опустив руки, пошарил вокруг. Внизу была бездна. Набравшись храбрости, он, лёжа на животе, свесил ноги, но, едва коснувшись пальцами ледяной воды, отдёрнул их. Механик снова уселся и стал лихорадочно соображать. Пожалуй, его худшие предположения сбываются. Судно действительно утонуло, а его, чудом спасшегося на каком-то понтоне, несёт неизвестно куда. В море шторм, сигнальных средств – нет, никаких запасов – нет, шансы к спасению своими силами незначительны. Всё. Это конец. Панический страх полностью овладел им. Сложив руки рупором, он закричал, что есть мочи: «спасите…. помогите…. тону…».

Смежной с каютой механика была каюта капитана, спальня и кровать которого находились прямо за переборкой. Услышав истошные вопли, капитан, недавно заснувший, не сразу отреагировал на этот призыв. Его сознание также пыталось контролировать ситуацию, – что за крики, кто кричит, если тонет, то почему он один, а не мы все, – промелькнула где-то слышанная фраза, – где вахтенный штурман, почему не объявляют тревогу?

Эти вопросы пока оставались без ответа. Капитан хорошо знал своего помощника, находящегося сейчас на вахте, сообразительности ему не занимать. Поэтому бездействие штурмана удивляло. Из-за переборки вновь донеслись истошные призывы о помощи. Капитан вскочил с кровати. Цепляясь за переборки, так как качка усилилась, – а крен достигал 20–25 градусов с борта на борт, – рванулся в коридор.

– Утопленник, твою душу мать! Сейчас я тебя вытащу, – разразился он тирадой в адрес возмутителя спокойствия. Дверь каюты стармеха оказалась запертой, а из-под неё вытекала холодная вода. Вновь из каюты донеслись призывы о помощи. Это подтолкнуло капитана, для привлечения внимания вахтенного штурмана, использовать ближайшую кнопку сигнализации, которой оказался ручной пожарный извещатель, передающий сигнал о пожаре в ходовую рубку. Справедливо предположив, раз механик до сих пор не утонул, то сможет подождать ещё немного, капитан отправился в свою каюту, чтобы одеться.

В это время вахтенный штурман, получив сигнал о пожаре, позвонил капитану и объявил тревогу. Вскоре аварийная партия прибыла на место и, взломав дверь, подклиненную упавшим стулом, проникла в каюту механика. Через открытые иллюминаторы потоки воды заливали помещение. Стармех сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на вошедших спасителей обезумевшим взглядом. Он был не в силах произнести ни слова то ли от усталости, то ли от захлестнувшей его радости спасения. После выяснения всех обстоятельств, Владимира Ивановича, за глаза, стали называть «жертвой перестройки».

1979 год. «Балтийский-48».

Станислав Змачинский

Станислав Эдуардович Змачинский, родился в 1946 году в Варшаве в семье офицера Войска Польского, поляк. В 1954 году, в связи с переводом отца к новому месту службы в Советскую Армию, переехал с семьёй в Советский Союз. Жил в Ленинграде. В 1970 году закончил Высшее Военно-Морское Училище имени М.В.Фрунзе по специальности «Корабельные зенитные управляемые ракеты и артиллерийское вооружение». Служил офицером на эскадренном миноносце «Находчивый», на крейсерах «Жданов», «Михаил Кутузов», в штабе соединения надводных кораблей Краснознамённого Черноморского Флота. В 1981 году в звании капитан-лейтенанта уволился в запас. Работал докером в Севастопольском морском рыбном порту, водителем грузовика, матросом буксира в Ленинградском морском торговом порту, более 20 лет работал водителем городского автобуса в Санкт-Петербурге. Трое взрослых детей. Сейчас – на пенсии.

Хитростью хитрость поправ…

Произошло это событие на крейсере давным-давно, лет около сорока тому.

Главных действующих лиц в действующих списках уже не числится, поэтому, если автор невольно исказил какие-либо незначительные детали, то им это уже безразлично. Да простит Всевышний меня, недостойного! Корабельная служба накладывает на человека свой твердый отпечаток, штамп, если угодно, меняет его внешность и внутренний мир. Не хочу копаться во всех перипетиях, переменах, происходящих во внутреннем мире моряка, долгое время служившего на море. Но даже на фоне остальных он выделяется непередаваемым «шармом», мировоззрением, да всем, чем угодно. Не знаю, правда ли, но, говорят, что в Великобритании человек, прослуживший на море больше определенного срока, не может по закону участвовать в выборах.

Но перейдём к нашей к теме. В соседних каютах проживали два начальника служб: начальник медицинской службы – майор и начальник другой службы – капитан третьего ранга. Оба считали месяцы, оставшиеся до выхода в запас, у обоих определенные места, как говорят, густо поросли толстым слоем ракушек. Оба наших персонажа были немногословны, рассудительны, спокойны, иногда даже чересчур. Служба у них шла ровно, неожиданностей на горизонте не предвиделось. Жили оба размеренной жизнью, особо тесно между собой не общаясь. Были равны и в росте, и в звании.

Надо заметить, что один из них, каптри, имел тщательно скрываемую от окружающих постыдную привычку – подглядывать за соседом-майором. Наблюдение он вел через отверстия в переборке от вывалившихся заклепок. Каптри понимал всю постыдность этой привычки, но переломить себя не мог. Это действо доставляло какое-то чарующее наслаждение, давало даже некое, как ему казалось, чувство превосходства над соседом.

Жил-был, жил-был каптри, подсматривал, подсматривал и выявил закономерность: по ежедневному извещению по внутри-корабельной трансляции «Команде обедать» доктор доставал из сейфа (что особенно возмущало, даже заставляло завидовать и внутренне содрогаться) бутыль с прозрачной жидкостью, наливал полстакана вышеозначенной, убирал бутыль в сейф, употреблял содержимое во внутрь и отправлялся в кают-компанию на обед. Эти развращающие действия майора медицинской службы выводили соседа из состояния душевного равновесия. Душа его трепетала, морщилась от неутоленной жажды. Желание росло, мысли стремительно проносились в воспаленном мозгу. И что ты, читатель, думаешь? Хитроумный выход был найден! Эврика! В очередной раз, отследив действия майора по подготовке к проведению «глотательной операции», в момент закрывания доктором сейфа, каптри бросился к телефону. Четко представившись подошедшему в соседней каюте к аппарату доктору, доложил: «Товарищ майор! Говорит рассыльный командира матрос Козюлькин! Командир НЕМЕДЛЕННО вызывает вас к себе в каюту!

– Есть! – ответил майор и опрометью бросился по вызову. Каптри молниеносно заскочил в опустевшую докторскую каюту, без промедления опрокинул вовнутрь стакан и отправился в кают-компанию обедать.

Сложно описать состояние доктора, когда в ответ на доклад о прибытии он услышал от командира корабля нечто типа: „С чего это я должен тебя вызывать?! Ты же не девушка по вызову“. В расстроенных чувствах он вернулся в каюту завершить прерванный неожиданным звонком ритуал, но, увы, – стакан был пуст! Свалившиеся откуда ни возьмись неприятности, „вежливое послание“ кэпа, обидное, непонятное исчезновение отмеренного „шила“, резко усилили мозговую деятельность пострадавшего майора.

Смутно догадываясь о произошедших только что событиях, он составил в уме примерный план по выявлению злоумышленника. В случае успеха незамедлительно должно было последовать жестокое отмщение, дающее суровый урок на будущее коварному злоумышленнику.

Доктор вихрем ворвался в кают-компанию, на глазах у изумленных такой прытью обедавших офицеров подлетел к старпому и прерывающимся голосом доложил:

– Товарищ капитан второго ранга! На корабле ЧП! Кто-то выпил в моей каюте дихлорэтан, который я приготовил для перевязок и хотел отнести в амбулаторию!

Старпом от этого известия впал в ступор, в кают-компании повисла звенящая тишина… Майор подлетел к телефону и закричал в трубку:

– Дежурный по кораблю! Немедленно по всем линиям трансляции дайте команду: „Выпившему жидкость в каюте… немедленно прибыть в амбулаторию! Медицинской службе – БОЕВАЯ ТРЕВОГА!“

Злодей каптри, оценив в мгновение сложившуюся обстановку, с закушенной непроизвольно во рту ложкой, вылетел из кают-компании и мгновенно растворился в направлении амбулатории. Перелетев через комингс амбулатории, он заорал, переходя на визг:

– Скорее, спасите, делайте что-нибудь! Умираю!

Прибывший следом начальник медицинской службы вступил в руководство действиями подчиненных по “спасению» отравившегося дихлорэтаном.

В течение всего обеденного перерыва все десять матросов-медиков проводили мероприятия, положенные в случаях отравлений: вливали в каптри несметное количество воды с марганцовкой, выносили обрезы, полные жижи, исторгнутой из чрева злодея, ставили клизмы и убирали продукты, увидевшие после этого белый свет. Амбулатория, особенно палуба в ней, напоминали прачечную после стирки.

Наконец, аврал закончился: матросы завершают приборку, майор с серьезным видом заполняет какие-то бумаги. Каптри, совершенно обессиленный, не могущий пошевелиться, спрашивает у доктора: “Доктор, скажи мне правду – я буду жить?” Доктор, сняв очки и оторвавшись от бумаг, членораздельно произносит: “Жить? – возможно, но чужой спирт больше никогда пить не будешь!” Тело каптри содрогнулось от невольной конвульсии: “Так что, там был спирт?”!

– А ты и не почувствовал? – ехидно спросил доктор, – приходи завтра – будем лечить потерю вкусовых ощущений.

Диверсия

Однажды жарким воскресным днем я томился в тенечке на Минной стенке в ожидании баркаса, лениво поедая мороженое, купленное тут же в ларьке. Баркас не появлялся, ожидание затягивалось, начинало клонить в сон. Я, не поддаваясь сладким чарам Морфея, несколько раз ходил за мороженым. Мороженщица, здоровенная тетка, неопределенного возраста с ярким маникюром, крашеная, с толстым слоем “штукатурки” на подвижной, выразительной физиономии звалась Машкой. Она торговала здесь мороженым, очевидно, с девичества. Машка все и обо всех (тоже все) знала, и ее знала вся дивизия. Свое “ветеранство” Машка однажды подтвердила весьма оригинально: матрос, перед которым она неожиданно захлопнула на обед окошко, охарактеризовал ее распространенным русским словом. Машка, услышав это, мгновенно высунулась по пояс из ларька и подняла визг на всю Минную:

– Это кто б…ь? Кто б…ь? Это я б…ь? Сопляк! Я еще лейтенанту Саакяну давала! А он сейчас в адмиралах ходит! А ты говоришь – б…ь!

Надо заметить, что в это время лейтенант Саакян действительно был уже вице-адмиралом, начальником штаба флота. Все, кому посчастливилось слышать Машкино “соло”, смеялись до колик. Этот эпизод передавался из поколения в поколение моряков. Машка была “реликвией” дивизии кораблей и деться от этого никуда было нельзя.

В какой-то момент мне показалось, что на Минной стенке что-то происходит. Я огляделся вокруг: на причале стали появляться адмиралы, офицеры из штаба флота. Их становилось все больше и больше. Автомобили, их привозившие, выстроились во внушительный ряд. Все прибывшие почему-то сначала поднимались на борт пришвартованного к стенке миноносца, затем, спустившись по сходне на причал, образовали что-то похожее на тихо гомонящую толпу.

Вездесущая Машка, покинув ларёк, проплыла по причалу, потерлась около высокопоставленной толпы, пообнималась с некоторыми её представителями и, вернувшись к ларьку, с заговорщицки-важным видом изрекла:

– Ужас!!! У пушки ствол отпилили!!!

Наша реакция была неопределенной: Машка – она Машка и есть… В центре штабной толпы что-то творилось. По рассерженным, злобным голосам, ненормативной лексике можно было смело сделать вывод, что в центре находится некий “объект”, из-за которого съехалось на причал такое количество высокого начальства, и сейчас для него наступил “час истины”.

Садясь в подошедший баркас я спросил у дежурного по Минной стенке, моего однокашника, что происходит.

– Два идиота-политработника то ли сдвинулись по фазе, то ли пошутили, доложили в штаб флота, что на миноносце – диверсия: якобы кто-то отпилил на носовой артиллерийской установке СМ-20-ЗИФ один из четырех стволов. Понаехали штабные – все стволы на месте. Ну, теперь их порют по выкройке!

Засмеявшись, я спрыгнул в баркас и отправился на корабль. Смысл происшествия стал ясен позже, когда слухи волной разошлись по дивизии. Произошло следующее: замполит командира миноносца в субботу запретил сход на берег лейтенанту, командиру зенитной батареи, из-за неготовности того к предстоящим в понедельник политическим занятиям с личным составом. Лейтенант в воскресенье перед обедом попытался представить конспект занятия, но замполит забраковал конспект, списанный с классиков марксизма-ленинизма, и оставил “литёху” без берега, любезно предоставив тому оставшееся воскресное время для подготовки к политзанятиям и для повышения уровня политической сознательности. Комбат на такую заботу зама обиделся и решил в свою очередь приподнять уровень знаний замполита в артиллерии. Пользуясь воскресным безлюдьем, он с помощью приспособления для искусственного отката ствола откатил назад один из четырех стволов, стоящей на носовой надстройке 45-мм артустановки, свинтил со ствола пламегаситель. Получилась экстравагантная картинка: три ствола – одинаковой длины, с пламегасителями (пламегаситель – раструб на дульном срезе ствола, как у пулемета Дегтярева), а четвёртый – сантиметров на 30 короче всех и ровно как бы обрезан, без раструба. Знающему человеку – всё понятно, ну а политработнику можно внушить что угодно. Поэтому, проникнув в каюту отдыхавшего в сладкой послеобеденной неге замполита, лейтенант зловеще доложил: “Товарищ капитан 3 ранга! На корабле – диверсия! У пушки ствол отпилили!!!” От полученного известия замполит побелел как полотнище военно-морского флага. Без обуви, в носках, побежал за лейтенантом на бак. Увидев подготовленную для него артустановку, затрясся и, икая от страха, помчался в политотдел, в двух шагах от которого был ошвартован миноносец. Вернулся на корабль он с дежурным по политотделу, тоже капитаном 3 ранга. Увиденное произвело на второго политработника неописуемое впечатление. Вдвоём, наперегонки, наши политбойцы рванули как на олимпийской стометровке в политотдел к телефону, чтобы доложить дежурному по политуправлению флота о диверсии. Как и кто из них докладывал об отпиленном стволе, история умалчивает, но “проходили по делу ” вместе. Лейтенант же спокойно навинтил обратно на ствол пламегаситель, вернул ствол в исходное положение и с чувством исполненного долга направился отдыхать в каюту. Первых “посетителей” из штаба флота бдительная парочка встречала у сходни. Пройдя на бак для показа следов “диверсии”, они онемели. Артустановка была девственно целой. Разъяренное командование на их блеяние, что своими глазами видели отпиленный ствол, внимания не обращало, грозилось отправить на медкомиссию. Вызванный в качестве свидетеля лейтенант всё отрицал, скромно потупив взор.

Закончилась эта кутерьма тем, что замполита перевели в стройбат, дежурного по политотделу ещё куда-то, а лейтенанта мудрый флагарт по-тихому отправил на другом корабле на боевую службу в Средиземное море. Мудрость пословицы: “Живёшь на селе – изучай технику” еще раз нашла подтверждение в нашем случае.

О пользе деликатесов

Начну издалека: в определенных флотских кругах есть мнение, что рассыльный есть лицо того, кого он представляет: командира, дежурного по кораблю, вахтенного офицера. Подготовленный рассыльный незаметен, не задает лишних вопросов, получаемые приказания понимает с полуслова и выполняет их молниеносно. Если же он что-нибудь “накосячит”, по заднице получает его начальник. Подготовкой рассыльного, его учебой, проверкой внешнего вида (подстрижен, гладко выбрит, рабочее платье чистейшее и выглажено, в ботинки можно смотреться как в зеркало) должен лично заниматься его начальник.

Мне удалось воспитать, не побоюсь этого слова, идеального рассыльного. Это был приборщик моей каюты Сашка. Ростом Сашка был где-то под 180, худой, добродушнейшая физиономия густо усыпана веснушками, особая примета – сильно оттопыренные, крепко загорелые уши.

Внешним видом Сашка неуловимо напоминал бравого солдата Швейка, но мозгами спокойно мог сравниться с Наполеоном. Заприметил я Сашку еще зелёным салажонком. В то время он в разговоре как-то заявил, что мяса ему, видите ли, не хватает. Я разобрался: на бачке[1] полный порядок, Сашку никто не объедает.

Стал с ним разбираться:

– Сашка, – говорю, – получаешь ты то, что положено по норме. Можно подумать, что мама тебе мяса давала больше. Сашка в ответ:

– У мамы я за стол без утятины не садился!.

Стал я выяснять, где бедная мама брала столько птицы.

– Где-где, обиженным тоном ответствовал Сашка. Я с охоты приносил.

– Так ведь, – говорю, – это надо целыми днями охотиться!

– Да вы че? Взял лодку, вышел в заводь, а там воды не видно – одни утки. Е….Л дуплетом из двух стволов: все улетели, а тебе, как дробь летела, – на воде две дорожки из уток. Собрал штук сорок и хорош – на семью хватит.

Как оказалось, Сашка был потомственным рыбаком и охотником. Родился и жил он в дельте великой русской реки Волги, под Астраханью. Служили мы с Сашкой образцово. Он даже удостоился самой дорогой для матроса срочной службы награды – получил отпуск с выездом на родину. Сам командир бригады отметил его. Во время одного из учений с торпедными стрельбами Сашка первым на крейсере обнаружил сработавший КСП от выстрелянной торпеды, причём сделал он это, стоя на палубе бака, грамотно: указывая рукой на работающий КСП и крича дурным голосом во всю мощь своего не тихого голоса: – Вижу КСП!!!.

Комбриг оценил Сашкин “подвиг” потому, что он с палубы увидел то, что сигнальщики не заметили, находясь метров на 10 выше. Если некоторые читатели подзабыли с годами что есть КСП, поясню. Это контрольно-сигнальные патроны, отстреливаемые учебной торпедой, прошедшей положенный путь и всплывшей так, что из воды видна только её полосатая носовая часть. КСП – маленький разноцветный фейерверк. КСП и пребывание торпеды на плаву – величины во времени не бесконечные, поэтому, обнаружив КСП, к торпеде немедленно направляют катер-торпедолов для извлечения её из моря. ЧП (чрезвычайное происшествие) флотского масштаба, если торпеда вовремя не будет поднята и утонет!

Короче, отгулял свой отпуск Сашка, и привёз из родных мест много рыбных вкусностей, в том числе шар паюсной икры размером с футбольный мяч, завернутый в пергамент. У меня от вида такого количества дефицитнейшего продукта глаза на лоб полезли, а Сашка засмеялся и сказал, подмигнув:

– Теперь нам с Вами будет, чем червячка заморить.

Так мы и стали бороться с “червячком”, особо не афишируя свою “борьбу”. Я же, со своей стороны, внёс в общее дело растворимый кофе – продукт остродефицитный в те славные годы.

Прошло некоторое время. Начался сбор-поход Черноморского флота. Вышли на внешний рейд, встали на якорь. Мы – флагман, на борту – ВПУ (выносной пункт управления) командующего ЧФ. И понеслась: учения, тренировки, зачёты и прочая, прочая… Мы с Сашкой несём службу… В одну из ночей я несу ходовую вахту на мостике. Обстановка спокойная: на горизонте – чисто, на рейде – никаких шевелений.

Говорю Сашке:

– Спустись в каюту, испей кофею, да и мне принеси бутербродик да стакан погорячей.

Через какое-то время в ходовой рубке появляется довольный жизнью Сашка. В одной руке у него, обмотанный полотенцем дымящийся стакан кофе, в другой – бутерброд из свежеиспечённого хлеба с паюсной икрой. Передав мне “дары природы”, Сашка поудобнее устраивается в командирском кресле (знает, что я никогда не сижу: вахтенному офицеру это запрещено). Наблюдая за рейдом, наслаждаюсь бутербродом и кофе, присел на комингс, лицом в рубку. Через мгновение чувствую на плече чью-то руку, оборачиваюсь: капитан первого ранга, проверяющий из штаба флота! Поднимаюсь на ноги, доложить не могу: в правой руке стакан, в левой недоеденный бутерброд, во рту – он же, но только не дожёванный.

– Вы что себе позволяете, товарищ вахтенный офицер?! Вы не только сидите на вахте, но ещё и жрёте!

Ответить я смог коротким:

– Виноват!

Боковым зрением вижу, что мой рассыльный без разрешения исчез из рубки. И тут у капраза начался со мной разговор на “Вы” (вызвал, вы. ал, выгнал):

– Доложите свои обязанности согласно корабельному уставу, доложите дислокацию кораблей на рейде, доложите тактикотехнические характеристики средств воздушного нападения вероятного противника на театре военных действий, доложите…, доложите… и прочая, прочая, прочая…

Капраз[2] истово взялся выворачивать мне наизнанку орган, которого у меня отродясь не было. Сколько длился неожиданный экзамен, имеющий целью доказать мою полную несостоятельность как вахтенного офицера, не скажу: пространство и время для меня перепутались странным образом…

Вдруг в проёме двери рубки возникает мой рассыльный Сашка с подносом, накрытым салфеткой (где он ночью добыл их до сих пор загадка для меня). Сашка с ангельским выражением на физиономии обращается к проверяющему, заставив того на мгновение непроизвольно прервать мой допрос:

– Товарищ капитан первого ранга! Испейте кофейку!

Жестом фокусника он снимает салфетку и на подносе открывается дымящийся стакан кофе и огромный бутерброд, покрытый слоем икры пальца в три толщиной.

– А это что намазано на хлебе? – примирительно спрашивает проверяющий.

– Икра, товарищ капитан первого ранга! – гордо докладывает Сашка. Капраз молча берёт поднос, уединяется на командирском кресле минут на пятнадцать в тёмном углу рубки. Покончив с трапезой, молча покидает рубку.

Как потом оказалось, этой ночью крейсер проверяли десять офицеров штаба флота. При разборе фактов проверки, на фоне общей удручающей картины состояния дел, в лучшую сторону по подготовке к несению службы был отмечен и поощрён только один вахтенный офицер. И этим офицером был я.

Александр Дворников

Дворников Александр Владимирович – родился в Белоруссии. В 1968 году окончил Рижское мореходное училище. Ходил на судах Рижского морского пароходства и на судах иностранных компаний. Автор трёх сборников стихов и книги Морских рассказов. Член писательской организации “Родина” и Межрегионального Союза писателей Северо-Запада. Участвовал в различных литобъединениях: Буревестник, Светоч, Сонет. Живёт в Риге.

Летучий Голландец

Океан был спокоен. Мерная зыбь раскачивала его могучую грудь. Небольшой ветер ласково прогуливался по нагретой палубе. Солнце жарило вовсю, хотя стоял февраль. Чаек не было видно: после Азорских островов они отстали.

Иногда появлялись дельфины, устраивали гонки с нашим судном, то и дело выпрыгивая из воды. Блеснув на солнце своими блестящими спинами, исчезали в тёмно-синей глубине. Летучие рыбки стайками взлетали перед носом судна и рассыпались в разные стороны. Матросы, пользуясь хорошей погодой, красили палубу. Мы шли на Кубу с грузом нефти. Где-то справа лежал пресловутый Бермудский треугольник. Ещё несколько суток хода и мы – в Гаване.

Танкер наш довольно стар, ему уже за двадцать. А для судна это уже преклонный возраст. Обтрепался старик в морских штормах, местами проржавел от солёной воды, однако сдаваться не хочет. Сердце его, двигатель, бьётся ровно. Ну, а если у судна есть душа, то она – это мы, моряки. Душа, которая заботится о теле, лечит, выхаживает его.

На ходовой мостик поднялся капитан. Вахтенный штурман доложил курс и обстановку. Всё было спокойно. Это обычно в океане, где нет такого большого движения судов, как в проливах. Однако капитан был серьёзен и сосредоточен. Сказывалась многолетняя практика: капитан и мостик – неразделимы.

Ходовой мостик и рулевая рубка – мозг судна.

Капитан уже в возрасте. Но высок, строен, подтянут. Весь вид его внушал спокойствие, силу и уверенность. Он вышел на левое крыло мостика. Горизонт был чуть подёрнут дымкой. Капитан поднёс бинокль к глазам и “прошёлся” по горизонту. Пусто. Однако намётанный глаз моряка поймал какую-то еле заметную точку. Появившись в окулярах бинокля слева по носу судна, точка быстро росла и вскоре превратилась в парусник, который шёл пересекающимся курсом. Это был трёхмачтовый корабль. Под попутным ветром шел он на всех парусах и удивительно быстро.

– С такой скоростью он должен пройти у нас по носу, – подумал вслух капитан. – Что-то не встречал я таких раньше, не похож он ни на учебный, ни на прогулочный, – уже додумывал он про себя. – Слева по носу судно! – бодро доложил вахтенный штурман.

– Матросу на руль! – скомандовал капитан.

– Иванов, на руль, – в свою очередь отрепетовал штурман слоняющемуся со шваброй матросу.

– Есть на руль! – матрос встал к штурвалу.

Капитан прекрасно знал, что парусных судов в мире осталось очень мало. В основном это были парусники морских учебных заведений. Иногда встречались небольшие каботажные и рыболовные суда под одним-двумя парусами. Но настоящие белокрылые морские красавцы, – редкость. Многие после второй мировой войны пошли на слом. Некоторым повезло (если это можно назвать везением). Они стали ресторанами на воде, как, например, в Клайпеде. А иные просто сгнили, стоя бесконечными зимами на судоремонтных заводах, никому не нужные и брошенные на произвол судьбы. И резать (слово-то какое!) жалко, и ремонтировать (восстанавливать) дорого. Прибыли-то от них никакой! И стояли они, вмерзши в лёд, трепали их осенние ветры, летние ливни, отлетала краска, стиралось название. Чернели голые мачты. Грустно становится, когда подумаешь. Такая судьба была у “Веги” и “Капеллы”, бывших учебных судов.

– Ну, у этого-то другая судьба, весёлая. Ишь, летит как чайка.

Парусник действительно летел белокрылою птицей. Но вдруг замедлил ход, и оба судна начали опасно сближаться. “Уходить вправо на циркуляцию – левый борт подставлю, влево – его непонятны действия, как будто специально идёт на таран…”:

– Полный назад! – скомандовал он.

Штурман перевёл ручку телеграфа в положение “Полный назад”. В машине сильно удивились, но переставили стрелку машинного телеграфа в требуемое положение, минуя “Стоп”. – Что они там, звезданулись? – подумал вахтенный механик, но тут его повторно поторопили с задним ходом, дёрнув стрелку телеграфа на “Стоп” и опять на “Полный назад”.

Что-то серьёзное случилось”, – механик дал пусковой воздух на цилиндры главного двигателя, который продолжал еще крутиться на передний ход, тормознув этим двигатель. Танкер затрясло от страшной вибрации. Судовые мачты, трубы, стрелы грузовые – всё ходило ходуном. В машине, в свою очередь, из двигателя, где и не ждали, валил дым и летели искры. Не так-то просто двадцатитоннотысячную махину остановить и заставить идти назад. Но старый танкер не подвёл и начал медленно отползать назад, вибрация стихала.

По носу танкера со свистом, буквально впритирку пронёсся парусник. Все паруса его были выбиты в струну. Даже ветер, казалось, усилился.

Моряки на танкере высыпали наверх узнать, что стряслось. Парусник летел над водой. Именно летел, потому что за кормой у него не оставалось следа в виде обычного буруна. Как будто он был без киля и без руля. На палубе и у штурвала никого не было.

Молодёжь, а она составляла добрую половину экипажа, зачарованно смотрела вслед уходящему кораблю, который чуть не стал причиной катастрофы. Парусник быстро уменьшался в размерах и вскоре исчез в синем мареве горизонта. Неизвестно, но кто-то сказал: “Летучий Голландец!” Это быстро распространилось по судну. Корабль-призрак из средневековой легенды! Возможно ли это? Новость бурно обсуждалась в курилке.

Дошли эти слова и до капитана. Судно набирало ход, уже “Полный вперед”.

– Ну и “Летучий голландец, – качая головой, сказал капитан.

– А вы знаете, товарищ капитан, – подхватил его слова вахтенный помощник, – я видел на верху мачты в марсовой бочке какую-то фигуру… Мне показалось, что это была обезьяна. Капитан с сомнением посмотрел на помощника, усмехнулся:

– Что, ж, весьма возможно… Мне тоже это показалось. Помолчав, добавил, – будьте внимательнее.

Сам он не верил в сказки. Долгая и суровая морская жизнь научила его тому, что самая жуткая тайна мирового океана, как правило, имеет отнюдь не мистическое объяснение. Сразу после войны суда, брошенные командой, не раз встречались в стороне от морских дорог. Полузатопленные, без огней, носились они по морям-океанам, влекомые мощными течениями и ветрами, пока какой-нибудь шторм не добивал их окончательно, навсегда погружая их в пучину морскую.

Но всё же, что это было?!

Родина

Я лежал на баке и, как у друга моего, Маяковского, в стихе: “вворачивал солнцу то спину, то пузо”. Стоял январь, но было жарко. Обычно в это время в Персидском заливе зимой песчаные бури свирепствуют, однако сейчас, на удивление, было тихо и тепло.

Мы уже целый месяц торчим на рейде у иранского острова Карк и ждём налива нефти для дальнейшего следования на Бомбей. С завистью наблюдаем за японскими двухсоттысяче-тонниками, которые один за другим становятся к причалу, быстро грузятся и уходят. Во всём чувствуется поспешность и нервозность. Они и не случайны, так как скоро американцы блокируют узкое горло Ормузского пролива, и тогда худо придётся японцам без персидской нефти.

А пока худо нам, смешанному иракско-советскому экипажу танкера “Ханакин”, работающему под иракским флагом в безвестности, бездействии и напрасном ожидании. Без пресной воды, продуктов и прочего. Как назло, в декабре советские войска вошли в Афганистан. Теперь наши друзья-арабы на борту “Ханакина” смотрят на нас косо, а то и вовсе отворачиваются. Ахмед, мой моторист из Египта, работающий здесь по контракту, сообщил мне по секрету, что арабы могут нас в одночасье вырезать, если поступит команда от Хусейна. И мы стали после этого на ночь в каютах запираться, чего по морским правилам делать не следует.

Худо американским заложникам в Иране, из-за чего и разгорелся весь этот нынешний сыр-бор.

Худо и Ирану в предстоянии большой игры и большой войны. Всем плохо в этом лучшем из миров, а кому хорошо?

Американские военные корабли уже вовсю утюжат воды Залива. Эфир всё более наполняется английской речью с американским слэнгом. Всё чаще звучали по радиоволнам: бомбардировка, десант, мины…

Когда заложников в Иране

Взять с бою Штаты затрубят,

Ко мне придёт радиограмма:

Я беспокоюсь за тебя.

Такие вот строчки однажды сочинял я после ночной вахты, загорая на баке, носовой части судна, наиболее тихом и укромном месте. А в это время по судну матросы долбили ржавчину и красили палубу.

Временами налетал теплый ветер, шелестел страницами книжки, скатывался вниз на палубу и уносился дальше по своим делам. Берег едва виднелся в дымном мареве. Жёлтые воды залива незаметно сливались с белесым куполом неба по горизонту, который еле угадывался. В центре купола неподвижно зависло мутное светило, солнце то есть. Из радиоприемника, находившегося тут же, за брашпилем, доносилось неясное бормотание. Всё это: солнце, небо, берег, ветер сливались в голубую марь, мреть, дрёму, сон.

И вдруг из транзистора чисто прощелкнулась и полилась песня. Чарующая индийская мелодия и дивный женский голос (может быть – неподражаемой Латы Мангешкар?) заполнили всё и вся. Исчезло море, судно, люди – осталась только эта песня. Было в ней что-то необыкновенное, щемяще-высокое и до боли знакомое. Появилось ощущение полёта.

Воображение уносит меня в неведомые дали.

Я набираю высоту. “Ханакин” становился всё меньше и меньше и, наконец, совсем исчез. Беру курс на северо-запад. Вот устье Тигра и Евфрата. Слева Ирак, справа – Иран. Через год начнётся война между ними и именно в этих местах. Но об этом пока еще никто не знает. Тигр уходит вправо, лечу над ним. Где-то здесь Вавилон, колыбель человеческой цивилизации, если верить историкам. А ещё из древности до меня доносятся сведения, что здесь же рядом Эдем находился, где наши прародители, Адам и Ева, вкусили яблока познания Добра и Зла… Что ж, оставим Вавилону вавилоново и летим дальше.

Сочная зелень долин Двуречья плавно перетекает в жёлтые пески и бурые горы. Вот и славный город Багдад, оседлавший своенравного Тигра. Привет, тебе, Шехерезада! Помнишь, как я тебе ночью стихи читал? А ты их своему мужу и господину – шаху Шахрияру, повелителю правоверных мусульман – с русского на арабский переводила?

Далее виден багдадский аэродром. Поднимаются и снижаются самолёты. Мне они не конкуренты, я ведь гораздо выше. Ухожу в сторону. Становится прохладнее. Пошли горы, горы, горы. Всё сверкает и блестит сплошной белизной девственного и чистого снега. Глазам становится нестерпимо больно.

Где-то здесь Арарат, – гора библейская, – давшая приют Ною во дни всемирного потопа. А! – вот и она, синеет льдами в сплошной белизне снегов. Привет тебе, приют новой (нашей) цивилизации!

Наконец, живительным оазисом вынырнуло из облаков изумрудное Чёрное море – первое море, которое я увидел в детстве и которым бредил потом, как сладостной и манящей грезой.

Дальше лететь было уже просто: берег моря, Крым, закованный в ледяные и снежные доспехи, Днепр, Киев, Гомель, Речица, Полесье, Малодуша… Здравствуй, родная земля!

Я вернусь, повзрослев в полгода

На какой-то десяток лет…

Ах, какая у нас погода,

А у них такой вовсе нет!

Небо светом исходит синим,

Снегом белым исходит свет…

Вот какая она, Белоруссия,

А такой у них вовсе нет.

Раннее утро. Людей не видно. Только столбы дымов над крышами домов. Дым отечества…

Вот и дом родной, и на крыше – гнездо аистов, которое запорошено снежной моросью. Ворота, сад, сарай, колодец.

И снегири в саду, как яблоки румяные, живые.

Тут скрипнет дверь, выходит мама с цинковым ведром. Остановилась. И в небо пристально глядит и говорит (а я будто слышу про себя): “Что это жаворонок вдруг распелся посереди зимы? Да и откуда бы ему сейчас взяться”?

…Уже гораздо позже, с её слов, я напишу о жаворонке, который пел и пел, чтоб смолкли громы пушек, средь зимы, чтоб в Лету канула “вражда племён”, чтоб для войн и атомных игрушек дети не взрослели никогда. И дальше:

Этой песнью прохожу Босфором —

Минареты замерли в строю.

Жаворонка слышите над морем? —

Это, мама, я тебе пою.

Мама задумчиво идет дальше. Вокруг колодца наросла скользкая наледь. Мама неловко забирается на неё, склоняется к срубу – и тут подлетаю я, и говорю: “Мама, милая, дай помогу”!

Но, на самом деле, в это время вокруг меня тишина, теплынь, бездонное южное небо. Я на баке “Ханакина” за тысячи миль от дома, от снегирей и от мамы.

Щёлкнул приемник, и диктор по-английски бодро и буднично сказал: “Вы слушали песню о Родине”.

Дело в спирте

Райское местечко – Канарские острова, были созданы Богом не только для отдыха трудящихся буржуев, но и как заправка для проходящих судов топливом, маслом, водой, снабжением и т. д. А для наших советских моряков это было ещё и местом отоварки, шопингом, как ныне говорят некоторые продвинутые господа-товарищи. Дешёвые лавки Лас-Пальмаса, раскинутые вдоль острова Гран Канария знали все наши моряки и рыбаки. В них же они заправлялись и дешевым пойлом типа “Фундадор”, испанским бренди, или еще круче – спиртом в соседних аптеках. На те гроши, что мы получали, это было самое то: дешево и сердито. Экономя валюту, промышляли бронзой. Так как обычно мы стояли на рейде, на якоре в ожидании баржи ли, постановки к причалу ли, в утренних или вечерних сумерках подплывали местные контрабандисты на своих лодках, и торговали спиртным. Меняли его на бронзу и другой цветной металл. Для машины это был стратегический товар, используемый в сугубо производственных целях. Вот его-то и утаскивали моряки для совсем других стратегических нужд. Ещё не грех было бы старую, отработавшую бронзу менять, но бывали и такие случаи.

И вот, стоим мы здесь в очередной раз на якоре. На утренней вахте вышел я из своей кочегарки перекурить. В коридоре встречаю Лёву, здорового матроса, который вахту нёс на мостике. Вахта с четырёх до восьми утра. Идёт он как-то деревянно: правая нога не сгибается в колене, правая же рука прижата к бедру. Идёт, как инвалид.

– В чём дело, Лёва, помочь? – говорю я.

– Молчи, – шепчет он, – беру в долю.

Лёва отогнул ворот рубахи: смотри. Из рубахи торчал конец бронзовой чушки, другой же её конец уходил в штаны, в правую штанину. Диаметром так сантиметров на десять. Килограммов, этак, на 30–40 потянет.

Я ещё был неопытный моряк и впервые нарвался на подобную операцию: бронза – спиртное.

– Покарауль на палубе, – попросил Лёва. Сам начал подниматься по трапу. Это надо было видеть. Оживший манекен поднимался по трапу. Боялись первого помощника, бомболита, как позднее называли его арабы. Тот, зная подобные проделки за некоторыми ненадёжными с его точки зрения моряками, любил совершать неурочные круизы по судну, чтоб подловить и наказать любителей халявного спиртного. Хлеб свой отрабатывал. Мораль блюл советскую. Души наши неопытные берёг от греха тяжкого.

Поднялись наверх. Внизу с кормы уже ждала шлюпка с двумя аборигенами. Лёва потребовал, чтобы они сперва отдали свой товар, на что они, посопротивлявшись для вида, уступили – и Лёва поднял корзину, наполненную бутылками. Рассматривать и считать было некогда, и Лёва быстро перевязал свою болванку боцманской выброской и начал опускать её в шлюпку. Я стоял на шухере. Светало. И тут послышалось: Ой! – это Лёва. Ах! – это внизу и Блюмш! – там же. Я бросился к фальшборту и увидел картину: лодка стремительно погружалась в воду. Оказывается, эта бронзовая чушка выскользнула из ненадёжно перевязанной выброски и солдатиком нырнула вниз, пробив деревянное днище и навсегда канув на дно Атлантического океана. Лодка затонула за три секунды, может и больше. Те двое в горячке, было, кинулись вычерпывать Атлантику из лодки, но это было им явно не по силам. Безмолвно потрясая кулаками, они поплыли к берегу, благо стояли мы недалеко от докового отбойного мола. Тут и мы разбежались. Я к себе в машину, а Лёва на мостик, где нетерпеливо пританцовывал вахтенный 4-ый штурман. Он с крыла мостика увидел тех двоих, плывущих к берегу, и растерялся: что же делать? Тревогу играть: “Человек за бортом” по правилам надо. А дальше? Тревога была ни потерпевшим кораблекрушение, ни нам – не в жилу. Неприятностей не оберёшься. Пока раздумывали, уже и поздно было. Контрабандисты оказались хорошими пловцами. Да иначе – какие б они были контрабандисты, если б не умели плавать?

Владимир Соловьёв

Владимир Михайлович Соловьёв родился в 1931 г. в Воронежской области. Детство прошло в Подмосковье. Работал матросом, боцманом на судах Рыбпроминспекции. Шесть лет являлся корреспондентом газеты “Рыбак Латвии”. Публиковался в сборнике “Семь футов под килем”. Автор поэтических сборников “Родная гавань”, “Я жду рассвет”. Жил на берегу Даугавы под Ригой.

В погоне за ветром

Три продолжительных прощальных гудка нарушают предутреннюю тишину океана. Наш траулер прощается с собратьями, которые незамедлительно откликаются густыми, протяжными голосами. Траулер покидает промысловый район и ложится курсом на норд, к родным берегам. В это время в салоне свободные от вахты упражняются, кто во что горазд. Кто-то сражается в шашки, кто в шахматы. Юра Архипов, лихо перебирая гитарные струны, весело исполняет давно знакомые песни. Настроение у всех приподнятое. Еще бы! Рейс почти завершен. Впереди нас ждет Антверпен – вожделенный порт всех моряков, где можно хорошо отовариться, чтобы потом, по приходу в порт порадовать своих близких диковинными заморскими вещами, которые только что входили в обиход и составляли большой дефицит: джинсы, японские зонтики, жвачка. Казалось бы – пустяк, и в то же время, обладатель всего этого добра, вызывал у людей зависть, что, казалось, не должно быть свойственно советскому человеку.

Моё внимание привлекает третий механик Николай Найда. Он шумно стучит костяшками нард, при этом отпуская шутки-прибаутки. К нему я начал приглядываться ещё на берегу. Интересный, начитанный, с открытой улыбкой, контактный. О таких обычно говорят: “душа нараспашку”. Такой человек не продаст, не предаст. Это то, что мне нужно. По приходу в иностранный порт важно попасть в группу к надежным парням, от этого во многом зависит результат и весь смысл захода. Не приведи Господь оказаться в сообществе “стукача”, если ты задумал какой-то гешефт. Считай, весь рейс – насмарку. Мало того, что сгоришь со своим гешефтом, а ещё и визы лишишься. А тогда не видать тебе заграницы, как собственных ушей. Закончив партию, Найда намеревается уходить, а я предлагаю ему в очередной раз помериться силой. Как ни странно, в соревнованиях по амреслингу, я всегда оказывался сильнее других. Мне это, безусловно, льстило. Тем более, что по сравнению с Николаем, у которого и рост под два метра, и в плечах “косая сажень”, я выглядел обыкновенно. На этот раз мне хотелось уступить, чтобы как-то порадовать парня, и заодно, расположить к себе.

Мы сцепляемся “клешнями” и, напрягаясь изо всех сил, наши руки застывают в вертикальном положении. Ещё мгновенье, и я повержен. Проиграть такому великану, совсем не зазорно. Найда вскакивает из-за стола и чуть ли не в припрыжку мчится по коридору с криком: “Я победил Соловья!” Несмотря на солидный возраст, в нём жило что-то детское, и это не могло не подкупать, а также вселяло уверенность в том, что на этого человека можно положиться.

Третьим, я намечаю молодого матроса Евгения Мясищева. Это на редкость смышленый парень – студент заочник биологического факультета, человек, который знает, чего он хочет в жизни, любитель порассуждать на темы, связанные с происхождением жизни на Земле. (В последствии в одном из колхозов он разводил раков, американских лягушек и прочую живность. Его предприимчивость и хватка сказались на его дальнейшей судьбе. Он стал крупным специалистом. В Монтевидео, куда он перебрался впоследствии, Женя раскрыл все свои способности и стал одним из ведущих специалистом в области ихтиологии). С такими, как мне тогда казалось, надежными парнями, я намеревался выйти в город, предложив им составить группу на увольнение, на что они охотно согласились. Атмосфера на судне была, казалась бы, дружелюбная, и всё же, между людьми чувствовалась некоторая настороженность. Система порождала недоверие.

…В море я жил с ощущением необыкновенного душевного подъема. Здесь мне нравилось всё: и штормовое море, раскачивающее тебя, как на качелях, и полный штиль, когда за счёт рефракции представали удивительные картины мироздания. А чего стоят тропические ливни! Солнце в зените. Всё вокруг раскалено: и палуба, и воздух, и даже вода, отсвечивающая всеми цветами радуги, напоминает расплавленный металл. Всё дышит зноем. Океан, словно живой организм. Одно мгновенье, и вдруг появляются причудливой формы облака, сливаясь, они заволакивают лазурное полотно неба. Ослепительная вспышка молнии, оглушительный громовой раскат, и как долгожданный подарок – ливень. Шквальный порыв ветра, и гладкая поверхность океана мгновенно оживает. На раскаленную палубу обрушивается лавина пресной живительной влаги, которой моряки дорожат, и в банный день расходуют её с особой осторожностью. А тут воды – залейся!.. Все свободные от вахты – на палубе. Обнаженные до плавок, ребята усердно мочалят свои пропитанные морской солью и потом натруженные тела. Благодать! О таком – только мечтать. А я с детских лет грезил морем. Тринадцатилетним мальчишкой вдвоём с дружком убегали из дома, чтобы попасть на корабль. И, конечно же, из этой затеи ничего не вышло.

В море я попал спустя десятилетия, пройдя суровую школу жизни. Трудные военные, послевоенные годы. С детских лет туберкулез. В двадцатилетием возрасте, дважды была сделана операция на легких, в результате – инвалидность. Но я не на мгновенье не падал духом, и постоянно работал над собой. По утрам – обязательная зарядка. В течение дня поднятие тяжестей, которые я соорудил из кирпичей. Таким образом готовил себя к трудовой деятельности.

Мне – двадцать семь, а у меня ни образования, ни специальности. Я пробовал устроиться, но мне везде отказывали. Говорили – инвалидов брать не имеем права.

В конце концов, мне повезло. В отделе кадров, куда я пришел наниматься на работу, моё внимание привлекла двухпудовая гиря. Чтобы доказать, что я вполне трудоспособный, подойдя к снаряду, я с лёгкостью взметнул его над головой. Таким образом, я был принят на работу, в должности грузчика, и в этом качестве освоился и чувствовал себя вполне комфортно. Мне нравилось поднимать тяжести, и ощущать себя здоровым человеком. Тем не менее, десять лет работы грузчиком и для здорового не подарок. Изо дня в день одно и тоже, начинало угнетать. Где-то, на подсознательном уровне, появилось ощущение того, что в жизни моей должны произойти перемены. И предчувствия мои оправдались.

Газета “Рыбак Латвии” дважды объявляла конкурсы на лучшее стихотворение, и дважды я стал победителем в них. Потом я написал две критические статьи в эту газету и вскоре, совершенно неожиданно, стал её штатным корреспондентом. Проработал в этой должности шесть лет. В одной из командировок в Африку, к счастью моему, капитан траулера попросил меня поработать вместо недостающего матроса, и я с радостью согласился. Моя заветная мечта, хоть и поздно, но сбылась. Я стал полноправным моряком, и в полной мере мог радоваться всем прелестям морской жизни.

…По приходу в Антверпен, мы втроём отправляемся в известный всем морякам магазин Давида. Хозяин приветливо улыбается и, как всегда, угощает пивом. Выставив перед нами ящик живительного напитка, он удаляется в другой конец магазина, заговорщицки моргнув мне глазом. Выждав какое-то время, так чтобы не вызвать подозрения, я подхожу к Давиду.

В предыдущем заходе я обещал ему привезти бриллиант, и слово своё сдержал. Взглянув на вещицу, а это было кольцо с изумрудом – камнем, который я считал равноценным бриллианту, Давид не выказал особого интереса. Но, не смотря ни на что, сотню ручных часов за этот камень он давал. Такая цена меня вполне устраивала. Я прикинул, в Союзе у нас такие часы, охотно покупает молодежь. Потому что – импорт. Им главное оформление, а что внутри штамповка, это дело десятое, главное пыль в глаза пустить. Двести рубликов за штуку я точно возьму. Разберут влёт. А это значит – двадцать тысяч у меня в кармане – стоимость трёх “Жигулей”.

Давид взял у меня кольцо и под предлогом того, что, ему надо проконсультироваться, удалился. Тем временем, я присоединился к ребятам, которые успели отовариться и собирались идти на пароход. Чтобы как-то задержать их, я предложил выпить ещё по бутылочке пива, надеясь на то, что к этому времени появится Давид. Мне не хотелось раскрываться до конца, хотя, конечно, они догадывались, что Соловей что-то замыслил.

Время летело. До отхода судна оставалось каких-то полчаса, а Давида и след простыл. “Ты как хочешь, а мы пойдём”, – заявили мне ребята. Жаль было терять двадцать тысяч. И это была не первая моя потеря, но всякий раз жена меня успокаивала: “Забудь и не вспоминай, деньги потерял – ничего не потерял”. И это мудро, ведь жизнь на этом не кончается.

Давид, зная, что мы сегодня отходим, видимо, решил воспользоваться ситуацией и оставить меня с “носом”. Он прекрасно сознавал, что ему это ничем не грозит. Кому пожалуешься в таком случае? Себе дороже станет.

В магазине был ещё один продавец, скорее всего – жена Давида. Я готов был смириться со своим положением, но в последний момент решил попытать счастья. “Времени у меня нет, – обратился я к женщине, – согласен на половину”. Она, будто того и ожидая, без лишних слов отсчитала мне деньги, и я, пулей выскочив из магазина, помчался догонять ребят, которые отошли уже на почтительное расстояние. Рискуя опоздать к отходу, они всё-таки притормаживали до последней минуты, чтобы я мог к ним присоединиться. Меня тронула их порядочность.

Мне захотелось их отблагодарить, поделиться с ними своей добычей. “За кого ты нас принимаешь? – обиделись парни. – Не трусь, всё останется между нами”. Мои попутчики оказались надёжными ребятами, не зря я выбрал именно их.

Торопились мы напрасно, и на судно пришли за час до отхода. Следом за нами к причалу подъехала автомашина, а из неё вышел Давид. В руках у него был пакет, который предназначался мне – презент. Не зная наших порядков, он оказал мне медвежью услугу.

Уж лучше бы он не приезжал. Пакет от иностранного гражданина – это почти преступление. Про свою контрабанду я и не говорю. За это и посадить могли. Рисковал я сильно. На меня, естественно, “настучали” в нужные инстанции, и после этого случая дальше Рижского залива и Балтийского моря я не ходил – не выпускали. Визу закрыли и мне светил только каботаж.

Для меня это было невосполнимой потерей. Деньги, меркантильные интересы, стоят ли они тех прелестей, тех ощущений, которые ты испытываешь на просторах океана? Разве можно оценить удивительную магию восходов и закатов? А чего только стоит могучее дыхание океана, или райский воздух Канарских островов? К сожалению, поздно начинаешь понимать, что, погоня за деньгами, это погоня за ветром. Правда, без денег тебя может запросто повалить, но уже другой ветер.

Гарри Горчаков-Баргайс

Гарри Григорьевич Горчаков-Баргайс – родился в Москве в 1924 г. Отец-потомственный дворянин, до революции царский офицер, после, в Советской Армии в должностях нач. штаба дивизии, армии, фронта. Мать из батраков Тукумского района, с 1917 года в Москве, служащая в различных учреждениях, в том числе и в должности директора фабрик. Детство он провел в знаменитом доме около Лубянской площади, где жили Латышские красные стрелки и работники ЧК, ОГПУ, НКВД, (подробности в книге “Ребята нашего двора").

В 1937 г. отца арестовали. Мать лишилась работы, имея на руках троих детей. Семья бедствовала. В 1941 г. он окончил 9 классов художественной школы, и с началом войны, как и многие его сверстники, стал просится на фронт, но 16-летних не брали. Тогда он поступает в Румянцевскую снайперскую школу ОСОВИАХИМа и после двух месяцев учёбы, получив звание снайпер, добровольно вступает в 3-ю Московскую Коммунистическую дивизию. Участник обороны Москвы на Волоколамском направлении, и участник боёв под Старой Русой. В марте 1942 г., после ранения попадает на Военно-Морской флот. После непродолжительной учебы продолжает воевать на Черноморском флоте на катерах-охотниках. Участник обороны Кавказа, освобождения Крыма, побережья Украины, освобождения Румынии и Болгарии.

С 1945 г. – в латвийском Морском пароходстве, в должности Начальника судовых радиостанций. Участник знаменитых перегонов судов после дележа трофейного флота. В пароходстве более 40 лет. Сейчас живёт на берегу Балтийского моря. Имеет свой флот – вёсельную шлюпку. С морем на “ты”. Если позволяет погода, вместе с супругой выходит в Рижский залив ставить сети.

Каботажный пароход “ИЛГА"

Предыстория

Шёл 1947 год. После того как в Нью-Йорке сбежал капитан Латвийского пароходства со странной фамилией Зайчик, на Морском флоте началась грандиозная чистка. Масса моряков лишилась визы. В связи с этим в пароходстве появился штрафной пароход с названием “Илга”, куда “ссылали” всех лишенцев. Он ходил в каботаже, то есть, между портами Советского Союза, без права захода в иностранные порты. Это был старый, построенный ещё в начале века, паровой английский рыболовный траулер. На него и попадали моряки, для которых был закрыт “семафор” (виза). Визу закрывал (и открывал) водный отдел КГБ[3]. Закрывал, как правило, за аморальные проступки, кому-то за “ненадёжное” происхождение, кому-то просто из перестраховки. “Илга” возила из Риги в Вентспилс и Лиепаю водку и пиво, на радость не только алкашам, но и обычным людям. В этих городах тогда заводов по производству алкогольной продукции не было. Судно брало на борт 150 тонн этого деликатного груза. Водку грузили в ящиках в трюм, а пиво с завода “Алдарис” в бочках – на кормовую палубу.

Инспектор Маринин

Мы стояли в экспортной гавани. До отхода оставалось часа четыре. Погрузка шла к концу. Философ[4] стоял на палубе и размышлял о том, куда мог подеваться пойманный вчера вечером угорь. Он отлично помнил, что его выпотрошил и оставил на столе радиорубки в миске. Однако тщательные поиски, проведенные утром, результата не дали.

Подняв глаза и оторвав свой взор от воды, Философ увидел, как с причала по трапу взбирается на борт инспектор министерства связи Маринин, собственной персоной. Подошло обеденное время и, как всегда, ему захотелось вкусно поесть на каком-нибудь судне загранплавания, да ещё, по возможности, взять что-нибудь с собой натурой. Но произошёл, как говорят на флоте, – “облом”, пароход стоявший по носу “Илги”, полчаса назад перешвартовали в дальний район порта. Обедать же на “Илге” мог только ненормальный, так как баланду, приготовленную на жалкие продуктовые нормы каботажных судов, можно было увидеть разве что в какой-нибудь тошниловке на базаре. Поэтому инспектор был явно не в духе.

– Здравия желаю! – подойдя к нему, поздоровался Философ.

– Буду инспектировать, – ответил на это инспектор. И они пошли к радиорубке. Философ открыл дверь, и тут же, истошно лая, выскочил и набросился на Маринина судовой пёс по кличке Шпигат[5]. Наверное, его смутила шляпа, потому что ничего подобного моряки не носили. Философ оттащил Шпигата, и перед ними открылась картина: вся палуба была усеяна обглоданными костями, кругом несусветный бардак, а через пару секунд из-под дивана вылез живший там кролик по имени Жорик. Общую картину завершал лежащий поперёк вахтенного журнала, и изрядно измусоливший его, выпотрошенный и шевелящий хвостом угорь. “Вот гад”, – подумал Философ. – “Видно, заполз за передатчик, и там отсиживался”. И тогда своё слово взял инспектор: “Буду составлять акт”!

– Позвольте, вы о чём? Ведь здесь не только радиорубка, это одновременно и моя каюта, а порядок в ней не входит в вашу компетенцию! Это моё личное. Что касается аппаратуры, то проверяйте она в полном порядке.

Окинув взглядом рацию РСБ (радиостанция бомбардировщика), Маринин вздохнул и, подумав, что, мол, взять с нищих, стал закрывать объёмный портфель. Такие портфели почти все береговые чиновники брали с собой, направляясь на суда с целью прибарахлиться и отовариться.

– До свидания, – процедил он сквозь зубы, открыл дверь и шагнул через комингс[6]. В этот самый момент матрос, мывший судовую надстройку сверху, не видя, вылил ему на голову ведро мыльной воды. Завопив и отряхиваясь, но, сохраняя независимый начальственный вид, и держа в руке безнадёжно пустой портфель, инспектор заспешил к трапу. В министерстве его уже ждал отпечатанный “гениальный” приказ, плод его кипучей деятельности, за номером (не помню, каким). Привожу этот приказ, разосланный на все суда пароходства, дословно:

"В целях устранения индустриальных помех, предлагаю оборудовать передатчики низкочастотным фильтром, для уничтожения высших гармонических паразитов”!

Ничего глупее в своей жизни Философу слышать не приходилось.

Место Философа на морском иерархическом трапе

Успокоившись, что всё так благополучно закончилось, Философ с философской улыбкой на устах решил подняться к мастеру[7] испросить разрешения на полчаса сходить к проходной по своим личным делам. Мастер наотрез ему отказал! Для Философа это было сродни шоку. Отказать ему! – с кем, как ему тогда казалась, любой мастер посчитал бы за честь ходить на одном судне!

Здесь надо сделать отступление от основного повествования. Такое самомнение объяснялось тем, что сразу после войны в Рижском пароходстве среди радистов выделялись три бывших военных моряка: Ваня Бондарев, Лёня Стрижевич и Философ. В неостывшей ещё от войны стране они были опытнее и надёжнее других.

При выходе из каждого советского порта на берегу стояла вышка с постом СНИС (служба наблюдения и связи). На ней дежурили военные моряки и останавливали все проходящие суда, после чего следовал, обычно по световой морзянке, вопрос: “Куда и откуда идёте? Характер груза, порт приписки?” Чтобы понять, что они хотят, посылали за радистом, и тот разбирал световую морзянку, переводил её в звуковой ряд и докладывал капитану. Всё это время судно лежало в дрейфе, и процедура отнимала немало времени. Хотя война закончилась, но по инерции эти традиции продолжались ещё года два.

Философ на этом фоне имел преимущества. Во время войны на катере он совмещал профессию радиста и сигнальщика. В дневное время на вопрос с поста быстро взбегал на пеленгаторный мостик[8], хватал флажки и писал ответы на все вопросы. Это, естественно, удивляло сигнальщиков на посту: на “торгаше” свой человек – кореш! И они непременно отвечали традиционно: “Счастливого плавания”. Всё происходило быстро, судно не сбавляло ход, капитаны это ценили.

Однажды, когда судно по фарватеру шло к порту, справа на полном ходу его обогнал эсминец. На мостике были все штурмана, и капитан. Моряки провожали эсминец взглядами, любуясь его стремительными обводами.

– Сейчас будет делать левый поворот, – громко произнёс стоящий тут же Философ.

Все недоуменно повернули к нему головы и тактично промолчали. Через мгновенье эсминец, оставляя за кормой пенистый бурун, начал поворот и пошёл на пересечение нашего курса!

– Стоп машина! Полный назад! – закричал капитан.

Судно задрожало, и начало медленно останавливаться.

Слава Богу, всё обошлось благополучно.

– Как вам удалось угадать поворот? – спросил мастер, едва отошедший от такой неожиданности.

– Всё учтено могучим ураганом, – ответил Философ. – Когда эсминец оказался на траверзе[9], на его фок-мачте[10] до половины подняли флаг “люди”, то есть, букву “Л”, а это по однофлажному своду сигналов означало “Буду делать левый поворот”. Когда через какое-то время флаг взвился до места, то есть, до реи, эсминец начал поворот Вопрос исперчен? – Философ улыбнулся.

Так он завоёвывал авторитет и своё место на морском иерархическом трапе.

Фермер, Галифе и кочегар

Но на мастера Философ всё-таки обиделся. До отхода оставалось два часа! Чтобы поставить всё на свои места, он решил, что больше не будет редактировать тексты радиограмм капитана, на радость радистов радиоцентра и получателей депеш. Дело в том, что мастер слабо знал русский язык, так же как Философ – латышский. Вообще, как и большинство из команды, мастера он недолюбливал. Это был обрюзгший, толстый, с большим животом и деревенскими манерами собственник. Морская форма сидела на нём мешком. В рейс он всегда брал с собой сало, деревенский хлеб и другие продукты, которые в одиночестве, тайком от других, уписывал за обе щеки. Время было голодное. Моряки, между собой, прозвали его “Фермером”.

Осмотрев антенну, Философ пошёл на камбуз жарить угря. Там углём топилась плита, и стоял растерянный новый кок Миша. Это был его второй рейс в жизни. Кадры[11] прислали его после демобилизации из армии, и этот пехотинец совершил роковую ошибку: пришёл на борт в солдатской шинели, а это на флоте не прощается. Ему сразу же дали кличку “Галифе” и стали нещадно “травить”.

Тем временем, мастер вызвал старпома и второго механика, спросил, все ли люди на борту. В машине не оказалось кочегара Жени Слюнина.

– Не беспокойтесь, через полчаса будет, приведём под белы руки, – заверил второй механик Вадим и кинулся с добровольным помощником из команды в ближайшую портовую улицу с пивными и закусочными.

Помпа

На пароходе перед входом на камбуз стояла единственная на судне ручная помпа, где все брали пресную воду. В последний месяц она плохо работала. Миша, чтобы накачать кастрюлю воды, потел уже минут десять.

– Ну что, пехота, укачиваемся? – спросил его Философ.

– Да вот, мучаюсь, – жалобно ответил Миша, не поняв подначки, – качаю, качаю, а всё никак. Кому ни скажу, никто не поможет, ведь помпу ремонтировать надо!

Утром при выходе из Ирбенского пролива пришла радиограмма за подписью зам. начальника пароходства Брашкиса. Судну предлагалось сделать один внеплановый рейс за счёт сэкономленного времени. Мастер принёс ответ:

“Рига ЧЗМ[12] Брашпильсу[13] Стармеху необходимо заварить питательную трубу тчк из неё вытекает тчк, после этого решим тчк, что делать тчк КМ[14] Беркалнс”. Отстучав радиограмму, Философ прислушался. В эфире раздалось хихиканье, это смеялись радистки в Риге. Он ликовал.

Выйдя на корму, Философ обнаружил сборище у камбуза. Оказывается, наконец, сжалились над коком Мишей и решили починить помпу. Вскрыв клапанную коробку, все увидели большую дохлую крысу. Её засосало из питьевого танка, и она застряла в клапанах помпы. Крыса побелела, с неё сползла часть шерсти.

– Она белая! – закричал матрос без класса Чижик.

– Сам ты белый, – торжественно выковыривая крысу из коробки, произнёс машинист Ванин. – Ведь целый месяц пили через окаянную крысу! И никто не заболел! Верно “Галифе"? – спросил он у Миши.

Миша стоял с открытым ртом и долго не мог придти в себя.

– Это тебе не в окопе сидеть, это – флот, – нравоучительно подняв вверх указательный палец, пояснил ситуацию Ванин.

Болванка-выручалка

При швартовке в Вентспилсе, мы увидели на причале болванку-выручалку. Это была огромная металлическая конструкция в десятки тонн весом. Многие на палубе засмеялись. Болванка представляла собой, очевидно, какую-то ферму. Она, лёжа на причале, как бы просила: возьмите меня! В выполнении плана грузоперевозок судами пароходства болванка играла существенную роль. Каждому судну спускался план: рейсовый, квартальный и годовой. Он выражался в тонно-милях. Надо было проплавать определённое количество миль и перевезти определённое количества грузов. Как правило, с милями было всё в порядке, а вот тонн часто не хватало. Вот тогда-то и начинался звёздный час болванки. Её грузили на палубу и соответственно оформляли в порту эту погрузку. Поскольку она была бесхозная, её просто выгружали в порту назначения.

За выполнение плана, а тем более за его перевыполнение, морякам выдавалась денежная премия, в которой были заинтересованы все.

– Неделю назад она была в Клайпеде, – сказал старпом, обращаясь к мастеру.

Никто не удивился, ведь болванку-выручалку можно было встретить в любом совпорту Балтики.

– Ну что, будем брать?

Мастер подумал, переваривая в своей фермерской голове варианты, и сказал, что до окончания года ещё много времени, заберём в следующий раз. Так выручалочка сиротливо осталась на причале, пестря разноцветными надписями названий пароходов, портов и дат, которые матросы в виде автографов оставляли на ней.

Кочегар Женя Слюнин

Женя по нашим меркам был стариком. Ему было за сорок. Это был хороший, добродушный, знающий своё дело кочегар. Он был молчалив, никогда не повышал голоса, любил одиночество. Единственной его слабостью была страсть к алкоголю. Вся его жизнь протекала в сплошном ожидании аванса, получки и окончания рейса. Вот тогда Женя отрывался!

Его курс на берегу был выверен по меридиану, от любого порта всегда шла улица с десятками пивных и закусочных. Начинал он с ближайшей закусочной, и всегда шёл зигзагом по прямой, не задерживаясь, пока в карманах не становилось пусто. Поиск Жени всегда начинали с дальнего конца, и всегда благополучно приводили его на пароход. Через полчаса Женю под руки провели под полубак в кубрик. Он виновато улыбался. Матросы закрывали трюм после окончания погрузки.

Часть груза быстро выгрузили. Ещё при стоянке в Риге мы получили техснабжение. Среди всяких запчастей, краски, мыла и других вещей, пришло два графина со спиртом. Один полагался в машину для технических нужд, и его принял второй механик, спрятав в свой шкафчик в каюте. Второй был для Философа для протирки радиоаппаратуры. Его и второго механика предупредили, что спирт метиловый, древесный, пить нельзя! Философ надёжно запрятал графин, а вот Вадим, просто поставил его в свой шкафчик в каюте, слегка прикрыв. Как Женя узнал про спирт, неизвестно. Он дожидался своей вахты. Мы вышли в море, взяв курс на Лиепаю. Посвежело, подул норд-вест, началась качка.

Приступив к вахте, Женя, закинув в топку угля, сделал приборку в машине и попросил у Вадима разрешения отлучиться на пять минут. Вахту они стояли вместе. Он зашел в каюту Вадима, вынул графин, и после глубокого вдоха сделал два больших глотка древесного спирта, затем медленно выдохнул и занюхал рукавом спецовки. Поднявшись на палубу, накачал из злополучной помпы воды, запил и спустился в машину, принявшись за привычное дело. Настроение у Жени стало прекрасным, а на душе – радость и ликование. Так за вахту он проделал эту процедуру раза три или четыре. Наутро проснувшись в кубрике под полубаком, в своей койке, Женя попросил ребят зажечь свет. Однако плафон с лампой был в полуметре от его головы и горел. Женя ослеп.

Под вечер, немного постонав, он тихо скончался. Придя в Лиепаю и быстро выгрузившись у причала сахарного завода в Тосмаре[15], мы тут же приступили к погрузке сахара. Мастер позвал Философа и протянул радиограмму с таким текстом: “Рига ЧМ[16] Мартынцеву: Кочегар Женя Слюнин выпил спирт и умер тчк что делать? КМ Беркалнс”.

Философ предупредил, что прямой связи с Ригой нет, так как работает кран и судовая антенна снята, а на “сопле”, как называют короткую запасную антенну, можно передать только через портовую радиостанцию Лиепаи. Она находилась в километрах в 10-15-ти.

– Добро, – ответил “Фермер”.

Отстучав радиограмму, Философ попросил квитанцию подтверждения. Лиепая передала АС, что на радиожаргоне означает – ждите. Через пять минут снова АС. Наконец, еще через две минуты: “Ваша радиограмма №… аннулирована”.

– Товарищ капитан, – зайдя к мастеру, сказал Философ, – текст, который вы дали, не подлежит к открытой передаче в эфире. Лиепая радиограмму не берёт.

Насупив брови и сделав серьёзное лицо, мастер написал новую радиограмму, и протянул ему. Текст второй радиограммы был таким: “Рига ЧМ Мартынцеву – Кочегар Женя Слюнин выпил и умер тчк что делать? КМ Беркалнс”.

Вызвав Лиепаю, Философ её передал и попросил квитанцию. И снова – АС (ждите). Через пять минут: “Ваша радиограмма №… аннулирована”. Пришлось опять идти к мастеру.

– Товарищ капитан, опять РДО не берут, мне кажется, что в тексте нельзя указывать такую причину смерти, – объяснил он мастеру. Капитан насупился, прожевывая кусок сала, и стал писать третью: “Рига ЧМ Мартынцеву – кочегар Женя Слюнин умер тчк что делать? КМ Беркалнс”.

У дверей рубки сидел Шпигат и, подняв морду кверху, выл.

– Ну что Шпигатик? Женю жалко?

Передав радиограмму, Философ снова, попросил у Лиепаи квитанцию. На что опять получил АС! Через две минуты, наконец, долгожданное: “Ваша радиограмма №…принята, даю квитанцию. Философ облегчённо вздохнул и отправился снимать стресс к экипажу, где уже вовсю шли поминки.

Ночью пароход перешвартовался в Лиепайский порт, и мы стали у отстойного причала. Рано утром, с первым самолётом из Риги, прилетела комиссия в составе пяти человек для разбора ЧП[17]. Они подошли к судну. Ни вахтенного, и вообще никого на палубе не оказалось. Взойдя на борт и подойдя к открытой двери в надстройке, один из членов прокричал вниз: “Есть кто там?” Через какое-то время внизу раздалось бормотание, и человек с опущенной головой начал ползти по трапу вверх. Это оказался старпом[18]. Наверху старпом поднял голову и помутневшими глазами принялся разглядывать пришедших. Наконец поняв, что перед ним начальство он начал выпрямляться, но, не удержавшись, с грохотом рухнул вниз. В это время раздался цокот копыт. Все оглянулись – по булыжному покрытию, через открытые ворота на причал вошла лошадь. Её вёл под уздцы капитан “Илги” Беркалнс. На телеге лежал гроб, обтянутый красным кумачом.

Ни дома, ни родных у Жени Слюнина не оказалось. К нашему сожалению, присутствовать при погребении нам не пришлось. Его похоронили на городском кладбище, а судно отправили в очередной рейс, так как надо было выполнять план, а простой из-за расследования ЧП занял внеплановое время.

Татьяна Маринеско

Татьяна Александровна Маринеско – дочь легендарного подводника Александра Маринеско. Ниже приведены выдержки из почти неизвестной книги “Я говорю с тобой, как с живым”.

О том, о чём вспоминать трудно

Подробностей, как познакомились мои родители, я не знаю. Сказал отец мне только, что это было уже после войны, когда они ходили вместе в море на корабле, где он был старпомом, а мама радисткой. Сначала они очень не ладили, при встречах всё время ссорились и “подкалывали” друг друга. Но потом, когда кому-нибудь из экипажа нужен был отец, его искали у радистки, а когда нужна была мама, её соответственно, находили у старпома. Они расписались в 1947 году. К этому времени со своей первой женой, Ниной Ильичной, отец был давно разведён. Дочь его от первого брака, Лора, была уже взрослым человеком. Сестра старше меня на двадцать лет. Свадьба у родителей была скромная. Фамилии они оставили свои, так как раньше в море семейных не пускали. Боялось правительство: “а вдруг удерут за кордон”.

До моего рождения отец успел поработать завхозом в Институте переливания крови им. Пастера и оттуда по ложному обвинению загремел за решетку. Мама в это время стала ходить в геологические экспедиции, и отец писал ей туда письма, расспрашивая обо всем: о Борьке, стариках, Питере, о том, какие книги она читает. Писал о том, как любит их всех и мечтает о том, чтобы у них родилась дочь. Писал о том, что у них ещё вся жизнь впереди, и они успеют сделать всё, что задумали.

В 1952 году он вернулся домой и тоже вместе с мамой стал ходить в экспедиции. Потом, в 1953 году, на свет появилась я. Когда я родилась, мне дали фамилию отца, а мама осталась Громовой. Вообще-то из-за фамилии были у меня в школе неприятности. Кому-то она нравилась так, что отказывались называть меня по имени, а кто-то придумывал разные прозвища, типа: Мане, Марине, Матонеско. Но, обиднее всего было, когда учительница литературы Вера Николаевна прозвала меня “Маринеско-Болтонеско”. Издевался весь класс. И что самое интересное, когда моя старшая дочь училась в школе, совершенно другой, другая учительница прозвала её так же. О чём мне и поведала надутая Лена, придя домой. И “майонезом” её тоже называли.

Но, однако, фамилию свою я никогда не меняла, и дочки носят тоже эту фамилию, и, надеюсь, не сменят её, выйдя замуж.

В жизни, к сожалению не всё так гладко и хорошо, как хотелось бы. В 1961 году папа стал жить отдельно от нас. Он прожил с мамой пятнадцать лет, а потом они разошлись. В подробности я вдаваться не буду, тем более, что причину развода, истинную, я просто не знаю. Несмотря на произошедшее, отца я видела часто. Мы общались с ним постоянно. Я ездила к нему сначала на Васильевский остров, где он жил с Валентиной Александровной, очень доброй и отзывчивой женщиной, и её взрослой дочерью Галей. Галя в ту пору училась в Театральном институте, что являлось причиной моей дикой зависти и уважения к ней. Потом отцу дали маленькую комнату в Автово на улице Строителей. Комната была на четвёртом этаже в коммуналке, но зато там был балкон. Теперь улица носит имя Маринеско. К тому времени отец был очень тяжело болен, но болезнь свою старался скрывать, никому не жаловался и продолжал так же нещадно дымить “Памиром”.

После того как однажды в Кронштадте чествовали подводников и по морскому обычаю вручили им поросят, я была у отца в гостях на улице Строителей. Народу собралось много. Маленькая комната была забита до отказа. Все пили, ели, веселились, пели песни, а я стояла у балконной двери и тихо утирала слёзы, глядя на замороженного поросёнка, который лежал на балконе. Перевязанный голубыми ленточками. Мне было очень жаль этого несчастного поросёнка. “Вот бы он ожил, – думала я. – Фу, какой жестокий обычай съедать поросят. Он же маленький, мог бы ещё пожить, побегать, а его заморозили и будут есть. Это ужасно”.

Меня увела тётя Валя и долго пыталась объяснить, что у подводников такой обычай. Во время войны вернувшимся подводникам вручали поросёнка, причём живого, за удачный поход. Отца все любят, он был хорошим командиром, и потому по традиции ему сегодня тоже в Кронштадте преподнесли поросёнка. Но эти разъяснения вызвали у меня ещё более горькие слёзы. Пришлось папе присоединиться к тёте Вале и торжественно дать клятву. Что никто не притронется к поросёнку и есть его никто не будет, а с почестями похоронят. Его счастье, что я ещё на похороны не напросилась.

Впервые я осознала, что мой отец герой, когда услышала передачу по радио. Это было 4 октября 1963 года. Вёл её писатель С.С.Смирнов. Про его участие в войне я, конечно, слышала кое-что и раньше, разговоры об этом велись среди взрослых. Но о том, что он со своим экипажем совершил “атаку века”, потопив в течение похода два очень крупных фашистских корабля, я понятия не имела. И, оказалось, не только я. Передачу мы слушали все вместе: я, бабушка, мама и мои тётушки.

Отец был тогда уже смертельно болен, и жить ему оставалось меньше двух месяцев. Думаю, и моя бабуля только тогда поняла, что для страны сделал её зять. До этого она не воспринимала всерьёз его разговоры о войне и подводниках. Ну, воевали, и ладно, все воевали. Она и сама всю блокаду провела в Ленинграде и навидалась всего.

В тот момент лицо её было удивлённым и виноватым, по щекам текли слёзы, в ней пробудилось настоящее уважение к Александру Ивановичу как к герою войны. Все знали о том. Как он сильно болен. И после передачи, в которой прозвучал его тихий, хриплый голос, расплакались. А тетя Аня всё ходила по комнате и повторяла: “Ах, Сашка, Сашка!” Видимо, не находя других слов… Грустный получился день.

Как-то раз, когда мы с мамой переехали на другую квартиру и жили уже отдельно от бабушки на улице Введенской или О. Кошевого (кому как больше нравиться), я получила от папы записку. Что он очень хочет со мной встретиться. Перед этим он долго лежал в больнице, и мы не виделись. Было лето. Я перешла уже в четвёртый класс и должна была пойти учиться в другую школу. Я прибежала в садик на свидание с отцом и не узнала его. Был от такой худущий, часто кашлял, а голос стал совсем тихий и хриплый. Мы погуляли немножко, потом поехали на улицу Строителей. Там в первый и в последний раз увидела, как тетя Валя кормит моего папу. Пить и есть сам он уже не мог. В желудке у него была вставлена трубочка, и вот через эту трубочку тетя Валя вливала ему протёртую пищу. Зрелище настолько ошеломило меня, что тогда первый раз я очень сильно испугалась, что папа может умереть. Меня обуял такой страх, что я почти не спала ночью и мне всё виделась эта ужасная трубочка с протёртой пищей.

В новой школе-интернате, где я стала учиться с четвёртого класса, всё мне нравилось: новые учителя и девочки, которых в классе вместе со мной было четыре. У меня у одной тогда были длинные косы, которые привели в восторг наших мальчишек, нашёлся повод поиздеваться. Чего они только не выделывали: и завязывали мои волосы в узелочки, привязывали к парте, просто дёргали. А всё остальное было хорошо.

В октябре мама повезла меня в морской госпиталь, где снова лежал отец. На меня внизу одели длинный белых халат и привели в палату. Лежал папа один, ещё более исхудавший и жёлтый, как лимон. На тумбочке, рядом с кроватью стоял стакан с водой, в которой плавала долька лимона. Изредка отец полоскал себе горло этой водой. Глотать он не мог, говорить тоже. Я сидела на стуле и не знала, что мне делать. И досада, и обида, и какое-то неуместное стеснение сковывали меня.

Папа написал мне записку, в которой спросил, как дела, учёба. Я ответила, что всё хорошо. Потом он снова написал, спрашивая, что мне купить и вообще что я хочу. Я ответила, что мне ничего не надо, у меня всё есть. Мне хотелось крикнуть: “Я хочу, чтобы ты жил, чтобы снова стал весёлым и не таким худым. Я не хочу, чтобы ты болел и умирал, папа. Я не могу без тебя. Пожалуйста, поправься, вот чего я хочу. И не надо мне ничего покупать. Голая буду ходить, только не умирай”!

Но ничего я этого не сказала, не смогла. Я вышла из палаты, тихо сказав “До свидания, папа”, и чмокнув его в жёлтую худую щёку. Мы с мамой поехали домой, я ничего не спрашивала. Знала, что видела его в последний раз.

25 ноября в класс во время уроков постучала мама, учительница вышла за дверь, вернулась через минуту и сказала мне, чтобы я собиралась, меня ждет мама. Мы с мамой вышли из школы и пошли по улице молча. Она не могла начать разговор, да и не надо было. Я уже поняла сама. На душе было муторно. Меня тошнило. Мне хотелось скорее куда-нибудь сесть, хоть на землю. Но слёз не было.

Я спросила маму: “Когда?” “Сегодня”, – ответила она. “Что это было?” “Рак пищевода”. За свою недолгую жизнь отец пережил столько, другой может не успеть и за сто лет. Он узнал, что такое война, потеря близких друзей, ненависть к врагам, несправедливость к нему высокого начальства и осуждение по ложному обвинению. Тоска, которую он испытал, отбывая срок “ни за что” далеко не севере, остро выражена в письмах к моей маме. Обо всём этом я надеюсь ещё написать, сейчас же моей целью было передать свои детские впечатления, оставленные в памяти отцом. Потому что, думаю, уже тогда, в свои десять лет, я сумела понять его непростой характер: пройдя едва ли не все круги Дантова ада, он остался человеком не озлобленным, любящим своих друзей и семью со всеми их слабостями и грехами. Живым и очень близким.

Он никогда не был “святым небожителем”, оставался человеком земным, со своими недостатками и с чертами характера, за которые любили его простые люди. И им и мне он запомнился строгим, но весёлым и остроумным, любящим жизнь и женщин, непокорным и упрямым с начальством, но мягким и любящим в обыденной жизни.

Каждый год мы приходим на Богословское кладбище, где рядом с отцом лежит моя мама. Чтобы ни говорили злые языки, они любили друг друга, и мама часто повторяла, что рядом с отцом оставлено место для неё. Мне, когда мама умерла в 1972 году, было очень нелегко добиться того, чтобы её похоронили именно здесь. Пришлось обегать множество инстанций, где никак не хотели дать нужное разрешение. Может быть, ждали взятку. В бесконечных очередях к дверям тех инстанций об этом говорили все. Но какую взятку могла дать девятнадцатилетняя девчонка? Откуда было взять денег? Но для меня было делом чести выполнить последнюю волю матери. И ни на что уже не надеясь, со всеми необходимыми бумажками пошла я к директору Богословского кладбища и, совершенно измученная горем и усталостью, повторила ему многократно рассказанную прежде историю и произошло чудо: директор кладбища на свой страх и риск подписал мне разрешение, сказав при этом, что делает так из-за большого уважения к моему отцу, как великому защитнику родины…

Прошло много лет со дня смерти папы, а я смотрю дома на его портрет, читаю о нем книги и думаю о том, как же несправедливо обошлась судьба с ним и такими же, как он, солдатами войны. Как живут сейчас состарившиеся ее ветераны? Почему страна, за которую они воевали и которой принесли Победу, не в состоянии обеспечить им пусть даже не счастливую, но хотя бы достойную старость?..

Как больно, что за столько лет мы так и не научились, как главную ценность беречь человека. Жуткая война в Афганистане, искалечившая столько судеб, теперь – Чечня, бесконечная и бессмысленная бойня, приносящая новое горе матерям. И при этом почти все подрастающее поколение ничего не знает о прошедшей великой войне, не знает толком и всей истории России. Кто вырастет из этих детей? Как поменять такое положение вещей? Как вернуть людям уважение к себе и своим корням, милосердие и любовь?

Наверное, те, кого нет уже с нами, смогли бы ответить, но не дано нам услышать их.

Давайте будем учиться любить! Не красота, а любовь спасала и спасёт мир: любовь к Родине, старикам, детям, любовь к женщине, наконец! Об этом – письма моего отца, которые сначала мама, а теперь я храним уже более полувека.

Александр МАРИНЕСКО

ТРИНАДЦАТЬ ПИСЕМ ИЗ НЕВОЛИ

1.

Здравствуй, милая, дорогая Валюшка!

Три дня тому назад, 17-го декабря 1950 года, получил твое письмо и, как видишь, сегодня 20/ХII смог только написать ответ. Причина в том, что мне как экономисту нужно было составлять план (смету на наше рыбное хозяйство) на 1951 год. Работа очень сложная, кропотливая, а главное, я эту работу выполнял впервые, и приходилось “ворочать миллионами”. Сейчас с этой работой покончил, получил одобрение начальства, и некоторое время буду спокойно работать – не торопясь!

Погоды “у нас” на ДВК сейчас морозные, но ясные. Правда, много дней очень ветреных, тогда особенно чувствуешь мороз. Дорогая моя Валюша! Ты совершенно не представляешь мою жизнь, ибо даже начинаешь сомневаться на счет моего отношения к вашему попу. Могу тебе написать, во-первых, ты забываешь, что я заключенный, во-вторых, ты, не пережив всего, что я почувствовал за это злополучное время, не можешь знать, что у меня делается в душе, и того, что я совершенно не обращаю внимания на женщин и нет никакой, даже малейшей тяги…

Город Ванино, которым ты интересуешься, является большой деревней; нет кирпичных и каменных зданий, нет водопровода, нет канализации. Имеются только склады, три магазина и примерно десять тысяч жителей, а заключенных больше в несколько раз… Развлечений тоже нет. Два раза в месяц смотрю кино; в этом месяце смотрел старые картины “Суд чести” и “Паяцы”, и обещают еще показать “Великая сила”. Читать совершенно нечего и негде достать за деньги. Удовлетворяюсь газетой “Тихоокеанская звезда”. Вот все, чем могу похвалиться…

Прошу тебя также не забывать о том, что я тебя очень сильно люблю, а также о том, что тебя мне никто не может заменить… Дорогая женушка, передавай привет всем нашим и знакомым. От стариков ничего нет, хотя письмо им послал 25 дней тому назад.

Валюта, милая, пиши больше писем и отправляй железной дорогой (авиапочтой долго идут). Поздравляю тебя с днем рождения, желаю всего, что только можно наилучшего…

Напоминаю о твоей фотографии.

2.

Здравствуй, дорогая моя Валюшка!

Получив сегодня два твоих письма и телеграмму, я был как бы согрет лучом солнца и сейчас, начиная писать это письмо, подумал, как хорошо иметь близкого дорогого друга, которому веришь и которого любишь больше самого себя.

Поздравляю тебя, а также всех наших с Новым годом, с новым здоровьем и желаю, чтобы этот год был последним годом наших невзгод и разлуки. Читал твои письма, дорогая Валюта, и у меня также заболел зуб, и я тебе, бедной, сочувствую от души…

Бывают ночи, когда я только и думаю о тебе (моей дорогой и милой девочке), о том, как я приду, о нашей встрече и жизни! Другой раз бывает на душе так приятно мечтать о встрече, тебе и доме, но бывают и минуты, когда еле сдерживаешь слезы. Все это ерунда, ибо я надежды не теряю и твердо уверен, что буду еще с тобой счастливо доживать свой век (лет до 80–90), и уже сейчас начал подготовку к отъезду; в эту получку потеснил свой желудок, но 50 рублей отдал портному, которому заказал пошить” “москвичку" – полупальто из шинели, а всего за работу надо заплатить 200 рублей. К маю месяцу зато я буду иметь хорошую вещь…

Дорогая Валюша, пиши больше о себе и о Борисе, как его дела с учебой, какие получил он отметки за последнюю четверть и как вообще он себя чувствует? Из телеграммы понял, что ты в Ленинграде, и поэтому напиши все подробно, как провела там время и как встречали Новый год. Прошу, дорогая моя “кнопка”, береги свое здоровье. Ты еще мне будешь нужна здоровой и энергичной!..

Передавай также привет Юлию Карловичу, Анне Ивановне, Эмилии Ивановне и всем остальным. Как отец? Поступил ли на работу и как его здоровье? Пиши также о матери, такая ли же она бурчливая?..

Вчера только перестала дуть сильная снежная пурга, которая замела снегом наш дом до крыши (он стоит за крутой горкой – сопкой), и для того, чтобы выйти, нам пришлось вылезать в отверстие в потолке для печки-времянки и очистить снег от двери. Дорогая моя Валюшка, прошу тебя, береги себя и свою энергию и помни о нашей встрече в 1951 году.

С тем до свидания, моя розочка, целую тебя крепко и много-много раз. Любящий тебя безмерно, твой слуга и муж.

4/1-1951 год.

3.

Здравствуй, милая и дорогая моя Валюша.

Сегодня получил твое последнее письмо из Ленинграда, а до этого фотографию Бориса. Взглянув на фотокарточку, был поражен и удивлен ростом Бориса. Ведь он совершенный мужчина! Неужели он за один год, который я его не видел, так вырос и изменился или это просто фокус фотографа? Все, кому я показывал и хвастался фотокарточкой, восхищались Борькой!..

Живу я по-старому, правда, произошла до сего времени со мною очень неприятная история! К нам на рыбалку для проверки заглянуло начальство и, узнав, что я пишу письма не через п/я 261/191, забрало все твои письма, которые я хранил для памяти, и наказало меня, сняв с бригадиров и переведя работать грузчиком, где я и проработал с 16/1 но 26/1, но благодаря настойчивым ходатайствам начальника рыбного хозяйствам 26/1 я работаю на рыбалке, на должности старой – нормировщика-экономиста. Сейчас, дорогая моя детка, хотя письма будут приходить ко мне и от меня с опозданием – долго, но все же ниши мне их через п/я по адресу: Хабаровский край, гор. Совгавань, порт “Ванино”, п/я 261/191.

Прошу, дорогая моя деточка, не печалься, что письма будут”.ходить долго”, а помни, что твой Сашка скоро будет с тобой. Ведь осталось до нашей встречи всего каких-то 8–9 месяцев. А я со своей стороны постараюсь приложить все силы, которые у меня еще есть, для того, чтобы встреча состоялась еще раньше, т. е. месяцев через 6 или 7. Сегодня дочитал книгу Льва Толстого “Воскресение”, и, хотя я читал ее ранее, она оставила во мне глубокое впечатление. Советую тебе достать и прочесть ее…

До свидания, дорогая моя кнопочка, милая моя женушка! Счастье мое невидимое! Твой слуга и муж.

29/1-1951 г.

Январь месяц вычеркнул из жизни!

4.

Здравствуй, дорогая, милая Валюта!

Сегодня получил твое удивительное письмо, в котором идет речь исключительно о любви и ни о чем больше. Очевидно, ты находилась под большим впечатлением или от разговора, или от вновь овладевшей твоею душою любовью?..

Я считаю, что любовь существует (как и слово само по себе существует в лексиконе языков всех национальностей). Правда, другой раз некоторые “люди” злоупотребляют этим словом, не понимая, что взаимное влечение и любовь – вещи разные. Временное влечение у каждого человека является вследствие первых впечатлений и при дальнейшем знакомстве (вернее – познании человека) может исчезнуть или переродиться в настоящую любовь.

Первое влечение распознать нетрудно, даже не имея с человеком половых связей, а только поддерживая знакомство и имея совместные столкновения с жизненными стремлениями, короче говоря, живя в одном обществе. Ты сама прекрасно знаешь, что можно в красивом, привлекательном человеке разочароваться в первый вечер знакомства, а отсюда следует, что любовь – это не только половое влечение. Вот все, что я могу тебе написать очень кратко на эту тему…

Жду с нетерпением дня, когда увижу тебя и всех дорогих мне людей. Сейчас, с 1-го февраля, мне осталось до возвращения еще как максимум 8 месяцев, так что в сентябре должен быть дома. Надеюсь, что зимнее время пройдет быстро, хотя у нас стоят сильные морозы до 30 градусов и снежные бураны, что нагоняет печаль и скуку и этим удлиняет дни и месяцы, а также чувствую “удлинение” дней тем, что начинаю подумывать о приближении дня встречи…

В общем, не забывай мне писать все подробно и не скрывай неприятности, если таковые существуют. Остаюсь любящий тебя до пределов настоящей людской любовью, которая есть святыня человеческих чувств и наслаждений. Целую тебя много-много раз, мой дорогой ангел! Любящий тебя. 4/11 – 51 года.

P.S. Передавай всем нашим пламенный от меня привет и наилучшие пожелания. Пишу это письмо при освещении свечой и на далеком расстоянии, не взыщи за почерк. Валюша, прошу тебя, посылай для меня письма по адресу:

Хабаровский край, г. Совгавапъ, порт “Ванино”, рыбное хозяйство, Карпову Николаю Степановичу. На письма, где будет п/я, отвечай на п/я 261/191.

5.

Здравствуй, дорогая Валюта!

Смотрю на твою фотокарточку и думаю, какая ты у меня красивая!.. В общем, ты получилась очень хорошо, и, если будет возможность и деньги, обязательно сделаю с нее портрет масляными красками…

О себе писать нечего, ибо жизнь проходит однообразно и долго тянется время… Читаю мало, ибо нету хороших новых книг; но с удовольствием перечитываю классиков. Кино смотрю примерно 4–5 раз в месяц. Последнюю картину смотрел “Далеко от Москвы”, но до просмотра картины говорил с одним человеком, который работал на этой стройке, и сделал вывод, что картину можно было бы поставить значительно лучше…

С этой строки начал кончать вчерашнее письмо и, как нарочно, сегодня получил твое письмо под № 5, где ты успела мне ответить на вопросы, задаваемые и в этом уже письме.

У нас сейчас происходит досрочное освобождение, но с условием отработки в системе Дальстроя, где я сейчас и работаю до окончания срока. Очень боюсь этого освобождения! Многие из наших ребят уже работают по вольному найму.

Вот почти все мои скромные новости. Погоды такие же, как и у тебя: утром мороз до 30 градусов, а днем на солнышке капает. Чувствуется приближение весны, но здесь это самое плохое время года, когда заливают дожди и по колено грязи. Последнее время, как я тебе писал уже выше, очень и очень скучаю по Ленинграду и по всем вам, а больше всего – по тебе…

Дорогая, милая Валюша, еще раз прошу тебя, пиши мне часто, как только ты в состоянии, жду с нетерпением твоих писем… Любящий тебя. 3/III -1951 года.

6.

Здравствуй, дорогая, милая и самая близкая из всего существующего в мире Валюша! Получил от тебя письмо за № 8, а письмо № 7, очевидно, еще болтается в пространстве, длина которого около 11.000 километров. Писем от тебя не получал давно, и это письмо значительно повысило мое морально-поэтическое настроение. Живу я, как и прежде, по ранее установленному распорядку дня, нарушать который я не в силах, да и нет в этом необходимости.

Работаю сейчас мало, ибо рыба не ловится, и в связи с отсутствием последней времени у меня много, но ты сама знаешь, что значит, когда нечего делать! В голову лезут всякие дрянные мысли, а по ночам снятся невозможные сны. Не знаю, к письму ли, но прошлой ночью я видел замечательный сон и лишь потому замечательный, что всю ночь видел тебя, несмотря на несколько пробуждений и перекуров…

Погоды на нашем Дальнем Востоке хорошие: солнечно утром и небольшой мороз днем, можно ходить в костюме. И вот эта хорошая погода и весна наводят тоску по Европе.

Жизнь проходит скучновато, наш киноаппарат так же, как и у вас, сломался и находится в ремонте, а посему картин не смотрим. Читать нечего, все неинтересно, да и перечитано. Единственное развлечение – это подсчитывать, когда уеду домой и где ты будешь в это время. Я уже давно просил написать мне, когда ты надеешься быть в Ленинграде, я надеюсь быть в городе в конце сентября или в начале октября. И надеюсь, что ты мне напишешь, где ты думаешь быть в это время?..

В 15-тых числах апреля река Амур будет очищаться от льда, а поэтому может быть некоторая задержка писем, примерно, дней на 5–7, но ты не обращай внимания и пиши еще больше. Карпов – это мой приятель. Правда, я старше его лет на 15, но он находится под моим влиянием и работает в рыбхозяйстве. Все можно посылать на него, он мне передает, но ты не забывай, что у меня есть другой адрес и пиши письма на п/я, хотя они будут только дублировать мне известное…

Вот все, дорогая моя женушка, что я смог написать на этом листе бумаги. Прелую тебя, мою дорогую и любимую кнопочку…

Передавай привет всем нашим и целуй за меня!

7.

Здравствуй, дорогая, милая Валюша!

Пишу третье письмо, но ответа от тебя все нет и нет. Сообщи, в чем дело? Правда, последние письма и не должны дойти до меня, ибо сейчас сообщения по причине распутицы с 5 апреля нет, и письма в начале мая месяца я получу полностью, если ты только их писала.

Дорогая Валюта, конечно, я тебя очень хорошо понимаю, наверное, и, конечно, оно так и есть, тебе уже надоело не только писать мне письма, а и ждать меня. Ведь прошли, “слава Богу”, один год и 2 месяца, как ты все ждешь, но что поделать, еще осталось около 5 месяцев ожидания.

Валюта, прошу все же хоть изредка, но вспоминать меня. Вот я, например, последнее время что ни делаю, а ты все время передо мной: и встаю, и ложусь – вспоминаю, и во сне все время снишься, даже другой раз делаю ошибки, думая о тебе.

Написал домой письмо старикам и Борису, только неделю тому назад получил от них письмо: пишут, что все в порядке, отец работает и получает 900 рублей – “конечно, мало, но с помощью матери бюджет выдерживают”.

Рыбу еще не ловим, но скоро начнем, так что жить будет веселей. Но сейчас переживаем мы невеселое время и больше всего боимся каких бы то ни было изменений по службе. Молим Бога, чтобы хоть месяцев шесть осталось все по-старому – до моего освобождения. Последнее время стало очень тяжело с зачетами, а они меня интересуют больше всех. Еле нашел выход, чуть не попал под расколонизацию и только благодаря авторитету и связям остался нетронутым, но эта компания еще продолжается, к моему большому огорчению.

Начинаю часто подумывать о будущем, о работе и устройстве жизни. Имея товарищей из разных концов СССР и получая от них информацию о жизни, прихожу к заключению, что с Ленинградом, как мне ни жаль, но следует распроститься. Жизнь везде, и особенно на юге, значительно проще и дешевле, а, как ты знаешь, для нас с тобой много не нужно. Нужен дом, небольшое ходячее имущество и работа хотя бы капитаном на какой-нибудь из речек, и можно хорошо и спокойно жить.

Хочу также, еще находясь здесь, послать письмо в речное пароходство или рыбное пароходство на Ладоге, там, говорят, тоже можно устроиться неплохо. Хочу тебя просить послать письмо в пароходство и прощупать почву, сможем ли мы вместе работать на пароходе, хотя бы на Волге, но для этого нужно писать в Министерство речного флота или Северо-Западное пароходство, которое находится в Ленинграде.

Прошу тебя, дорогая, милая Валюта, займись-ка для интереса перепиской, так как ответ ко мне не дойдет, то я и прошу заняться тебя. Из моей шинели получилась очень хорошая москвичка, в общем, на славу, а сейчас хотел собирать деньги на костюм, но все планы срываются. Однако все это мелочи, скорей бы домой в Ленинград…

Прошу тебя, ниши мне больше писем и не забывай… Помни, что от меня еще будет толк!

Целую много-много раз. Жду ответ с нетерпением. Любящий тебя. 20/IV-51 года.

8.

Здравствуй, моя милая, дорогая детка! Сегодня, 11/V-1951 года, получил твои письма, написанные 25/III – 51 г. (сегодня открылась переправа через Амур, и пошли первые грузы и почта). Не было предела моей радости, что ты жива и здорова, а также и потому, что ты меня любишь по-прежнему.

Писем я от тебя не получал вот уже два месяца, а в это время отправил тебе 3 письма, но, очевидно, они задержались, хотя я и послал их авиапочтой. Тронуло меня и твое предложение о приезде в Затейку, к тебе, но это представляет некоторые затруднения:

1) При освобождении в справке указывают, куда ехать, и мне могут отказать в Затейке, а выдать выезд в Ленинград;

2) Если мне и дадут выезд в Затейку, то тогда необходимо устраиваться на работу и на продолжительное время и, конечно, с пропиской; а отсюда у меня возникает целый ряд вопросов: а) Есть ли работа по моей специальности? б) Есть ли там рыболовецкие организации, где я мог бы устроиться инженером-экономистом или нормировщиком; или, если есть суда, то капитаном (старшиной судна), и какие условия? в) Есть ли прочие работы, с которыми я знаком, и возьмут ли меня?

3) Вопрос с пенсией тоже является основным: мне необходима пенсионная книжка и адрес, куда они должны высылать пенсию, а для этого, может быть, необходимо съездить в Москву, но мои финансы будут ограничены, ибо выдают билет и 7 рублей суточных.

4) Сейчас у меня есть хорошая москвичка, но остального ничего приличного нет, ехать прямо к тебе в Затейку даже и не совсем прилично, значит, нужно заехать в Ленинград за вещами, документами и прочей мелочью, хотя бы за бритвой.

Дорогая моя Валюта, конечно, все эти препятствия можно устранить, но для этого будет много возни – пересылок и прочего. Но если бы ты знала, моя дорогая Валюшка, как мне хочется быть с тобой! Мне жаль потерять даже одну лишнюю минуту, поэтому я не хочу задерживаться даже на мгновение.

В остальном у меня жизнь идет по-старому, если не считать того, что сейчас стало значительно труднее зарабатывать зачеты, поэтому заранее сказать точно срок освобождения невозможно, но примерно в октябре месяце я должен освободиться.

Погоды у нас еще плохие, холодные. 7 мая шел снег, а сейчас по утрам небольшие морозы, хотя снега уже нет. И такие погоды будут продолжаться примерно до 15 июня.

Дорогая моя женушка, ты не представляешь, сколько планов рождается у меня в голове в данное время, но они пока неосуществимы. Об этих планах я тебе писал в предыдущем письме и просил кое о чем узнать, послав письма в соответствующие министерства. Но если у тебя зародился план моего приезда к тебе в Затейку и работы моей там, то это еще лучше, если все вышеперечисленные вопросы будут нами разрешены.

Сегодня получил мамино письмо… Собирается выслать посыпку мне и, возможно, уже выслала, ибо письмо от 18/III. Дорогая Валюшка! Ты, наверное, представляешь мои чувства, о них писать не стану, ибо во всем виноват я. Прошу тебя, напиши ей письмо от себя и сообщи, чтобы она не волновалась, ибо ты мне помогаешь и прочее. Напиши также, что когда я освобожусь и немного накопим денег, то обязательно приедем к ней в Одессу…

Успокоить старушку, конечно, ты сумеешь. Я также напишу ей письмо, но и тебя прошу об этом убедительно.

Целую крепко и жду с нетерпением встречи. Любящий тебя.

9.

Порт “Ванино” 7/V– 1951 года

Здравствуй, милая Валюша!

Сегодня получил твое письмо от 10/IV-1951 г. и, как всегда, был очень рад. Из твоего письма узнал, что ты у меня умница, и я горжусь тобой. Ты много приобрела некоторого барахлишка, а почему не пошила себе пальто? Или ты хочешь, чтобы материал сгнил в гардеробе? Я надеюсь, что к моему приезду у тебя будет хорошее модное пальто.

Живу я по-старому, правда, сегодня у меня веселый день: получил от тебя письмо и говорил по телефону со своим однокашником, которого не видел и не слышал о нем вот уже 18 лет. Он сейчас приехал в Ванино и назначен капитаном порта…

Одобряю твое намерение остаться со мною в Затейке, если для меня найдется хорошая, вернее, приличная работа. Также и я мечтаю о накоплении хотя бы тысяч 15 денег, которые нам с тобой необходимы для зажиточной старости.

Время не терпит, и у нас с тобой осталось жизни не более 50–60 лет, а поэтому этот остаток надо пожить как следует. А в отношении периода деятельной жизни, т. е. в течение 20 лет, я еще хочу иметь курносую копию моей Валюшки и надеюсь, а также молю Бога об этом…

Дорогая моя детка, ты мне пишешь, что стала белая, а я хочу тебе написать, что мне теперь нужно бриться почти ежедневно, ибо борода моя белая до единого волоска, а также и виски. Правда, говорят, что мне хорошо с белой бородой, но я этому не верю. И теперь, моя дорогая, когда мы будем вместе с тобой, то, наверное, все будут удивляться (любоваться) нами – молодыми, но белыми. Не горюй, мы еще с тобой дадим “жизни”, особенно при встрече…

Пока все, на днях пошлю тебе еще письмо, в котором 'дополню это…

Любящий тебя.

10.

Здравствуй, любимая моя Валюша!

Получил твое письмо от 11/V-1951 г. и даже не знаю, что на него отвечать. Уверять тебя, что я вернусь через 5 месяцев, не могу, ибо может случиться всякое недоразумение, но знаю определенно, что вернусь в этом году и не позднее ноября месяца. Много я положил труда и стараний для быстрейшего освобождения, но причина в деньгах: было бы у меня рублей 500, может быть, я возвратился бы месяца на 2 раньше, но что поделаешь, когда даже здесь решают вопрос деньги. А мне даже противно говорить о деньгах!

Пишу это письмо 3 июня 1951 года, но посылки я твоей еще не получил и не уверен, получу ли ее вообще, – могут ее отослать тебе обратно, если она очень рано пришла к реке Амур. Надеюсь, что квитанция у тебя сохранилась и посылку ты оценила, а поэтому лучше требуй на почтамте обратно. Такая же судьба посылки и мамы, она мне выслала ее из Одессы еще 2/7, и по сие время она не дошла до меня.

Писать о себе и жизни у меня также нечего, ибо живу одной надеждой на скорое освобождение… Напрасно ты думаешь, что загадывать насчет работы и места жительства рано. Время идет очень быстро, а терять время после освобождения я не намерен, ибо нужно устраивать жизнь фундаментально и как можно быстрее. Что будет дальше, мы с тобой не знаем, и нужно хоть немного, но пожить по-человечески…

Сегодня очень плохо себя чувствую, болит в правой стороне груди и температура до 38 градусов, но работать необходимо – нужны зачеты рабочих дней…

Дорогая моя Валюша! Ты многое не знаешь в моем настоящем и, конечно, не думаешь о будущем так, как думаю я. Но мне настоящее так надоело, что я живу только будущим и поэтому хочу хоть немного знать, как можно будет устроить наше с тобой будущее и где. Я почти каждый день молю Бога о быстрейшем с тобой “свидании”. Конечно, это будет не свидание, а счастье для меня, но Бог, очевидно, не слышит меня и пока еще ничем не помог мне, но слава ему, что он дает мне надежду!..

Получил от мамы письмо, передает тебе привет и целует тебя за ту помощь, которую ты мне оказываешь. От стариков наших ничего не получаю и не знаю, почему они не пишут. Пиши, дорогая, больше писем и в них о Борисе, ибо ничего не знаю о нем.

Целую мою милую, хорошую, настоящую женушку много-много раз.

11.

Здравствуй, моя милая, дорогая Валюша! Пять дней тому назад получил твою и от мамы посылки и все эти дни объедаюсь. Лук, конечно, сгнил, и пошел неприятный запах, который передался на конфеты, но все они, несмотря на запах, пошли в брюхо сполна…

По моим расчетам, мне осталось максимум 3–3,5 месяца, но это мои расчеты, а как будет в действительности – еще загадка. Но уверенность и надежда не покидают меня, а, наоборот, мобилизуют на подготовку к отъезду…

Пишу это письмо тебе, а на душе лежат жуткая печаль и тоска, ты, наверное, уже находишься в дорогом тебе окружении мамы и Бориса, а я вот уже 1,5 года совершенно одинок. Дорогая Валюша, пиши мне, как твое самочувствие… и вообще все до мелочей, для меня все интересно и желательно знать. Сейчас на дворе идет мелкий дождь, и каждая его капля действует, как укол иглы в мое тело. Все ужасно надоело, и не знаю, что бы я делал, если бы не было большой и хорошей надежды на будущее и тебя…

Дорогая моя, милая, золотая женушка! Прошу еще раз тебя, пиши мне больше писем, пиши, что взбредет в голову, для меня будет все интересно. А особенно прошу написать мне письмо о наших стариках и Борисе, ибо вот уже более трех месяцев я не получаю от них писем… Пиши, как Борис окончил 5-й класс, какие имеет оценки и как себя ведет последнее время. Пиши, дорогая Валюша, с кем имеешь переписку и что пишут нового все наши знакомые.

С тем до свидания, моя дорогая надежда, мое счастье и будущее. Целую мою дорогую Валюшу много-много раз. Если ты с мамой и Борисом, целую их также и желаю наилучшего + 100 тысяч на мелкие расходы. Твой.

17/VI-51 г.

12.

Здравствуйте, дорогие Валюша и Борис!

Сегодня, т. е. 28 июня получил твое письмо от 7/VI и, конечно, как всегда, был очень рад…

Дорогая Валюша, я так же, как и ты, многого жду от нашей будущей жизни и хочу все взять от нее только хорошее. И поэтому у меня в голове сложилось такое мнение, что вся жизнь зависит только от нас самих, – от нашего отношения друг к другу и к людям. Я советую тебе помнить и не забывать о том, что каждый человек, если он хочет в полном смысле заслужить это звание (человек), всегда должен прислушиваться к голосу себе подобных и помнить, что в каждом разговоре – суждении – пусть даже сплетне есть доля правды. А если самому подойти к этому вопросу объективно и взвесить все, то в каждом разговоре или мнении общества, даже плохого, есть правды – 50 %…

Очень жаль мне, что тебе приходится ездить и жить в лесу да еще на севере, в этом есть и доля моей вины… В предыдущих двух письмах я писал, что освобождаюсь в октябре, но возможно, что и раньше на месяц…

Очень жаль, что Борис имеет “троечки”, если он будет продолжать учиться без усердия, то можно в дальнейшем ожидать и двоечек. Но ничего, я скоро приеду и постараюсь ему помочь в учебе, конечно, как смогу. Жду от него писем…

Жизнь моя проходит по-старому. У нас почти ежедневно дождь и грязи по уши. Получил от стариков письмо, из него узнал, что Борис уехал к тебе. Отец молодеет душой с каждым днем: восхищается стройками коммунизма и много нового написал о нашем Ленинграде. С тем – до свидания, дорогие мои две детки (правда, Бориса уже нельзя назвать деткой, а нужно называть Мужчиной). Целую вас.

13.

Здравствуй, дорогая и милая Валюша!

Получил сегодня письмо от 19/VII и опять не знаю, когда ты будешь в Ленинграде. Ранее ты писала, что пойдешь в отпуск в октябре, а сейчас пишешь – в сентябре. Не уверен также в твоем адресе и в том, дойдет ли это письмо к тебе…

Мое положение старое, и я должен по всем моим расчетам быть в Ленинграде не позже 5 октября. Вот почему я интересуюсь твоим пребыванием в Питере…

Погоды стоят “у нас” на ДВК жаркие с редкими непродолжительными дождями, но все это – и погоды, и окружающее – совершенно не занимает, нам уже только одно: скорей, скорей!

Писать письма тебе не рекомендую, ибо я их не получу, а в день отъезда сообщу радиограммой в Ленинград, а там, если ты будешь дома, – хорошо, а если не будешь – пусть сообщат тебе старики…

С тем до свидания, мои дорогие детки Валюнчик и Борик! Целую вас много-много раз и жду с нетерпением встречи за нашим семейным столом.

14/VIII– 51 г.

Виктор Круглов

Виктор Александрович Круглов в семнадцать лет ушёл на Великую Отечественную войну. Был балтийским юнгой. На войне стал командиром оперативной группы радистов-разведчиков 1-го Морского радиоотряда особого назначения, а также 25-го фронтового радиопункта ОСНАЗ, который занимался поиском и перехватом фашистских радиостанций, связью со штабом нашего и польского командования, способствовал уничтожению таких важных и секретных объектов, как подземные заводы ФАУ-2, аэродромы, военно-морские базы и др. По этой причине, более чем 25 лет после окончания войны, сам Виктор Круглов оставался засекреченным “мичманом в отставке”. Естественно, что ему потом хотелось поведать о пройденном пути, в котором много поучительного и героического. В 1982 году на страницах ленинградского журнала “Звезда” (№ 9) удалось опубликовать прозаическую документальную работу “Особое задание” (из записок разведчика). Она долго проходила через отдел военной цензуры, где никак не могли принять решение к её выходу в печать. Наверное, так бы и не решили. Но тут пришло распоряжение о рассекречивании материалов Великой Отечественной войны (разумеется, не всех) и автору, можно сказать, повезло. Его повесть о радиоразведке была напечатана. В.А.Круглов член СП России и Международной ассоциации писателей баталистов и маринистов, автор многих книг стихов и прозы.

Морские волны моей памяти

О многом неизвестном из разведывательного досье

Я всё дальше и дальше зарываюсь в морские волны моей памяти. Она возвращает мне незабываемые лица подводников, которых мы – разведчики эфира – спасали в огне боёв на героической Балтике.

Давайте вспомним имена командиров подводных лодок: капитан-лейтенанта Г. Щедрина, капитана 3-го ранга В. Старикова, капитана 2-го ранга И. Колышкина, капитана 3-го ранга И. Фисановича, капитан 2-го ранга Н. Лунина – все они получили за подводные и надводные атаки на врага, звания Героя Советского Союза.

И, конечно, всем известен капитан 3 ранга Александр Иванович Маринеско – командир подводной лодки С-13, благословленный морем морж, уничтоживший гитлеровский, лайнер “Вильгельм Густлов” (в оперативных радиограммах, по шифру, мы называли его “Вильгельм Густлофф” (как было начертано на борту). Наши пеленги выводили С-13 на заданный боевой курс атаки. И недаром акустик С.Н. Булаевский (радист) после войны, встречаясь с нами, “засекреченными” разведчиками-радистами” ОСНАЗ, сказал на одном из застолий: “Чтобы мы делали, если бы не слушали по радио вас. Ведь радиоразведка для нас в подготовке к атакам и проведении боевых действий была очень нужна. Мы брали ваши шифрованные сообщения – наводящие пеленги – и узнавали места нахождения в море кораблей идущих по приказам гросс-адмирала Денница…”

Так случилось и по приему перехвата нашей радиошифровки, которую “принял” в ночь на 30 января 1945 года С.Н. Булаевский. В результате в 23 часа 02 минуты подлодка С-13 вышла на боевой курс на вражеский конвой из эсминцев, сопровождавший “лайнер”, скрытый в ночном плохо видимом квадрате.

* * *

Идут годы. Теперь наша страна назвала операцию потопления лайнера “Вильгельм Густлофф” “атакой века”. Всё меньше остается среди нас ветеранов войны, флота, подлинных свидетелей той атаки. Но в истории многое “затушевалось”, были и фальсификации в адрес экипажа и лично капитана С-13. Первым защитником Александра Ивановича Маринеско выступил Герой Советского Союза адмирал ВМФ Николай Герасимович Кузнецов.

На Александра Ивановича Маринеско была по чьему-то “заданию” возведена напраслина и отменен Приказ Штаба ВМС о присвоении ему высокого звания Героя Советского Союза.

Вот что писал об этом сам Н.Г. Кузнецов:

“…3а несколько месяцев до своей смерти адмирал И.С. Исаков передал мне папку с материалами касающимися Маринеско. Он посоветовал при случае вернуться к недостаточно освещенному крупному событию на морском театре войны и написать о необычной судьбе героя, совершившего замечательный подвиг…”

…’’Это, несомненно, была самая большая катастрофа в истории мореплавания, в результате погибли более 6000 человек. По сравнению с ней даже гибель “Титаника”, столкнувшегося с айсбергом в 1913 г. (по архивным данным – в 1912 г. В.К.). На “Титанике” погибли 1517 человек… “

В другом отзыве о А.И. Маринеско от бывшего начальника Штаба КВФ адмирала Ю.А. Пантелеева (в дополнение к высказыванию Адмирала Н.Г. Кузнецова) говорится: “Была у него одна черта характера часто портившая ему службу. Он был чертовски самолюбив и обидчив. На этой почве мог наделать немало глупостей во вред самому себе. Вы спросите, почему я называю Маринеско морским асом? Не случайно. Он потопил фашистских кораблей больше всех… На его счету потопленных: судов общим водоизмещением 50 тыс. тонн…” (Если быть более точным – 42550 т. В.К.)

Теперь можно сказать, что о подвиге “атака века” и о Герое Советского Союза А.И.Маринеско известно немало подробностей – подлинных, героических, правдивых, и, к сожалению, некоторых: – лживых:. Но слава подводника необычной судьбы – это Великая Память. И она будет жить вечно.

После всех событий Великой Отечественной войны (2-ой Мировой войны) в течение многих лет не было известно о связи с подводниками наших сов. секретных: разведчиков оперативных Штабов, дающих указания нам, следить о проходах в минных полях для конвоев с сопровождением. Такая связь действительно была. И в частности – с радистом-акустиком с С-13, когда решался вопрос о пеленговании вражеского транспорта “Вильгельм Густлов” в соответствующей шифрограмме. Такую же задачу в содружестве с нами выполняли и польские морские ВМС отрядов Сопротивления. Пеленгование объектов немецкого, ещё не полностью потопленного подводного флота, проходили по оперативной карте так называемого “слежения”. Например: “Балтийское море. Районы, объекты – Гдыня, Кольберг, Свинемюнде, Штеттин…

Несмотря на всю секретность, уже 2 февраля 1945 года в шведской газете “Автонбладет” появилась заметка о потоплении германского лайнера “Вильгельм Густлофф”. В дальнейшем на страницах этой же газеты выступили немецкие историки, изучающие ситуацию с потоплением этого транспорта. Затем была встреча в ГДР. На вопросы наших корреспондентов отвечали Г. Шен, К.Беккер, Ф.Руге. Они подтвердили другую цифру погибших на “Вильгельме Густлоффе”, и в частности сообщили о применении торпедного залпа, который состоял не из трёх, а четырёх торпед, одна из которых прошла, якобы, мимо. Взрыв всех палуб и надстроек был настолько сильным, что транспорт сразу опрокинулся на корму и пошёл на дно… число спасшихся неизвестно.

В сообщениях прессы из Полыни была затронута ещё одна тема – о том, что на борту в трюмной части лайнера в засекреченном помещении перевозилась известная музейная “Янтарная комната”. В германской печати информации об этом, конечно, не было. Польские аквалангисты в 1985 году попытались достигнуть донной части судна в месте его потопления и проникнуть в подбортное пространство. Но им это не удалось в силу ряда технических причин, а поднять, по предложению отдельных государств этот “богатый” лайнер в итоге оказалось нерентабельным и трудно осуществимым.

Надо сказать и о том, что за последние годы в России в разных издательствах, на каналах ТВ, в радиосообщениях много было сказано правдивых слов об “атаке века”. Но были и вымыслы.

Среди существующих изданий на эту тему интерес вызвала небольшая книга с названием “Судьба двух отцов”. Ее авторы (что очень радует) дочь Александра Ивановича Маринеско – Татьяна Маринеско и сын (от второй жены) Борис Медведев-Маринеско. Сразу надо отметить – это правдивое, тёплое и искреннее повествование проливает свет на судьбы их родителей. Это – свидетельство о трудной, сложной и ответственной жизни их отца.

Ответственным редактором этой очень важной книги был известный литератор, поэт, член Петровской Академии наук и искусств, член нашей Международной Ассоциации писателей баталистов и маринистов Станислав Буров, а редактором-составигелем Алла Благирева – литератор, автор ряда поэтических книг.

И еще надо сказать, что книга эта “Судьба двух отцов”, как пишут её авторы – посвящается “Нашей маме Громовой В. И. безвременно ушедшей из жизни, морячке – жене моряка, судовой радистке”. Так тепло сказано на титуле книги дочерью Таней Маринеско и сыном Борисом Медведевым-Маринеско.

Валерий Голев

Валерий Владимирович Голев родился в 1961 в рабочем посёлке Эртиль Эртильского района Воронежской области. Там же окончил 10 классов средней школы. В 1984 г. окончил Высшее военно-морское училище подводного плавания им. Ленинского Комсомола в Ленинграде, штурманский факультет. Далее – служба в ВМФ на подводных лодках Тихоокеанского флота. После демобилизации работал в Подростковом морском клубе “Маяк” (Чебоксары). Преподавал морское дело. Ныне – начальник клуба молодёжного спортивно-технического клуба “Юный патриот” Чебоксарской объединённой технической школы РОСТО (ДОСААФ).

Рули – на всплытие!

Многие месяцы мне приходилось жить далеко от Родины. Бесконечное время. Бесконечная чужбина. Бесконечная тоска.

Я помню, как приходили минуты, когда тоска по родине была столь сильна, что я убегал из штурманской рубки в каюту, чтобы поплакать. Я знаю, что у моих товарищей тоже бывало такое время. Если я не мог уйти в каюту, то, склоняясь в штурманской рубке у приборов, плакал, спрятавшись за ними. Я хорошо помню те слёзы – большие и тяжелые – слёзы сильного молодого мужчины. Я просил море и ветер донести до родной земли мои молитвы, а обратно – хотя бы запах родных мест.

Однажды я получил письмо, в которое мама положила веточку полыни со двора. Как я тогда рыдал!

Боже! Как хорошо думается о Родине, когда находишься вдали от нее! Хочется умереть сейчас же, сию секунду, лишь бы она была и здравствовала, и рождала б счастливых людей.

Первые дни после возвращения с чужбины острая душевная болезнь – почти невыносимая любовь к Родине – терзает нещадно. Я уже и дома, среди родных, любимых людей, а мне все жалко эту землю.

Но проходит время, и наступает момент, когда отчетливо понимаешь, что родная сторона обманула, высосала из тебя уже столько сил, что пора снова бежать из нее, чтобы не возненавидеть то, что нельзя ненавидеть, а суждено только любить. Тогда я снова иду в море, где, измучившись до смерти, прощаю Родине ее предательство и надеюсь на ее счастливый завтрашний день.

И снова изо всех сил стремлюсь к тому, что есть боль и сладчайшее счастье, что нельзя ненавидеть, а суждено только любить.

Начался восьмой месяц с того момента, когда мы отошли от пирса родной бухты Средней залива Владимира и покинули территориальные воды Советского Союза.

Я поймал себя на мысли о том, что уже давно привык к ровному искусственному свету, к специфическому запаху, который исходит только от подводных лодок и которым одежда пропитывается раз и навсегда.

В разговорах моряки все чаще произносят слова “солнышко”, “ветер”, “родные”, “дом”. Тоска по свежему, а не восстановленному путем химической реакции, воздуху, похоже, гложет весь экипаж. Мы уже больше месяца находимся под водой в замкнутом и весьма ограниченном пространстве. Большая часть жизни экипажа в этом дальнем походе проходит на глубинах от ста до двухсот метров. Мы стёрты с лица Земли. Нас нет на её поверхности.

Я принадлежу к числу тех немногих счастливчиков, которым дано хотя бы видеть (при подвсплытии на перископную глубину) небо, чистое или в облаках; небесные светила; поверхность моря, которое может быть спокойным или штормовым; а то и попавшую в поле зрения чайку.

…Совсем недавно наша атомная подводная лодка с крылатыми ракетами осуществляла скрытное слежение за американским авианосцем и его шестью кораблями охранения. Мы перепахали всю северную часть Индийского океана, непрерывно держа авианосную группу на прицеле. По пути от Оманского залива к острову Сокотра пришло сообщение о гибели советской лодки в Атлантике.

Мне представилось, как десятки “потаённых судов” разных стран пронзают своими совершенными корпусами толщи вод Мирового океана, участвуя в опасных для всего человечества операциях холодной войны.

Срочное погруженье!

Задраен рубочный люк!

Сто двадцать секунд – как мгновенье,

Как сердца надорванный стук!

Камнем падаем в толщу.

Трясется корма – самый полный!

Обманчивы звездные ночи!

Коварством ласкают волны!

В подводной лодке – тревога.

Объявлен режим “Тишина”.

Тревожим почтенного БОТ4:

"Не дай Бог, не дай Бог – война”!

В открытом и вольном море

Для жертвы друг друга пасем.

На случай надуманной ссоры

Ужасный заряд припасен.

Все ложь обрядили в тогу

Всеобщего кумира.

Нет Бога, кроме Бога.

Нет мира, кроме Мира.

Эту пацифистскую песенку в прошлом году пел в каютах наш бывший сослуживец Сережа Иванов. За подобные куплеты, хрипотцой пропетые под раздолбанную ленинградскую шестиструнку, старшину команды акустиков и мичмана флота уволили со службы без выходного пособия и пенсии перед самой “автономкой”. Опальный моряк стал активно концертировать на кухнях бывших коллег. Самодеятельные незатейливые песенки быстро превратили Сергея Иванова почти в кумира советского городка с неофициальным названием “Техас”, в символ подпольной свободной мысли режимных военных поселков Приморья.

Он знал, о чём пел, он знал, что с каждой из субмарин, бороздивших необъятные просторы Мирового океана, могла случиться беда. Любой выход в море любой подводной лодки – это всегда риск, непредсказуемый финал, борьба со стихией, с собой, героизм. Он знал, что для погружения из надводного положения на безопасную от таранного удара глубину нашей лодке необходимо сто двадцать секунд…

… Когда мы всплыли у острова Сокотра, нас ждало полтора десятка вымпелов оперативной эскадры Индийского океана, считая и суда обеспечения, спасателей, госпитальное судно, и, разумеется, десантные корабли с морской пехотой.

На якоре в надводном положении мы провели всего три дня. Экипаж сменами свозили на борт плавучего госпиталя для медицинского обследования и лечения. Свою очередь мне пришлось уступить БАСу – Баронову Александру Сергеевичу.

– Штурман, ты и так здоровее здорового. Выручи! Мне одна потрясающая врачиха повторный курс назначила, а мне вахту стоять… Я уже и старпому сказал, что ты согласен. А?..

Я взял у тонко организованного душой командира группы акустиков красно-бело-красную повязку “како”, надел на свою левую руку и сделал БАСу пальцами “адьё”.

– Спасибо, штурман! Ты же всё равно у нас… монах Пересвет.

– Теперь ты – на службе, а Саня – на дружбе, – поупражнялся в остроумии мой закадычный приятель Колька – минёр. Вытаращив глаза и делая голос, как у спортивного комментатора Николая Озерова, минер проорал на всю Ивановскую:

– Замена в ходе встречи! Акустик обводит штурмана вокруг пальца. Да-а-а! Как два пальца об асфальт! Вот акустик выходит один на один с капитаном медицинской службы. Игрок в белом халате применяет против БАСа грубый силовой прием! Бросок! Еще бросок! ГО-О-ОЛ! Как сокол! БАС предпринимает ответную контратаку, прорывает оборону команды в белых халатах! Бросок! Бросок! Еще бросок! Это ничья! Такой хоккей нам не нужен!

Затем, поставив ладони рупором, минер изобразил репродуктор на железнодорожном вокзале:

– Уважаемые граждане отъезжающие! Не забудьте вставить беруши! Чтобы кое-что не хлынуло через уши! Внимание всем военморам! Застегните гульфики, зашейте карманы, чтобы ваши дымящиеся от долгого воздержания и сильного возбуждения торпеды, взятые наперевес, не навели ужас на медперсонал и не пробили обшивку госпитального судна!

– Коля, не трынди, – посоветовал я минеру, – ты и так всех акул распугал.

– Я, может, напрасно растрачиваю свой талант перед неблагодарной публикой, но я не такой непробиваемый идеалист, как ты, штурман. Ради недостижимой цели совершенствования человечества ты лишаешь себя простых и естественных жизненных радостей. Молод ты иш-шо! Да и повзрослеешь не скоро. Судя по всему – годам к сорока только. Если доживешь до сорока…

… Ещё два дня мы провели в столице Южного Йемена – Адене. Странно было видеть следы недавнего боя танков советского производства против катеров советского производства. Несколько подбитых танков дымились на причальной зоне; примерно столько же катеров, уткнувшись в мелководье, догорали в бухте. Такова гражданская война.

Совсем недавно наши моряки спасали иностранцев от жестокой расправы местных жителей. Нескольких англичан забрала дизельная подводная лодка. Советских граждан йеменцы не трогали. Помимо оружия, наша страна им давала также продовольствие, медикаменты и горючее.

После Адена несколько дней мы провели в Красном море.

Естественно, в надводном положении.

У архипелага Дахлак эфиопские партизаны пытались взорвать нашу атомарину, приняв ее за большую дизельную подводную лодку. Морские пехотинцы вовремя обнаружили подводных диверсантов и обстреляли их из крупнокалиберного пулемета. Пули попали во взрывчатку, и от диверсантов почти ничего не осталось. А Красное море избежало атомной аварии.

Теперь мы снова шли в водах Индийского океана в сторону Вьетнама, где нам предстояли дела и отдых. Корабль только что миновал меридиан Коломбо. Я проложил курс на пролив Грейт-Чаннел, сдал вахту и пошел в кают-компанию подкрепиться.

Приём пищи уже окончился. Свободные от вахты офицеры играли в шахматы на звание чемпиона экипажа.

Некормлеными остались только двое – командир дивизиона живучести капитан третьего ранга Веселов Вячеслав Борисович и я.

– Марат, убери эту тарелку и налей борщ в другую.

Марат Галин, вестовой матрос, молча передал тарелку в раздаточное окошко, принял от напарника матроса Фрейдиса новую порцию борща и передал Веселову.

– Галин. Я третью порцию тебе возвращаю. Ты никак не поймешь. Я не буду есть борщ, в котором ты моешь большие пальцы своих рук. Вылей это и подай новую порцию. Но не купай в моем борще свои руки!

Я предпочел выпить только два стакана компота.

В кают-компанию заглянул замполит Антон Иванович Тенежиян.

– Штурман, вы играете в шахматы?

– Уже нет. Вчера проиграл и выбыл из соревнований. Доктор применил запрещенную технику: купил у меня победу за десять сеансов иглотерапии и мою порцию вина до самого Вьетнама.

– Я разберусь с этим доктором!

– Не надо, Антон Иванович! Мы – по обоюдному согласию…

– А кто предложил?

– Конечно же, я…

– Не верю, штурман. Но делаю вам замечание.

– А об чем замечание, товарищ замполит?

– Ну не грубите, штурман. Вы же интеллигент. Вам так не к лицу грубость.

– Штурман, замполит намекает, что грубость тебе идет к другому месту.

– А с вами, Веселов, я вообще не разговариваю.

– Да и я с вами, товарищ капитан третьего ранга. Тем более, что вы, войдя в кают-компанию, даже не пожелали нам со штурманом приятного аппетита.

– Приятного аппетита, – сказал Тенежиян.

– Спасибо, – ответили мы с Веселовым.

– …штурман, – продолжил замполит, выходя из кают-компании.

– Балласт, – заключил Веселов в спину Тенежияна.

– Самый хитрый из армян – замполит Тенежиян, – пропел, двигая фигуру, начинающий специалист по космической разведке Жека Кушнер.

– Тебе мат, певец, – обрадовал своего подчиненного Владик Берзев. – Иди, скажи замполиту, пусть в таблице отметит.

– Я ему скажу, что ты воспользовался своим служебным положением и приказал мне проиграть. Тенежиян поверит и устроит тебе головомойку.

– А потом я тебе. Только намылю не только голову, но и шею.

– Кстати, штурман, – поспешил сменить тему Кушнер, – какая самая популярная глубина погружения была на прошедшей вахте?

– Сто девяносто семь.

– Спасибо.

– Кушайте, не обляпайтесь.

Я спустился палубой ниже в каюту командиров боевых частей, достал дневник, замаскированный под конспект первоисточников классиков марксизма-ленинизма, и стал писать о жизни героев-подводников: “Нет повести печальнее на свете…”

Замполит материализовался в каюте неслышно, как слуга инквизиции. В руках он держал стопку книг. Сверху лежал “Вий” Гоголя. Моё услужливое воображение прокрутило кадры из одноименного кинофильма с Леонидом Куравлевым и Натальей Варлей: бледный бурсак часто крестился в меловом круге, по периметру которого летала в гробу панночка.

Volens-nolens (волей-неволей) подумалось о вечном.

Я закрыл дневник и убрал на полку. Замполиту была видна лишь надпись “Конспекты”.

– А дайте мне, Антон Иванович, Гоголя!

– Ты что, штурман, “Вия” не читал?

– Читал. Люблю, знаете ли, Николая Васильевича. Наслаждаюсь его слогом.

– Возьми что-нибудь другое.

– Беру Гоголя. Мне через пять часов на вахту. Я сейчас спать лягу.

Я взял “Вия”, поставил на полку рядом с конспектами и стал расправлять койку.

– Отдыхай, штурман.

Я кивнул, разделся, повесил у изголовья ПДУ – портативное дыхательное устройство, и, взлетев на второй ярус, почти мгновенно уснул.

… Сон освежил, принес долгожданный отдых. Вахта началась легко.

Командир вызвал интенданта и приказал “отменно накормить штурмана”.

Тот принес красную икру, балык, хлеб, кофе и шоколад. На двоих.

Мы неплохо подкрепились.

– Ну, поели, можно и поспать, – произнес довольный кэп. – Штурман, где мы?

Я показал точку на карте.

– Штурман, а не пора ли нам проверить отсутствие слежения за нами? – Кэп, склонившись над путевой картой, тоже взял циркуль-измеритель и прошелся им по курсу.

Я доложил результаты расчетов и свои предложения.

– Согласен, штурман. Через пять минут командуй начало маневра, – сказал командир и лег на кровать в рубке.

Я предупредил вахтенного офицера и вахтенного инженера-механика о предстоящем скоро маневрировании. Они отдали необходимые распоряжения.

Вахтенный инженер-механик Веселов Вячеслав Борисович сообщил по корабельной связи офицерам, обслуживающим пульт управления главной энергетической установкой, то есть двумя ядерными реакторами, о возможных частых и кратковременных изменениях режима движения.

– Быть готовыми к даче реверса, – Веселов отключил связь. – А ты сними управление рулем глубины с автомата. Управлять будешь вручную.

Старший матрос Хутаба – командир отделения рулевых-сигнальщиков – самый опытный, после боцмана, специалист в своем деле. Все “рули” (так на лодках называют рулевых-сигнальщиков) – мои подчиненные. Еще один из них сидит слева от командира отделения спиной к нему и управляет лодкой по курсу.

Хутаба мнет кистевой эспандер – использует время вахты с максимальной пользой.

Из второго отсека в центральный пост, согнувшись, как и все, в проеме круглой переборочной двери, пришёл старший помощник командира корабля и с шумом опустился в камазовское кресло. Старпом – мужчина некрупный и подвижный. И всегда от него получается много шума.

Камазовское кресло командир распорядился поставить в центральном посту перед самой автономкой; его спинка почти упирается в носовую переборку отсека; чтобы попасть в штурманскую рубку, расположенную по левому борту корабля, из кресла достаточно просто встать и перешагнуть через комингс – порог.

Все главные контрольные приборы, расположенные в центральном посту, из этого укромного и удобного места видны как на ладони.

Когда штурманы выходят из своей рубки или входят в нее, вахтенному командиру (кэпу, старпому или замкомдивизии) приходится убирать ноги с пути навигаторов.

Но когда вахтенного командира сморит сон, то штурманы перешагивают через ноги своих непосредственных и прямых начальников, как через беговые барьеры.

Я посмотрел на корабельные часы.

– Пора, товарищ командир.

Кэп одним глазом взглянул на свой ручной хронометр и кивнул.

– Командуй, штурман.

Я уже открыл, было, рот, чтобы рекомендовать вахтенному офицеру начать маневрирование на предмет проверки отсутствия слежения за нами, когда старший матрос Хутаба уронил на палубу эспандер. Рулевой наклонился за спортивным снарядом и нечаянно плечом перевел рычаг управления лодкой по глубине на погружение.

Лодка ранено клюнула носом и камнем пошла вниз.

Кэп ругнулся и вскочил с койки, но тут же, скользнув поверх стола автоматического прокладчика курса корабля, улетел головой за него, ударившись о приборы, закрепленные на носовой переборке отсека. Над картой торчали только ноги в кожаных подводницких тапках в дырочку.

Я успел ухватиться за переборку штурманской рубки и пытался вылезть в центральный пост. Было трудно попасть в узкий проем, изменивший свое привычное расположение в пространстве. Я продирался из рубки изо всех сил.

Угол наклона носа корабля ко дну (дифферент) нарастал с дикой скоростью. Секундная стрелка часов взбесилась: то ли время растворилось в нас, то ли мы растворились во времени; корабельные часы жили отдельной жизнью; я же физически ощущал вязкость и плотность каждого мгновения, то растянутого до громоздкого неприличия минуты, то спрессованного до наглой скорости ничем не прикрытой мысли.

В центральном посту все было кувырком. Старпом каким-то фантастическим образом завалился за спину камазовского кресла и прикладывал титанические усилия для того, чтобы выбраться из неожиданной ловушки.

Все вахтенные отсека попадали со своих мест, крепко ударившись о механизмы и арматуру.

Веселов, оказавшийся у переборочной двери, сбросив с себя рулевого Исаева и, убрав свои ноги со старпома, на четвереньках пробирался мимо меня к пульту корабельной связи. Я пытаюсь перепрыгнуть через механика Веселова. Неудачно. Падаю в кресло. Выкарабкиваюсь из него, прикладывая невероятные усилия. Недаром люблю спорт. Веселов добрался до своего командного пункта и по трансляции связался с пультом управления ГЭУ – отдал распоряжения офицерам. Они сманеврировали ходом.

… Стрелка дифферентометра прошла отметку пятнадцать градусов… двадцать градусов…

Я перелажу через тела, как в замедленной съемке – рапиде, и тянусь к рычагу, чтобы поставить горизонтальные рули на всплытие. “Я потом подсоблю вам, ребята! Сейчас нужно всплывать! Это – важнее всего”!

Наконец-то дотянувшись до заветного рычага, ставлю горизонтальные рули на всплытие.

Помогаю Хутабе подняться. Он уже на своем боевом посту, держит рукоять рычага. Левая бровь в крови, губа тоже разбита.

– Большие кормовые горизонтальные рули пять градусов на всплытие! – докладывает Хутаба. – Лодка продолжает погружаться! Дифферент – тридцать градусов на нос! Глубина – триста десять метров!

– Ну, давай, Хутаба, всплывай!

Смотрю по сторонам. Помогаю подняться Исаеву и Кольке-минеру. У обоих разбиты лица.

Исаев возвращает лодку на прежний курс.

Мичман Виктор Шаглаев, с которым мы идем вместе уже в третью автономку, добрался-таки до клапана, открыл его и подал воздух высокого давления (двести атмосфер) в носовую группу цистерн главного балласта.

При такой скорости, на такой глубине и при таком дифференте – что мертвому припарка. Но все же – теоретический шанс. Витя исполнил свой долг.

Веселов объявил по трансляции аварийную тревогу. Витя Шаглаев продублировал его корабельным звонком.

Собственно, всем уже некоторое время понятно, что дело пахнет керосином, и лодке грозит гибель.

Минёр помог старпому выбраться из-за кресла. Старпом бросил в него чистовой вахтенный журнал и стал отдавать команды.

Смирный Хутаба бел, как полотно. Его рука судорожно сжимает рычаг управления кормовыми горизонтальными рулями. Кладу руку на его плечо, успокаиваю:

– Мы справимся, Хутаба! Вы – справитесь!

В центральном посту появился командир и встал за спиной рулевого.

– Лодку чувствуешь, сынок?

– Чувствую, товарищ командир!

– Всплывай, сынок!

– Есть всплывать, товарищ командир!

Все мы только тем и занимаемся, что пытаемся всплыть, а не утонуть.

Секунды и минуты превратились в отдельную жизнь нервов высокого накала.

В центральном посту восстановлен порядок.

Я протиснулся обратно в штурманскую рубку, записал в навигационный журнал координаты и обстоятельства аварийной ситуации, сделал отметку на карте. Включил эхолот, сверил глубину с картой. Доложил командиру:

– Глубина с карты пять тысяч сто метров!

– Есть! – откликнулся кэп.

– Под килем – четыре тысячи семьсот метров!

Смотрю на глубиномер и дифферентометр.

Дифферент удалось удержать на тридцати градусах, но корабль все же проваливается вниз.

Если угол не начнет уменьшаться, то через несколько минут полетят со своих оснований все тяжеленные механизмы подводной лодки.

Будто узнав мои мысли, стрелка дифферентометра стала отходить. Угол уменьшается… Двадцать пять градусов… двадцать… пятнадцать… десять… восемь градусов. На нос. Лодка продолжает падать, глубина погружения увеличивается.

– Ну, милая, всплывай! – гипнотизирует корабль командир.

Предельно допустимая глубина погружения подводных лодок нашего проекта – триста двадцать метров. Прибор показывает четыреста пятьдесят! Красная отметка на шкале давно пройдена!

Мы продолжаем погружаться, но утешаем себя мыслью о том, что заводчане сработали корабль крепким; не зря же на глубиномере оцифровка до пятисот метров!

Два больших винта яростно перемалывают воду за кормой; они пытаются вывинтить нас из пучины поближе к поверхности. Но корабль весит около десяти тысяч тонн. Так просто эту махину не остановить, не вытянуть.

Неужто сейчас раздастся треск, хлопок, прочный корпус не выдержит, вода сомнет лодку, как лист бумаги, и все кончится? Каждый из нас знает физику в необходимом объеме. Мне представилась ужасная картина: срываются со станин срезанные (легко, будто ножом по маслу,) тяжеленные механизмы, может быть, и оба реактора, круша все и перемешивая искореженное железо с телами, с гидравликой, продуктами, пластинами регенерации, со свистом из магистралей воздуха низкого, среднего и высокого давления, паром и криками людей. Вот из кормовых отсеков падает вниз все содержимое технического чуда вместе с венцом природы – людьми, ссыпаясь в мягкую подставленную ладонь Индийского океана…

Встряхнуло, пересыпало, переломало… За несколько секунд… Лодка, ударившись о дно, разворотив морду, ничего не видя и не слыша, стукнувшись и хвостом – кормой, агонизирует взрывами и пожарами еще некоторое время; но потом, затихнув, окончательно похоронив в себе всякую жизнь, умирает сама, превратившись в страшный, видимый только Богу и морским обитателям, памятник погибшим морякам…

Вот так. И все?!!

Возможно, подобным образом погибла американская субмарина “Трешер”.

Но у нас еще есть шанс! Мы пока живы и боремся за живучесть корабля до последней возможности, до последнего вздоха! Каждую секунду!

Глубиномер показал пятьсот метров! Шкала на приборе закончилась. Но, по ощущениям, мы продолжаем погружаться.

Хутаба так и доложил (а ведь он один из всего экипажа сейчас чувствует организм корабля; он – наш врач и священник):

– Глубина пятьсот метров! Лодка погружается!

Прошло еще несколько долгих-предолгих секунд. К стрелкам часов будто привешены огромные многопудовые гири; тиканье отдается колокольным набатом.

“Море – моя могила и купель”, – вспомнилась фраза Алексея Лебедева – поэта-подводника, погибшего в Великую Отечественную войну.

Корабль задрожал всем корпусом и передал дрожь людям. Так нам показалось. Мы переглянулись. Затаили дыхание. Прислушались к кораблю, к тому, что там, за его стальными пределами.

Лица подводников напряжены, сосредоточены. По лбам, щекам, шеям катится крупный пот. И по спинам, и по грудям, и ниже.

В глазах немой вопрос и невероятная борьба: “Верим – не верим!” И надежда! И мольба!

У кого-то – отчаянье: “Не может сейчас все закончиться! Нет”!

Стрелка зашкалившего глубиномера не движется. Лодку трясет крупной, очень ощутимой дрожью.

Если бы перед погружением мы натянули от борта к борту нитку, насколько бы она сейчас провисла?!!

Почему-то именно в этот момент из второго отсека в центральный пост вошел наш уважаемый боцман – старший мичман Стрелец Николай Николаевич.

– Прошу разрешения, товарищ командир.

Кэп сдержанно кивнул. Стрелец положил свою ладонь на онемевшую руку Хутабы.

– Она всплывает! – громким шепотом говорит Хутаба, словно боится вспугнуть всплытие.

Несколько секунд рулевые правят вдвоем.

Боцман прислушивается к кораблю, напрягая все свои чувства. Наконец, просветлев лицом, произносит спокойно:

– Лодку чувствую… Лодка начала всплывать! Дифферент – пять градусов на корму.

Руку Хутабы свело и он не может ее разжать. Рулевому помогают боцман и командир.

– Хутаба, миленький, все хорошо, – говорит кэп. – Отпусти руку. Ты справился, сынок.

Наконец рулевой разжал пальцы и уступил управление кораблем.

Ожил и стал работать глубиномер.

– Глубина пятьсот метров! Дифферент – пять градусов на корму! Всплываем, – доложил невозмутимый боцман.

– Есть, – ответил командир. В его голосе снова металл. – Всплывать на глубину сто девяносто семь метров с дифферентом два градуса… Осмотреться в отсеках.

Боцман и механик повторили команды.

У Хутабы несчастный вид.

– Товарищ командир, – начал старший матрос, поймав на себе взгляд кэпа.

– Ничего, Хутаба. Бывает… Встань сюда. Рулевой встал на указанное место. Командир провёл молниеносный прямой удар в челюсть. Хутаба упал в кресло. Нокаут.

Дали отбой аварийной тревоги.

– Глубина сто девяносто семь метров. Дифферент – ноль градусов, – доложил боцман.

– Так держать, – приказал командир.

– Есть так держать!

– Минёр, принимай вахту!

– Есть принять вахту!

В отсеках осмотрелись и доложили в центральный пост. Минёр объявил по корабельной трансляции:

– Готовность номер два подводная. Третьей боевой смене заступить.

С пульта управления главной энергетической установкой спросили:

– Центральный! Кто это нас только что чуть не угробил?

– Хутаба.

– Он меня слышит?

– Уже да.

– Ты, Хутаба, хороший человек. Вот и не обижайся на нас.

Я подошел к переговорному устройству.

– Товарищ командир, разрешите, – кивнул я на “каштан”. Тот молча согласился.

Я включил циркулярную связь.

– Внимание, экипаж! Говорит штурман. Прошу Хутабу не калечить. С него уже довольно.

И отключил “каштан”.

Маневр проверки отсутствия слежения мы выполнили точно в соответствии с моими расчётами, только со сдвигом во времени. В вахтенном журнале минёр сделал записи: “В… часов… минут начата проверка отсутствия слежения"; “В… часов… минут окончена проверка отсутствия слежения. Слежения за кораблем не обнаружено”.

… В конце вахты мой “руль” заглянул в штурманскую рубку. Он охал, держась за ребра. На лице свежело несколько синяков и ссадин.

– Спасибо, товарищ командир, за то, что заступились.

Хутаба сам прошел по лодке с первого по десятый отсек, прося у экипажа прощения. Люди поняли кающуюся душу и отпустили рулевому грех.

– Слава Богу, Хутаба, что всё обошлось! Слава Богу!

Перед вечерним чаем в штурманскую рубку заглянул офицер особого отдела комитета государственной безопасности. В рубке, кроме нас, никого не было.

– Где мы, штурман? – поинтересовался особист.

Я показал место корабля на карте. Он наклонился над ней и тихонечко сказал мне:

– Знаешь, мир не без добрых людей. Один патриот утверждает, что ты вместо конспектов первоисточников пишешь дневник. Тебе, конечно, известно, что, согласно Корабельному Уставу, ведение дневников на подводных лодках запрещено.

– Знаю. Поэтому я Устава не нарушаю и дневников не веду.

– Вот и ладненько. Докладывать о принятых мерах, как ты понимаешь, мне придётся. Доложу, что произвел проверку лично, но сигнал не подтвердился… Тем более, что командир распорядился готовить наградные документы на Веселова, Шаглаева и на тебя.

Особист тихонечко исчез. Через пару минут пришел сытый штурманёнок Юра Коновалов, которому я с удовольствием сдал вахту.

Игорь Смирнов

Игорь Александрович Смирнов (1923–2009) Доктор технических наук, профессор, капитан 1 ранга в отставке. Поэт, историк, публицист, учёный. Написал Историю Амурской флотилии. Историю Тихоокеанского флота “Русские военные моряки на Тихом океане” и Сборник избранных историко-биографических статей – посмертные издание. Изданы поэтические сборники: “Камни”, “Бытие”, “Паруса” и другие. Самой главной своей книгой считал “Судьбу репрессированного. В письмах жене” о своём отце – уникальный документ, ставший чуть ли не основой музея в Таре, где погиб А.Н.Смирнов – выдающийся ботаник, последователь Н.И.Вавилова.

Составил с С.В. Быстровым и отредактировал “Поэтическую антологию военных моряков Российского флота”. Устраивал вечера памяти флотских поэтов, выступал в школах для инвалидов, интернатах, мог поехать для этого за десятки вёрст. Живо откликался на предложения, например, организовать музейный стенд ЛитО “Путь на моря” им. Всеволода Азарова, создать детский флотский журнал, написать предисловие для “Поэтической антологии начала XXI века” и т. п. Бросался на защиту “Матросского клуба” (Флотский Экипаж на пл. Труда), что рядом с Новой Голландией.

Ниже приведены выдержки из книги “Лейтенантское плавание”

Война с Японией

Из записной книжки

9.08.45 г. Война с Японией! Идем на боевое задание. По фарватеру Невельского. Впервые с лоцманами.

О начале войны с Японией мы узнали рано утром, хотя поняли, что она вот-вот начнется еще накануне. Утром на катере к командиру пришли какие-то офицеры и у него в каюте устроили совещание. Корабельных офицеров на него не пригласили.

По окончании совещания командир собрал в кают-компании корабельных офицеров и проинформировал о том, что нам предстоит срочно выполнить минную постановку в Сахалинском заливе. На выходе из кают-компании он взял меня за локоть и завел к себе в каюту.

– Вот что, Смирнов, – сказал он мне. – Мины мы должны ставить уже завтра – это ты слышал, – поэтому в Сахалинский залив, в район буя N 65, нам придется идти по фарватеру Невельского. Мы там еще не ходили. Мне предложили взять лоцманов. Я подумал: “Дело слишком серьезное, чтобы рисковать, и согласился. Так что, пойдем с лоцманами. Не огорчайся. Заодно оба поучимся у них. Как ты на это смотришь?

Я ответил, что смотрю положительно, что дело, действительно, слишком серьёзное, здесь не до амбиций, и что поучиться всегда полезно. Он был, кажется, удовлетворен моим ответом.

Около 12 часов дня из Кахинской подошёл катер с лоцманами. Их было трое. Один прошёл к командиру, а двое сразу попросили провести их на мостик.

В 13.00 мы снялись с якоря и начали движение в район постановки, ведя на буксире два торпедных катера.

Лоцманы слишком беспокоились о своем реноме. Это оставило у меня огорчительный осадок на всю жизнь. Позже я встречал таких людей, таких “специалистов”, не только в среде лоцманов. Оказалось, что их не так мало. Но до того я с ними не сталкивался, это был первый опыт, весьма поучительный. Больше в своей штурманской практике я с лоцманами никогда не плавал. Квалификация у лоцманов, безусловно, была очень высокая. Они только пока шли по Амуру позволяли себе “поиграть мускулами”. С поворотом на фарватер Невельского у мыса Большой Чхиль эти “игры” немедленно прекратились. Немудрено. Этот фарватер наиболее узкий и извилистый. Особенностью его является очень резкий переход от сравнительно больших глубин на оси фарватера к мелководьям: стоит незначительно уклониться от курса и корабль на мели. По данным, полученным нами на 8 августа, наименьшая глубина на фарватере Невельского на малую воду была 2,9 метра. Наша осадка кормой с полным запасом мин составляла 3,4 метра. Поэтому мы вышли с расчетом прохода бара в полную воду. Это, конечно, было очень рискованно, и от лоцманов требовался большой опыт. Почти весь маршрут они стояли по краям ходового мостика, один на левом борту, а другой – на правом, всматривались в кромки фарватера и изредка, на очень короткое время, сходились вместе и вполголоса что-то обсуждали. Ни командир, ни, тем более, я в их действия не вмешивались и ни с ними, ни между собой не разговаривали. На мостике стояла тишина. Слышно было только как шипела вода, рассекаемая форштевнем.

Из политдонесения начальника политотдела Николаевской-на-Амуре ВМБ полковника А.Перельмана. 13 августа 1945 г. N 0090 (ЦВМА, ф. 1596, оп. З, д. 11, л. 131)

З.м. “Гижига” получил боевое задание: провести минные постановки. Заместитель командира по политической части лейтенант Игнатьев с помощью посланного на корабль работника политотдела лейтенанта Маликова организовали политическую работу по обеспечению операции…

… На проведенном митинге выступило 7 человек. Командир корабля довёл задачу до личного состава… Благодаря напряжённой работе личного состава в срок были выполнены работы по приему боезапаса на корабль, в срок выполнена подготовка его и успешно проведена минная постановка. По оценке флагманского минера, постановка проведена отлично

Перед сбрасыванием мин комсомольцы делали надписи такого содержания: “За Порт-Артур и Цусиму от пополнения советских моряков ”, “До востребования японским кораблям “…

Рано утром 17 августа снялись с якоря для следования в Москальво. Это был день, когда десантные отряды, вышедшие из Советской Гавани и бухты Ванино, совместно с армейскими частями овладели городом и портом Эсутору на Сахалине. До этого, 16 августа, десант овладел населенными пунктами Торо, Тойхей, Ниси-Онура и Нью-Хаку. Особенно ожесточенным был бой на подступах к городу Яма-Сигай, продолжавшийся около четырех часов. Но ничего этого мы тогда не знали. Не знали мы и о том, что в Петропавловске-Камчатском готовится мощный десант на остров Шумшу – самый северный из Курильских островов. Информация в те времена распространялась плохо. Сейчас иногда и сам ловишь себя на мысли – как этого можно было не знать? Но ведь даже о сбросе атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки 6 и 9 августа, мы, находясь на Дальнем Востоке, сравнительно недалеко от этих мест, узнали гораздо позднее, после того, как об этом передало московское радио. Иностранные передачи на кораблях (да и везде) слушать было строжайше запрещено, а своих передач (кроме московских) просто не было. И все мы находились либо в прекрасном неведении, либо в плену у различных слухов.

На другой день, рано утром, снялись с якоря и в 6 ч.50 мин. встали на рейде старого Москальво. (Весь день занимались выгрузкой боезапаса сначала на кунгас, а потом уже непосредственно на пирс). Закончив выгрузку, немедленно отдали швартовы и отошли от пирса для следования обратно в Николаевск. Поздно вечером того же дня встали на якорь на рейде селения Верещагино.

Из книги “Тихоокеанский флот"(Воениздат 1966 г. стр.226)

В 4 ч.20 мин. 18 августа десантные суда подошли к участку высадки мыс Кокутан, мыс Котомари (о. Шумшу) и под покровом тумана начали высадку первого броска десанта.

Да, мы стояли на рейде Верещагино на пути в Николаевск-на-Амуре, на острове Шумшу, на Северных Курилах шли кровавые бои, а мы этого не знали. Только спустя месяц мне рассказали о том, что в этих боях погибло два моих совыпускника – помощники командиров десантных судов ДС-527(7) и ДС-424(4) 5-го отдельного дивизиона десантных судов лейтенанты Драпеко Владимир Яковлевич и Леонов Михаил Федорович, оба 1924 г. рождения.

Еще два моих совыпускника и одноклассника лейтенанты Степанов Юрий Григорьевич и Баглаев Сергей Степанович, которые также были помощниками командиров десантных судов ДС-525 и ДС-46 на этом же дивизионе, получили тяжелые ранения.

Из архивов (ЦВМА, ф.2450, оп.4, д. 143(12), л. 3)

В 4 часа 19 августа в штабе Тихоокеанского флота была получена шифрограмма Главнокомандующего Советскими войсками на Дальнем Востоке:

Командующему 1ДВФ, копия… командующему ТОФ:

Исходя из задачи, поставленной перед Советскими войсками на Дальнем Востоке, приказываю:

1. Первому Дальневосточному фронту в период с 19 августа по 1 сентября оккупировать половину острова Хоккайдо к северу от линии, идущей от города Кусиро до города Румое, и острова южной части Курильской гряды до острова Симусиру-То, включительно.

Для этой цели при помощи судов ТОФ и частично Морского флота в период с 19 августа по 1 сентября 1945 г. перебросить две стрелковые дивизии 87 СК

N 10 Василевский Троценко

Из книги “Тихоокеанский флот”, (Воениздат 1966 г. стр.217–219)

В 6 час.50 мин. 19 августа корабли с десантом… направились из Советской Гавани в Маока… Утром 20 августа корабли в сплошном тумане подошли к порту Маока. В 7 ч. 33 мин. последовал сигнал начать высадку… в 14 час. 20 августа десант овладел портом и городом Маока.

На юг

Тогда мы ничего не ведали об этой операции. О шифрограмме Главнокомандующего Советскими войсками на Дальнем Востоке я узнал только в декабре 1985 г., роясь в архивах.

21 августа мы стояли порожняком на рейде Николаевска-на-Амуре. С побудкой, а она по распорядку дня происходила в шесть утра, стало известно, что мы должны срочно идти в Советскую Гавань, взяв на борт каких-то десантников. В десять утра на корабль прибыли офицеры-пассажиры в количестве 13 человек, направлявшиеся в Советскую Гавань. К двенадцати часам к борту подошёл катер, и мы попрощались с помощником командира капитан-лейтенантом Ивановым. Он направлялся для прохождения дальнейшей службы в распоряжение командира военно-морской базы Де-Кастри. Временно исполняющим обязанности помощника командир назначил корабельного фельдшера Либкнехта Николаевича Крылова, единственного на корабле (кроме самого командира) старшего лейтенанта, хотя и медицинской службы.

В полдень мы снялись с якоря для следования в Советскую Гавань. Груз практически отсутствовал. Маршрут лежал по Южному фарватеру в Татарский пролив. На рейде селения Астрахановка приняли на борт команду краснофлотцев в количестве 80 человек вместе с имуществом и вооружением береговой батареи.

На следующие сутки около двух часов дня получили приказание зайти в Де-Кастри и сообщение: “Курс зюйд ведёт к опасности”. Изменили курс на 270° и начали движение с учетом захода в залив. Уже на видимости берега, совершенно неожиданно, получили семафор: “Срочно остановитесь. Вы на минном поле.”

Если мы на минном поле и пока ещё целы, то наиболее безопасным нам показалось выбираться под берег: здесь под берегом глубоко и мины вряд ли поставлены. Так и сделали. А ближе к полночи благополучно ошвартовались к пирсу дивизиона торпедных катеров в заливе Де-Кастри. О полученном семафоре никому не рассказывали. О нем знали только командир, я и вахтенная служба. В Де-Кастри, без особых разъяснений, я получил свеженькую кальку фарватеров. Получить бы её чуть раньше, в Николаевске-на-Амуре!

Из архивов (ЦВМА, ф.2450, оп.4, д. 143(12),л. 3)

В 17 ч. 05 мин. 22 августа в штабе Тихоокеанского флота была получена шифрограмма Главнокомандующего Советскими войсками на Дальнем Востоке:

Адмиралу флота Кузнецову, адмиралу Юмашеву:

2. От операции по десантированию наших войск на остров Хоккайдо необходимо воздержаться впредь до особых указаний Ставки. Переброску 87 СК на остров Сахалин продолжать.

3. В связи с заявлением японцев о готовности капитулировать на Курильских островах, прошу продумать вопрос о возможности переброски головной дивизии 87 СК с острова Сахалин на Южные Курильские острова (Кунасири и Итурунп), минуя остров Хоккайдо.

Соображения по этому вопросу прошу сообщить мне не позднее утра 23 августа сего года.

N677 Василевский, Иванов

Утром 23 августа после погрузочных работ мы отошли от пирса в Де-Кастри на рейд, где к нам подвели торпедную баржу для буксировки её в Совгавань.

На следующее утро у входа в залив Хаджи вахтенной службой был обнаружен перископ. И командир, и я были на мостике, и, действительно, на воде что-то просматривалось, но в том, что это был перископ, уверенности не было. Через несколько секунд “видение” исчезло.

Когда пришвартовались к старому пирсу бухты Западная, я вспомнил, что совсем недавно, 15 апреля этого года, я с чемоданчиком по сходне перешёл на ют зм “Гижига”. Но теперь я уже был совсем другим человеком: офицером, законно носящим звание лейтенанта военно-морского флота.

Утром 24 августа с разрешения командующего флотом корабли с десантом, направлявшимся в Отомари, вошли в порт Хонто, чтобы переждать шторм. Население и администрация порта вышли на причал с белыми флагами.

Сразу же после швартовки поступило приказание подготовиться к приёму груза для частей, находившихся в Маока. Погрузка шла непрерывно, и только на следующее утро мы отошли от пирса. А через 20 мин. отдали якорь на рейде в бухте Постовая, совсем рядом с фрегатом “Паллада”, лежащим на дне. Вечером того же дня снялись с якоря для следования в Маока, к берегу Южного Сахалина. На борту, помимо груза, находилась команда краснофлотцев в количестве 140 человек и офицеры, в количестве 21 человека, следующие к новому месту службы в Маока и в Отомари.

Западный берег Южного Сахалина так близко от Советской Гавани, что в хорошую погоду бывают видны горы в районе Торо – Эсутору, а мы о нём абсолютно ничего не знаем. Хотя Южный Сахалин до 1905 года был российской землёй – даже приличных карт его у нас нет, не то, что планов заливов, бухт и рейдов. А, говорят, у нас хорошая разведка. Где она, разведка-то? А, может, дело не в разведке, а в картографии? На существующей карте, в районе Маока, чуточку севернее, в соответствии с извещениями мореплавателям, был красной тушью очерчен район, запретный для плавания. Что это? Минное поле японцев? Или наше? Только одни вопросы, никаких ответов.

Ближе к полуночи прошли ворота сетевого заграждения большого рейда и вышли в Татарский пролив. Было темно, пасмурно, видимость около 3-х миль. На своей первой вахте стоял помощник командира старший лейтенант Тимашевский.

С рассветом ничего не изменилось. Шли по счислению. Ориентиров для обсервации не было, нас сопровождала низкая облачность. Около 17 ч. увидели берега. Я попробовал определиться по тем ориентирам, которые были на карте. Получилась неувязка в 12 миль, и выходило так, что мы уже пересекли район, запретный для плавания. Внутренне вздрогнув, хотя все было спокойно (слава Богу, уже прошли!) мы подвернули влево и вскоре поняли, что сделали правильно: берег приближался, и над одним из его отрезков, который оставался у нас слева по носу, мы увидели дымы, а, по мере сгущения сумерек, и зарево. Не было сомнений, что это и есть Маока. Пошли прямо на дымы и зарево и в 19 ч.12 мин. встали на якорь на рейде порта Маока. Командир немедленно на шестёрке убыл с докладом на зм “Океан”, на котором находился штаб командира высадки капитана 1 ранга Ивана Степановича Леонова.

Из книги “Тихоокеанский флот”, (Воениздат 1966 г. стр.220)

В 6 час. 25 августа корабли подошли к причалам военно-морской базы Отомари и приступили к высадке десанта… К 10 час. военно-морская база Отомари была занята. Ее гарнизон численностью 3 400 солдат и офицеров сложил оружие и сдался в плен…

К полудню 25 августа освобождение Южного Сахалина от японских захватчиков было завершено.

Мне решительно не нравятся слова “освобождение” и “захватчики”. Это нарочитые, неправильные слова. В 1905 г. Россия проиграла войну и вынуждена была платить. В 1945 г. Япония проиграла войну и также вынуждена была платить. Закон есть закон: кто проигрывает, тот платит. А кому, сколько и чем – это уже другие вопросы. Кстати, во всех наших военных документах той поры для выражения действия, состоящего в занятии территории противника безо всякого стеснения употреблялось слово “оккупация”. И правильно, это точное слово.

Я привёл последнюю выдержку из книги “Тихоокеанский флот” не для того, чтобы поговорить о правильности слов, использованных в ней, а, главным образом, для того, чтобы показать, что мы всё время опаздывали. “Гижига” – в Николаевске-на-Амуре, а наши корабли уже в Маока, мы – в Маока – а наши уже в Отомари (т. е. в Корсакове). Наверное, такая информация, получай мы её своевременно, очень бы нас огорчала. Но мы ничего не знали, мы были простыми исполнителями приказов, может быть и не всегда корректных, но приказов, которые не имели права не исполнять.

Утро 27 августа началось с того, что мы снялись с якоря и пришвартовались к молу. Пожары в городе продолжались, всё небо было чёрным от копоти и с него постоянно что-то сыпалось – хлопья сажи, клочки бумаги, кусочки соломы… Но с рассветом стало не так красочно и не так страшно, так как ослаб эффект зарева. Нас, всех без исключения, поразил порт Маока, который мы, наконец, разглядели: довольно широкий бетонный мол, мы прекрасно смогли подойти к нему бортом; внешний ковш, внутренний ковш – и всё капитально построенное, из бетона, всё очень аккуратное и надёжное. Такого даже в Советской Гавани нам видеть не приходилось, не говоря уже об Александровске-на-Сахалине и других сахалинских портах, где нам случалось бывать. Там всё было деревянное, сделанное, по большей части, “на живую нитку”. И когда мы интересовались почему такие плохие причалы, почему, сплошь и рядом, нет доступных подходов к ним даже для нас, имеющих такую небольшую осадку, обычно отвечали: не позволяет грунт, нет условий для строительства или что-либо в этом роде. Увидев причалы в Маока, я, да и многие, убедились, что при желании и при умении и на наших побережьях все можно было бы давным-давно построить. Просто никто этим не хотел по-настоящему заниматься, все было общее, но, в итоге, ничьё. Так, между прочим, обстояло дело со многим, например, с овощами, которые в августе 1945 г. хлынули во Владивосток из Кореи. До того существовало глубокое убеждение, что ни овощи (включая картофель), ни фрукты в Приморье не растут. А в Корее, которая непосредственно граничила с Приморьем, и овощей, и фруктов было, как говориться, навалом. Просто корейцы занимались их выращиванием и умели это делать, а мы не хотели заниматься и не умели. Проще было убежденно твердить, что в Приморье ничего не растёт.

Когда восхищение молами и ковшами порта Маока несколько улеглось, мы обратили внимание на зеленоватую, очень прозрачную воду, позволявшую детально рассмотреть дно. На этом дне, почти по всей протяженности причальной стенки, на боку, поблескивая никелированными деталями, лежали велосипеды. Их было очень много – считать не имело смысла – и было совершенно непонятно, откуда они тут взялись: впечатление было такое, что их специально сбрасывали со стенки в воду. Позже кто-то мне говорил, что это наши пьяные десантники катались по молам на велосипедах и падали в воду. Десантников вылавливали, а велосипеды оставались в воде. Все это очень могло быть, но я лично такого не видел, так что утверждать не могу.

Вскоре после того, как мы пришвартовались к стенке мола и приступили к разгрузке первого трюма, я попросил разрешения командира сойти на берег и пройтись по городской улице в районе порта. Он разрешил с условием, что я пойду не один. Все корабельные офицеры были заняты. Я пригласил в компаньоны капитана, командира батареи из Астрахановки, с которым за время плавания от Николаевска успел подружиться. Он согласился. Мы сошли на стенку и двинулись по ней в сторону города. На причалах ничего не горело, пожары были довольно далеко в городе, справа и слева. Выйдя на первую из городских улиц, идущую вдоль берега, мы повернули вправо и прошли между уцелевших, но опустошенных одно и двухэтажных домиков с выбитыми стеклами и разбитыми рекламами. Узкая проезжая часть была усыпана слоем деловых бумаг, писем, открыток, а в одном месте, возле довольно основательно построенного двухэтажного дома – слоем бумажных денег разного достоинства. Никто из людей нам не встретился, ни японцы, ни наши, ни живые, ни мёртвые. Было ощущение промчавшегося урагана. Около двухэтажного домика с разбитым фонарем и искарёженной витриной, на которой сохранилась пара женских фотографий, мы на минуту остановились и дружно решили повернуть обратно. Но на причал мы не пошли, а продолжали двигаться по этой же улице в другую сторону. Миновав поворот на причал, метрах в двухстах от него мы увидели справа маленький одноэтажный домик с палисадником. В палисаднике рядом, один возле другого, на боку лежали два трупа – старого японца и старой японки, в темных одеждах. Было очевидно, что оба, находясь в палисаднике, были срезаны одной автоматной очередью. Зачем? Ведь они не имели никакого оружия и по всей видимости мирно что-то делали возле дома. Было желание вернуться на корабль, но впереди виднелось какое-то высокое странное, похожее то ли на сарай, то ли на элеватор, здание. Решили: дойдем до него, посмотрим и – повернём. Зашли внутрь помещения. Почти всё его занимал огромный чан, метра три высотой и метров пять в диаметре. Снизу к борту чана вели две металлические лесенки, напоминающие наши скоб-трапы. Расстояние между лесенками было небольшое, и мы, не сговариваясь, полезли наверх, каждый по своей лесенке. Забравшись, мы увидели, что чан почти до краев наполнен какой-то жидкостью, и в этой жидкости плавают два утопленника в красноармейской форме. Картина была довольно жуткая. Каюсь: спасать утопленников мы не стали. Мы спустились вниз и молча вышли на воздух. Я не могу использовать эпитет “свежий”, так как воздух был пропитан гарью. Мы так и не узнали, с чем был чан и что это было за предприятие: склад? завод? Спирта или саке? Вернее всего, что это был склад саке – рисовой водки и что наши военные поплатились жизнью за свою алчность. Впечатлений у нас с капитаном было достаточно, и мы повернули на мол. До корабля оставалось каких-нибудь метров 150. И тут, впервые за все время нашего путешествия, навстречу нам двигались два человека, в родной армейской форме, с автоматами, висящими на шее. Они шли в обнимку и, безусловно, оба были пьяны. Один, более чёрный и широкоплечий, как говорится, “в дребезину”, а его белобрысый приятель чуть-чуть меньше. На расстоянии двадцати шагов, заметив нас, чёрный сказал белобрысому:

– Смотри-ка, подозрительные личности! Давай кокнем!

Одновременно он освободился от объятий своего друга, взял автомат двумя руками и, не снимая его с шеи, навёл на нас. Признаюсь, у меня при этом душа ушла в пятки и больше не от страха, а от обиды, что так глупо, в ста метрах от корабля, на причальной стенке этот вояка нас сейчас ухлопает. О чувствах капитана не знаю, не спрашивал.

– Дурак, да ты что, не видишь, что это свои, морские офицеры, – отреагировал немедленно белобрысый, схватив правой, освободившейся рукой ствол автомата своего приятеля и пригнув его вниз. У меня сразу отлегло. Дистанция между нами сокращалась и составляла уже шагов десять, когда черный вырвал ствол из руки белобрысого и снова навёл на нас почти в упор, повторив при этом:

– Нет, подозрительные личности, давай кокнем. Моя душа опять, было, ушла в пятки, но белобрысый вновь схватил ствол приятельского автомата и нагнул его почти до земли, сказав при этом:

– Наши это, наши, дурак пьяный.

Тем временем мы благополучно разминулись и опасность миновала. Но она была вполне реальной, и мы с капитаном сразу вспомнили японца и японку, лежащих в палисаднике около своего домика.

На корабле во всю продолжалась разгрузка. Оказывается, поступило приказание на берег никого не пускать. Однако, через некоторое время я снова вышел на стенку, не собираясь больше никуда уходить, но желая побродить возле корабля, размять ноги. Рядом с нами, по нашему носу, был пришвартован большой охотник БО-309, американской постройки. И, не веря глазам своим, я заметил на его палубе своего самого близкого друга, не только однокашника по классу в училище, но ленинградца, с которым мы учились в соседних школах. Это был Ланской Борис Фёдорович. Мы обнялись и расцеловались. Ведь расставшись в апреле во Владивостоке, мы ничего не знали друг о друге. Оказывается он, как и многие другие мои совыпускники, был зачислен в спецкоманду и отправлен в Америку. Там он попал в экипаж БО-309, где стал помощником командира, участвовал в приемке корабля, пришел на нём во Владивосток, конвоировал транспорта, идущие из Владивостока в бухту Владимир, потом из Владимира в Советскую Гавань, оттуда – снова во Владивосток и, наконец, сюда, в Маока.

Вечером я зашёл к нему в гости. У него была отдельная каюта с широкой пружинящей койкой, покрытой кремовым шерстяным одеялом, на котором в ногах чернели буквы USN – флот Соединенных Штатов. В каюте был отличный вентилятор, сейф с кодонабирателем и ещё много чего. К отдыху каюта располагала. Но в ней не было очень важного для меня предмета – письменного стола. Вместо него была конторка, которую можно было поднять или опустить. Умственной работе конторка не способствовала. Каждое государство диктует свой образ жизни, подумал я. Моя каюта, несмотря на отсутствие сейфов и широкой койки с шерстяным одеялом, устраивала меня больше.

Посидев и поболтав часа два, мы перебрали в памяти многое – и Ленинград, и школу, и родных, и любимых. Почитали друг другу письма, полученные из Ленинграда. Даже выпили японского баночного пива…

Я вернулся на корабль в девятом часу вечера, к вечернему чаю в кают-компании. На борт прибыли пассажиры – 5 армейских офицеров и 18 красноармейцев. После этого, наконец, я добрался до своей каюты, где на верхней койке уже сладко посапывал подселенный ко мне ещё в Советской Гавани старший лейтенант из особого отдела. Это словосочетание произносилось тогда с трепетом, и я не был слишком счастлив от такого соседства.

Рано утром, во вторник 28 августа, отошли от мола и вышли из ковша, прошли ворота между волноломами, ведущие к причалам города Хонто (Невельск) и в 9 ч. пришвартовались к городскому пирсу. А уже через час начали разгрузку бензина и продовольствия и приемку воды. Бетонные молы, ковши и все прочее нас уже не удивили. Мы поняли, что это – Япония, и в ней все так и есть: не как у нас. Едва мы пришвартовались, как мой пассажир пошёл к командиру и порекомендовал ему организовать комендантский патруль, причём была ли сама комендатура, он не знал. Командир не стал с ним спорить и вызвал меня.

– Вот, что, Смирнов, – сказал он мне, – рекомендуется организовать комендатуру. Тебе сейчас всё равно делать нечего – набирай команду и действуй.

Я тоже не стал спорить, тем более, что побродить по городу, не охваченному пожарами и, как видно, не разграбленному мародёрами, мне хотелось.

В Хонто

Старшим комендантского патруля я назначил штурманского электрика Федоряна: во-первых, он, как и я, у причала спал бы; во-вторых, – это был мой подчиненный, и мне легче было с ним управляться; в-третьих, он был неплохим организатором и мог оказать мне, в случае надобности, существенную помощь. Кроме него в патруле было ещё человек 5. Инструкции мне были даны такие: “ходить везде и смотреть вокруг…” Правда, были ещё дополнительные инструкции, полученные от старшего лейтенанта: выявлять, у кого есть радиоприёмники, и эти приёмники изымать и сдавать в какую-то будку возле причала.

По городу мы ходили часов шесть. Он казался совершенно пустым, хотя, заходя в дома – а мы несколько раз туда входили, увидев помещения, похожие на магазины – мы встречали там людей с виду испуганных, покорных и постоянно кланяющихся. Это было неприятно. Мы, как могли, старались объяснить людям, что не собираемся причинять им никакого вреда, и что, несмотря на военную форму, мы очень мирные люди и т. д. Японцы улыбались, кланялись, и мы поспешно уходили. Никаких приёмников ни у кого мы не обнаружили. Несколько позднее (уже не в Хонто) мне рассказывали о коварстве японцев, которые, низко кланяясь при встрече, затем втыкали нож в спину. Называли факты. Я не могу отрицать эти факты, но сам лично ни с чем подобным не встречался. Кроме того, я думаю, что коварство все-таки не свойство нации, а свойство отдельных людей в любой нации.

Так, мирно бродя по городу при оружии, мы добрались до окраины, на которой стоял длинный двухэтажный дом с огромным бетонированным плацем перед ним. Поднялись сразу на второй этаж. Везде было пусто. Вдоль стен, в специальных стояках, похожих на те, в которых в казармах размещают винтовки и называют почему-то пирамидами, стояли палки, круглые гладкие палки длиною с нашу трёхлинейку вместе со штыком. Сначала мы не очень поняли, что это за палки и зачем они. Помогли фотографии, которые сохранились на некоторых стендах: это были модели винтовок для всевозможных упражнений. А здание и плац перед ним, без сомнения, принадлежали пехотному училищу: на фотографиях плац был заполнен людьми, то делающими всевозможные упражнения, то сидящими на бетоне на корточках и, при этом, бьющимися в бетон лбами (молитва что ли?), то стоящими на коленях. Мы вдруг ощутили, что армию (а значит и флот!) Япония готовила к войне серьезно, что эта страна, действительно, очень воинственная, и нам как-то не жалко стало японцев, которые только что нам улыбались и кланялись. Как быстро может измениться настроение и даже отношение к людям, вероятнее всего совсем непричастным к причине изменения настроения.

К семи часам вечера я со своим патрулём был уже на корабле. Доложил командиру о результатах патрулирования. Он только головой кивнул и сказал: – Готовься, скоро будем выходить в Отомари…

В каюте меня встретил изрядно поднабравшийся где-то старший лейтенант особого отдела.

Ему захотелось поразглагольствовать на тему о том, что война не бывает без трофеев, что в качестве трофеев некоторые идиоты тащат очень громоздкие вещи – мебель, зеркала, ковры, картины… А зачем вся эта громоздкая дешёвка. – Вот, смотри, – и тут, дыша перегаром, он распахнул перед моим носом какую-то коробочку, которая была набита чем-то сверкающим. Я в драгоценностях ничего не понимал (и не понимаю!) и отвернулся. Сказав, что мне нужно зайти к командиру, я, действительно, зашёл к нему и рассказал об этом случае. Но командир посоветовал оставить этого типа в покое. Расстались мы с ним на другой день. Нет-нет, да и вспоминается эта история. Было время, когда всех участников Великой Отечественной наградили орденом Великой Отечественной войны, кого 1-й степени, кого 2-й. Аргументация была правильная: многие, достойные наград, их не получили. Но надо было все же выяснить, кто заслужил и кто не получил. Это, конечно, сложно! Вот и наградили всех. И его – тоже, в качестве поощрения за тихое мародёрство.

Больше я об этой истории никому не рассказывал. Хотел “по дружбе” поделиться с Захарьяном, сменившимся с дежурства по кораблю, но раздумал.

Вечером мы снялись со швартовов и взяли курс на Отомари.

Из архивов (ЦВМА, ф.2450, оп.4, д. 143(12),л.5) Шифрограмма командующего ТОФ адмирала Юмашева командующему СТОФ вице-адмиралу Андрееву. N 12146 от 28 авг. 1945 г.

Совместно с командующим 16 А 2ДВФ оккупировать острова Итурупп и Кунасири, создав на них плацдарм для оккупации островов Малой Курильской гряды. На острова перевезти 355 стрелковую дивизию 87 СК 1ДВФ, 113 СБр и пушечный полк. Погрузку частей произвести в порту Отомари. Из состава 355 СД два полка высадить на остров Итурупп, один полк – на остров Кунасири. После оккупации этих островов частями 113 Сбр осмотреть и оккупировать острова Малой Курильской гряды: Сусио-Сима, Акиюри-Сима, Юру-Сима, Харакару-Сима, Сибоцу-Сима, Тараку-Сима и Тодо-Сима. Для проведения операции дополнительно выделяются: СКР типа “Ф” N 6, ТЩ ТЩ типа “AM” NN 273,274, два ДС для пехоты, три ТДС, транспорта “Всеволод Сибирцев ”, “Сталинград ”, “Находка ” и “Новосибирск ”.

Командование операцией возлагается на Вас. Вам необходимо: установить связь с командиром 87 СК и решить все вопросы; перевезти выделенный отряд из Маока в Отомари, обеспечив надежную проводку за тралами; закончить операцию к 3 сент. 1945 г.

Не ведая об этой шифрограмме, мы шли в Отомари. Рано утром вошли в пролив Лаперуза. Когда начало светать, увидели в разных местах пролива несколько утлых японских лодок, в основном гребных. Это японцы переправлялись с Сахалина на Хоккайдо. Мешать им не стали. Как назло, на воду опустился довольно густой туман, видимость упала кабельтовых до трех, и мы очень опасались столкновения с одной из таких лодок. Нам бы, разумеется, ничего не было, мы бы даже этого могли не заметить и не ощутить, а лодка утонула бы и люди бы погибли. Так что, когда через час видимость улучшилась, мы вздохнули с облегчением: трагедий не хотелось.

В заливе Анива было спокойно. Безо всяких приключений пришвартовались к стенке гавани Отомари и начали разгрузку продовольствия. На одном из пирсов находилось внушительное здание Морского вокзала и огромный крытый пакгауз, доверху набитый всевозможными тюками и тючёчками – это было имущество японцев, жителей Южного Сахалина, свезённое сюда из различных мест для переправы на Хоккайдо и застрявшее здесь. В момент нашего прихода оно всё было целехонькое, хотя, как уже отмечалось, Отомари был занят нашими войсками с 25 августа. Некоторые из моряков попытались познакомиться с содержимым упаковок, но это было немедленно пресечено.

Во второй половине дня 29-го августа в Отомари прибыло еще несколько кораблей и пара транспортов. На транспортах команды (особенно их женский состав) оказались слишком любопытны и падки на чужое имущество. Они попытались, как выражались наши военные моряки, пошуровать в нём. К вечеру пришлось выставить вооруженную охрану. Это несколько умерило пыл жаждущих. Однако пакгауз не освещался, и под покровом темноты были попытки в него проникнуть и чем-то поживиться. Что пытались взять – самим “несунам” было не видно, главное было – взять.

Десант на остров Шикотан

На военном совете под руководством капитана 1 ранга И. С. Леонова решался вопрос о высадке десантов на острова Кунашир и Шикотан. На Кунашир решено было отправить два десантных судна с охранением под общим командованием капитана 3 ранга Виниченко, а на Шикотан – нас, т. е. зм “Гижига”, в сопровождении двух тральщиков под общим командованием капитана 3 ранга Вострикова. Оба десанта должны были уйти в ночь на 31 августа. Как раз в день моего рождения.

Подходящих карт с Шикотаном в каталоге не оказалось.

Была одна в масштабе 1:500 000. Доложили командиру. Вместе решили, что на нет – суда нет, пойдём по этой, тем более, что вместе с нами идут тральщики, один из которых будет головным. Ему и карты в руки.

Такая же ситуация оказалась и на сопровождающем корабле, построенном для нас в Америке. Они шли на Кунашир. И это несмотря на то, что они были снабжены отличными английскими картами. Но нужной не было.

Я, было, уже задремал и, даже, наверное, уснул, как вдруг проснулся от ощущения, что в каюте кто-то стоит.

– Кто тут? – резко спросил, предчувствуя недоброе.

– Товарищ лейтенант, – послышался задыхающийся голос Федоряна, – гирокомпас вышел из строя…

– Как? – задать более глупый вопрос было, конечно, трудно. Но ответ последовал:

– Не знаю. Совсем.

Сон слетел разом. Я не представлял, что делать. Я не был специалистом по гирокомпасам, тем более таким, как Федорян. Но я очень хорошо понимал, что с нами будет, если мы сорвём выход. Погрузка десанта, я это слышал, уже шла полным ходом. Мало того, что у нас на борту остались батарейцы, идущие от Николаевска, грузились лошади, повозки и люди, много людей. И вдруг, сам себе удивляясь, от бессилия я заорал. Я объяснил Федоряну, какой он специалист, и какой перестраховщик, если не знает, что делать и приходит докладывать об этом начальнику, желая переложить на него свою вину.

– Да, – кричал я, – под трибунал мы пойдем оба, Вы понимаете? Оба. А сейчас немедленно отправляйтесь в гиропост и чтобы через двадцать минут (я посмотрел на часы, было без десяти двенадцать ночи) мне было доложено, что гирокомпас исправен и работает.

– Есть! – с каким-то облегчением выдохнул он, и его, как ветром, сдуло.

Через пятнадцать минут он снова появился в моей каюте.

– Исправил, товарищ лейтенант! Всё работает!

И снова я задал вопрос: “Как?” Но теперь это был вопрос изумления.

– Там сопротивление сгорело, я подобрал новое, подходит. Всё будет в порядке.

После некоторой паузы он добавил:

– Растерялся я малость, товарищ лейтенант, извините.

– Бывает, отечески произнёс я, прекрасно понимая, что я растерялся ещё больше.

Всю эту сцену я до сих пор помню до деталей, до интонаций, хотя минуло уже более шестидесяти лет.

Закончив все работы по приёму десанта, в 2 ч.13 мин. снялись со швартовых для следования в направлении Курильских островов. Построились в строй кильватера. Первыми шли тральщики. Десант на остров Шикотан начался.

Главное, что нам благоприятствовало, это – погода. В 8 ч. в вахтенном журнале я записал: ветер S – 2 балла, пасмурно; море-2 балла; видимость 10 миль; t° +10 °C. В 11 ч. нас обогнал отряд кораблей, идущих с десантом на Кунашир. Обменялись опознавательными. Всё шло отлично. Как нас встретят японцы, мы не знали. Приказано было приготовиться к бою, но первыми не стрелять. Ночь нас застала в проливе Екатерины. Погода всё улучшалась. В 4 ч. ночи 1 сентября наступил полный штиль и в воздухе, и на море. В 4 ч.36 мин. определились, насколько это было можно сделать по существующей карте. Около 7 ч. утра открылся Шикотан. Последние полтора часа пути до него были самыми мучительными: на сопках стояли японцы и смотрели на наши корабли, они не стреляли. На наиболее высокой сопке просматривалось какое-то здание, около него находилась довольно высокая мачта, а на ней – флаг. Какой – в точности разобрать было трудно. С мостика остров виделся как сплошная гранитная стена – ни заливчиков, ни входов в бухты. “Как же будем заходить, – думал я, – ведь карты-то нет! Куда же заходить?” Но тут же отгонял от себя эту мысль – впереди шёл тральщик с бортовым номером 139. Наверное, он знает, ему и “карты в руки”, как сказал командир.

И, вдруг, не дойдя до сплошной гранитной стены кабельтовых 20–25, мы все увидели, как прямо из неё выскочила шхуна, повернула вправо и на максимальных ходах (это было видно по буруну за кормой) пошла на обход острова с северо-востока. Головной тральщик ТЩ-594 немедленно погнался за ней, дав нам возможность действовать самостоятельно. Мы, естественно, стали держать на то место, откуда выскочила шхуна, обнаружили узкий, как коридор, вход с очень высокими, почти отвесными стенами и, не раздумывая, пошли в него. Как нам представлялось (на глаз!), глубины это позволяли. Выйдя из коридора, мы увидели небольшую удобную бухту с отлогим берегом в её вершине и с деревянным пирсом, к которому мы и направились. В 9 ч.10 мин. пришвартовались к пирсу. Немедленно на берег отправилась десантная группа во главе со старшим лейтенантом медицинской службы Крыловым. Тут же начали выгрузку вооружения и высадку людей.

Тральщик, шедший за нами, пришвартовался к пирсу несколько раньше, и почти одновременно с нами окончил высадку десанта. А тральщик, погнавшийся за шхуной, догнал её, привёл на буксире в бухту и пришвартовался к пирсу чуть позже нас.

Случай с ТЩ-594, погнавшимся за шхуной и приведшим её в бухту, почему-то не зафиксирован ни в одном из известных мне документов. А, между тем, он вызвал разные толки у офицеров кают-компании. Так, например, наш механик, Свет Никольский, был убежден до конца жизни своей (его, увы, не стало в 1986 г.), что флагман струсил заходить в бухту первым (мало ли что, вдруг мины) и нашёл повод, чтобы уклониться. Я лично так никогда не думал. Мне казалось, что просто у него проснулся азарт погони, и он кинулся за шхуной. Конечно, в данном случае он поступил не как флагман, а как мальчишка. Но с некоторых пор у меня появились сомнения относительно места флагмана: а был ли он на головном тральщике? Не находился ли он на концевом? Единственное, что меня смущает – это сигнал, данный нам головным: “Действуйте самостоятельно”. Вот мы и действовали.

Весь день 1 сентября мы простояли у пирса. Днем я с командиром немножко походил по острову в районе бухты. Он был превосходно укреплен, весь изрыт ходами сообщений, полностью скрытыми в земле и имеющими такую высоту, что я, при росте 182 см, мог ходить по ним, почти не сгибаясь. Ширина, правда, у них была невелика, не больше полутора метров. Во второй половине дня полным хозяином острова стал батальон, прибывший с нами, и уже в 18 ч. в распоряжение начальника штаба этого батальона мы выслали обход в количестве восьми человек.

Несмотря на то, что на острове находился значительный и прекрасно вооруженный гарнизон и всё его вооружение пребывало в целости и сохранности, боезапаса к нему не оказалось. Не было найдено ни одного винтовочного патрона, не говоря уже об орудийных снарядах, минах и пр. По всей вероятности всё было своевременно утоплено. Японский генерал-майор Дзио-Дой, начальник гарнизона, якобы говорил (я сам его не слышал и даже не видел, пользуюсь показаниями свидетелей), что приказ о капитуляции он получил за шесть часов до нашего прибытия на остров. Впоследствии, познакомившись с тем, что происходило на других островах, в частности на Итуруппе, я вполне это допускаю: начальники островных гарнизонов знали и о приказе своего Императора, и о капитуляции японских войск в Манчжурии и на Сахалине, но они ждали приказа командующего войсками на Курильских островах, предписывающего капитуляцию войск. А такого приказа очень долго не было.

2 сентября утром снялись со швартовов и пошли на выход из бухты. Дали прощальный салют из эрликонов в честь героической Красной Армии, достойные представители которой оставались на острове. Тральщики салютовали вместе с нами, но снялись со швартовов минут на десять позже. Мы выстроились в кильватерную линию. Концевым опять шёл ТЩ-596, головным ТЩ-594. И этот головной, как флагман, поднял сигнал: “Б -352°”, т. е. показываю курс 352°.

Из лоции Охотского моря, (вып.1, 1954 г. стр.113).

Остров Шикотан, или Шпанберга, является самым крупным островом в Малой Курильской гряде. Длина его с SW на N0 15 миль, ширина 6–7 миль. Берега его большею частью высокие, скалистые и окаймлены опасностями, которые лежат обычно не далее 5 кбт от береговой черты. Берега острова изрезаны большим количеством бухт, многие из которых могут служить убежищем для небольших мелкосидящих судов.

В полдень вошли в пролив Екатерины и через некоторое время на расстоянии 10 миль увидели отряд кораблей в составе одного фрегата, двух тральщиков типа “AM” и двух транспортов. Как выяснилось позднее, это был второй десантный отряд, вышедший из порта Отомари на Кунашир. Им командовал капитан 3 ранга Чичерин. На вечернем чае в кают-компании, (а точно – в 21 ч. ЗО мин.) я услышал приказ Сталина об объявлении 3 сентября днем Победы над Японией. Это был воистину наш день Победы. Быстро поднявшись на мостик, мы вместе с Тимашевским распорядились поздравить идущие с нами тральщики. Они тут же поблагодарили и поздравили нас…

Так или иначе – мы вернулись на Южный Сахалин, мы чувствовали себя дома. На следующий день весь личный состав был выстроен по большому сбору на правом шкафуте для поздравления по случаю дня Победы над Японией. В 12 ч. устроили праздничный обед с чаркой. Все были на подъёме. Один бедный доктор не принимал участия ни в построении, ни в обеде. Он так хорошо отпраздновал накануне, что вышел из строя на два дня. Я бессменно торчал на мостике. Мне, как штурману, это полагалось. Заодно я смиренно нёс крест вахтенного офицера, давая возможность попраздновать другим. Буду справедлив. Командир также был вполне работоспособным, так же, как и я, почти не слезал с мостика. Захарьян хотел было подменить меня, заступил на вахту, но вскоре под тяжестью выпитого, согнулся и уснул. Пришлось отправить его в каюту.

В 16 ч.12 мин. встали на якорь на рейде порта Отомари. Весь рейд и причалы были заняты кораблями, гордо поднявшими флаги расцвечивания. Увольнения на берег не производили.

– Сегодня увольнять никого не будем, – сказал командир, – там (и он махнул рукой в сторону берега) – мир пьяных. В 19 ч. я сменился с дежурства, передав вахту уже выспавшемуся и протрезвевшему Захарьяну.

Месяц после войны

Вернувшись с Шикотана, мы увидели, что пакгауз, привлекавший всеобщее внимание, почти пуст. Несмотря на то, что его почистили (кто, когда и как – это осталось для нас тайной), город стал грязнее и угрюмее. Японцы в нём ещё жили и довольно много, но на улицах показывались редко, и встречаться с ними было неприятно: слишком усердно они улыбались и кланялись. Нам это казалось неестественным. А наши военные, особенно армейские, прибывшие с Запада, вели себя не лучшим образом: пили и безобразничали. Их, конечно, наказывали, но толку было мало. Продолжительная война многих развратила. Дальневосточники, просидевшие в готовности четыре года, были дисциплинированнее, но и то срывались: война и тут делала свое дело.

К ночи окончили погрузку лесоматериалов и 16 сентября распростились с Отомари, который, это надо прямо сказать, нам изрядно поднадоел. Хотя это и была исконно русская земля, но письма сюда нам ещё не шли. А без писем – какая жизнь!

Кстати, об истинно русской земле. С XVII века Сахалин населяли кекгальцы, орочоны (или ороки) и айны (или курильцы). Орочоны говорили на тунгусском языке с примесью гилякских слов; есть предание, что это тунгусы, перекочевавшие на Сахалин из Удского края (т. е. из России). Считалось, что русские на Сахалине впервые появились 17 августа 1805 г., когда пять русских матросов – Иван, Данила, Петр, Сергей и Василий – были высажены Хвостовым в селении Тамари-Анива, т. е. именно там, где теперь находилось Отомари. Эти русские перешли на реку Тымь в 1810 г., в то время, когда в Тамари пришли японцы. Однако, думается, что это только одна из версий. Все жители Сахалина еще в XIX веке никакой власти – ни китайской, ни японской, ни российской над собой не признавали и ясака никому не платили.

Русский флаг в Тамари-Анива был поднят Г. И. Невельским 22 сентября (4 октября) 1853 г. Им там же был основан Российский Муравьёвский пост, начальником которого был назначен майор Н.В.Буссе. С этой даты вся территория Сахалина стала неотъемлемой принадлежностью России.

Что касается Курильских островов, то их населяли айны. На языке айнов “кур” или “куру” означает “человек”. Камчадалы-ительмены называли население Курильского архипелага “кужи”, что значит “живущие на юге”.

В XVIII веке айны были обращены в православие и сохраняли эту религию, русские имена и фамилии, даже находясь под японским владычеством. В период 1855-75 гг. айны сселялись японцами на Шикотан, но нам их там видеть почему-то не пришлось. Может быть, из-за слишком кратковременного пребывания, а может быть и там их уже почти не осталось.

Первые сведения о Курильских островах появились после похода на Камчатку Владимира Атласова в 1697–1699 гг. Курилы изучали Д.Я.Анциферов и И.П.Козыревский в 1711 г., М. И. Шпанберг, участник экспедиции В.Беринга в 1738-39 гг., В.М.Головнин. В 1745 г. большая часть островов была нанесена на “Генеральную карту Российской империи” в Академическом атласе под русскими наименованиями. В 1799 г. по указу Павла I была создана “Российско-Американская компания”, которой было, в частности, предоставлено право монопольного использования всех природных богатств Курильских островов. Воспользовавшись затруднениями, которые возникли у России в связи с начавшейся войной с Англией и Францией, уходом русской эскадры из Петропавловска-Камчатского, в 1855 г. Япония отторгла от России южные Курильские острова, дав возможность адмиралу Е.В.Путятину заключить достаточно выгодный для России Симодский торговый договор. В 1875 г. Курильские острова полностью перешли под контроль Японии, и только 11 февраля 1945 г., на основании соглашения, принятого на Конференции трёх держав, Курильские острова должны были перейти Советскому Союзу, что мы практически и осуществили.

На другой день, 17 сентября, мы без приключений добрались до Советской Гавани и пришвартовались у старого пирса тыла в бухте Западная. Там приняли полный запас соляра и произвели основную разгрузочную операцию – выгрузку сакэ из 2-го трюма. О сакэ следует сказать особо. Весть о том, что мы везем сакэ распространилась по Советской Гавани с невероятной скоростью. (Я думаю, что тыловые органы разнесли её ещё до нашего выхода из Отомари: придёт “Гижига” и привезёт сакэ). Мы были таким желанным кораблём, что нас пытались встречать (и встречали!) катера ещё на большом рейде, даже до входа в бухту Западная. Но ни одному катеру – это я ответственно заявляю – не удалось взять нас на абордаж. Паломничество на корабль началось немедленно после швартовки и продолжалось все эти дни, с 17 по 23 сентября – это надо же, целую неделю, не ослабевая, но усиливаясь. Особенно доставалось командиру (ещё бы, ведь он хозяин) и замполиту. Но и другим офицерам и даже старшинам перепадало. Появилась масса “лучших друзей”, которых раньше и в глаза не видел. Приходили и вежливенько, и запанибрата просили:

– Устрой сакэ.

Для интереса я спрашивал:

– Сколько?

Отвечали:

– Да пустяки, всего литров 20. Говорил:

– Нет, не могу: во-первых, 20 – это много, а во-вторых – оно в бочках и все бочки закупорены.

Отношения портились. Но что сделаешь? Офицеры, да и вся команда, оказались очень стойкими: сами не пили и другим не давали. Помню, что при разгрузке на пирсе стояла толпа и жадно провожала глазами каждую выгружаемую бочку. Разгрузку сакэ закончили ночью, и все вздохнули с облегчением. Мины и боезапас были для нас более спокойным грузом, чем сакэ. Вспоминая это иногда думаю: неужели и теперь люди столь же алчны? А смотря по телевизору рекламу, которая нередко разжигает алчность, сам себе отвечаю: – Да, и теперь.

Рано утром 25 сентября мы вышли из Совгавани и уже вечером встали на якорь на рейде Торо. На корабль прибыл майор авиации, комендант гарнизона Торо (фамилию, к сожалению, не помню). Он нанёс визит командиру и предложил ему совершить ознакомительную прогулку по Торо на своём шевроле (а может быть паккарде). Командир с удовольствием согласился и, поскольку в машине оставалось два свободных места, пригласил замполита и меня. На рейде было спокойно, шла небольшая зыбь от норда. Вахтенным офицером на ходовом мостике стоял помощник. Мы вчетвером высадились на шестерке на мол, сели в машину и поехали. Было уже довольно темно. Город находился в нескольких километрах от гавани, дорога шла по горам, поросшим лесом. Комендант рассказывал, что здесь, неподалеку, располагался японский военный аэродром. Сейчас его нет, но место это неспокойно. Здесь орудуют банды, поощряемые, очевидно, фирмой Мицубиси. Добрались до города, проехали по нескольким улицам. Около одного из домов майор остановил машину, сказав, что это парикмахерская, и предложил нам зайти посмотреть, а может быть, кто захочет – подстричься или побриться. Я выразил желание побриться и сел в высокое, сверкающее никелем, кожаное кресло, около которого стояла молоденькая миловидная японка в халатике. В следующее мгновение я оказался лежащим в этом кресле с уже намыленными щеками, и перед моими глазами зловеще сверкнуло длинное лезвие опасной бритвы. Было впечатление, что меня хотят аккуратненько полоснуть по горлу. (– А что? Запросто.) Но ничего этого не случилось. Я был идеально выбрит, с компрессом, с одеколоном, и в качестве платы мог отвесить только низкий поклон, подарить улыбку и воспользоваться несколькими словами майора, сказанными девушке. Я их не понял.

Сели в машину и поехали дальше. Майор продолжал свои рассказы. Вдруг он снова остановил машину.

– А, давайте, поедем в гости!

И поведал нам об одном очень интересном и хорошем человеке, японце, профессоре медицины, с очень распространённой в Японии фамилией – Танако, который уважил просьбу, не уехал в Японию, а остался в госпитале, в Торо, лечить русских и японских раненых и больных. Он говорил, что очень благодарен профессору, подружился с ним и уверен, что профессор будет рад встретиться с советскими моряками. Командир, усомнившись, удобно ли это, и получив абсолютно утвердительный ответ, согласился. Вскоре подъехали к небольшому домику, расположенному на возвышенности. Я заметил – и меня это поразило – что трубы водопровода, сильно утепленные, располагались над поверхностью земли на довольно высоких (2,5–3 м) столбах. В случае аварии можно было сразу обнаружить поврежденное место и устранить неисправность. Нигде ничего не копая, как это делают у нас.

На невысоком крылечке нас радушно встретил хозяин дома. Подозреваю, что майор, применив военную хитрость, заранее договорился с ним, что привезёт гостей, потому что (вряд ли мне это показалось), то, что произошло дальше, напоминало официальный приём, осуществляемый по протоколу и не лишённый некоторой натянутости. Конечно, сказывались языковые барьеры. Мы сняли обувь у порога и ходили внутри в носках. “Слава Богу, – думал я, – что они у меня без дырок”. Пол был устлан циновками, стены тоже напоминали циновки. Они раздвигались и сдвигались, то разделяя, то соединяя отдельные помещения. Профессор был в кимоно. Вскоре за спиной профессора появился ещё один мужчина в европейском костюме. Он оказался ассистентом профессора. Уже основательно войдя внутрь дома, мы были представлены дамам – жене профессора и сестре профессора. Возраст определению не поддавался. Сестра, очевидно, была моложе, но обе в кимоно выглядели очень молодо. Разговор завязывался с трудом. Профессор кончал университет в Германии и в совершенстве владел немецким. Его ассистент довольно свободно говорил по-английски. Я в средней школе изучал немецкий язык (с 4-го по 10-й класс!), а в училище – английский, но, увы, имея пятерки, не знал ни того, ни другого. Мой командир изучал немецкий, а замполит – английский. Но знали языки – и тот, и другой – не лучше меня. Комендант немного поднаторел в японском. Вот наши лингвистические возможности. Обладая ими, мы, всё-таки, кое о чём поговорили. О живописи. О куклах, в которые играют японские женщины, и, в частности, жена профессора. О японских женщинах и их положении в обществе. О нравственности. Конечно, пили чай, сидя на циновках, поджав под себя ноги. Разговор мог бы получиться интересным, но времени не хватило. Профессор был очень удивлён, узнав, что мы – все трое, командир, замполит и я – были из Ленинграда. Он сказал, что много читал об этом городе, знает, как он прекрасен и как пострадал во время войны, хотел бы когда-нибудь в нём побывать, если удастся. Узнав, что завтра мы еще будем в Торо, он пригласил нас приехать пораньше, так как мы едва-едва начали понимать друг друга, а хотелось бы поговорить обстоятельнее. Пообещав, уже за полночь, мы уехали. По дороге комендант порекомендовал нам – пока мы стоим в Торо – запастись овощами для команды. У нас с овощами было плохо, а на Южном Сахалине они имелись.

Около 18 часов на мол приехал майор на своём шевроле-паккарде). Я дежурил по кораблю. Мне, конечно, очень хотелось поехать, продолжить начатый разговор. Для его активизации комендант пригласил переводчика – корейца, которого, как добрую треть корейцев, звали Ким. Пришлось уговаривать Захарьяна подменить меня часика на четыре. Серёжа отнесся ко мне с пониманием. Мы поехали по уже знакомой дороге прямо к знакомому дому. Хозяин встретил нас на пороге, очевидно, услышав шум двигателя. Теперь он был в европейском костюме. В кимоно оставалась только его сестра.

Из записной книжки

27.09.45 г., 00.55, Торо

Вернулся после посещения семьи одного японского профессора-врача и немедленно надел “рцы ” (поскольку Сережа милостиво согласился постоять за меня четыре с половиной часика. Был в гостях, с майором. Ходило нас, кроме него, трое – командир, Игнатьев и я. С их стороны присутствовали: профессор Танако, его жена, его сестра (по всей вероятности – ассистентка) и еще один врач из госпиталя. Сам профессор исключительно культурный человек, хорошо говорит по-немецки, прекрасно рисует. Показывал нам свою живопись. Она характерна тем, что не несет на себе отпечатка японской живописи, это европейского характера картины, отражающие природу Южного Сахалина (Карафуто), пейзажи, цветы. Портретов среди его картин не было, и вообще портретов в Японии исключительно мало. Кое-как удавалось разговаривать с ним по-немецки… Почти все, что говорил профессор, понимал, хотя отвечать сплошь и рядом был не в состоянии.

Вошли в дом и, по японскому обычаю, сняли обувь и остались в носках. Нас пригласили к столу. Стол низенький, не очень большой, на коротеньких ножках. Пол, как и везде в японских домах, устлан циновками. Вокруг стола, поверх циновок, постелены коврики. Разговор вели сидя за столом. Это был, поистине, разговор за чашкой чая. Кроме перечисленных присутствовали шофёр майора и переводчик, кореец Ким. Про последнего можно сказать, что это был горе-переводчик, так как он плохо понимал русский язык, а японский, кажется, (по его собственным словам) знал ещё хуже. По крайней мере, зачастую, мы лучше объяснялись на немецком и английском, нежели с помощью этого переводчика.

Нас встретил сам профессор. Сначала он занимал нас всех четверых. Потом появился врач, затем – жена и, наконец, сестра профессора.

Разговор временами был оживлённый, хотя возникали в нем и критические моменты, когда он становился натянутым. Происходило это от взаимного непонимания. Круг тем был обширным. В процессе разговора выпили по меньшей мере чашек семь чая. Японцы пьют чай в очень большом количестве. Его всегда подают женщины и, непременно, с поклоном.

Мы узнали, что жена японца в процессе всего вечера должна сидеть за столом сзади своего мужа. Девушка незамужняя может сидеть в общем круге. За столом сидят на циновках, поджав под себя ноги.

Японская девушка в обществе ведёт себя гораздо свободнее, чем женщина замужняя, но и ей очень далеко до той развязности, с которой держит себя русская замужняя женщина, даже весьма и весьма скромная. Это, само собой разумеется, вытекает из воспитания, которое в Японии поставлено очень основательно. Нам до этого далеко.

Приходилось довольно часто смеяться, опять же, большей частью, из-за обоюдного непонимания. Примерно каждые пять минут разговора, под общее веселье, заключались словом “вакаранай” (не понимаю). Но путём различных русско-англо-немецких манипуляций, с помощью жестов и листочка бумаги с карандашом, с помощью нашего горе-переводчика, мы добивались положительного результата. Можно прямо сказать, что в продолжении всего разговора, который длился 3,5 часа (почти), не нашлось ни одного вопроса, который был бы задан и не разрешен. Под конец чувствовалось, что хозяйка устала и ей хочется спать. Нам также не хотелось долго задерживаться, предстояло еще добираться до корабля. Мы попрощались с хозяином, с хозяйкой, с другими собеседниками и отбыли восвояси. Хозяева нас провожали до самой машины и даже, когда машина тронулась с места и пошла, долго махали вслед руками, стоя на дороге.

В машине мы обменялись мнениями, высказали свои впечатления вообще и, в частности, свои впечатления о японских женщинах, их миловидности и добродетелях. Суждения по последнему вопросу были явно в пользу японок, отчасти потому, что обе японки были очень хороши, а отчасти потому, что они, действительно, этого заслуживают.

У большинства наших женщин в голове слишком много ветра, особенно в последнее время. А поскольку морякам с лихвой хватает ветра в море, то дома им хотелось бы иметь полный штиль. Но дома штиль тоже бывает редко (у большинства).

Домой добирались безо всяких приключений. Я сразу отпустил Сергея спать (он уже “доходил") и заступил дежурить. Дул ветер от ESE. Был прилив. Корабль слегка качало у стенки мола. А я писал эти строки.

День 5 октября, пятница, выдался суматошным. В 11 ч.05 мин. на пирс завода прибыли заместитель председателя Совнаркома СССР А. И. Микоян и командующий СТОФ вице-адмирал В.А.Андреев. Пробыли они на пирсе всего 25 минут, но шуму наделали много, особенно до своего прибытия: все начальство бегало, давало указания, проверяло, везде мели, убирали, прятали, завешивали и т. д., и т. п. После их отбытия все вздохнули с облегчением и воцарилась благостная тишина. О, Русь, Русь, – думалось мне, и не одному наверное. Но такова уж у нас традиция. Вечером “крутили” кинофильм “Парень из тайги”. В первом часу ночи ко мне в каюту, постучав, вошел рассыльный, краснофлотец Шейкин, плотный, широкоплечий и довольно рослый молодец, и доложил, по приказанию дежурного по кораблю, что все уволенные на берег возвратились без замечаний. Я в каюте что-то писал. Приняв доклад, я поработал еще некоторое время и во втором часу ночи – это был уже понедельник, 8 октября, – лег спать. Проснулся я оттого, что меня будили. В каюте было темно – свет проникал только через открытую дверь – и, спросонья, не сразу сообразил, что происходит. Надо мной склонилось лицо доктора, который тряс меня за плечо и повторял: – Проснись, Шейкин умер. Поняв, наконец, что это не сон, я окончательно проснулся и встал. В каюту вошел Захарьян. Выяснилось следующее. Шейкин сменился в два часа ночи и после смены, в полном одиночестве, выпил хранившийся у него где-то в загашнике литр чистого спирта. После этого он по сходне перешёл на стенку, прошёл по ней шагов сто и опять-таки по сходне, очень узкой, длинной и крутой забрался на борт рядом стоящего в заводе транспорта. Там на корме, в рубке, дежурила какая-то его знакомая. Он зашёл к ней, поздоровался, сел и сказал, что очень хочет пить. Она принесла ему алюминиевую миску с водой. Он немедленно её осушил и попросил ещё. Она принесла. Он снова всё выпил, сказал, что, наконец-то, напился и, пожалуй, пойдёт к себе. Она его не удерживала. Он встал, дошёл до сходни и, аккуратно спустившись по ней вниз, на стенку, повернул в сторону корабля. Сделать сто шагов до корабельной сходни уже не смог. Прошёл только половину и упал замертво: у него сгорели все внутренности.

Смерть здоровяка Шейкина произвела очень тягостное впечатление на команду. Больше всего, правда, недоумевали: какое удовольствие ночью, одному, после смены с вахты выпивать целый литр чистого 96 % спирта? Но факт оставался фактом: выпил. И – умер. Вызвали машину из военно-морского госпиталя, отправили тело на вскрытие и в морг. Настроение у всех было отвратительное.

10 октября, в среду, Шейкина хоронили на кладбище в “Колхозе Ильича”. 26 октября около трёх часов дня по Советской Гавани разнеслась весть о грандиозном пожаре на складе авиационного боезапаса. До этого я, да, наверное, большинство из нашей команды, ничего об этом складе не слышали, а тут, вдруг, все заговорили. Масла в огонь подлили некоторые тыловые чины. Один из них, как я понял, отдалённо знакомый командиру, примчался на корабль и стал просить противогазы – для него самого и для членов его семьи: огонь, якобы, распространяется очень быстро, ветер дует в направлении химскладов, они могут загореться и тогда… – Вам-то хорошо, – говорил он, – вы можете отойти на рейд, в любую сторону, а нам каково? Просил противогаз даже на собаку. Такой оказался… и паникер, и нахал. Командир его выругал и никаких противогазов, конечно, не дал. Но… мы почувствовали, что дело серьёзное.

Поступило приказание: весь личный состав корабля отправить на тушение пожара. Разгрузку картофеля прекратили. Весь личный состав, конечно, мы отправить не могли. Составили команду в 28 человек – взвод из двух отделений – и меня назначили командиром. Что делать на пожаре – я не знал. Приказал, на всякий случай, взять с собой саперные и штыковые лопаты, сколько было. Взяли, но на всех не хватило. Затем, к причалу подошла грузовая машина, мы сели в кузов и поехали “на пожар”. Ехали недолго, минут 10–15. Оказалось, что склад находится довольно близко, километрах в 2-3-х. Он представлял собой огромное пространство, наверное, около 2 км^2, не меньше, глухо ничем не огороженное. От этого пространства тянуло дымом и гарью. Местах в пяти, на разных участках, к небу поднимались столбы дыма и что-то потрескивало. Сильного пламени нигде не просматривалось. На том месте, куда нас привезли, стояло ещё несколько грузовых машин и куча людей. Никто ничего не делал. И – главное – трудно было понять, что надо делать, не было видно никаких руководителей. Наконец, появился авиационный капитан, по всей видимости, из тыловиков, и начал произносить какие-то руководящие слова. Я обратился к нему за указаниями. Он, увидев в руках у некоторых моих моряков лопаты, махнул рукой в направлении на юг, к тайге, и сказал: – Снимайте дёрн, прокапывайте траншею. То же он приказал и другим, но другие, в основном, были без лопат. Отправили грузовик за лопатами.

Внезапно что-то ухнуло со страшной силой, и в небо поднялся смерч из пламени и дыма, который разлетелся в вышине, как гигантский фейерверк. Мы вздрогнули вместе с землей. – Штабель пятисоток, – убедительно сказал кто-то рядом, – уже шестой. Вскоре рвануло послабее, но тоже с фейерверком. – А это двухсотки, – сказал тот же голос. Мы копали, хотя было вполне очевидно, что это напрасный труд. Темнело и довольно быстро. Начали рваться пулеметные патроны в ящиках: тра-та-та-та… И так долго, долго, действительно, как пулемёт. Во времени это всё перемежалось – взрывы пятисоток, двухсоток, треск пулеметных патронов и даже, иногда, что-то похожее на повизгивание мин. Я про себя подумал, что при всех этих взрывах могут быть осколки, которые способны не только ранить, но и убить. Подумал, но вслух этой мысли не высказал. Где-то довольно близко (или это мне показалось?) рванул очередной штабель пятисоток и, как бы в ответ на свою мысль, я услышал подозрительный свист. – Товарищ лейтенант, это что, осколки? – спросил кто-то, находящийся рядом. – Наверное, – неопределенно ответил я, поняв сразу несколько истин. Во-первых, мы делаем абсолютно бесполезную работу. Во-вторых, в наступившей темноте мы потеряли ориентировку и оказались на территории склада. В-третьих – и это было, пожалуй, самое важное – мы находимся в мертвой зоне, осколки пролетают над нами. Для меня самого это было открытием, но что делать дальше, мне было неизвестно. Я приказал прекратить копать и всем лечь на землю. Это приказание, чувствовалось, было воспринято с большим удовлетворением. Сам я тоже лег. Так мы лежали минут десять, может быть пятнадцать, любуясь небывалым по величию и красоте зрелищем. Было совершенно темно. Огненные смерчи взлетали то там, то сям, разлетаясь на миллионы брызг. Как странные цикады, без конца трещали патроны. Такого фейерверка я не видел больше никогда, даже в самые грандиозные праздники. – Красота, – сказал кто-то, не удержавшись. А я думал. Я пытался принять решение. Вокруг уже никого не было, мы лежали у траншеи одни. Вернее, решение я уже принял, мне нужно было определить наивыгоднейшее направление отхода. Я посмотрел на небо: звезд не было видно; временами, правда, их становилось излишне много, и они освещали все небо. Но в темноте было видно зарево. Именно это зарево помогло определить мне путь отступления. Я скомандовал: – Отходим. Двигаться за мной, бегом, в колонну по одному. Впереди бегущего из виду не терять. Начало движения после очередного взрыва пятисоток. Ждать пришлось недолго. Бежали быстро. Дороги видно не было. Я несколько раз спотыкался. Минут через двадцать решил, что можно остановиться. Мы все собрались, пересчитались, никто не потерялся. Я приказал самому старшему из старшин (не помню кому) построить всех в колонну по два и повёл свой взвод к причалу, полагаясь на свою штурманскую интуицию. За нами всё время продолжало ухать и трещать, но мы шли какими-то тропинками, между деревьев и строений, и фейерверка, так восхитившего нас, уже не видели. В десятом часу вечера мы вернулись на корабль, и я узнал, что по военно-морской базе объявлена химическая тревога. Больше нас к тушению пожара не привлекали. До химскладов огонь не дошёл, говорили, что изменился ветер, и он, вроде бы, повернул на тайгу, а командующий ВВС СТОФ, генерал-майор авиации Г. Г. Дзюба, приказал поднять самолёты в воздух и тайгу пробомбить, отрезав огню путь. Может быть, так оно и было.

Что с нами стало

Прошло более шестидесяти лет. Мы – я имею в виду всех, кто служил и плавал на “Гижиге” в кампанию 1945 года – все разъехались, разобщились, растерялись и, конечно, из тех немногих, кто ещё остался жив, сильно постарели.

В апреле 2000 г. пятидесятипятилетие выпуска отмечали в командирском салоне крейсера “Аврора”. Все там уместились. Собралось всего девять человек однокашников. В апреле 2005 г., к шестидесятилетию, на квартире у одного из однокашников, Михаила Григорьевича Гордиенко, собралось только пятеро.

Собираясь на юбилейные встречи или просто встречаясь, мы, естественно, предаемся воспоминаниям, но, кроме этого, нередко обсуждаем проблемы Дальнего Востока. Живя в различных местах, мы ощущаем себя (как это может быть ни странно и ни нахально!) дальневосточниками. Я, например, до сих пор – и чем дальше, тем больше и глубже – интересуюсь деятельностью Геннадия Ивановича Невельского по освоению Приамурья. Часто заглядывая в его книгу “Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России”, я прихожу к выводу, что далеко не всем в России нужен был этот “крайний восток”. Невельской (при поддержке генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н.Муравьева), по сути, доказав отсутствие у Китая прав на владение левобережьем Амура и правобережьем Уссури, вынудил Николая II и Российское правительство (при активнейшем сопротивлении министра иностранных дел графа Нессельроде) приобрести для России огромный край площадью свыше миллиона квадратных километров и выход к морю из Восточной Сибири. Невельской, на свой страх и риск, 1(13) августа 1850 г. поднял над Приамурьем русский флаг, основал Николаевский пост, объявив собравшимся гилякам и манчжурам, что отныне Россия считает весь этот край с островом Сахалином своей принадлежностью. Нессельроде, возмущенный самовольными действиями Невельского, решил разжаловать его в матросы. Об этом состоялось постановление Особого комитета, был составлен соответствующий указ и прислан на подпись Николаю I. Последний, по ходатайству Н.Н.Муравьева, в присутствии вызванного им Невельского, разорвал приказ о разжаловании, вернул ему чин капитана 1-го ранга и вдел в петлицу Владимирский крест, сказав при этом: – Где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен.

В дальнейшем участниками Амурской экспедиции основываются Константиновский пост (в нынешней Советской Гавани) и Муравьевский пост (в заливе Анива, около нынешнего Корсакова). Там также поднимаются российские флаги.

Действиями Амурской экспедиции была очень недовольна Российско-Американская компания. Она считала её своим “противником” и готова была придраться к любому случаю, чтобы что-то недодать, недослать и как-то насолить.

Вернувшись в Петербург в 1856 г. и представившись Александру II, незадолго до этого вступившему на престол, Невельской услышал от него, что Россия никогда не забудет его заслуг. Однако, это было не совсем так. Его травили в печати и в аристократических кругах, у него было слишком много недоброжелателей. Причины этого крылись не только в самостоятельности действий и мнений Невельского, но и в оскорбленном самолюбии министров и руководителей Российско-Американской компании. Главной причиной было наглядное доказательство их ошибок в Амурском вопросе. А этого не могли простить.

Я и мои друзья-тихоокеанцы чувствуем себя причастными к проблемам Дальнего Востока. Во всяком случае, они нам далеко не безразличны. Нам довелось поднимать флаги Родины над портами Южного Сахалина и многими Курильскими островами.

Мы ни на секунду не сомневались, что делаем доброе и нужное дело. Не сомневаемся в этом и теперь. И, разумеется, голоса, нередко убеждающие в том, что всё это было совершенно зря, нас не убедят. Голоса всегда остаются голосами, и говорить им не запретишь, да и не надо. Важно дело. И именно дело нас особенно тревожит. Возвращенные и вновь обретенные территории постепенно приходят в запустение. Можно, конечно, ссылаться на то, что в запустение за годы своего существования пришла вся Страна Советов. Потому, мол, и распалась. Но дело не только в этом. Главное в том, что Дальний Восток являлся (и является до сих пор) своеобразной колонией центра. И с развалом СССР для него почти ничего не изменилось. Рука Москвы, дающая и берущая, для него осталась. И раньше эта рука почти ничего не давала, но много брала, а теперь – тем более: давать нечего. Богатейший регион год от году чахнет. Более половины работающих там – временщики, их интересовали заработки, а не благоденствие земель и вод дальневосточных: там они жить долго и умирать не собирались, их интересы находились в других местах. Мы сами были временщиками и очень хорошо все это чувствовали. Но мы были военными, и это нас несколько оправдывает: военные всегда временщики, куда пошлют – там и служат. Я говорю не о военных. Инфраструктура – коммуникации, связь, жильё и многое другое – находилось почти в первобытном состоянии. И всякие строительства, всякие преобразования осуществлялись директивно, из центра: на каждое преобразование – своя статья, свой пункт и свои деньги, как правило мизерные. Все норовили строить даром, ценой жизни заключенных, которых на Дальнем Востоке было во много крат больше, чем коренных жителей. Теперь, говорят, дальневосточникам дали свободу действий. Может быть, это соответствует действительности. Хочется верить, но верится с трудом, слишком часто и сильно нас обманывали. Кроме того, даже при наличии свободы действий, нужны умные, грамотные, профессиональные и честные руководители. А где их таких-то быстро найдешь. Их и на российском уровне не густо.

Да густо их и не бывает. Так что, остаётся одно: ждать и надеяться.

Говорят: легко родить, но трудно воспитать. Есть тут какая-то аналогия с освоением земель. Невельской помог России родить Приамурье. Но воспитать его она не сумела. Мы тоже играли роль повивальных бабок в отношении Сахалина и Курил. Но, увы, руки до их воспитания у Москвы не дошли, а поручить это местным наставникам она не захотела: никто ничего не может кроме неё.

Российскому Дальнему Востоку пора дать максимально приемлемую самостоятельность, выгодную и для него (в первую очередь), и для России в целом – в этом убеждены многие послужившие и пожившие там. Это великолепный край, красивый и богатый. Одни круизы по Сахалину и Курилам могут дать колоссальные доходы. Но – до этого – надо преодолеть колоссальные расходы: на отели, на гавани, на суда, на всю инфраструктуру. Где взять средства? Это, конечно, главнейший вопрос и четкого ответа на него нет. Одно только можно сказать: не путём возвращения даже части уже принадлежащих нам территорий, таких как Шикотан и Хабомаи. Остальные направления возможны все: аренда, совместные предприятия, концессии и т. д. Но – повторяю – не бессрочная продажа.

И – напомню: Российско-Американская компания, так часто с благодарностью вспоминаемая ныне, постоянно вставляла палки в колеса Амурской экспедиции, и чем дальше, тем эти палки были длиннее и толще.

Так, всё-таки, что же с нами стало, с теми, кто дожил до сегодняшнего дня? Пришла старость, пришла житейская мудрость, говорящая о том, что чем раньше кончится в нашей любимой России борьба за власть, возобладают экономические, а не политические мотивы, появятся и будут неукоснительно соблюдаться законы, охраняющие личность каждого, тем лучше. Но на это требуются десятилетия, и не надо убаюкивать себя тем, что благодать наступит уже завтра, как это делали некоторые коммунисты. Хотя таких, я думаю, было меньшинство. Иначе – не стало бы с нами того, что стало.

Писатель Александр Зиновьев как-то сказал: “Пройдут века, остынут страсти, на Западе потихоньку построят нечто подобное русскому коммунизму, под другими названиями и в другом обличии. Только вспомнят ли о великом историческом творчестве какого-то отсталого русского народа? Да и сохранится ли, если в обозримом будущем в России ничего не изменится, этот народ”?

Мне не хотелось бы, чтобы он сделался пророком. Не зря же мы совершали свои лейтенантские плавания. И многим из наших потомков их непременно придётся совершать. Во имя благоденствия России и каждого из её жителей. Особенно – во имя благоденствия жителей российского Дальнего Востока.

Сергей Павлович

Сергей Павлович родился в середине прошлого века. Рос и учился в Ленинграде. На Северном флоте проходил срочную службу. 30 лет отдал морю, работая на судах различного назначения матросом, электриком, электромехаником, механиком. В 70-х годах удалось совершить зимовку на одной из советских антарктических станций. Побывал на всех морях и континентах. Живёт в Риге.

Случай при Ватерлоо

Заканчивался 1973 год. Наш теплоход обеспечивал 19-ю Антарктическую экспедицию и мы, преодолев по меридиану всю Атлантику, зашли на один из многочисленных островов Антарктического архипелага, отделённого от Южной Америки широким и коварным проливом Дрейка. Остров этот, названный русскими моряками Ватерлоо, и принадлежащий к группе Южно-Шетландских островов, находится на стыке двух океанов. В юго-западной части острова от пролива Брансфилд, развёрнутому ближе к Тихому океану, имеется удобная и глубоководная бухта под названием Ардли, на берегу которой в тот год мирно соседствовали всего две научные полярные станции: советская (в последующем российская) Беллинсгаузен и чилийская Президент Эдуардо Фрей. Через 35 лет к ним присоседятся долговременные поселения ещё десяти государств, и остров станет, пожалуй, самым интернациональным в Антарктическом архипелаге. На острове возведут православный храм в честь Святой Троицы, и он будет напоминать не только русским, но и южноамериканцам, полякам, украинцам, китайцам и корейцам, о краткости человеческого бытия и вечности мироздания.

Со стороны пролива Дрейка остров ограждает протяжённая рифовая зона, состоящая из цепи подводных скал, выступающих местами на поверхность. Поэтому возможность подхода к берегу для якорной стоянки здесь исключалась. Побережье с этой стороны изобиловало галечными пляжами с нередкими завалами из больших каменных глыб, за которыми можно было наблюдать лежбища морских слонов. Как правило, это были слоновьи гаремы, над которыми шефствовали крупные зрелые самцы. Там же на низких галечных террасах этого скалистого берега можно было встретить кости морских животных. В тот год на одной из прибрежных террас мы обнаружили “свежий” скелет кита. Примерно такой я видел в зоологическом музее Ленинграда. Китобои, когда-то промышляющие близ Южно-Шетландских островов, вряд ли были причастны к этой жертве. Скорее всего, его выбросило на берег в силу каких-то природных обстоятельств. Мясная и ливерная составляющая этого кита наверняка была добросовестно съедена местными птицами, коих на этом острове, да и на соседних островах тоже, не счесть. Пернатых здесь прорва. И не приведи Господи приблизиться любопытствующему путнику к гнездовьям этого летающего населения. Заклюют и обгадят с головы до ног. К нашему времени от останков, упомянутого мною, кита не осталось ни косточки. Но птицы тут уже ни при чём. Остатки костного скелета разнесли на сувениры начавшие прибывать сюда уже в середине семидесятых дотошные туристы. Могу с полной достоверностью сообщить, что первый сувенир – средний китовый позвонок, унёс с тихоокеанского побережья на своих покатых плечах наш старший судовой кок. Поначалу у нас закралось подозрение, что из этого позвонка он обязательно сварит для экипажа бульон или сделает студень. Однако наш кок оказался более практичным человеком. Он использовал позвонок, как стул. Стул оказался на редкость удобным и устойчивым. При качке его не срывало с места. За счёт своей массы и большой площади соприкосновения с палубой он стоял, как вкопанный.

(Через год этот позвонок, испещрённый подписями членов экипажа нашего судна, перекочевал в Рижский медицинский институт, как редкий подарок от щедрых моряков будущим медикам, взявшими над ними шефство в период планового ремонта в доках Вецмилгрависа).

Местные жители, полярники, говорили, что в больших закрытых бухтах, удобных для стоянки судов, разбросаны десятки скелетов китов – результат деятельности китобоев конца 19-го – начала 20-го веков. О тех временах говорят остатки норвежского деревянного китобойного судна в одной из бухт Ватерлоо.

Чтобы я ни говорил ещё про этот остров, представить его будет сложно, если от спонтанных описаний суровых ландшафтов и редких видов островной фауны не вернуться в бухту Ардли, на берегу которой притулились две полярные станции, уже упомянутые мною. Находились они по обе стороны не очень полноводного ручья, вытекающего из озера Китеж, расположенного выше на верхнем плато. В тот год советской станции исполнилось пять лет. Чилийская была на год моложе. По инициативе известного уже в те времена полярника Артура Чилингарова, а попросту – Че, наша станция числилась как комсольско-молодёжная. Этот великовозрастный, чернобородый комсомолец её и возглавлял.

Наш теплоход, бросив якоря посреди бухты, приготовился к выгрузке. Выгрузка была штатной на имеющиеся при станции плавсредства, которые к нашему приходу спустили на воду. Вся флотилия состояла из речного теплохода, плашкоута и вездехода-амфибии. Теплоход, прозванный в народе “речным трамвайчиком”, сразу же стал курсировать по рейду между островом и нашей якорной стоянкой. По силуэту он напоминал именно те трамвайчики пятидесятых годов, которые ходили по Москве-реке, а потом и по Неве для обзорных экскурсий. Правда, корпус его, имея полноценную для трамвайчика длину, был урезан по ширине раза в два и по этой причине сразу же получил устное наименование “Минога”.

В первый же рейс “Минога” привезла на борт нашего лайнера начальника станции, легендарного полярника Че (его фамилия начиналась с буквы “Ч”, не путать с Че Геварой), а увезла часть скоропорта – овощи и фрукты. Денно и нощно она курсировала между берегом и нашей якорной стоянкой, выполняя свои незаменимые функции. На второй день её приспособили для буксировки плашкоута, который представлял собою прямоугольную металлическую понтонную конструкцию. Плашкоут провалялся на галечном берегу бухты близ станции около года и требовал тщательного осмотра на предмет водотечности. Всё ржавеет на этом свете, гниёт и истончается, господа, переходит в другие качества и уходит в небытие. Это относится и к китам, и к плашкоутам и к нам с вами, оптимистичные мои читатели и не читатели. Внешний осмотр плашкоута показал, что он ещё жив и готов к большому плаванию по водам бухты Ардли, о чём и сообщил нам по радио сам Че.

Однако, время, случай и наша порой невнимательность, а то и просто безалаберность, вносят свои коррективы в книгу судеб. В плашкоуте, возможно на его донной поверхности, недоступной для осмотра, на каком-то из многочисленных сварных швов, образовался небольшой и, может быть, даже незаметный свищ, который и повлиял на дальнейший ход событий. Я мог бы не говорить об этом заранее, оставив интригу разыгрываемой пьесы на потом. Но простота моей натуры и предупредительная честность не дают мне возможности сделать этого. В результате читатель уже сам может догадаться, что к борту нашего теплохода “Минога” прибуксировала плашкоут, медленно вбирающий в свою полость, которая-то и придавала ему плавучесть, солёные и холодные воды бухты Ардли. Во время загрузки на поведение плашкоута по началу это не отразилось. Он медленно опускался в воду от загружаемого на его поверхность листового металла, ацетиленовых и кислородных баллонов, ящиков со сварочным оборудованием. (В тот год на каменных сопках острова Ватерлоо, чуть выше уреза воды, планировалась постройка многотонных сварных хранилищ для дизельного топлива).

Я участвовал в погрузочной бригаде, которая как раз и находилась на борту загружаемого плашкоута. Первая неприятность случилась при опускании очередной партии кислородных баллонов. Наш боцман Миша Таскин, управляющий контроллерами грузовых лебёдок, задел нижней кромкой стропа за фальшборт, через который нужно было ювелирно перенести груз, баллоны угрожающе накренились запорными вентилями вниз, высвободились из удавки стропа и понеслись, яко фугасные бомбы, на наш бедный плашкоут.

Вы, наверное, не видели, как взрываются сорокакилограммовые баллоны с закаченным туда под давлением в двести пятьдесят атмосфер кислородом? Картинка из детства, представшая передо мной после падения подобного баллона с пятого этажа в типичном для старого города дворе-колодце, помнится мне и поныне. Взрывная волна заставила открыться все фрамуги окон нашей школы, которая находилась в соседнем районе. Наверное, догадливый читатель сам может представить себе тот двор с зияющими глазницами пустых окон и обсыпающейся со стен штукатуркой. И это всего от одного баллона, который местные шалопаи занесли по лестнице на верхний этаж и сбросили вниз ради простого любопытства. Жители блокадного Ленинграда могли нередко наблюдать такое после очередного артобстрела многострадального города.

К этому надо ещё добавить, что плашкоут стоял в носовой части нашего теплохода под подзором левого борта, за которым находился трюм с грузом тротила. Немного-немало сорок тонн. Кислородный баллон в случае взрыва смог бы сослужить хорошим детонатором для находящейся рядом взрывчатки. И тогда бухта Ардли могла бы приобрести совсем другой пейзаж. Не только нас, но и постройки двух мирных станций с их небольшим населением могло снести тогда с лица Земли подчистую. Конечно, это была бы лёгкая и мгновенная смерть. И в то же время нелепая, как и многое в этом мире. Нас бы в кратчайший миг разнесло по мирозданию в виде отдельных фрагментов и даже атомов.

Но, как говорят в романах, судьбе было угодно продлить наше существование на какое-то неопределённое время. Баллоны пошли по касательной и, ударившись о деревянную тару со сварочным оборудованием, которая завершала всю пирамиду загрузки, отрикошетили и камнем ушли в тёмную неприютную воду бухты. Мы даже не успели испугаться, а только шарахнулись к противоположному борту. Эта была только первая дань местному морскому богу.

Когда мы всей бригадой отпрянули к борту плашкоута, он повёл себя очень странно. Под нашей тяжестью плашкоут стал медленно крениться, и мы тут же поняли, что если не перейдём на другой борт и не уравновесим центр тяжести, крен будет продолжаться и может достигнуть той стадии, когда исход в прежнее положение невозможен. Я высвистал второго помощника капитана, отвечающего за погрузку:

– Петрович, смотри, какая комедия намечается. Похоже вода внутри этой посудины. Неровен час, перевернётся.

– А ну-ка, походи туда-сюда, – предложил Петрович, – посмотрим на её поведение.

Я встал на край борта, и плашкоут стал постепенно, но с нарастающей инерцией, крениться на тот же борт.

– Теперь давай на другой, – скомандовал второй помощник.

На другом борту картина была та же. Петрович почесал в затылке и, резко махнув рукой сверху вниз, произнёс:

– Авось пронесёт! На перезагрузку времени нет. Цепляй “Миногу”! На стрёме поставим матроса с топором. Чуть что – руби буксирный трос, не жалей!

Подошла “Минога”, зацепили стальным тросом за вваренные в плашкоут кнехты, и речной трамвайчик потащил бесценный груз. Как сейчас вижу эту картину: узкий пассажирский теплоходик времён, когда “жить стало лучше и веселей”, тащит с нарастающей скоростью гружёный нами плашкоут, на корме теплоходика стоит породистый, богатырского виду, матрос первого класса Толик с поднятым для удара (как палач пред плахой!) пожарным топором на длинном топорище, выкрашенным в красный цвет. Сначала всё шло хорошо: плашкоут на ровном киле послушно следовал за “Миногой” и все зачарованно следили за процессом. Но как только импровизированный буксир стал описывать циркуляцию, чтобы развернуться на генеральный курс к станции Беллинсгаузен, плашкоут стал неотвратимо крениться и очень быстро, уже в средине разворота, сделал оверкиль, сбросив с себя весь груз на дно бухты Ардли. Богатырский матрос Толик так и остался с поднятым над головой топором и широко открытым от удивления ртом. Рубить буксирный трос не было надобности, так как сам плашкоут не утонул, а просто перевернулся вверх своей плоскодонной частью и в сохранности был доставлен опять на берег.

Если бы я был резчиком по кости, то обязательно исполнил бы эту сцену из моржового бивня, как это делают жители Севера, изображая оленьи упряжки и перипетии охоты на теплокровных животных. Эта динамичная сцена видится мне до сих пор: впереди, разрезающая воды бухты “Минога”, на корме монументальный и очень корпулентный матрос с поднятым над головой топором, и далее, на длинном буксирном тросе, опрокидывающийся плашкоут с горой бесценного груза.

Я подошёл к Петровичу, на лице которого проглядывали одновременно тоска, недоумение и глубокая философская задумчивость:

– Петрович! – обратился я, – объясни мне неумному, почему “Миногу” зацепили так, что пришлось делать разворот? Подцепи плашкоут с другой стороны и – прямой курс на берег. Может быть, и прошёл бы он благополучно на ровном киле. А так создали момент…

– Не допетрил! – честно и сразу признался Петрович. – Только ты об этом никому не говори, чтобы не было лишних домыслов.

Самое неприятное в этой истории было то, что всю эту нелепую сцену с опрокидыванием наблюдали с только что подошедшего чилийского судна “Пилото Пардо”, которое, так же, как и мы, обеспечивало здесь свою экспедицию на станции Президент Эдуардо Фрей. Они тоже поодаль стали на якорь и готовились к разгрузочным работам.

На этом все злоключения не кончились. В тот же день, ближе к вечеру, у нас и на чилийце получили сигнал SOS от потерявшего управление судна “Калипсо” с командиром Кусто на борту. В проливе Дрейка у них вышел из строя главный двигатель, и их несло на рифовые скалы тихоокеанского побережья у острова Ватерлоо, с противоположной стороны которого мы и отстаивались в тихой бухте Ардли. Поскольку “Пилото Пардо” нёс на себе два морских геликоптера, чилийцы тут же послали к месту аварии винтокрылую машину под счастливым номером 13. Машина эта была замечательная: манёвренная, небольшая, с каплевидной двухместной кабиной и с шасси на двух дутых поплавках, позволяющих ей садиться на водную поверхность. На цилиндрической хвостовой части надпись NAVAL, что в дословном переводе означает МОРСКОЙ.

Борт № 13 вылетал к тихоокеанскому побережью несколько раз и общими усилиями на “Калипсо” удалось запустить главный двигатель. Последним рейсом вертолёт привёз Филиппа Кусто. Это был младший сын командира “Калипсо”. Расстояние до чилийского транспорта в тот момент составляло не более четверти кабельтова (наши суда стояли на якорях), и, когда мы увидели долговязую фигуру и скуластое лицо с крупным “птичьим” носом, то сразу подумали – сам командор пожаловал в гости. Филипп действительно походил на своего отца и внешностью, и жестами, и манерой держаться. В то время он уже владел собственной киностудией в Штатах, а в экспедиции исполнял роль главного оператора. Они снимали тогда очередной фильм под названием “На юг, где лёд и пламя”. Съёмки велись в субантарктических водах – в подводных гротах плавающих айсбергов и на островах с действующими вулканами в районе Антарктического полуострова. Отсюда и название. Филиппу оставалось жить ещё шесть лет. Он погибнет в 1979 году, участвуя в съёмках на гидроплане “Каталина”. Во время приводнения нос машины внезапно “зароется” в воду. Весь экипаж останется целым и невредимым. Только на борту не будет Филиппа Кусто. Его тело так и не найдут.

На “Пилото Пардо” организовали вечерний брифинг, на котором Филипп выразил уверенность, что французские и русские океанологи должны встретиться и обсудить общие проблемы, связанные с состоянием мировой экосистемы. А когда он узнал о казусе с затоплением нашего груза, то, связавшись с отцом по радио, сделал предположение, что, возможно, они смогут помочь нам:

– Глубины здесь порядка семидесяти метров. У нас есть опыт подъёма и с более низких горизонтов. Нам нужны сутки на заход “Калипсо” в бухту и сутки на водолазные работы.

Реакция нашего руководства была диаметрально противоположной. Сославшись на плотный график экспедиции, мы форсировали все погрузочно-разгрузочные работы и переброску зимовочных составов, свернули такелаж и, дав серию прощальных гудков, эхом разнёсшихся по бухте Ардли, красиво вышли на просторы Южного океана. Бородатый комсомолец Че (он же экс начальник станции Беллинсгаузен) помахивал ручкой гостеприимным чилийцам и долговязому Филиппу Кусто, с недоумением наблюдавшим за нашим внезапным отходом, и наверняка сожалевшим, что не состоялась встреча двух научных судов, занимающихся общими задачами.

Наш экипаж тоже сожалел, что не удалось увидеть приписанное к порту Тулон легендарное “CALYPSO” с легендарным командором Жаком Ивом Кусто, о котором в те годы наверняка знал весь мир. По судну ходили разные слухи. Но один из них считался наиболее достоверным. Руководство экспедиции не хотело засвечиваться в глазах известного французского исследователя. Наша безалаберность и так стала предметом досужих разговоров не только своих, но и чилийских моряков. А если в прессу проникнет сообщение о том, что французские аквалангисты подняли со дна антарктической бухты оброненный по разгильдяйству груз советского экспедиционного судна, то могли и головы чьи-то полететь, и чьи-то карьеры разрушиться. А потом вопросы: зачем столько листового металла и сварочное оборудование? Топливные ёмкости? Для чего? Для дозаправки дизельных подлодок? Значит – военная база? А дальше – больше. Западным журналистам только дай повод. Поэтому – от греха подальше. Страна у нас богатая. Привезём ещё металлу и всё сопутствующее. Мы же не крохоборы. А лишние контакты приводят только к лишним разговорам. К экспромтам и незапланированным встречам мы были не готовы, скорее всего, в силу идеологических причин. И в этом была своя правда.

Утопленный груз списали на стихийные обстоятельства. Комсомолец Че, по всей вероятности, проглядывал себе в туманной дали кресло в ещё несуществующей, но прописанной в будущих реалиях, Российской Думе. Штурман Петрович почёсывал свою нечёсаную голову и думал о семье, детях и о Евгении Оскаровиче Патоне и его методе автоматической сварки металлов голым электродом под слоем флюса. Филипп Кусто, глядя в кильватерный след уходящего советского научного лайнера, наверняка мечтал о таком же большом и красивом судне для своего отца. Его брат Жан-Мишель, ничего ещё не зная о событиях в бухте Ардли, учился у командора выдержке и терпению. А сам командор, Жак Ив Кусто, вместе с капитаном прокладывал на карте оптимальный маршрут к восточному побережью острова Кинг Джордж, который на некоторых картах имеет в скобках приписку Ватерлоо – то название, которое было дано острову в 1821 году экспедицией Беллинсгаузена и Лазарева уже после того, как там, двумя годами раньше, побывал Уильям Смит. Мы даже не пересечёмся курсами. И знаменитый Кусто, конечно же, заслонивший своим авторитетом талантливых и по-своему ярких сыновей, с успехом завершит свои уникальные съёмки и удивит мир очередным фильмом о тайнах подводного космоса, скрытого от простых смертных чуждой и близкой им субстанцией, покрывающей % нашей планеты. Да, благодаря Кусто и его сподвижникам, мы заглянули в невидимые простому глазу обиталища Голубого Континента, погрузились в лоно, из которого, возможно, вышли когда-то. Он первым заметил и предупредил всё человечество над нависшей опасностью быстрого умирания мирового океана, нарушении экосистем, катастрофическом уменьшении биомассы, засорении и варварском использовании придонного шельфа, сокращении и даже исчезновении многих видов морских млекопитающих. Океан болен – говорил нам Кусто. И болен не сам по себе. Больное человечество с неистребимой жаждой потребления заразило его и привело в критическое состояние. Наша так называемая хозяйственная деятельность приблизила нас к катастрофе, о чём постоянно напоминал нам неутомимый французский исследователь. Мы оказались только в поле притяжения этой личности, и, даже не видя его, уже прониклись сопричастностью к делу, которому он посвятил свою жизнь. Что говорить тогда о людях, находившихся рядом с ним?

А о чём думал тогда автор этих строк, находясь на борту отмеченного историей судна? Представьте себе – ни о чём. Он просто отдавал должное Провидению, забросившему его на край Земли и одарившему способностью удивляться виденному, поскольку удивление есть единственный повод, чтобы улыбнуться. И глядя в открывшееся вдруг перед ним прошлое, он улыбается. Хотя смешного там было мало.

Виктор Румянцев

Виктор Румянцев родился в Амурской области в 1956 г. В 1977 окончил Лиепайское мореходное училище. Десять лет отработал в Рижской Базе Реффлота: рос от матроса до старпома. Затем капитан в Рижском Транспортном Флоте. С 1995 г. работает по контрактам под чужими флагами. Женат, двое взрослых детей. Живёт в Риге.

Корабль

Корабль не знал имени своего Отца. Да и как он мог знать, если его Отец затерялся в паутине коридоров конструкторского бюро задолго до его рождения? Корабль даже не подозревал, что в своём семействе он девятнадцатый по счёту и, очевидно, последний. Именно этим кораблём заканчивалась постройка серии сухогрузов неограниченного района плавания.

Зато он знал, что его Мать – судоверфь. Именно тут, на этой верфи был заложен его киль. Именно здесь корабль начал обрастать набором и бортами. Именно здесь в его чреве установили огромный двигатель и множество вспомогательных механизмов. Работы по рождению корабля не затихали ни днём, ни ночью, повсюду сверкала сварка и стоял невыносимый грохот. Корабль был равнодушен ко всему происходящему, ведь он пока был просто огромной грудой железа и не более того. Он пока не чувствовал ни боли, ни усталости, ни раздражения.

В один из весенних дней Корабль с грохотом спустили со стапеля на воду и он закачался на поднятой им же волне, в недоумении стряхивая с себя через палубные шпигаты невесть откуда взявшуюся холодную воду.

Дни проходили в непрерывных хлопотах: что-то докрашивали на палубе, в трюмах и в машинном отделении, проворачивались механизмы, озабоченные приёмная и сдаточная команда носились друг за другом с ворохом документации.

С каждым новым днём суеты становилось всё больше и больше. Корабль каким-то особым способом уже научился выделять среди суетившихся “своих” и “чужих”. Он догадывался, что в своей жизни он никогда не останется один, что на нём всегда будут люди, но и это ему было абсолютно безразлично.

В начале лета к кораблю подошли два буксира и отвели его от причала. На мостике ручку телеграфа поставили на “самый малый вперёд”, корабль вздрогнул двигателем, тяжело вздохнул и вода за кормой забурлила от первых оборотов винта – вперёд, на ходовые испытания!

Через сутки Корабль вернулся с испытаний, но не к Матери-судоверфи, а в порт на первую в своей жизни погрузку.

Где-то в середине погрузки на борт поднялся человек с крестом и большой книгой в руках. Он что-то прочитал и пошёл по всему кораблю – от самого верхнего мостика и до машинного отделения и трюмов, не пропуская ни одной каюты и ни одного рабочего помещения. При этом он щедро окроплял водой переборки, подволоки, палубы, механизмы и людей. С каждым взмахом его руки в Корабле просыпалось и крепло что-то новое и до сих пор ему неведомое. В Корабль вселилась Душа и он радостно взглянул на мир стёклами иллюминаторов. А на мостике и в машинном отделении появились иконы Николая-Чудотворца – защитника моряков.

Ещё немного и Корабль побежал по зеркальной глади моря в неведомые ему дали, неся в себе несколько тысяч тонн груза.

Свой первый шторм Корабль запомнил на всю жизнь. Ему, привыкшему к тому, что всё крутится вокруг него, вдруг пришлось узнать, что есть кто-то более могущественный, кому, собственно, глубоко наплевать на то, что Корабль только что родился. Океан испытывал Корабль на прочность. Испытывал трое бесконечных суток. Он поднимал Корабль высоко на волну, почти что к серому, покрытому грязными облаками небу, и швырял потом со всей силы вниз, словно желая, чтобы Корабль достиг в своём падении самого океанского дна. А Корабль, придя в себя от первой океанской атаки, мужал с каждой новой волной. Он бешено крутил винтом, перекладывал с борта на борт руль, пытаясь держаться носом на волну, порой заходился в жестоком слемминге, сбрасывая с себя потоки воды, гулявшей по палубе от бака до кормы. Вот уже полетели с бортов клочья краски, не выдержав ударов волн, а в трюме что-то загрохотало, но Корабль упрямо подминал и подминал под себя волны.

На четвёртые сутки из облаков выглянуло солнце и Океан потихоньку начал успокаиваться, с неохотой отпуская Корабль из своих объятий. Корабль и не подозревал, что шторма – это его будущая жизнь, если не вся, то в своём большинстве.

Первые два года Корабль ходил в далёкую Дудинку, пробиваясь сквозь, казалось, насквозь промёрзшее Карское море в составе ледовых караванов и теряя краску на бортах и сами бортовые кили в жестоких ледовых тисках. Палубы покрывались тостым слоем льда, ванты обрастали льдом так, что были толще самих себя в несколько раз. Экипаж часто выходил бороться с обледенением и Корабль кривился от боли, когда лом или кувалда ударялись об его палубы. Но даже когда ему было очень туго, он находил время для развлечений, иногда пугая своим хриплым не по возрасту гудком белых медведей.

В доке Корабль, конечно, не видел себя со стороны, но всё равно ему было очень стыдно за свой внешний вид. Два года плаваний во льдах состарили его на сто лет, металл между шпангоутами вдавился вовнутрь и борта его были похожи на стиральную доску, а одна из лопастей винта была иззубрена льдом.

Николай-Чудотворец два года хранил Корабль и его Экипаж в студёных широтах. Что же ждёт их после ремонта? Куда Капитан проложит курс?

Свежевыкрашеный, радостно улыбающийся обводами форштевня, Корабль повёз груз в Иран. По хорошей погоде проскочил Ла-Манш, немного покачался на зыби Бискайского залива, едва рассмотрел вдалеке маяк мыса Финистерре, влился вместе с другими Кораблями через горло Гибралтарского пролива в Средиземное море и бросил якорь на рейде Порт-Саида в ожидании очереди на проход Суэцким каналом.

Корабль разве что только во время сдаточной штурмовщины видел такое количество народа. Казалось, что весь Египет собрался на его палубе и в надстройках. Озверевший уже через пару часов стоянки Капитан орал только матом на всё, что двигалось в поле его зрения. Корабль его понимал – Капитан лишился нескольких десятков блоков сигарет, которые пришлось раздать при оформлении разрешения на проход каналом. Корабль уже от кого-то слышал, что капитаны в своём подавляющем большинстве ненавидят это место на земном шаре из-за непомерных поборов, творимых местными властями.

В конце концов, прибыл лоцман – такой же, как и все, вымогатель, и Корабль, выбрав якорь, вошёл в Суэцкий канал, оставляя по обеим бортам песок, песок, песок… Иногда на берегах попадались танки, подбитые во время войны и оставленные, как памятники самим себе. В Большом Горьком Озере Корабль опять бросил якорь, пропуская караван, идущий на север.

Жара, только жара и ничего, кроме жары. К поручням невозможно прикоснуться. Жаркий воздух нагревает корабельный металл и становится ещё жарче. Корабль задыхался от жары Красного моря, с грустью вспоминая те два года, которые он прожил на севере.

Баб-эль-Мандебский пролив вывел Корабль в Аденский залив. Капитан вёл Корабль как можно дальше от берегов, пытаясь выдерживать максимальную скорость. Воды залива кишат пиратами и столкнуться с ними, значит быть беде. Корабль не слышал о пиратах ничего, но общее волнение экипажа передалось и ему и Корабль изо всех сил старался вытолкнуть себя и экипаж из этих чёрных вод. А навстречу ему из Персидского залива шли корабли с нарисованными на бортах флагами государств, к которым они были приписаны. В заливе полыхала война и флаги были, как призрачная надежда защиты – мы не воюем с вами, мы везём вам то, без чего вы не можете обойтись, не топите нас!

На этот раз всё обошлось и Корабль сдал свой груз в порту Эль-Бушир, стоя у причала совсем рядом с почти построенной атомной станцией.

Вскоре Корабль испытал вкус крови, когда в один из его трюмов с почти семиметровой высоты рухнул человек. Корабль вдруг понял, что ничто не может быть вечным в этом лазурном мире и, может быть, и ему когда-то придётся встретиться со своим временем-палачом. А человек лежал на палубе трюма в нелепой позе и уже не был человеком, в доли секунды преодолев барьер с грустным названием “до и после”.

Пройдя Маллакским проливом, проголодавшийся Корабль бросил якорь на сингапурском рейде. Топливо было совсем на исходе и он переживал, что оно вот-вот закончится и он очень подведёт экипаж, хоть вины Корабля в этом совсем не было. Полученное топливо, по словам старшего механика, было таким же отвратительным, как пудинг, неудачно приготовленный соней-поварихой. Корабль задыхался от переизбытка серы и прочих примесей, турбины его выли и надсадно кашляли, а иногда просто шипели от негодования. Кораблю было искренне жаль свои механизмы и машинную команду, которая с ног сбилась, пытаясь обеспечить ему нормальную скорость.

Достигнув берегов Австралии, Корабль почти выжег плохое топливо, получил другое и ещё почти два года радовался жизни, работая за Большим Барьерным Рифом у восточного австралийского побережья. Свежий чистый воздух, спокойная вода и ясное небо радовали душу Корабля, но он, к своему удивлению, скучал по штормам и бурям, по снежным зарядам и ледовым полям.

Корабль не был красив. Обычный сухогруз, не очень быстрый, не очень большой. Кое-кто из экипажа даже презрительно называл его “лоханкой”, но Корабль не сердился, ведь многие называли его ещё и “кормильцем”. Старшие командиры работали на нём с самой приёмки на судоверфи и даже не помышляли о другом Корабле. Боцман загонял палубную команду, чтобы ни единого ржавого пятнышка не было на теле Корабля. Механики не отходили от двигателей и механизмов, своевременно делая им профилактику. Штурмана прокладывали курсы так, чтобы Корабль проходил в безопасном расстоянии от рифов и береговых отмелей.

Отдоковавшись в очередной раз, Корабль взял в Сиднее груз для Венессуэлы и отправился покорять тропические горячие воды и течения. Долгий трёхнедельный переход до Панамского канала не показался ему утомительным, тем более, что то и дело на пути попадались многочисленные острова, раскиданные по всему Тихому Океану. Они радовали глаз, то один, то другой член экипажа прибегал в рулевую рубку, желая узнать название очередного острова. Штурмана, видя свою значимость, раздували щёки, важничали и цедили сквозь зубы: “Паго-Паго, Таити…”. Корабль тоже с любопытством таращился на неведомые земли якорными клюзами. Если бы он мог, то пел бы или просто визжал от восторга.

В Панамский канал Корабль заходил с опаской. Очень уж узким казалось ему это одно из чудес света. Но очень скоро он увидел, что ему навстречу важно следует другой Корабль, превосходящий его в размерах эдак раз в двадцать, и успокоился. Под звон электротележек, которые помогали ему в четыре руки, он благополучно миновал шлюзы Сан-Педро и Мирафлорес и поднявшись на несколько десятков метров над уровнем Океана, прошёл сквозь ущелье, выкрутился в нескольких крутых поворотах, пересёк озеро Гатун и в конце концов одолел последний шлюз, спустившись в воды Атлантического Океана.

В Венессуэле выгружали недолго, суток пять, после чего Корабль лёг на курс, ведущий его в далёкий бразильский порт Паранагуа. Высокая встречная зыбь убивала скорость корабля, а сам он душой чувствовал, что в экипаже нарастает напряжение. Корабль не мог понять причину, ведь всё отлично – зыбь, волны, всё как и должно быть в Океане. А в радиорубке капитан принимал телеграмму за телеграммой с инструкциями о том, что весь следующий год Корабль будет работать в районе Гвинейского залива, по большей части – возить грузы между нигерийскими портами.

В течение всего перехода из Бразилии в Нигерию экипаж делал странную и непонятную для Корабля работу. На его иллюминаторах появились стальные решётки, на планширях фальшбортов растянули несколько рядов колючей проволоки. В хлопотах экипаж совсем забросил покрасочные работы и Корабль потихоньку покрывался налётом ржавчины.

Это был тяжёлый год. Корабль переходил из одного нигерийского порта в другой, развозя мелкие партии различных грузов. Если, подойдя к месту приёма очередного лоцмана, его не брали под лоцманскую проводку, Корабль не становился на якорь в ожидании лоцмана, а уходил на ночь далеко в Океан, опасаясь нападения нигерийских пиратов, а к утру опять возвращался ближе к берегу. В портах капитану не давали покоя бесчисленные проверки днём, а экипажу ночные бдения на палубе. Часто по ночам на Корабль, почти не обращая внимания на колючую проволоку, забирались грабители. Взламывались замки на дверях кладовых и корабельное имущество бесследно исчезало в ночи. Экипаж ничего не мог противопоставить ловким и сильным грабителям, вооружённым длинными ножами и зачастую обкуренным какой-то гадостью. Корабль искренне недоумевал – почему у экипажа нет оружия? Почему экипаж не может защитить себя, груз и Корабль? Да, и Корабль! Ведь ему тоже больно, когда замки слетают с петель, когда по палубе топают чужие ноги…

Однажды ночью на палубу заскочили пираты, вооружённые не только ножами и Корабль опять познал вкус крови – на палубу бездыханно упал молодой совсем матрос, прошитый автоматной очередью.

Утром Корабль слышал, как местный агент объяснял капитану, что на них ночью напали борцы за свободу дельты реки Нигер и что экипажу повезло в том, что Корабль не был захвачен и не угнан в одну из многочисленных проток, укрытых в мангровых зарослях и отделались всего лишь одним трупом.

Как-то Корабль заканчивал выгрузку в порту Варри и уже вовсю готовился к выходу в Океан, но из джунглей раздались пулемётные очереди и вода вокруг него закипела от пуль. В городе поднялось сразу несколько дымов – там горели подожжённые кем-то дома, слышались нескончаемые выстрелы. Пять суток экипаж не выходил на палубу, опасаясь нарваться на шальную пулю, а Корабль всё-таки принял в свой борт пять скользящих пуль, в память о которых на его борту остались глубокие вмятины-шрамы.

Очередной док ждал Корабль в Лас-Пальмасе, куда он еле плёлся обросший ракушками, рыжий от ржавчины, то и дело надсадно кашляя турбиной из-за плохого топлива. Но с иллюминаторов снимали решётки, а с планширей убирали колючую проволоку! Корабль знал от капитана, что за год работы в Гвинейском заливе экипаж потерял одного человека убитым и ещё четверых, подхвативших малярию, пришлось отправить домой.

После ремонта Кораблю предложили поработать в Средиземном море и он с радостью согласился. Пусть и не север, но и не Гвинейский залив! Корабль не знал, что эта работа для него будет последней…

Несколько месяцев Корабль носился по Средиземке, посещая порты Италии, Испании, Франции и Турции и нигде не задерживаясь. Грузов было много, очень много, и Корабль с радостью ощущал свою значимость, спеша как можно быстрее избавиться от груза на борту и тут же бежать за следующим.

Однажды на рейде большого порта Корабль на несколько дней стал на якорь в ожидании очереди под загрузку. Команда не спеша приводила его в порядок – ожидалась очередная инспекторская проверка.

На четвёртые сутки на рейд опустился плотный туман и на мачтах завращались антенны локаторов. Изредка из тумана доносились туманные сигналы других кораблей, предупреждая смельчаков, маневрирующих на рейде, об опасности столкновения. Корабль тоже осматривал рейд в локаторе глазами вахтенных штурманов и сразу заметил, что из порта выходит какой-то корабль. Когда он определил, что пеленг на него не меняется, а дистанция быстро сокращается, Корабль начал подавать сигналы тифоном, пытаясь привлечь внимание безумца…

Не помогли ни лихорадочные попытки запустить двигатель в авральном режиме, ни вытравленная до жвако-галса якорная цепь – в правый борт въехал форштевень контейнеровоза, круша каюты и механизмы в машинном отделении. Корабль содрогнулся от удара, охнул и резко накренился. Жестокая боль пронзила его корпус, а в машинное отделение через пробоину хлынула вода. Корабль знал твёрдо – он не имеет права затонуть до тех пор, пока на нём находится экипаж, и он боролся с водой изо всех сил. Экипаж спустил шлюпку с другого борта и оставил тонущий Корабль в одиночестве. А он не затонул! Так и стоял полузатопленный и пытался разглядеть в тумане шлюпку, надеясь, что экипаж вернётся.

Экипаж вернулся, туман рассеялся, подошли несколько буксиров и отвели Корабль на ближайшую отмель. Через несколько дней судоремонтники сумели залатать пробоину, из машинного отделения откачали воду и Корабль всплыл.

Люди долго решали, как им поступить с Кораблём, и решили, что дешевле будет отправить его на металлолом, чем делать дорогостоящий ремонт.

Корабль отбуксировали на кладбище кораблей – судорезку, где уже ожидали своей участи несколько десятков таких же, как и он, приговоренных к смерти.

Капитан снял икону Николая-Чудотворца на мостике и последним их экипажа спустился по трапу, пряча как бы от ветра лицо… А корабль шепнул ему вслед:

– Кэп, а как же я? Не уноси с собой мою душу…

Его никто не услышал.

12.02.2012 Переход Бетио – Манта

Немного о шторме

Морякам часто приходится слышать вопросы от береговых жителей планеты:

– А как это “качает"? Вверх и вниз, что ли? А море красивое во время шторма? А спать от качки не хочется? Как моряки её переносят? Корабль может перевернуться? А просто утонуть? – и так далее.

Так вот, что бы всем было ясно, отвечу почти по порядку и, вполне возможно, расскажу что-нибудь помимо этого.

Всем со школьной скамьи известно, что перемещение потоков воздуха в горизонтальном направлении называют ветром. И чем быстрее эти самые потоки перемещаются, тем сильнее ветер. Ну, это и так ясно даже мне, а уж читатель, наверняка, усмехнулся скептически, мол, хоть и не плавали, но знаем. Честь вам за это и даже немножко хвала!

Итак, приступим.

Погрузка судна в порту уже заранее принимает во внимание возможность встречи со штормом, поэтому груз заранее укладывается в трюмах и надёжно крепится, что бы избежать какой-либо его подвижки в море или, на худой конец, свести подвижку к минимуму. При погрузке ведётся строгий контроль за осадкой судна, которая не должна превышать допустимых для данного судна норм остойчивости и непотопляемости.

Одновременно капитан с помощниками изучают метеосводки по маршруту перехода и определяют наиболее оптимальный маршрут как в коммерческом отношении, так и в отношении безопасности.

Загрузились, убрали с палуб всё лишнее и вышли в море…

Шторм обычно налетает не сразу. Сначала он даёт знать о себе тяжёлой зыбью, которая раскачивает корабль с борта на борт или, если она встречная, корабль черпает воду носом, а иногда и кормой. Потом начинает снижаться атмосферное давление. Иногда плавно, но чаще всего резко. И вот налетает первый шквал, за ним ещё и ещё. Ведь избежать встречи со штормом почти невозможно, можно только выбрать маршрут, где его воздействие на корабль будет минимальным.

Как только судно начинает зарываться в волны, механики сразу начинают волноваться – возрастает нагрузка на главный двигатель. Винт, выскакивая из воды, “забрасывает” обороты и приходится их сбавлять. Капитан и без механиков бы дал команду на уменьшение скорости, но они всегда опережают события на 2–3 часа, портя ему настроение, которое и так не очень… Недаром штурмана утверждают, что жизнь им портят водка, женщины и механики. А механикам – водка, женщины и штурмана…Деваться некуда – средний ход, а то и малый.

Что бы уменьшить качку, капитан выбирает скорость и курс и иногда корабль идёт совсем не туда, куда нужно. Делать нечего – судно, экипаж и груз важнее точного времени прибытия в порт назначения.

Ветер усиливается до штормового, Океан катит многометровые седые волны, горизонт из-за морских брызг совсем не виден, ветер свистит в снастях. Романтики никакой! Экипаж, расписанный по вахтам, занимается своей обычной работой, если не выходит из строя какой-нибудь важный механизм. Тогда полундра, аврал и прочие хлопоты, которые иногда длятся сутками напролёт.

Обычно вахта на морских судах несётся четыре через восемь. Это значит, что четыре часа моряк на вахте, потом восемь часов отдыхает. Не верьте тому, что прочитали! Судовые специалисты в дополнение к вахтам имеют ещё и собственные заведования, обслуживать которые во время вахты далеко не всегда удаётся. Так что рабочий день у моряка ненормированный… Отсюда и лексика морская тоже ненормированная. А вы как думали? Интересно, как береговой человек отреагирует на то, что его вторую неделю подряд будят в два часа ночи потому, что вышел из строя агрегат, который находится в его заведовании? А человек только в полночь сдал вахту!

Немного отвлеклись, но не зря.

Что же такое “качка"? Спешу огорчить тех, кто уверен, что это всего лишь “вверх-вниз”. Ребята, это не качели в парке! Там вы заплатили за пятиминутное удовольствие по таксе и, укачавшись, пошли отпиваться пивом или квасом. В море за качку платят нам. Только она не кончается через пять минут. Если корабль через сутки вышел из шторма, то считайте, что ему повезло. Обычно это длится гораздо дольше, иногда – весь многосуточный переход. Так вот, качка в море – это зарывание носом в волны, перекатывание по палубе десятков тонн морской воды, это дикая тряска судна, вошедшего в резонанс с самим собой, это мощные удары волн по корпусу судна, от которых иногда ломаются фальшборты, а металлическое леерное ограждение просто скручивается в рулоны, это… Иногда это потеря палубного груза, когда не выдерживают надёжные, как казалось в порту, крепления. Когда судно кренится на один борт до тридцати градусов и уже через десять-двенадцать секунд лежит с таким же креном на другом борту, трудно поймать себя в пространстве. Выход на открытые палубы запрещается, а вахты всё равно никто не отменяет, потому что это – жизнь.

В самом лучшем случае моряк сдаёт вахту и ничего с его заведованием не случается и он идёт отдыхать. Ну, ну. Поспать ему вряд ли удастся. Он все восемь часов “отдыха” будет содрогаться вместе с судном, елозить, раскорячившись, по кровати от кренов, слушать грохот чего-то незакреплённого в каюте или в коридоре и, промаявшись положенное для отдыха время, он побредёт сначала в столовую или кают-компанию, что бы ошпариться чаем, и с покрасневшими от бессонницы глазами запишет в журнале: “Вахту принял такой-то…”. Но не тут то было! Капитан, чумной от бессменного торчания на мостике и огорченный разбившейся любимой кружкой, отправит его назад в каюту потому, что моряк прибыл на мостик в тапочках, а не в жёстко закреплённой на ногах обуви. Понимая капитанскую правоту, но не принимая её по определению, моряк скользит вниз по трапам, думая о капитане то, что вслух бы никогда не сказал.

А капитан объявляет по судовой трансляции:

– Внимание, через десять минут всей палубной команде выйти для крепления ящика у трюма номер четыре по правому борту!

И не надо смотреть на часы! Сейчас не важно – три часа дня или ночи. Важно поймать ящик, что бы он не улетел за борт, разрушив всё, что попадётся ему на пути. Судно сбавляет ход до минимального, делая подветренным правый борт, старпом даёт необходимые распоряжения и палубная команда в спасательных жилетах, чертыхаясь, осторожно выбирается на палубу ловить этот проклятый ящик неизвестно с чем внутри. Они поймают его, поймают и закрепят, не сомневайтесь! Старпом доложит капитану и судно добавит ход.

А тут, как на беду, встречное судно и по правилам вы должны уступить ему дорогу. Приходится менять курс и корабль начинает болтать ещё сильнее, а скорость падает до нуля, потому что встречные ветер и волны иногда бывают сильнее судового двигателя.

В машинном отделении шторм воспринимается ещё хуже. Как уже было сказано, вахты никто не отменял и вахтеный механик и моторист делают регулярные обходы машинного отделения, проверяя параметры всех работающих механизмов. Конечно, размах качки в “машине” гораздо меньше, чем на мостике, но всё усугубляется изобилием запахов, присущих всем механизмам, грохотом двигателя и жарой, особенно, если судно штормует в тёплое время года. Тогда в некоторых местах машинного отделения температура может превышать шестьдесят градусов, а идти туда всё-равно надо, потому что там тарахтит насос охлаждения и его надо обязательно проверить.

Всем известно, что существует такая дряная штука, как морская болезнь. Но никто не знает её точных симптомов. Общепринято считать, что при ней “отдаётся дань Владыке Морскому”, то есть, моряка непрерывно тошнит. Есть такие и немало. Но кто-то другой просто не может во время качки есть, а кто-то трескает всё подряд безостановочно, хотя при нормальной погоде и выглядит нормальным человеком. А кто-то вообще не реагирует на болтанку никаким образом. Всё это – симптомы морской болезни. Даже третий вариант – отсутствие реакции на качку – тоже своего рода аномалия. Существует твёрдое правило: только работа способна побороть эту болезнь. Будешь валяться в кровати – хана, никогда не придёшь в себя, пока штормит.

Может ли корабль перевернуться или утонуть? Может, конечно, хотя современные корабли сделаны с очень большим запасом плавучести. Только такие случаи крайне редки. Они просто невозможны, если соблюдены все правила погрузки, люковые закрытия надёжно задраены, судовой двигатель и руль работают исправно, а экипаж грамотно управляет судном в штормовых условиях.

После шторма жизнь не кажется более прекрасной, чем до него. Экипаж начинает “считать раны”, нанесённые штормом и поверьте, что их всегда много. Это могут быть погнутые леера, подорванные стойки фальшборта, унесённые за борт спасательные круги, затопленью водой цепные ящики и многое другое. А на палубы и надстройки слабонервным лучше не смотреть. Недавно выкрашеный “кормилец” весь порыжел от морской воды и понадобится уйма времени, что бы вернуть его в приличный вид.

Вот и получается, что море красиво только с берега. Хотя, можете мне не верить, не обижусь. А шторма – это часть жизни любого моряка. Не очень приятная, но неизбежная.

13.04.11 Индийский Океан

Вячеслав Мельник

Вячеслав Иванович Мельник родился в 1946 году в п. Уразово Белгородской области. С 1965 по 1977 годы служил в Военно-Морском флоте, вначале срочную службу, а потом сверхсрочно. После демобилизации плавал на гражданских судах и, уйдя с флота, работал на оборонных предприятиях Ленинграда – Санкт-Петербурга. Первый свой рассказ он сочинил еще на срочной службе, а в период плаваний на ГИСу стал сочинять стихи. К настоящему времени издано два десятка книжек его стихов и прозы. Вячеслав Мельник – член ассоциации писателей баталистов и маринистов, член ЛИТО “Путь на моря” им В.Б.Азарова.

Отражение налёта

То, что гидрографические суда ВМФ по выходу в море сразу же становились объектом пристального внимания разведок НАТО, для нас, даже рядовых моряков, не было секретом. И где бы наш ГИСу потом ни проводил своих “исследований”, каждый день его проведывали “супостаты”, присылая в наш район или вертолет, или, чаще, самолеты. Обычно, летательный аппарат совершал облет судна, не всегда по замкнутому кругу, фотографировал его и, удовлетворенный нашим наличием, убирался восвояси. Редко, когда самолет кружил возле нас дважды за раз, но над самим судном, как правило, не пролетал. Да это и возбранялось, кажется, международными соглашениями.

И вот, в одном “походе”, во время работы в Норвежском море, к нам повадился “Орион” – патрульный четырехмоторный самолет штатовских ВВС. Мало того, что он дважды совершал полный “круг почета”, но еще, на прощание, довольно низко пролетал над нашим судном, заходя всегда, почему-то, с правого борта. Тогда рев его двигателей заполнял судовые помещения, даже вызвав переполох среди моряков, когда он сделал это впервые. Наше судно, находясь на “галсе”, как назывался его курс, когда он проводил “исследования”, спустив с бортов к морскому дну на тросах специальную аппаратуру, шло тогда малыми ходами и не могло маневрировать. Возможно, так “супостат” проверял своим налетом, чем занято судно в данный момент, но впечатление оставалось такое, как будто он отрабатывал на нас свою воздушную атаку.

В то время на судне служил боцманом один мичман – этакий крепыш, который по утрам, если позволяла погода, вместо зарядки “баловался” двухпудовой гирей. Ко всему, он был еще и ярым патриотом, всегда слишком эмоционально реагировавшим на посещение места нашей работы “супостатами”. То, что патрульный самолет позволял себе налетать на судно, ему явно не нравилось. Вначале боцман просто грозил “вояке” кулаком, посылая вдогонку матерные слова, но на третий день он стал сооружать на шлюпочной палубе нечто, пока не раскрывая задуманное никому. Он откопал в шкиперской кладовой среди своих “богатств” довольно солидную раздвигающуюся треногу, на какой обычно устанавливаются геодезические приборы, и вместе с ней притащил на палубу короткую, метра в два, лесенку, сваренную из полуторадюймовых труб. Ее боковые стойки в верхней части были крючкообразно изогнуты, чтобы лесенку можно было подвешивать. Затем он раздобыл небольшого размера продолговатый фанерный ящичек и в его боковинах выпилил пазы так, чтобы в них входила одна из проножек лесенки. Когда боцман собрал все вместе, установив ящичек на площадку треноги и вставив лестницу в пазы, лишь тогда стало ясно, что он сооружает подобие двуствольного крупнокалиберного пулемета. Чтобы придать “пулемету” большее сходство с настоящим, боцман воткнул в “стволы” небольшие лейки, какие используют для разлива жидкости в посуду с узким горлышком, а ближе к “ручкам”, в качестве чего служили изогнутые концы лестницы, он привязал один из щитков, что используются в портах против крыс, навешивая их на швартовы. Тренога, имея вращающуюся площадку, позволяла разворачивать “стволы” вправо-влево, а в пазах ящичка они вращались по вертикали.

Место для “пулеметной” установки было выбрано не случайно: концевая часть шлюпочной палубы ничем не загромождалась, имея по бокам только закрепленные спасательные плотики да принайтовленные бочки с краской. Здесь, обычно, моряки принимали солнечные ванны, когда этому способствовала погода, а потому “установка” хорошо просматривалась с бортов и кормы, что позволяло заметить ее и с воздуха. Полюбовавшись какое-то время на свое изобретение, “обстреляв” им окружающее судно пространство, боцман накрыл сооружение брезентом и оставил его на палубе до ожидаемого визита нелюбимым “супостатом”.

На следующий день боцман уже с утра “воевал” с ржавчиной на корме судна, подготавливая находившееся там швартовно-якорное устройство к покраске. Он периодически осматривал горизонт, явно поджидая самолет. Когда же тот, наконец, появился, совершая традиционный облет судна, боцман с моряками поднялся на шлюпочную палубу, сбросил с “установки” брезент и, взявшись двумя руками за крюки лесенки, развернул “стволы” в сторону предполагаемого налета. Мичман красиво смотрелся со стороны: стоял, как на картинке, прильнув к “пулемету”, в черных брюках и синей курточке с погонами, а на голове – тоже черная пилотка с “крабом”. Его стойка выражала неколебимую решительность сразиться с “противником”, какой в этот момент уже разворачивался на “боевой” заход, как и предполагалось, с правого борта. Направив “стволы” прямо на самолет, боцман внимательно следил за его приближением, корректируя их направление. И когда расстояние между судном и самолетом сократилось до нескольких сот метров, последний вдруг резко отвернул вправо, совершив крутой крен и показав боцману свое “брюхо”. Если бы “пулемет” был настоящим, то лучшей цели для него и желать не стоило. Боцман так и сделал: прокричав на всю палубу детское “тра-та-та”, он мысленно влепил самолету весь боезаряд.

Что послужило причиной маневра самолетом, конечно, теперь никогда не узнать, но боцман потом уверял всех, что видел испуганные глаза пилотов, и что именно его “пулемет” отразил этот налет. Действительно, больше наше судно не подвергалось противоправным действиям со стороны самолетов, хотя они продолжали регулярно прилетать, и потому боцман какое-то время ходил в “героях” и числился главным победителем “супостатов”.

“Здесь был Вася”!

С флотских времен у меня сохранилась фотография, на которой запечатлен бывший знаменитым на всю “гидрографию” вокально-инструментальный ансамбль “Каравелла”, какой родом происходил из команды нашего судна. Снимок был сделан в одном из “походов” в тот момент, когда вся советская страна и мы, как ее неотъемлемая часть, отмечали очередную годовщину Дня ВМФ. Пасмурная, но не дождливая погода позволила нам устроить небольшой импровизированный концерт силами талантов, выращенных в своем коллективе, на палубе юта, где смогли разместиться и артисты, и зрители. Некоторые из последних слушали концерт на “галерке”, чем послужила шлюпочная палуба, и откуда был сфотографирован ВИА “Каравелла”. На фоне пестрых от сурика бортов и принайтованных к ним бочек с краской, а так же относительно спокойных вод моря, мною были засняты “играющие и поющие” три моряка срочной службы и молодой офицер. Один моряк бьет в бубен, а остальные щиплют струны оригинально оформленных электрогитар. Перед участниками ансамбля стоят микрофоны на высоких подставках, а чтобы они не падали при качке, их, обвязав каждый шнуром, раскрепили между выступающими над палубой механизмами. Я не стану сейчас расписывать мастерство исполнителей потому, что любой его уровень воспринимался нами в море только на “бис”, а посвящу несколько строк лишь руководителю и “закоперщику” ансамбля старшему лейтенанту Василию Гавриловичу Сухопутному, – такая, вот, была у него не морская фамилия.

Уже лысеющий офицер женился почти перед самым выходом в море и теперь, проводя вместе со мной обязательные и томительные часы спецвахт, часто вслух мечтал о том, как он возвратится домой после “похода”. “Представляешь, – говорил он, обращаясь ко мне, – я подхожу к своей двери, звонюсь, и мне открывает жена… Я, ни слова не говоря, хватаю ее в охапку и бросаю на диван. И только тапки по сторонам разлетаются!.. А потом выхожу из квартиры, закрываю дверь и снова звонюсь. И снова мне откроет жена, а я ей тогда скажу: “Здравствуй, моя дорогая! Вот и я с морей вернулся…”. Василий был человеком рукодельным, и все электрогитары, какие имелись в ансамбле, изготовлялись во время плаванья с его помощью. Когда я увидел впервые эти инструменты, то не поверил, что они были сделаны в судовых условиях. Это лишний раз подтверждает правило, что морякам ни умения с терпением, ни времени занимать не нужно, – они всегда есть в длительных плаваниях. Вот и в последнем нашем “походе” Василий мастерил какую-то замысловатую курительную трубку, используя для этого где-то добытый корень вишневого дерева.

Но я хочу вернуться к его фамилии, какая, несомненно, играла в жизни молодого офицера немаловажную роль. Он как-то обмолвился, что и в моряки пошел наперекор своей фамилии. Зато теперь, когда кто-нибудь вслух произносил ее, Сухопутный всегда прибавлял: “Но – морской офицер!”, делая ударение на слове “морской”, что, конечно же, придавало разговору некую комичность. Этот же “больной” вопрос о фамилии, видимо, породил у Василия и маленький “пунктик”, – он в “походах” везде, где считал нужным, старался “застолбить” свое присутствие, выраженное в знаменитых и ставших теперь нарицательными словах “Здесь был Вася!”. Это чтобы всем доказать свою несухопутность. Но как “столбить” в морях и океанах, где все – зыбкое и текучее? Вначале Сухопутный бросал в море бутылки с запиской “Здесь был Вася!” и указанием широты с долготой того места, которое он “столбил”, но после зрелых размышлений о “неверности” бутылок, носимых морскими течениями, он заготовил кучу крошечных вымпелочков из свинцовых полосок с выцарапанными на них сакраментальными словами. Эти утверждающие знаки он торжественно и на глазах своих товарищей бросал за борт в местах, какие, по его понятиям, наглядно свидетельствовали, что офицер Сухопутный – вовсе не сухопутный, а морской… И теперь вымпелочки навечно засвидетельствовали его присутствие у острова Медвежий, что в Баренцевом море, и у других островов, например, в Карибском или иных морей, а так же во всех портах захода или на якорных стоянках, где доводилось ему бывать. Когда Василию говорили, что кроме рыб и крабов никто прочесть его “царапины” не сможет, Сухопутный отвечал – главное, что он сам знает, где ступала его “морская нога”. Поначалу он отмечал “памятные” места на карте, висевшей в его каюте над коечкой, куда втыкались булавки с флажками, но после “совета” особиста не разглашать районы плавания ГИСу, ему пришлось карту сменить на небольшой глобус, какой в последнее время был густо утыкан разноцветными бумажками в районах северной Атлантики и европейских морей. И старший лейтенант частенько с любовью гладил глобус “по головке”, приговаривая: “Это мой Васенька… Мы с ним еще много где побываем и всем докажем, что Сухопутный вовсе не сухопутный… Правда же, Васенька?”.

Хафис Шахмаметьев

Хафис Зарифович Шахмаметьев родился в Ленинграде. После окончания мореходного училища работал в Балтийском Морском пароходстве – радиооператором, начальником радиостанции, первым помощником капитана.

Получил диплом журналиста после окончания ЛГУ и с 1995 года – член Санкт-Петербургского Союза журналистов. Окончил также Санкт-Петербургский институт права. Дипломированный юрист. Издал целый ряд романов и повестей, выпустил три книги: “Макароны по-флотски”, “Всё пропьём, а флот не опозорим”, “Сменный экипаж”. Готовится к печати роман “Интерклуб или Fly Angeles”.

Старший матрос

Лесовоз польской постройки “Двинолес” достиг цели своего рейса, Александрии. Сейчас, в окружении сухогрузов разного типа, торчал на внутреннем рейде в ожидании выгрузки пиломатериалов, которые месяц назад погрузили в Игарке. Время было утреннее, хотя и не спозаранку. Сергей Шканцев, молодой радист, с кружкой кофе вышел на крыло мостика. Дверь в радиорубку оставил открытой, пусть сквознячком протянет, здешний август нечета игарскому лету, где и в самую жару люди ходят в ватниках. Сергей пристроил кружку на планшире, затянулся сигаретой, благодать. На рейдовых стоянках вахту нести не надо, время от времени полагается вести приём циркулярных повесток на частотах родного пароходства, а так, занимайся, чем хочешь. Вот Серёга и придумал себе занятие. Притащил в радиорубку магнитофон из трансляционной, чтобы вести перезапись понравившихся мелодий из судовой фонотеки. С плёнкой, правда, была беда. Одну единственную кассету в придачу к магнитофону “Комета”, который Сергей приобрел в Игарке, хватило на запись пары концертов. Выручил начальник радиостанции, достал из своих запасов кассету в пятьсот метров, вручил Сергею со словами: “Разделишь на две меньшие кассеты, на одной сделаешь запись для меня”. Так, теперь Сергей, вроде бы и при деле. Задание озвучено, аппаратура настроена, дело за малым, выбирай, что нравится, записывай.

Сергей попыхивал сигаретой, пускал дым колечками, время от времени прикладывался к кружке с кофе, мысли его были далеки от александрийского рейда, в прошедшем отпуске. Конечно, можно сказать, что мечта его сбылась, приобрёл магнитофон, пусть и не заграничного производства, “Комета” весом в шестнадцать килограмм. Мечтал он, конечно, о совсем другой технике, названия фирм звучали как песня: “Пионер”, “Сони”, “Панасоник”. И уж, совсем с неслыханным качеством, стереофонией. С приятелем старшего брата, таким же фанатом звукозаписывающей аппаратуры, Сергей частенько забредал в ближайший от дома комиссионный магазин, в котором на полках ждали своего часа вожделенные приёмники, магнитофоны, динамики и прочая техника с названиями, непривычными для слуха жителя российской глубинки. Знакомая продавщица, Соня, таким посещениям была рада. Приятель, Анатолий, трудился в каком-то НИИ и по роду своих занятий имел дело с секретной аппаратурой, иными словами, был радиоинженером, специалистом высшей квалификации, и о технике, стоявшей на полках, мог рассказать всё, разложить по косточкам обывателю все хитрости в эксплуатации. Продавщицу Анатолий приветствовал словами: “Здравствуй, Японочка, что нынче новенького, кто из дипломатов решил обменять привезённую технику на рыжие рубли?” Японочкой продавщицу Анатолий нарёк, видимо, из-за созвучия её родного имени с японской фирмой. Та нисколько не обижалась, выкладывала паспорта, формуляры, и если у самой были вопросы, углублялась вместе с ним в технические описания. В один из таких походов приятели застали покупателя, для которого Соня выставила на прилавок гору аппаратуры. Тот придирчиво осматривал клавиши, кнопки, пытаясь по своим обывательским приметам определить срок эксплуатации. Наконец, ткнул пальцем в стереомагнитофон: “Пожалуй, возьму этот прибор, выписывайте”. Сергей машинально взглянул на ценник, почти четыре тысячи рублей, можно сказать первый взнос на трёхкомнатную кооперативную квартиру, и мужчина готов расстаться с эдакой уймищей денег. Анатолий, стоявший ближе к покупателю, неожиданной вмешался. Что его заставило вступить в беседу, Сергей мог только догадываться, скорее всего, впечатление, которое испытал сам: ладони мужчины были в шрамах, явно человека не из среды дипломатов, но финский плащ, костюм, пошитый не на фабрике “Рабочий”, выдавали в нём не простого обывателя. “Простите великодушно, – начал Анатолий, – неужели вы не замечаете, что идёт “завал” по высоким и низким частотам. Магнитофон, конечно, новенький, не более двух месяцев, как на нём крутили плёнку, но вопрос какую? Явно не соответствующую техническим параметрам, скажу проще, нашей советской, а она для японской техники, что наждачная бумага. Так что, головки стёрты, вот и идёт искажение. Любую другую неисправность я могу устранить, но перемотать записывающие и воспроизводящие головки, увы, я не в силах”. Мужчина выслушал, не перебивая, вложил обратно в карман бумажник: “Значит, по-вашему, “завалы”, болезнь неизлечимая?” Анатолий подошёл вплотную к прилавку: “Вы позволите?” – поиграл клавишами, включил воспроизведение, зазвучала знакомая мелодия, только там, где должна была вступать флейта, пискливо вторгался неизвестный инструмент. “Надо же, пять минут назад мне прокручивали ту же плёнку, а я ничего не заметил, слух у меня явно не музыкальный, а вот перед дочкой было бы неудобно. Она в музыкальной школе учится, у неё абсолютный слух, сказать напрямую, постеснялась бы, а “игрушку” забросила, в душе посмеялась”. Анатолий щёлкнул выключателем, остановил плёнку: “Вижу, у вас есть желание дочь всё же обрадовать, давайте отложим покупку до следующего раза, оставьте телефон Соне, мы с ней со временем подберём что-нибудь стоящее, надеюсь, сроки, и сумма вас не лимитируют?” Покупатель улыбнулся: “Вы совершенно правы, в деньгах и времени у меня ограничения нет”, – мужчина на листочке, вырванном из записной книжки, сделал запись, протянул Соне, – “Буду очень благодарен”, и повернувшись к приятелям, добавил: “Не согласитесь ли вы со мной отобедать?” Приглашение было принято, и Сергей с приятелем очутились за столиком в ресторане “Нарва”, в двух шагах от комиссионного магазина. Новый знакомый, Алексей Егорович, так он представился, предложил в заказе не стесняться. Анатолий размахнулся и заказал бутылку водки, на что новый знакомый с усмешкой заметил: “А может лучше коньяк?” Анатолий, нисколько не смутившись, согласился. Алексей Егорович придержал официанта, добавил: “Молодым людям по двойной порции чёрной икры и всё, что к ней причитается, а мне котлету на пару, овощной салат и минеральную воду”. Сергей переглянулся с приятелем: “Что ж на себе-то экономите? – Анатолий кивнул в след удалившемуся официанту, – А говорите лимита в средствах нет”. Алексей Егорович поднял ладонь в протестующем жесте: “Анатолий, вы слишком прямолинейно мыслите, мой желудок не принимает уже другую пищу” Видимо, слова приятеля задели собеседника за живое, и он поведал друзьям свою историю, и если бы один из них имел отношение к кино, то непременно снял фильм на основе рассказанного: “Представьте себе молодого человека, возрастом, ну, скажем, как ваш приятель, – Алексей Егорович кивнул в сторону Серёги, – Я только что, отслужил в армии. Конечно, тянуло в родные пенаты, но мечта, тянула совсем в другую сторону. Если я вам скажу, что я тяготился славой подпольного миллионера Корейко, вы вряд ли поверите мне. Но всё так и обстояло в действительности. Было только одно отличие: я воспитывался в простой семье трудяг, образование получил в провинциальной школе, привык выкладываться до седьмого пота и совершенно не представлял, что можно большие деньги заработать каким-то другим путём. Оповестил родных, и не заезжая домой, прямиком отправился в Калининград, где требовались обработчики рыбы на промысловый флот. Определили меня на плавбазу по вылову и обработке тунца. Что представляет собой рыбный цех в период путины, да, ещё в тропической зоне, ад кромешный. Бок обок орудуют ножами обработчики, откидывая внутренности и отходы в баки под разделочными столами, рядом в отсеке гонят рыбий жир, тут же отходы перемалывают в рыбную муку. Жара стоит неимоверная, воздух спёртый, пронизанный рыбьими потрохами, вентиляция не справляется. И так несколько смен кряду. Под конец с ног валишься от усталости. В цехе я отработал пару путин, а потом определили меня в промысловую команду. Тунца-то как промышляют, на перемёты, на крюковую снасть, которую опускают с вельботов. Их по бортам на шлюпбалках на разных палубах с пару десятков насчитать можно. Работа, на первый взгляд, куда как, полегче. Ну, правда, на первый взгляд. Воздух, конечно, морской, недостатка кислорода лёгкие не испытывают, зато солёной водой поливает со всех сторон. Линь, на котором нанизаны поводки с крючками, ладони стирает до кости и не ровен час, вместо живца сам на крюке окажешься, не миновать купания за бортом. Хорошо, если старшина команды расторопен, даст во время задний ход, а напарники ходом втянут тебя обратно в вельбот, спасёшься, а нет, так на базе, завёрнутый в брезент в морозильнике вместе с уловом до Калининграда и довезут. Руки-то у меня все в отметинах, сколько раз крючки из себя выдёргивал, со счёта сбился. А самым первым так чуть сухожилия не порвал, решил обратным ходом вытащить. Хорошо бывалые моряки рядом оказались, втянули крюк поглубже, чтоб цевьё показалось, кусачками его отняли, а дальше уже по накатанной ране и вытащили. Через три дня повязку уже и скинул. Бывало, и на палтуса ходили в высокие широты. Там и летом вода выше пяти, семи градусов за бортом не поднимается, так что, очутиться в почти арктических водах на пять, семь минут дольше, верная смерть. При такой сумасшедшей работе отпуск грезится как оазис в пустыне. Уж, на что заработки были высокие, так некоторые моряки умудрялись спустить всё здесь же, в Калининграде, не доезжая до родного дома. Мне казалось по началу, что мои товарищи так ведут себя из какой-то профессиональной бравады, так, мол, принято среди бывалых моряков. А потом заметил, что местная власть некоторым образом поощряет такой “профессионализм” в кавычках. Приход в родной порт обставлялся с помпой, фейерверками, торжественным заседанием во Дворце Моряков и с дармовой выпивкой. Много ли надо мужику, постившемуся полгода в морях. Совсем чуть-чуть. А вокруг столько соблазнов, выпивка, красивые женщины вокруг. Да, они все красивые после выпитого вина. А к первым дням окончания путины шлюхи, простите меня за хлёсткое слово, со всего Союза слетались в портовый город. Мне одного раза хватило, побывал на слёте ударников морской нивы. Я потом от всех торжеств открещивался, сразу вставал на вахту, благо желающих после рейса торчать у трапа не оказывалось. Недели через две, смотрю, знакомые лица, опухшие, правда, по каютам распределяются, по утрам на работу спешат, кто грузчиком на складах, кто с автокаром управляется, а кто просто причал подметает. Вот, думаю и мой черёд наступил. Пишу заявление на отпуск, беру в кассе полный расчёт и прямиком на вокзал, билет покупать. По пути к дому подарков накуплю, неделю трачу на то, чтобы с родными пообщаться, а потом прямиком на юга подаюсь. Вы не удивляйтесь, молодые люди, к Черноморскому побережью я стремился не деньги тратить на увеселения и не отдыхать, а деньги зарабатывать. Ещё в мой первый отпуск по наитию отправился на юг нашей Родины, выбрал самый престижный пансионат и прямиком к директору, спрашиваю его: “Вам мастер на все руки нужен?”, а он меня спрашивает: “А что умеешь делать?” Ответить, что прикажете, так сразу можно оказаться за дверью. Ну, я и говорю: “У вас наверняка есть кладовка, забитая поломанной мебелью, электрикой и прочим хламом, на что укажете, то и отреставрирую в лучшем виде”. И действительно, повёл он меня по коридорам в дальний угол, открыл кладовку, забитую хламом, поискал глазами, чтобы такое предложить и ткнул пальцем в хромоногий столик: “Сделай так, чтобы мебель мне понравилась”. За три дня я управился, спал тут же в кладовке, благо разбитых диванов там было ни счесть. Директор, правда, дал указание меня в столовой кормить до окончания проверки. На третий день я выкатил отреставрированный столик, под слоем чёрного лака столешница оказалась карельской берёзы. Увидел директор мебель, аж, присел, меня спрашивает: “А можно я его домой заберу?” Что я мог ответить, “Конечно, ваше же имущество, вам и распоряжаться”. С тех пор на время моего отпуска в пансионате железнодорожников мне предоставлялся отдельный номер, и я трудился во всех мыслимых качествах, от водопроводчика до электрика, от столяра до садовника. Мало того, постояльцы несли на ремонт обувь, сумки, очки. Вы, наверное, часто видели в кинотеатрах, в фойе игровые автоматы для детей. Мишень поражать из ружья, торпеду пустить в силуэт корабля, баранку крутить и выворачивать по набегающей трассе, всё это позволяли автоматы на радость детишкам и подвыпившим мужикам. Последние были предпочтительнее, за тридцать секунд, что автомат действовал, выложи двадцать копеек. Так, отдыхающие на спор, кто удачливее, часами гоняли автоматы. Самое смешное, что зачастую победитель выкладывал за удовольствие пострелять по мишени сумму втрое большую, чем ему вручали проигравшие. Мне и ночью покоя не было, не ровен час автомат забарахлит, так дежурный спешит ко мне, а неисправность только в том, что касса переполняется. Однажды, в межсезонье, я приспособил старенький трактор для очистки пляжей от мусора. Вы знаете, сколько золотых украшений теряют люди за сезон? Говорить не буду, а то ринетесь в мусорщики. Пришлось через директора у местных властей выправить патент. И я с полным на то основанием открыл ювелирную мастерскую и стол находок. Одно время, даже, занялся ростовщичеством, ссужал каталам[19], приезжавшим на юг, на свой промысел, под хороший процент большие деньги. И они исправно выполняли обязательства. Как-то мысль кольнула, а зачем, собственно говоря, возвращаться на палубу, за сезон возле пляжа зарабатывал в несколько раз больше, нежели за путину. Но не зря говорят, море зовёт, без старых друзей, чувства локтя, без вибрации корпуса под ногами я уже не мог, и всякий раз возвращался в Калининград. После сорока, когда появились первые проблемы со здоровьем, я огляделся, задался вопросом, а для чего всё это? Для кого? Последний раз, чтобы отправиться в рейс и пройти медкомиссию, пришлось заплатить врачам, чтобы в заключении не значились мои болячки. Вожделенный миллион, если всё собрать в одну кучу, может быть и был в кармане, но воспользоваться им в полной мере легально я всё равно не мог. Тем более что флот обветшал, пополнять флот новыми судами государство не собиралось, и я сошёл на берег. Обосноваться решил в Питере, купил кооперативную квартиру, женился на молодой вдове с ребёнком, потихоньку провожу время в ремонтной ювелирной мастерской, трачу деньги с оглядкой, чтобы соседи не заподозрили чего-нибудь незаконного”, – Алексей Егорович умолк, вилкой разделал остывшую котлету, взглянул на притихших приятелей, на их вытянутые лица: “Вы думаете, с чего бы дядька разоткровенничался, да, ещё с первыми встретившимися людьми. Поверьте, не обо всём можно говорить с женой, а с вами побеседовал, вроде легче стало. И потом, на тунцелове я вырос до шкипер-мастера, главного человека на промысле, второго, после капитана и в людях разбираюсь, как вон Анатолий в схемах. Знаю, в долг не попросите, ни с кем не поделитесь услышанным, а за услугу, что мне окажете, оплачу десять процентов”.

Сергей допил остывший кофе, потушил сигарету: “Кажется, Анатолий через пару месяцев подобрал-таки нужную аппаратуру, и Алексей Егорович очень был доволен, и Анатолия не обидел, обещанный гонорар выплатил”, – воспоминания об отпуске на этой мысли оборвались. То, что разыгралось на глазах Сергея, сначала повергло в ступор, а в следующее мгновение он уже мчался через радиорубку, по трапу вниз, к доктору в амбулаторию.

– Полундра, Борисович! – Сергей влетел в санитарный блок, – Давай, хватай носилки и на второй номер, Петрович на доски приземлился без страховки!

Михаил Борисович, молодой врач, год назад впервые ступил на палубу и за прошедшее время не раз подвергался безобидным розыгрышам. И на сей раз не спеша задвинул ящик с лекарственными препаратами, снял очки:

– Надеюсь, вы не весь кетчуп на него вылили?

– Побойся Бога, Борисович, – Сергей даже молитвенно сложил руки, – не шучу, с топовой площадки тяжеловеса[20] на втором номере Петрович выпорхнул, прямо на моих глазах.

– Ну, смотри, Маркони[21], магарыч с тебя, если разыграл, – доктор выудил из-за рундука[22] свёрнутые носилки, ткнул один конец Серёге, – держи, спасатель.

Вдвоём с доктором с носилками наперевес выскочили на второй трюм перед надстройкой. Вокруг лежащего на досках старшего матроса сгрудились моряки, не решаясь прикоснуться. Доктор растолкал соболезнующих. Лицо его даже посуровело, он отрывисто командовал, одновременно ощупывая лежащее тело:

– Носилки развернуть, пояс расстегните, сейчас я его положу на бок, край носилок подвиньте как можно глубже и помогите перенести его.

Пострадавшего матроса переложили на носилки и понесли к забортному трапу с правого борта. Сергей поднял страховочный пояс, лежавший на досках, покрутил его в руках. Дата очередной поверки, нанесённая с тыльной стороны, слегка стёрлась, но цифры трёхгодичной давности ещё можно было различить. Сергей машинально водрузил карабин на палец, фиксирующая собачка не вернулась на своё место: “Вот те раз, – в мыслях присвистнул Сергей, – значит, Петрович накинул карабин на леер снизу, понадеялся на страховку, а карабин не удержал страховочную цепь и от слабины выпал, так что, Петрович только за воздух держался”. Кто-то потянул пояс на себя из рук Сергея. Он поднял глаза, перед ним стоял боцман, взгляд его был устремлён куда-то в сторону, показалось или нет, Сергею, но в голосе боцмана слышались заискивающие нотки:

– Понимаешь, Маркони, нормальные пояса висят на переборке в кладовке по правому борту, а этот вообще валялся под верстаком, не понимаю, зачем он взял его, ведь не рабочий пояс, так, для списания лежал.

– А нормальных поясов, сколько у тебя?

– Три, как и положено, – кивнул боцман.

– На покраске у тебя, Дракон, сегодня пять человек работает, значит, кому-то ещё такой же пояс достался, – Сергей перекинул цепь на боцманское плечо, – дай Бог, чтоб Петрович оклемался и зла на тебя не держал.

Сергей зашагал по доскам к коридору, где на носилках лежал Петрович. Вокруг сновали моряки, вахтенный штурман что-то яростно докладывал старпому. Из надстройки выскочил первый помощник. Растолкав сгрудившихся моряков, склонился над колобахой:

– Николай Петрович, прими лекарство, – в руках у первого оказалась бутылка с коньяком, серебряная стопка, – коньяк три звёздочки, очень полезен для расширения кровеносной системы.

– Петрович! – Сергей шагнул вперёд из-за спин моряков к носилкам, – Не пей! Потом на тебя телегу накатают, что по-пьяному делу свалился с верхотуры.

Стопка в руках первого дрогнула, коньяк выплеснулся на робу матроса, и остался там коричневым пятном. Первый помощник выпрямился, сверкнул глазами:

– Вы, Сергей Алексеевич, не доктор и не смеете указывать старшему по званию.

– Доктор здесь я, – Михаил Борисович, оттеснил Сергея в толпу, – и со всей определённостью заверяю, при подобных травмах, сотрясении головного мозга алкоголь противопоказан.

– Да, да, конечно, – смешался первый помощник, – наверное, вы правы.

Он машинально сунул стопку в карман, склонился было над Петровичем, но передумал, махнул рукой и скрылся в надстройке.

Через десять минут к борту подошёл катер, по трапу поднялись два матроса. Они ловко перенесли Петровича на свои носилки и, балансируя на трапе, не спеша перенесли пострадавшего на катер. Все, кто был в коридоре, выстроились вдоль фальшборта, наблюдая, как носилки с Петровичем внесли в рубку.

– Михаил Борисович, – кто-то из моряков потянул доктора за рукав, – скажите, смогут хирурги поставить на ноги Петровича?

– Думаю, смогут, – доктор нагнулся, чтобы убрать носилки, – здесь наша военно-морская база, а катер санитарный, разъездной с плавучего госпиталя, там очень сильные хирурги. Через месяц встречать будем Петровича.

* * *

Долгое стояние на рейде закончилось. Лесовоз пришвартовался у причала, и в две смены на всех трюмах засуетились грузчики. Доски были уложены в настил, одна к одной, словно паркет в спортзале. На то, чтобы выдернуть каждую из них и уложить в строп-пакет, времени уходило предостаточно. Только через три недели неторопливой работы сняли палубный груз, открыли трюма. Дело пошло быстрее, когда вместо повозок на причале с запряжёнными мулами появились грузовики.

Через месяц к концу выгрузки на борт поднялся прихрамывающий, исхудавший старший матрос, Николай Петрович. Вечером в каюте боцмана моряки организовали небольшой фуршет по случаю возвращения колобахи. Как ни странно, но спиртным обеспечил первый помощник, искоренявший распитие на борту всеми доступными методами, вплоть до списания и выговоров. Петрович сам позвонил Сергею, пригласил на вечер, а утром поднялся в радиорубку, присел на диван, закурил:

– Послушай, Сергей, не стал вчера при всех исповедоваться, что ты мне посоветуешь, – колобаха поискал глазами пепельницу, Сергей выудил из-за приёмника раковину, приспособленную под сигаретный пепел, протянул гостю, – понимаешь, первый помощник требует от меня заключение врача. А тот при выписке строго настрого мне велел своему начальству эпикриз не показывать, а передать его только в поликлинику, копию в профсоюз.

– Ну, а мне-то, показать рискнёшь, – улыбнулся Сергей.

– Для того и таскаю с собой, – Петрович достал из кармана листок, протянул Сергею, тот пробежал глазами текст. Одна фраза привлекла внимание: “в крови следов алкоголя не обнаружено”, причём частица “не” была подчёркнута дважды.

– Надо же, видимо, твой лечащий врач человек опытный, отсутствие алкоголя в крови выделил особо, – Сергей сложил листок и готов был вернуть его хозяину, как дверь в радиорубку распахнулась, и в рубку шагнул первый помощник. Сергей сложенный листок сунул в вахтенный журнал и захлопнул его.

– Николай Петрович, а я вас обыскался, – широко улыбаясь, первый помощник шагнул к дивану, – вы мне обещали показать заключение врача, надо же оформить акт по форме “эн один”.

– А что собственно вам мешает оформить акт и без врачебного заключения? – удивился Сергей, – Вы располагаете всеми сведениями: фамилия, отчество, медицинское учреждение известны, а какие произошли нарушения, подскажет наш доктор.

– Вы, Сергей Алексеевич, вмешиваетесь не в своё дело, – первый помощник по-прежнему улыбался, но голос посуровел, – лучше обеспечьте приём радиобюллетеня, а то, один и тот, же номер с прошлого месяца на доске висит.

– Все номера радиобюллетеней сложены в папочку в Красном уголке, – парировал Сергей, – а тот, что на доске, вывешен моим предшественником ещё в прошлом рейсе.

– И всё же, Сергей Алексеевич, – с нажимом продолжил первый помощник, – не усугубляйте, вы уже достаточно себя скомпрометировали.

– Тем, что не дал опоить Петровича перед отправкой в госпиталь? – слова Сергея согнали улыбку с лица первого, – Хуже уж не будет, давайте я ещё более себя уроню в ваших глазах. Так, вот, на днях я заглянул в судовой вахтенный журнал, и что удивительно, запись о происшествии в день, когда произошло событие, отсутствует. А это значит, – Сергей взял паузу, убавил звук радиоприёмника, – никто не собирается оформлять акт по форме “эн один”, во всяком случае, как производственную травму.

– Вы слишком много на себя берёте, – первый ткнул пальцем в Петровича, – а вот ему на самом деле можете сослужить плохую услугу, и не только ему, всему экипажу. Нас не объявят победителями в соцсоревновании, хотя все предпосылки по выполнению плана у нас есть.

– Так, выходит, квартальная премия важнее здоровья конкретного человека? – Сергей хотел ещё что-то добавить, но только махнул рукой.

Дверь за первым закрылась, Колобаха за всё время перепалки не произнёс ни слова, только одной рукой, словно ребёнка, укачивал другую:

– Что же теперь будет?

– А ничего, – Сергей прибавил звук, вслушался в морзянку, убедившись в чём-то для себя, звук убавил, – если ты, Петрович, не дашь слабину, продержишься до Союза, будет тебе дополнительное лечение, санаторий и прочее. Волей неволей, а нашим командирам придётся судовой журнал переписать, внести соответствующую запись, чтобы тебе выписку сделать, а польстишься на премию, заниматься придётся самолечением, на свои денежки, кровные. Только учти, с возрастом болячки могут вылезти, так что, и с флотом придётся расстаться.

– Знаешь, Сергей Алексеевич, – Петрович оставил левую руку в покое, потянулся за сигаретой, – первый помощник уже артиллерия тяжёлая, меня и свои ребята донимают, чувство такое, что я в чём-то виноват.

– Себя не вини, Петрович, думай о своём здоровье, о семье, – Сергей взял в руки пачку сигарет, прикурил, – виновного, конечно, найдут. Да, он и сам вину за собой чувствует, моряков подбивает. Только одного ребята не понимают, если оставить всё как есть, любой из них может оказаться в твоей ситуации. Так всем и объясняй. Один мой приятель в таких случаях говаривал: “Весна покажет, где и кто нагадил”.

* * *

С приходом в Ленинград старшего матроса списали в распоряжение отдела кадров. Прощание с экипажем, видимо, прошло довольно холодно. Сергей отметил про себя замкнутость Николая Петровича, молчаливость в последние дни. Он зашёл в каюту к Сергею, с чувством пожал руку:

– Не знаю, свидимся ли ещё, что получится в дальнейшем, не знаю, но всё равно, спасибо за участие, – моряк протянул пенал, – возьми, Сергей, мне уже с больной рукой не справится с тонким инструментом.

– Спасибо, – Сергей раскрыл пенал, в нём аккуратно были уложены штихеля с лезвиями разной конфигурации для художественной резки по дереву, – Петрович, не жалко? Здоровье подправишь и снова сможешь заниматься резьбой.

– Ничего, не последний инструмент, да, и когда ещё здоровье поправлю, а у тебя, я видел, не плохо получается.

Почти год пролетел, пока Сергей пошёл в отпуск. В отделе кадров и столкнулся с Николаем Петровичем. Приятели обнялись:

– Ну, где ты сейчас, на каком пароходе трудишься? – приступил к расспросам Сергей, но лучше бы и не спрашивал.

– Нигде, – махнул рукой моряк, – ты, как в воду глядел, и профсоюз не помог. Одним словом, травма у меня оказывается не производственная, а бытовая.

– Да, как же так?! – изумился Сергей, – У тебя все бумаги есть, подтверждающие правоту.

– Что толку, – кисло улыбнулся Петрович, – верят выписке из судового журнала, навернулся я, оказывается, не с мачты, а с трапа и в не рабочее время. Хорошо ещё не приписали “в состоянии опьянения”.

– Погоди, а наш профсоюз, тоже верит филькиной грамоте?

– Сочувствует, но ничего поделать не может, как говорится, очутился между молотом и наковальней, – Петрович поискал глазами, где можно пристроиться, и увлёк Сергея к стоящим в углу креслам, – с одной стороны, после пламенных речей на бассейновой конференции надо бы встать на защиту моряков. А с другой, мне намекнули, что план по несчастным случаям на тот год уже был выполнен и, если меня впишут в историю с моими болячками, то нагрянет московская комиссия, и всем покажется небо в овчинку.

– Погоди, шут с ней, с единовременной выплатой и санаторным лечением, но почему тебя в рейс не направляют?

– Ну, что ты, хоть сейчас выписку из приказа вручат, только им и пройденную медкомиссию подавай, а её, как ты понимаешь, – тяжело вздохнул моряк, – мне просто не пройти. Нужно длительное санаторное лечение, а я по деньгам давно уже на мели, ведь, “бытовуху” по закону лечат собственным коштом.

– Знаешь, – Сергей задумался, помолчал, – есть у меня один знакомый, тоже моряк, только бывший, подпольный миллионер, как ни странно, одним словом, Корейко. Знакомство, так, шапочное, конечно, – и перехватив взгляд приятеля, мысль закончил другим, – не думай, миллионером стал вполне законным путём. Скажу больше, трудом праведным. Так, вот, давай вечером созвонимся, и я тебе сообщу результат.

Звонку Алексей Егорович даже обрадовался:

– Что ж, вы, Сергей, совсем пропали, я понимаю, были в рейсе, но не на годы же, – и, выслушав сбивчивую речь Сергея, предложил, – вот, что, давайте завтра встретимся, там же, в ресторане Нарва, и своего приятеля захватите.

Через неделю Сергей провожал Николая Петровича на вокзале. Он отправлялся в Крым, в санаторий. Алексей Егорович для него устроил санаторное лечение, не требуя ничего взамен. Ещё в ресторане, прощаясь, строго настрого наказал: “Не стесняться, если понадобится, ставить в известность, а там, или лечение продлим, или учреждение поменяем”.

Георгий Чепик

Георгий Степанович Чепик (Светланов) родился в Бресте (БССР), в 1943 г. Окончил начальную школу в деревне Магдалин Кобринского района, Брестской области. В 1967 году окончил Иркутский государственный медицинский институт. С 1967 по 1992 году служил в ВМФ СССР. Службу окончил в должности флагманского врача 45 бригады кораблей охраны водного района Приморской флотилии (КТОФ). Подполковник м/с в отставке. Участник 4-х Арктических экспедиций особого назначения (АЭОН) по Северному Ледовитому океану (1968,1969,1972,1975). Много путешествовал по Приморскому краю. Ходил маршрутами В.К. Арсеньева. Ветеран ВМФ СССР.

Член Союза писателей России. Член Союза журналистов Санкт-Петербурга. Действительный член Русского Географического общества (Полярная Комиссия). Член Международной Ассоциации баталистов и маринистов.

Основные публикации.

“Истоки. Куда же деваться славянам?” (В соавторстве с В.А. Петруничевым) – Кингисепп, 1998; “Эхо Сихотэ-Алиня” – СПб, 1999; “Трудное решение командора Руса Талмера” – СПб, 2003; “14 000 километров по рекам России” (В соавторстве с Л.А.Прахиной) – СПб, 2004; “Это было недавно…” – СПб, 2005; Трилогия о жизни и службе советских военных моряков (Записки флагманского врача): “Арктика – дама серьезная” – СПб, 2008; “Немеркнущий свет “Альтаира”, – СПб, 2008; “Славянская натура” (Золотое время капитан-лейтенанта Сашеньки Леонтьева) – СПб, 2010.

Два флакона пенициллина

Ближе к вечеру, когда солнце зависло над заснеженным хребтом, гидропромерный бот, морской странник и неустрашимый покоритель прибрежных вод, снялся с якоря.

На мостике стоял, неся свою нескончаемую капитанскую вахту, повидавший всего на своем веку, старый морской волк Василий Иннокентьевич Белых.

– Морозец-то покрепчал и небо, как скатерть чистое, – пососав потухшую трубку, набитую “Беломором”, невозмутимо заметил старый капитан.

– Главное, что море спокойное, – поддержал разговор лейтенант Ивлев, – значит во время прибудем в базу. Матросу-то совсем плохо. Вот тревожусь все, будет ли ждать нас на пирсе дежурная “санитарка”.

Но Василий Иннокентьевич, которого морская жизнь давно приучила ко всяким неожиданностям, также как и быть всегда готовым к ним, ничего не ответил. Все течет и случается помимо наших желаний, но если просто барахтаться, отдавшись непредвиденной ситуации, ничего не предпринимая, может унести далеко, – подумал про себя капитан Белых.

Лейтенант Ивлев спустился по крутому трапу в кубрик.

На нижней койке лежал матрос, покрытый влажной простыней. Лицо его пылало, а глаза лихорадочно блестели.

Ивлев положил ладонь на лоб больному, затем извлек термометр, ртутный столбик показывал выше сорока и тихо сказал:

– Да, браток, дела твои неважные.

Лейтенант смет и простынь, положил на лоб матросу влажное полотенце и спешно покинул кубрик…

Поднявшись на мостик и помолчав некоторое время, Ивлев произнёс таким тоном, словно их беседа со старым капитаном и не прерывалась, чему, собственно, Белых вовсе не удивился:

– Василий Иннокентьевич, у краснофлотца термометр зашкаливает. Ей-богу, не довезём, если не дать антибиотик! Погибнет не за грош. Вот я и решил, Иннокентьич, надо мне срочно на берег высадиться. Здесь, недалеко, километров десять от мыса есть небольшая деревенька с фельдшерским пунктом. Пожалуй, не откажут мне в двух-трех флаконах пенициллина. Знаю – в тайге это дефицит! Но другого выхода нет, Василий Иннокентьевич!

– Да, ты прав, лейтенант, – согласился капитан катера, – другого выхода не просматривается. Но учти, топать тебе эти версты не по асфальту, а по занесенной снегом таежной тропе. Да пару речек пересечь надобно. На одной, не забыл наверное, мост снесло во время тайфуна пару лет назад. Да и сам знаешь – тайга есть тайга!

Белов пососал трубку и продолжил:

– Экипирую тебя по таежному. Возьмешь пару сигнальных ракет, спички. Да фляжку со спиртом. Сапоги оденешь меховые. Боцман даст. А то ты (он посмотрел на ботинки лейтенанта) в своих флотских строевых скороходах далеко не уйдешь!

Лейтенант Ивлев не успел что-либо ответить, как капитан катера подал команду в машинное отделение: “САМЫЙ МАЛЫЙ!”.

Катер замедлил ход и стал приближаться к берегу…

Вскоре тузик уткнулся носом между обледеневших камней в отмель. Ивлев крепко пожал руку матросу и пошагал по воде к пустынному берегу…

Ночь блистала во всей своей красе. Темное небо из края в край было усыпано крупными звездами. Тайга таинственно молчала. Тишину нарушал мерный накат, да снег гулко хрустел под сапогами.

Вскоре лейтенант Ивлев выбрался на тропу, по которой год назад шел к берегу с двумя матросами, чтобы встретить катер. Попотеть тогда пришлось изрядно. Автомобиль застрял в реке и поэтому медицинскую укладку пришлось нести самим. А по сему тропа-тропинка запомнилась хорошо.

Тропа стала круто подниматься вверх. Подъем затруднял глубокий снег.

– Мороз-то явно градусов двадцать, – подумал Ивлев, – и снежка небесная канцелярия не пожалела. Месячная норма перевыполнена – намело почти по пояс. Ну, ничего, поднимусь, наверху явно снега будет меньше. Он оглянулся, но катера не увидел. Зимняя ночь полностью вступила в свои права.

Над темным кряжем зависла желто-оранжевая луна, усиливая таинственность притихшей тайги.

Незаметно для себя Ивлев достиг первой реки и по ветхому мосту перешел на противоположный берег.

Немного передохнув, он продолжил свой путь.

– А альпак-то костей не ломит, – улыбнулся он своей мысли, – кэп молодец, что настоял снять шинель, в ней пришлось бы намаяться, а так – иду-шагаю и, кажется, ничего не боюсь! Ни мороза, ни зверя!

Чтобы скоротать время, а возможно и для того, чтобы отвлечь себя от ненадобных мыслей, Ивлев по старой привычке, появившихся в прежних странствиях по таежным дебрям, он стал тихо читать стихи рязанского соловья, затем приступил к поэме, которую весьма любил и знал почти всю наизусть. Да, да, “Анна Снегина” познакомила его с будущей женой, девушкой с пшеничными волосами, по имени Светлана…

И вот я опять в дороге, —

Произнёс, уулыбаясь, лейтенант Ивлев, -

Ночная июньская хмарь.

Бегут говорливые дроги

Ни шатко, ни валко, как встарь.

Все было любо Ивлеву в поэме: и старый, добрый мельник, и молодая помещица вдова.

Он вспомнил, как однажды провожая девушку, начал читать отдельные стихи из поэмы и опять улыбнулся.

И вот, много лет спустя, шагая по зимней ночной тайге, притихшей и заснеженной, словно прислушивающейся к голосу одинокого путника, он читал милые сердцу строки…

Впереди хрустнула ветка. Ивлев насторожился и на всякий случай извлёк из рюкзака ракету. Но вокруг была тишина.

– Может быть, оленя вспугнул, – подумал он, – а, скорее всего ветка не выдержала снега.

Мороз, действительно покрепчал и когда Ивлев добрался до второго моста – над рекой поднимался туман…

Он посмотрел на полынью и отметил, что перепрыгнуть ее невозможно и, повернув налево, пошагал вверх по реке. Пришлось преодолевать нагромождение, сваленных буйными ветрами, деревьев. Тут и впрямь леший ноги сломит, – подумал он, всматриваясь в завал. Неподалеку от завала лежал, вырванный с корневищем, громадный кедр. Его крона достигала противоположного берега. Но рядом с ним дышала туманом коварная полынья.

Ивлев вспомнил – когда они в прошлом году переходили вброд реку у разрушенного моста – течение было стремительным, но выручил перекат, который находился сразу за поворотом.

– Придется перебираться по кедру, – подумал он, – далеко от моста уходить не следует, снега выше пояса намело – не выберусь!

После переправы вновь начался крутой подъём. Но снега было значительно меньше, и лейтенант Ивлев облегченно вздохнул.

Небо по-прежнему было чистым. Побледневшая луна тусклым светом освещала сопки. Всё замерло. И это безмолвие было всепоглощающим. Но с тишиной Ивлев незаметно для себя свыкся. Поднявшись на сопку, он отметил с удовлетворением, что до деревни осталось совсем немного…

Тем временем на катере жизнь протекала по морским законам. После высадки на берег лейтенанта Ивлева, Белых выбрал удобное место для стоянки и сдал вахту старпому.

– Наблюдай за берегом! Как появится красная ракета – значит доктор добрался до Побережья. Посылай за ним тузик. А я пойду прилягу на часок-другой, – заключил свое приказание капитан катера…

Когда Ивлев подошел к первой избе – было уже за полночь. Деревня спала глубоким сном. Тишина изредка нарушалась лаем собак.

– Кажется, фельдшерица живёт в избе с резными ставнями, а рядом старый колодец, – вспомнил он.

Некоторое время, в явном смущении Ивлев простоял на крыльце, размышляя, как ему убедительно объяснить свой столь поздний и неожиданный визит. Он постучал в дверь. Залаял пёс, замерзшее окно осветилось слабым светом керосиновой лампы, заскрипели двери.

– Кто там? – раздался тихий женский голос.

– Лейтенант Ивлев. С катера я. Матрос у меня больной. Видно воспаление лёгких. Вот к вам пришёл. Может, пенициллином выручите. Тревожусь я, что не довезу его до морской базы. Извините, что так поздно, – быстро проговорил Ивлев, словно боялся, что ему не поверят.

Но сразу застучал засов, дверь открылась и перед ним предстала пожилая седовласая женщина в накинутом на плечи стареньком кожушке. Она подняла керосиновую лампу и осветила лицо Ивлева.

– Как тебя величать, сынок? – спросила она.

– Иваном.

– А по отчеству? – продолжала допытываться фельдшерица.

– По отчеству, Петровичем, – совсем засмущался лейтенант Ивлев.

– А меня зовут Матрена Евграфовна. Из казачьего я роду-племени, – представилась фельдшерица и продолжила, – чай, ознобился, сынок, заходи в избу, попьешь чайку с медком, поведаешь мне, что стряслось с матросом, чем могу, выручу?!

Они расположились за столом в просторной кухне, рядом с неостывшей печью и пили чай.

– Лекарствами я не шибко богата, – говорила Матрена Евграфьевна, но так уж быть, двумя флаконами пенициллина выручу. Ты как, батюшка, через вторую речку перебирался, по кедру поваленному?

– По кедру, по кедру, по нему, по самому, – ответствовал лейтенант Ивлев, – за антибиотик вам низкий поклон, Матрена Евграфовна. – В долгу не останусь. Скоро опять на пост прибуду – выручу и медикаментами, и перевязкой.

– Вот возьми на путь-дорожку пару пирожков с капустой, да шанежек с творожком, авось пригодятся, – сказала на прощение Матрена Евграфьевна.

– Спасибо вам! – поклонился лейтенант Ивлев и поцеловал ей руку.

– Ну, с Богом, сынок! – улыбнулась Матрена Евграфьевна.

Лейтенант Ивлев быстро шагал по занесенной снегом дороге, по тропинке которую проторил собственными ногами пару часов назад. Ему казалось, что он уже на катере, что инъекция пенициллина давно сделана, а матросу стало значительно легче. Он вспоминал какой-то особый говор Матрены Евграфьевны. Добрую улыбку и мудрый взгляд, но не мог не удивиться тому, в какой глуши живет эта женщина. А сколько таких деревенек по всей матушке Руси, – размышлял он, – не счесть, забытых Богом и начальством. – Через месяц-другой опять буду в этих местах, привезу побольше самых разных лекарств и какой-нибудь гостинец Матрене Евграфьевне…

Из размышлений вывел его шум воды.

– Как быстро я добрался до реки, – только и подумал лейтенант Ивлев.

Перебираться по кедру в обратном направлении было значительно труднее. Мешали ветви. Но, скорее всего, сказывалась усталость.

– Сейчас-то я свое движение с верхушки начал, ветви только навстречу, – огорченно думал он.

Добравшись до середины таежного великана он решил немного передохнуть. На правом берегу треснула ветка. Ивлев оглянулся и, потеряв равновесие, полетел вниз. Все произошло так неожиданно, что он не успел даже испугаться, но холодная вода, сразу проникшая в сапоги, заставила быстро оценить создавшееся положение.

Реальность оказалась суровой. Тело сковал пронзительный холод. Куртка потяжелела во много крат. Вода достигала груди. А его самого течение прижало к краю полыньи.

– Помощи тоже не будет никакой, даже когда наступит утро, – с отчаяньем решил Ивлев. – Это конец, нет, это, как говорил комбриг, начало конца. Но если остался хотя бы один шанс…хотя бы один шанс…я обязан, просто должен его использовать.

Коченеющими пальцами он взял замок молнии и попытался расстегнуть альпак. После повторных попыток, наконец, это ему удалось. Ивлев повернулся спиной к течению и приступил к очередной операции – снятию альпака…

– Надо шевелить пальцами, напрячь все мышцы, надо двигаться… иначе, и-на-че, я останусь…я останусь здесь навсегда. А эту таежную речушку, – Ивлев тоскливо посмотрел на берег, охотники назовут Ивлевкой.

Холод пронизывал все тело и сковывал волю. Лишь бы не начались судороги, с ними никак не справиться, – думал он.

И всё-таки после очередной попытки он избавился от альпака, который ещё совсем недавно согревал его тело. Кажется, я стал значительно легче, – прошептал лейтенант Ивлев и бросил альпак на край полыньи…

– Надо двигаться, на-до дви-гать-ся ина-че про-па-ду, – командовал он самим собой. – Я не мёрзну, я не мёрзну. Мне даже тепло. Мне хорошо. Мне хо-ро-шо! Я всё-рав-но выберусь из этой проклятой полыньи и пусть ползком, но достигну побережья…

Ивлев пытался приподняться, но ладони в очередной раз соскользнули с мокрого края полыньи. Он посмотрел на ветки, которые казались ему такими надежными, но неожиданно обломившимися в тот момент, когда он почти коснулся коленями льда, потом перевел свой взгляд на выброшенный альпак и не поверил своим глазам. Рядом с альпаком лежал его рюкзак, который он обронил при падении с кедра.

Решение было принято моментально.

– Ты мой спаситель, ты мой спа-си-тель, – шептал Ивлев, – ты мой спа-си-тель! Как хорошо, что ты со мной!

Найденное решение придало сил. Ивлев все-таки дотянулся до рюкзака и выбросил из него все содержимое.

– Мне необходимо набросить лямку на сук, который покрепче. Надо набросить лямку. Надо набросить лямку на сук, – твердил лейтенант Ивлев, – я наброшу лямку на сук!

И он набросил ее с третьей попытки. Это было победой!

Эта удача воскресила угасающие силы. Лейтенант Ивлев ухватившись за боковые лямки рюкзака и перехватываясь, стал, как по канату, подниматься вверх, а затем, раскачав тело, прыгнул на лед. Он, казалось, совсем обессилел…Внутренний голос говорил ему, – сними сапоги, Ивлев сними сапоги, сними одежду, Ивлев – сними одежду, лейтенант Ивлев не засыпай, лейтенант Ивлев, черт возьми, не за-сы-пай! Выжми брюки, китель, выжми тельник…выжми тельник, говорю тебе, натрись снегом, выпей спирта, фляжка рядом, фляжка рядом, выпей спирта, фляжка ря…

Ивлев открыл глаза. Над ним замерло громадное, миллиарднозвездное небо и луна, повиснув над хребтом, словно говорила, вслед за голосом те же самые слова…

Он закрыл глаза.

– Лейтенант Ивлев, – вновь раздался голос, – выжми одежду, выжми одежду, выпей спирта, лейтенант…

– Кто здесь? – прошептал Ивлев.

Но вокруг, на многие километры, была тишина.

Усилием воли он все-таки заставил себя действовать.

Дрожащей рукой он открыл фляжку и выпил немного спирта. Огненная жидкость перехватила дыхание, но вскоре благодатное тепло стало растекаться по всему телу и это позволило ему выжать одежду и вновь облачиться в неё…

Вскоре Ивлев шагал по тропе. Но прежней уверенности поступи как не бывало. Его тревожила мысль – доберется ли он до Побережья.

Когда Ивлев дошел до второго моста, его крепко знобило. Он понял, что спирт больше не поможет и надо надеяться только на собственные силы. Немного передохнув, он продолжил путь…

…Лёгкая волна покачивала катер. На востоке появилась светлая полоска, предвещая рассвет.

– Запропастился наш лейтенант, – подумал старпом.

В который раз смотрел он на безмолвный каменистый берег и думал, – то ли снега намело, то ли случилось что-то.

Старпом посмотрел на часы, стрелки показывали четверть пятого.

– Наверное, пора будить капитана, решил, было, старпом, но рука его замерла на трубке телефона.

И опять стал глядеть на темный берег…

Главное добраться до берега! – настойчиво внушал себе лейтенант Ивлев, не доберусь, тогда мне конец!

Замерзшие штанины холодили ноги. Каждый шаг совершался героическим усилием.

– Только бы добраться дол берега, – шептал, слабеющий лейтенант Ивлев.

Он попытался потереть щеки закоченевшими ладонями, но у него ничего не получилось. Шапка, казалось, примерзла к голове, клонило в сон, хотелось хотя бы на минуту присесть на какое-нибудь поваленное дерево или просто свалиться в снег и немного вздремнуть. Но Ивлев отдавал себе отчет, что ни в коем случае не следует поддаваться слабости и тем более искушению.

И он продолжал идти.

Наконец, Ивлев услышал шум прибоя.

– Море рядом, море рядом, – пронзила мозг отчаянная мысль, – я победил, я доберусь до берега, еще сотня-другая заснеженных метров и я увижу, и я увижу катер…

Ивлев попытался ускорить шаги, но ноги были словно чужие и не подчинялись его воле. Он стал осторожно спускаться вниз по тропинке, но, потеряв равновесие, рухнул, как подкошенный, в снег. Несколько раз он пытался подняться и не смог.

– Надо пустить ракету, надо пустить ракету, – шептал Ивлев.

Усилием воли он заставил себя пошевелить пальцами и через некоторое время все-таки извлек спасительные световые снаряды из бокового кармана рюкзака. Пальцы не сгибались. Ивлев никак не мог удержать ракету в руке и тогда сжав ее ладонями, он попытался выдернуть шнур зубами…но шнур оборвался. Отчаянье сковало Ивлева и некоторое время он лежал, ничего не предпринимая, и с тоской глядел на мигающие звезды. Только бы не уснуть, – думал он, – если оборвется шнур у второй ракеты – это конец! Но вторая ракета взлетела.

– Да, да! Она взлетела, – крикнул (так казалось ему) лейтенант Ивлев. На самом деле это был шепот засыпающего человека.

Зависшая над сопкой луна – последнее, что видел он, пытаясь держать глаза открытыми, но незаметно для его сознания они закрылись сами и лейтенант Ивлев погрузился в глубокий сон…

– Вот она, родимая! – неожиданно для себя крикнул старпом, – всё-таки доктор добрался до берега. Боцман! – тузик на воду, прихвати с собой моториста, мало ли чего там стряслось…

И он позвонил капитану…

Молча подняли бывалые моряки на борт катера, казалось, бездыханное тело лейтенанта Ивлева.

– Живей разрезайте одежду. Дайте чего-нибудь выпить, – приказал капитан катера.

– Василий Иннокентьевич, может спирта? – спросил старпом.

– Давай спирта, – подумав, разрешил капитан, – только разбавьте, а то задохнется человек и не узнает, что мы его спасли.

Катерники укрыли лейтенанта Ивлева жестким суконным одеялом.

– Старпом, – словно, что-то вспомнил капитан катера, – доктор-то наш за пенициллином ходил! А ну-ка подними с коечки кока, он, кажется, на военном флоте санинструктором служил. Пусть обоим – и доктору, и его матросу сделает по уколу. Разделим между ними по-братски. Тут ничего не поделаешь. Но доктор наш мужик что надо! И таёжник, и моряк! Да, старпом! – добавил капитан, – свяжись с оперативным по бригаде кораблей, скажи, что нашем борту не один, а два тяжелых больных. – Просто лазарет плавучий. Ты понаблюдай за обоими. А я на мостик. Пора сниматься с якоря.

И капитан катера вышел из кубрика…

Санкт-Петербург, Васильевский остров, 2004 г.

Виктор Квашин

Виктор Георгиевич Квашин – моряк, спасатель, участник многих научных экспедиций, путешественник, действительный член Русского географического общества. Сотрудник Музея Института биологии моря ДВО РАН во Владивостоке. Большой жизненный опыт позволил написать, кроме научно-популярных работ, несколько интересных рассказов и роман “Остров счастливого Змея”, который вышел в издательстве “Prostobook” в 2011 году.

Люблю тебя, как Море

Пришвартовались в двадцать два тридцать. С ноля Серёгу поставили на вахту у трапа. Он не возражал: у него-то, слава Богу, дети дома не плачут, жена не уничтожает улики к приходу мужа. Свобода дороже всего!

С вечера семейные разбежались по домам. Те, кто остался, сгоняли за водкой и теперь веселятся в каютах, только дым из иллюминаторов. К утру и они утихли. Серёга смотрел на искрящуюся огнями бухту, на работающие портовые краны и размышлял, каким образом перевестись на другое судно. Старый “Норильск” ему нравился, но очень уж не хотелось стоять в ремонте. Это же тоска! Опять по кабакам? Скучно. Только начни, очнёшься, когда деньги кончатся. Нет, в понедельник нужно идти в кадры.

Серёга жил в море. Вернее, он жил морем. И ему больше ничего не нужно было. Он даже писал “Море” с большой буквы. С шестнадцати лет, вот уже скоро пятнадцать, как он бороздит морские просторы. Сначала в малом каботаже, потом загранзаплывы, тропики. Но там быстро надоело – жарко, пёстро, все порты одинаково пошлые, желающие хоть что-то тебе продать.

Ушёл на ледовые суда. Север – романтика! Влюбился в ледоколы. Всё про них знал. Книжки читал. Даже значки с ледоколами собирал, гордился своей коллекцией. Когда узнал, что ледокол “Ермак” на металлолом порезали, пил неделю, за что и списали. Восстановили потом.

Сколько раз уговаривали его учиться. Хоть на штурмана. Не хотел он. А зачем? Морское дело знал, такелаж, снасти, устройство судна от киля до клотика. Узлы вязать, гаши плести – у любого матроса на скорость выигрывал. На руль всегда ставили в трудных ситуациях, когда нужна надёжность. А чтобы там высшую математику, сопромат – зачем эта морока?

На судне хорошо, спокойно, привычно. Оденут, накормят, постель сменят. Утром поднимут – и сразу на работе, никуда ехать не надо. Никаких земных проблем! Единственная загвоздка – женщины. Но и это решаемо. Вот, на “Норильске” Тонька-дневальная, неплохо было пару раз в неделю. Тоже, говорит, списываться будет. Ладно, другая найдётся. Зато, не жена. Как послушаешь женатиков: они домой всё везут, везут, а жёны им изменяют, а дети только и спрашивают: “Папа, ты когда в рейс уйдёшь”?

Нет, с Морем надёжнее. Море никогда Серёге не изменяет, а он – Морю.

После вахты попытался заснуть. Куда там! В пустом судне с заглушенными двигателями слышен каждый шорох. А тут затеяли выгрузку из трюма. Лебёдка визжит прямо над головой, что-то там брякает. Нет, это не сон. Разыскал в рундуке цивильную одежду, сунул в карман деньги и двинул в город.

А ничего тут и не изменилось за три месяца. Те же магазины, те же машины сплошным потоком, те же люди. Валят навстречу, не уступят, всё спешат куда-то, деловые. Прошёлся по главному проспекту, съел мороженое – показалось невкусным. Пыльно, душно, не интересно. И на судно возвращаться неохота. Дошёл до набережной. Там очередь смотреть двух полудохлых белух в маленьком загоне. За деньги. Видели бы они в Охотском море тысячи белух, сильных, красивых, энергичных – стадо до самого горизонта!

Зашёл на всякий случай в книжный. В последние годы про море редко пишут. Но тут хоть прохладно. Привычно двинулся вдоль книжных стеллажей. Девица подлетела:

– Вам помочь?

– Я сам.

Не любил Серёга этого. Ну, чего приставать к человеку? Сам найдёт, выберет, купит. Если найдёт. А тут и нет ничего.

– Может, вам всё-таки помочь? – опять эта пигалица. – Я же вижу, вы что-то ищете.

А она симпатичная. Ладно, приколемся.

– Хорошо, помогите. Меня интересует устройство шпигатов и льял на ледорезе “Литке”.

– Вот видите, а вы отказывались. У нас есть именно то, что вы ищите, – улыбнулась продавщица и пошла к компьютеру. Серёга стоял с открытым ртом. Вот это прикололся!

– Подходите сюда, пожалуйста! Ой, вы знаете, книга продана. Вот ещё утром была… Но вы не переживайте, мы можем её заказать.

– Хоть что за книга-то?

– “Арктический флот России”, неделю назад поступила, и вот уже распродалась. Будем заказывать?

– А там про шпигаты есть? – одними глазами усмехнулся Серёга.

– Вот именно про шпигаты я не видела. Но там даны детализированные чертежи всех арктических судов, а также описаны все их рейсы, даны списки экипажей ну, и так далее. И “Литке” там есть. Я сама зачиталась. Вам понравится. Ведь не только же шпигаты интересны!

– Вы читали про ледоколы? – Серёга первый раз в жизни видел женщину, которой было интересно читать про суда.

– Я не всё читала, не успела. Книга дорогая, себе я не решилась купить, а на работе некогда, урывками.

– И вы знаете, что такое шпигат?

– Это такая дырочка с трубочкой, через которую вода с палубы стекает. Так будем книгу заказывать?

– Будем.

– Скажите вашу фамилию.

– Макаров.

– Степан Осипович? – улыбнулась продавщица. – Уж не родственник ли?

– Сергей Осипович. Имя другое. И не родственник, к сожалению.

– Надо же, какие совпадения бывают! Зайдите через неделю или позвоните. Вот, визиточку возьмите. Ольгу спросите. Это я.

Три дня Серёга не находил себе места. Надо же, женщина знает, что такое шпигат! Рассказал матросам – засмеяли, говорят, лучший анекдот сезона. В среду после вахты не выдержал, пошёл в магазин.

Оля долго разговаривала с покупателем. Он делал вид, что рассматривает книги. Она заметила, улыбнулась издали, подошла.

– Это вам, – Серёга вынул из-за спины букетик анютиных глазок.

– Ой, ну зачем?

– Вы же мне такую книгу подсказали.

– Спасибо. Красивые какие! А вы почему пришли? Книгу ещё не доставили.

– Поговорить захотелось, – честно признался Серёга.

– Сергей, я же на работе… Ну, хорошо, будете моим охранником. Согласны? Я имею виду, охранником магазина.

– А что, у вас нет охраны?

– Уволился очередной. Хозяин скупится, лицензионную охрану не нанимает, а такие, с улицы, за малую зарплату не держатся. Сейчас книжный рынок в упадке, прибыли почти нет. Видите, зал пустой, покупателей два человека. Да ещё и воруют.

– Воруют книги?

– Да. А потом из моей зарплаты высчитывают.

– Да какое они имеют право?!

– Кто-то же должен платить. Так о чём вы хотели поговорить?

– О Море, о Севере. Вам же интересно?

– А вы в Арктике были?

– Только что оттуда.

– Как я вам завидую! И в проливе Лонга были?

– Конечно.

– Ой, как здорово!

– А почему именно пролив Лонга?

– Недавно про остров Врангеля читала. Там “родильный дом” белых медведей.

– Да, этих зверюг там хватает. Представляете, ледокол лёд ломает, грохот стоит, а медведь смотрит и не уходит. А другой раз затёрло нас в проливе. Дизельный ледокол сам застрял. Пришлось “Сибирь” вызывать. Так мы от безделья, пока ждали, всю сгущёнку из артелки медведям скормили.

– Я бы так хотела…

– Кто хочет, тот добьётся.

– Вам легко говорить, вы мужчина. А на Чукотке были? Там, правда, моржей много?

– Был. Провидения, Лаврентия, Ванкарем. И моржей видел, как вас. Слушайте, Оля, что мы так, стоя разговариваем? Давайте сходим куда-нибудь, посидим. Я вас в ресторан приглашаю.

– В “Океан"?

– Как вы угадали?

– Нетрудно догадаться. И вы туда всех девушек приглашаете в первый день знакомства?

– Ну, зачем вы так, Оля? Я же хотел, как лучше, там поговорить можно и перекусить нормально. Вы же не ели ещё сегодня?

– Нет, Сергей, я в рестораны с моряками не хожу.

– А я не знакомлюсь с девушками в книжных магазинах, тем более с продавщицами.

– Ах, вот вы как! Ладно, поговорим позже, покупатели, вон, пришли. Охраняйте тут бдительно, я пошла работать.

Рабочий день закончился неожиданно.

– Оля, я вас провожу?

– Хорошо. До остановки. Ну, что вы на меня так смотрите? Всё, Серёжа, до свидания. Надеюсь, вы всё правильно поняли. Приходите в субботу за книгой. Или звоните лучше.

“Ну что она тебе далась? – ругал себя Серёга. – Баб мало, что ли? И Оли были, и даже одна продавщица из книжного магазина в Магадане, правда, не Оля. Свет клином не сошёлся”. Но мысли об Ольге его не покидали, чем бы он ни занимался.

В пятницу моторист Дима Лапин “накрыл поляну” в честь своего двадцатилетия. Не слабо посидели. Ночью пришла “прощаться” Тонька. Утром болела голова, но на душе вроде, полегчало. В конце дня поехал в магазин.

– Здравствуйте, Сергей! Хорошо, что вы пришли. Книгу привезли, и уже спрашивали, но я вам отложила. Вот, смотрите.

Серёга открыл и зачитался.

– Правда же интересно? Я же вам говорила! А вот здесь, смотрите, я специально заложила, вот, видите, деталь чертежа “Литке”, и вот здесь условное обозначение: “шпигат”! Довольны?

– Оля, я ваш должник. Не знаю, как благодарить. А давайте пойдём ко мне на судно? Вы же никогда не были на судне?

– Не была. Но не пойду, – Оля опустила глаза.

– Но почему? Со мной пропустят без проблем. Чего бояться-то?

– Конечно, пропустят, а сзади посмеются, скажут что я…

– Оля, да я же не в том смысле. Я хочу вам показать настоящее судно ледового класса. И пусть попробует кто-нибудь хоть посмотреть не так! Вы думаете, женщины на пароходы только за “этим” ходят? Водят же и жён, и сестёр, просто знакомых – именно посмотреть. Клянусь честью, что вреда вам не будет!

– Как морской офицер в девятнадцатом веке, “честью"? Хорошо, я пойду с вами. Но мне же переодеться надо.

– Да вы замечательно одеты! И не в ресторан же идём, на рабочее судно. Пойдёмте!

Слегка выпивший вахтенный у трапа скорчил понимающую ухмылку и издалека заорал:

– Привет Серёга! А кого это…

Но Серёга так на него глянул, что тот мигом переменился в лице и вполне культурно выговорил:

– Здравствуйте! Проходите, пожалуйста!

Оля улыбнулась и ничего не сказала.

Серёга начал с мостика, с ходовой рубки. Оля ходила по огромному застеклённому помещению, всё разглядывала, трогала пальчиком.

– Серёжа, а где же штурвал?

– Штурвалы теперь только в книжках. Но мне ещё досталось постоять за штурвалом. Вот, ручка, видите, своего рода “джойстик”, электроника.

– Жалко… А секстан у штурмана есть?

– Может и есть где-нибудь у капитана в сейфе, как реликвия. Я же вам говорю, электроника. Кнопку нажал – и считывай своё место в открытом океане.

– А это локатор?

– Да. Только сейчас он выключен.

– А это, наверное, гирокомпас, – она сказала “гирокомпас” с ударением на последнем слоге, по-морскому.

– Да. Репитер. Сам гирокомпас внизу. Откуда вы знаете такие названия?

– Читала. Интересно было. У меня память хорошая.

Потом Серёга повёл Олю на главную палубу. Третий трюм был открыт. Оля заглянула, ойкнула.

– Глубоко как!

– А какая у судна осадка?

– А водоизмещение?

– А сколько груза берёт?

Серёга не переставал удивляться её осведомлённости. Прошли по внутренним коридорам надстройки, спустились в машинное отделение. Серёга помахал вахтенному мотористу, показал на спутницу. Тот утвердительно кивнул. В машине не принято общаться голосом, всё равно ничего не слышно.

Придерживая Олю за локоть, чтобы не поскользнулась на начищенных до блеска стальных плитах, повёл её к главным двигателям.

– Какой грохот! – прокричала на ухо Оля.

– Это вспомогательный только работает. А когда главные – о-о-о! – прокричал он в ответ и показал жестом на уши.

“Хватит, пошли наверх” – показала Оля тоже жестами.

Теперь Серёга привёл её в свою каюту.

– Вот, смотрите, как живут современные моряки.

– Культурно. Умывальник. Занавесочки. А картины тоже в каждой каюте?

– Нет, это моя. Я её по всем пароходам вожу. Айвазовский. Репродукция, конечно. Нравится мне. Присядьте, Оля, устали ведь. Весь день на ногах, да я вас по трапам поводил, – он выставил на столик яблоки, шоколад и бутылку вина. Он знал, что нравится женщинам.

– Не желаете освежиться?

Оля пригубила бокал, отломила кусочек шоколадки.

– Хорошо тут у вас, Серёжа. Спасибо. Мне уже пора. Что же вы меня гипнотизируете? Мы же договаривались! Слово офицера…

– Ничего я не гипнотизирую. Проводить вас хотел.

– Только до автобуса.

– Так темно уже.

– Я не боюсь.

Судно стало в ремонт. Половина команды списалась. Приходилось работать весь день, да ещё и вахту стоять. Обещали заплатить за переработку. Но Серёга плевал на заработки, он хотел видеть Олю. На визитке был только её рабочий телефон. Да и что скажешь по телефону?

Он всё откладывал визит в отдел кадров. Уходить в рейс прямо сейчас не хотелось, а ведь предложат – не откажешься.

Вовсе некстати пришла “проведать” Тонька. Она теперь буфетчица на судне, стоящем на соседнем причале. Серёга угостил даму вином, потом вежливо выпроводил, сославшись на дикую усталость. Тонька обиделась, ушла молча.

Стали в док. Серёга лишь глянул на заросшее ракушкой днище и сразу пошёл к вахтенному помощнику отпрашиваться.

В магазин Серёга буквально ворвался.

– Оля, мы в док стали. Пойдём скорее, мне всего час дали. Ты же никогда не видела ледокол снизу!

– У тебя же не ледокол.

– Всё равно, судно ледового класса, почти ледокол. Ну, отпросись, пойдём, другого раза может не быть.

Они ходили под днищем, держась за руки. Оля шла, задрав голову в огромной каске, Серёга её страховал, чтобы не споткнулась. С днища ещё капала вода. Оля только восхищённо ахала.

– А это руль? А винты какие громадные! Почему они жёлтые?

– Бронзовые.

– А вот этого я не знаю, что за дыры такие в бортах?

– Это подруливающие устройства. Там винт гонит воду поперёк судна, чтобы можно было быстрее отвернуть, или при швартовке просто бортом к причалу подойти. Нужная штука. Они гуляли по доку долго, пока Серёгу не позвали с палубы.

– Всё, Оля, экскурсия закончена. Пойдём, я провожу тебя через проходную, а то арестуют.

– Спасибо, Серёжа. Мне действительно интересно было. Приходи в магазин, когда будет время, поболтаем.

Работы прибавилось. Начальство торопило с ремонтом: северный завоз в разгаре, а судно стоит. Судоремонтные бригады работали круглосуточно. Из дока выгнали через неделю. Прошли ходовые испытания. Получили снабжение в рейс. Набрали команду до штата. Перед отходом Серёге дали увольнение с семнадцати до восьми утра.

Они с Олей проговорили до конца рабочего дня. Потом пошли бродить по вечернему городу. Серёге было хорошо, как бывает в семнадцать лет, просто идти рядом с девушкой, говорить о чём угодно, лишь бы иногда касаться её, будто невзначай. И тогда микротоки разбегаются с ног до головы. И этого хочется снова и снова.

– Давай прощаться, Серёжа. Поздно уже. Мне ведь утром на работу. Ну, не надо так смотреть, мы ведь не навек расстаёмся. Вернёшься из рейса, снова будем встречаться. Всё, иди, тебе тоже нужно выспаться. Удачного рейса тебе, Серёжа!

Она потянулась и поцеловала его в щёку.

– Иди. Вон, мой автобус подходит.

Серёга не посмел ослушаться, повернулся и побрёл в порт.

– А-а-а! Помогите! Серё-жа!

Прошибло, как током. Четверо ублюдков тащили его Олю в сторону от остановки, в темноту. Серёга не понял, как оказался рядом и стал буквально крушить. Без мысли, без контроля, как дикий зверь он бил жестоко и беспощадно.

Двое убежали. Двое лежали, и Серёга топтал их ногами по рожам, то одного, то другого.

Оля оттащила его, обняла, сжала.

– Успокойся, Серёженька, хватит. Ну, всё уже!

– Убью! – рычал он и бросался добивать.

Сигнал милицейской машины привёл в чувство. Он схватил Олю за руку и бросился в темноту. Они сели в автобус на соседней остановке.

Ехали не долго. Олин дом оказался бывшей малосемейкой, квартира – двенадцатиметровой комнатой с одним окном, обвисшими обоями, кроватью, столиком и книжными полками на стенах.

– Серёжа, тебе умыться надо. Иди сюда. На, вот, полотенце. Ой, у тебя кровь!

– У них что, нож был? – спросил Серёга, рассматривая порез на запястье. – Жаль, что те двое ушли, твари.

– Им тоже досталось. Свиреп ты. Так и убить человека можно.

– Нужно! Какие они люди? У тебя бинт найдётся?

– Пластырь широкий есть.

– Неси пластырь.

Он вымыл руку, сам стянул и заклеил рану.

– Тебе больно?

– Рана не глубокая. Само пройдёт. Мне же в рейс завтра. Если что, судовой доктор подлатает. А каюта у тебя ничего, – перевёл он тему. – Боцмана только не хватает толкового.

– Да, я довольна. Темновато только. В люстре одна лампочка горит, а остальные не включаются. Электрик смотрел, говорит, с фазой что-то. Сейчас я торшер включу. Он у меня тоже с характером: хочет – горит, не захочет – не включишь.

Оля вставила вилку и стала ею шевелить. Лампочка мигала, но не горела.

– У тебя отвёртка есть?

– Конечно, сейчас.

Оля принесла гнутую, совершенно тупую отвёртку. Серёга крякнул, и принялся развинчивать вилку. Ржавый винт не поддавался, но он его всё же одолел. Как он и предполагал, не было контакта. Сосредоточенная работа успокоила. Оля шумела водой в ванной, и этот звук тоже успокаивал.

– Серёжа, иди ко мне… – раздалось за спиной.

– Сейчас, болтик закручу, – автоматически ответил он, но тон сказанного ею говорил значительно больше слов. Оглянулся: Оля сидела на краю кровати в прозрачной ночнушке…

– Иди ко мне.

Он отшвырнул отвёртку, поднялся и, ещё не окончательно веря в происходящее, почему-то очень медленно двинулся к ней.

– Вставайте, капитан! Матросы на вашем корвете уже ставят паруса, – он получил чувственный поцелуй. Её волосы приятно коснулись его щеки.

– А? Сколько время? – он притянул её к себе.

– Семь часов.

– Ох ты! А, знаешь, не пойду я никуда…

– Не дури, Серёжа, вставай. Тебе пора. Мне тоже скоро на работу.

– Пожалуй, ты права.

Он мигом умылся, и через минуту стоял в дверях.

– Я вернусь, Оля.

Она прижалась к нему.

– Серёжа, ты меня любишь?

– Да. Только, знаешь, я тебе ещё вчера хотел сказать, но не успел…

Она отступила на шаг, безвольно опустила руки.

– Я так и знала. Женат?

– Оля, Олечка, ну как ты могла подумать! Я хотел сказать, что тебя я люблю, но больше всего я люблю Море. Чтобы ты не ревновала и вообще, без претензий…

Она снова зарылась лицом в его грудь, прошептала:

– Ну, с такой соперницей, как Море, я готова тебя делить. Иди к ней!

Первый рейс был на Магадан. Обернулись за три недели. Перестой четверо суток. Серёга вытребовал себе отгулы на всю стоянку. Оля тоже умудрилась отпроситься.

Это были дни и ночи! Они то бросались в страстные объятья, то молча отдыхали, но больше говорили и не могли наговориться. Иногда Серёга заставлял себя оторваться от счастья, принять душ и заняться мелким ремонтом. Он принес с судна инструменты и во время таких коротких перерывов починил кран, люстру, розетку и другие бытовые мелочи, которые без мужчин вечно ломаются. Периодически он слышал:

– Серёжа, брось ты это всё, иди ко мне!

И он бросал и шёл. С удовольствием!

Четыре дня пролетели, как четыре часа. Прощались, не могли оторваться друг от друга.

– Серёжа, ты меня любишь?

– Оля, ну что за вопрос? Конечно, люблю.

Она заглянула в глаза:

– А как ты меня любишь?

– Как Море.

Потом была “полярка”, завоз аж до Певека… Медленные выгрузки по портпунктам “в час по чайной ложке”. Серёга извёлся от этой медлительности.

Нет, он не разлюбил Море, по-прежнему обожествлял Север. Он часами мог любоваться звёздами или сверкающими льдами под восходящей тёмно-оранжевой луной. Он восхищался хитростью вороватых песцов и наглостью хозяев Арктики белых медведей, бесконечным полётом чаек над кормой. Но теперь он хотел, чтобы это видела и она.

Фотоаппарата у него не было. Да разве может фотография передать чувства? Он писал Оле письма. Как в прошлом веке, длинные, подробные. Отправлял толстые конверты в портпунктах и представлял, как она будет рассматривать обратный адрес: Мыс Шмидта, Амгуэма, Ванкарем, Чаплино…

Такого долгого рейса у него никогда не было. На подходе к родному порту он готов был выпрыгнуть за борт.

Они снова встретились! Какое счастье светилось в её глазах! Серёга же после нескольких бурных дней и ночей закупил материал и занялся ремонтом. Через неделю он поклеил обои. Затем привёз свои вещи и картину.

– Оля, не возражаешь, если мы её тут повесим?

– Пусть повесит до твоего рейса. А кстати, боюсь спросить, когда ты снова к своей любовнице?

– Ну что за выдумки, Оля? Ну, какая любовница!

– Ты сам говорил: Море.

– Ах ты, хитрюга! – он поймал её, повалил на кровать. – За коварство требуется компенсация!

Они лежали, отдыхали.

– Оля, я списался.

– И куда же ты теперь, на какое судно?

– Я совсем списался. На берег. Ты не возражаешь, я у тебя поживу?

Оля встала, прошлась по комнате.

– Возражаю!

– Но почему? Я думал, ты хочешь этого, что тебе со мной хорошо…

– Ты не сможешь без моря, мучиться будешь. Изведёшь себя и меня.

– А я попробую. Работу найду на суше. Люди с руками всегда нужны. Ну, не могу я без тебя, понимаешь? Мы яхту купим! Маленькую. Вместе в море будем ходить, по островам. Хочешь?

– Хочу. С тобой я всё хочу. Только скажи, ты меня любишь? – прошептала она на ухо.

– Люблю! – заорал он с хохотом.

– Как Море?

Серёга посерьёзнел, сел на край кровати.

– Нет, наверно, теперь больше.

Валерий Сандлер

Валерий Сандлер родился в Украине, где страшной военной зимой 1943 года его мама с трёхлетним малышом на руках бежала, спасаясь от расстрела, из Хмельницкого гетто.

Подрастал и созревал в Киргизии. Сорок с гаком лет назад, убив четыре года на работу в сельской школе, понял, что учитель не его призвание, выбрал что полегче – журналистику. Корреспондент и редактор киргизского радио и телевидения; сотрудник столичной “вечерки” (откуда в июне 1980 года за “политическую” ошибку был изгнан с треском и с формулировкой “без права дальнейшей работы в средствах массовой информации"); разнорабочий в Ботаническом саду; завотделом публицистики и ответсекретарь журнала “Литературный Киргизстан"…

С 1992 года – в США. Около 12 лет был редактором отдела новостей нью-йоркской газеты “Новое русское слово”.

С 2004 года – пенсионер.

Не состоял. Не привлекался.

Нижеприведённый очерк был опубликован в книге “Живёт страна Пикулия”, которую выпустила в 2006 году Антонина Ильинична Пикуль.

Сладкая каторга Валентина Пикуля

Илан Полоцк, мой рижский коллега из журнала “Даугава”, пытался меня образумить, слегка перефразировав библейское изречение: “…но легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем репортеру пробиться к Валентину Пикулю”. Рассказывал истории про его строптивый характер и полнейшее равнодушие ко всякого рода паблисити. Истории эти лишь укрепляли мою решимость видеться и говорить с писателем, чьими книгами я зачитывался уже давно, ради которого я полетел бы не то что в красавицу Ригу, а и на самые Соловки, откуда весной 43-го, в свои неполные 15 лет, юнга Валентин Пикуль был направлен для несения боевой службы в должности рулевого на эскадренном миноносце “Грозный”, который воевал на Северном море.

Вот так просто и легко написалось: “направлен… для несения боевой службы”. А ведь он, которого друзья, а равно и недруги, считали образцом предельной прямоты и беспредельной честности, вступление во взрослую жизнь отметил… обманом: желая во что бы то ни стало быть зачисленным в Соловецкую школу юнг, накинул себе пару лет сверх прожитых. То была ложь во спасение, с той лишь разницей, что спасать будущий юнга намерен был не себя, а – родину. За его плечами оставалась тяжелейшая блокадная зима сорок первого года в родном Ленинграде, а впереди маячили долгие (детским сердцем, рано познавшим беду, он предчувствовал это!) месяцы и годы войны, и у стен осажденного Сталинграда сражался в рядах батальона морской пехоты его отец, батальонный комиссар Савва Пикуль – украинский крестьянин по происхождению, воин и патриот по призванию, сам начинавший жизнь рядовым матросом на эсминцах Балтики.

Семнадцати лет от роду, прикрепив на груди три боевые медали (ему за них пеняли прохожие на улице: “Сними! Как не стыдно носить чужие, мальчишка!..”), вчистую демобилизовавшийся юнга Пикуль вернулся в Ленинград, где его ждало место на подготовительном отделении военно-морского училища. Здесь от него, успевшего перед войной закончить всего лишь пять классов неполной средней школы, требовалось решать задачи по алгебре и тригонометрии. Поняв, что в этих предметах он не только не плавает – тонет, – Пикуль поступил соответственно своему характеру: отказался протирать штаны за одной партой с “малолетками”, а немногочисленной к тому времени родне громко и самоуверенно заявил, что чувствует в себе иное призвание – писательское…

Есть у Валентина Пикуля небольшой по объёму, но поразительный в простоте и откровенности автобиографический очерк “Ночной полёт”. Беседуя с читателем доверительно, он вспоминает о своих первых литературных опытах – то иронизируя над собой, то по праву родителя гордясь детищем, произведенным на свет в “зеленую” пору молодости. Меня в “Ночном полёте”, как и во всей творческой судьбе автора, более всего поражает упрямая вера в свои силы и возможности: это она, вера, вывела его на дорогу русской исторической романистики, чтобы через годы самообразования в библиотечных залах и за “домашним” чтением (язык не поворачивается назвать домашним без кавычек чтение на чердаке, при свете керосиновой лампы!) превратить вчерашнего дилетанта-пятиклассника в одного из популярнейших прозаиков нашего времени, чьи романы, при неизменно массовых тиражах, всё же не способны были удовлетворить ненасытный читательский спрос. И пусть назвал он “творческой неудачей” свой первый роман “Океанский патруль”, главный герой которого, юнга Рябинин, прожил книжную жизнь куда более яркую, нежели реальный юнга Пикуль, но роман этот был нужен уже хотя бы потому, что явил собой долг памяти всем подросткам военной поры, погибшим на суше и на море, сражаясь с врагом. Ни до, ни после “…патруля” – никто не сделал это лучше, чем Валентин Пикуль!

Годы берут своё – бесспорная мысль. Но годы и дают. Талант литератора-затворника (к жилищу которого я пока не дошёл в своём рассказе) с годами всем нам дал не так уж и мало: жадным до российской старины – хронику десятилетия тираницы Анны Иоанновны “Слово и дело"; “Фаворит” – роман о жестоком и славном времени, в которое правили страной Екатерина Вторая и Григорий Потёмкин при её великодержавной особе; любознательным по части военной истории России – романы “Моонзунд”, “Из тупика”, “Три возраста Окини-сан”, “Крейсера”, “Богатство”, “Каторга"; желающим узнать о хитросплете-тениях дипломатии – “Пером и шпагой”, “Битва железных канцлеров”. Особое место по справедливости занимает “Реквием каравану PQ-17” – строгое, скорбное и точное повествование о героической гибели советских, американских и британских моряков в годы Второй мировой войны.

Затрудняюсь, да и не вижу в том особой нужды перечислить миниатюры Пикуля – эти микророманы, каждый со своим увлекательным сюжетом, из которых, если их собрать воедино, наберется несколько увесистых томов. Занимательнейшее чтение!

Ощущая себя этаким “пикулеведом” (даром, что ли, к тому времени я прочёл все книги этого популярнейшего автора 1970 – 1980-х годов, проштудировал массу статей о нём!), мог ли я всерьёз воспринимать резоны Плана Полоцка по поводу нелюдимости Пикуля! Безосновательными выглядели в моих глазах острастки типа: “Даже не пробуй к нему пробиться, не примет, ещё и заругает”. Я об одном просил – добыть мне номер его домашнего телефона. Оказалось, никто этого номера не знает, и служба 09 его тоже не дает: так потребовал абонент. Три дня прошли в поисках и расспросах – ни малейшего результата. Мне грозило возвращение домой с пустыми руками.

Моя благодарность и низкий поклон славной, отзывчивой женщине Ирине Литвиновой – в ту пору корреспонденту латвийской газеты “Советская молодёжь”! Она приняла близко к сердцу мою заботу, взялась помочь, но предупредила:

– Валентин Саввич две недели назад перенёс инсульт, врачи прописали ему полный покой, мне говорила об этом Антонина Ильинична, его супруга, хотите – позвоню ей, а уж там как повезёт…

Она сняла трубку, набрала номер, поздоровалась, прежде чем изложить суть дела, и я, сидя напротив, услышал, как на другом конце телефонной линии ей выговаривали громким, взволнованным голосом:

– Ирина Петровна, ну о чём вы говорите, у Валентина Саввича дважды на дню инъекции всякие, ЭКГ, – а вы про какое-то интервью. Нет и нет!

Поняв по выражению лица Литвиновой, что мне “не светит”, я зашептал ей под руку:

– Попросите, пусть встретится со мной, расскажет о муже, этого достаточно.

Но про себя подумал: да мне бы только ногу просунуть в дверной проём – а там посмотрим…

Литвинова просьбу мою добросовестно повторила в трубку. Попрощавшись с супругой писателя, сообщила:

– Завтра в одиннадцать утра вас ждут в библиотеке Дома офицеров. Спросите заведующую. Ну, ни пуха, ни пера.

Не в моей привычке посылать к чёрту хороших людей, к тому же и женщину…

– Антонина Ильинична, – начал я с порога на следующий день, в одиннадцать, – мой приезд для вас не такая уж неожиданность, я вам писал, звонил из редакции…

– Письмо ваше мы получили, – услышал я в ответ. – Десятый номер журнала, который вы вложили в пакет, Валентин Саввич прочёл с интересом. Но поймите, он пока ещё очень плох, после инсульта с большим трудом приходит в себя, очень тяжело переживает вынужденное безделье. Два года назад перенёс обширный инфаркт, врачи разрешают ему работать пару часов в день, не больше. Ну хорошо, коль Вас устроит мой рассказ о нём, так уж и быть, задавайте свои вопросы.

Деталь за деталью складывался в моём блокноте портрет литератора, чьими книгами я зачитывался и о котором так много (но, оказывается, так мало!) знал.

– Работа – главная его радость в жизни, – рассказывала Антонина Пикуль. – Как сел к письменному столу в пятьдесят четвёртом году, так из-за него практически не встает. Отшучивается, когда его спрашивают, почему он так быстро и помногу пишет: “Я большой лентяй, вот и спешу выплеснуть на бумагу всё, что накопилось в памяти, чтобы поскорее заняться своим любимым делом – ничегонеделанием”. А на самом деле – просто спешит приступить к новому роману, миниатюре. Тянется к знаниям постоянно. Они для него – наравне с воздухом, которым он дышит. По мере сил я помогаю ему утолить эту жажду. По его списку приношу книги из нашей библиотеки, хожу в букинистический, стала постоянным покупателем в магазине “Искусство” – он любит живопись, особенно портретную.

– Читал я об этом. Расскажите о его коллекции русского портрета. Сколько он их собрал?

– Точной цифры, пожалуй, он и сам не назовёт. Впрочем, задайте ему этот вопрос при встрече…

– Антонина Ильинична!!!

– Ну так что с вами поделаешь. Попрошу, чтобы уделил вам полчаса. Только, пожалуйста, не больше. Слабый он ещё.

– Продолжим о Валентине Саввиче, мне всё интересно. Как он работает? Как отдыхает?

– Прежде чем сесть за рабочий стол, составляет подробнейшую библиографию: первоисточники, мемуары, периодика той поры, в которую намерен вживаться. Ему, как правило, удаётся собрать богатый материл для новой книги. Заказывает ксерокопии в библиотеках. Часто обращается к своей картотеке исторических личностей, которую составлял не одно десятилетие, и если для вас это просто набор картонных карточек, то для него – живые, конкретные люди, каждый со своей биографией, он с ними шутит, спорит, советуется, даже ссорится. Отдыхает в портретной, рассматривая свою коллекцию. Любит смену событий, эпох. Может в работе перейти от XVII века в более близкий, в другой раз – наоборот. Так, между двумя томами “Слова и дела” было написано “Богатство”, между двумя томами “Фаворита” появилась “Каторга”. Вот такие переходы для него тоже отдых.

Зазвонил телефон. Хозяйка кабинета сняла трубку.

– Привет! Как самочувствие? Ты лекарство принял? Прими обязательно, Валя. И поешь что-нибудь. Вот и молодец. Тут у меня сидит сотрудник “Литературного Киргизстана”, хочет тебя увидеть. Я ему сказала о твоём состоянии, он всё понимает, на встрече не настаивает, но всё же человек прилетел за столько тысяч километров… На полчаса? Очень хорошо. Ну, пока.

…В квартиру я попал или в библиотеку – вот о чём первым дело подумалось, едва переступил порог. Книжные стеллажи под самый потолок, начавшись сразу от двери в прихожей, расходятся по всем комнатам (их, по моим прикидкам, три), и в редких, узких промежутках между стеллажами висят портреты-миниатюры в рамках “под старину” (а может, подлинно старинных?). Хозяин из-за болезни изрядно сдал, мало похож на бравого ругателя, каким однажды его показало на всю страну Центральное телевидение: “Я критики в свой адрес не читаю, только время отнимает…” Тельняшка матросская выглядывает из-под пижамы, голос – неласковый, с хрипотцой:

– Ну здравствуйте. Что можете сказать хорошего?

В переводе на обиходный язык – “какого чёрта надо?” Понимаю: незваный гость. Хотя – отчего же незваный? Было письмо, был разговор по телефону. А впрочем, он не обязан любезничать со всяким, кто приходит отнимать у него золотое время.

– Валентин Саввич, стоило ли мне лететь в такую даль, чтобы вам говорить “что-нибудь хорошее"? Я от вас услышать хочу – о жизни, о работе новой…

– Вы, говорите, из какого журнала-то?

– "Литературный Киргизстан” называется.

– Ах, да, Тося же мне говорила, я позабыл. Это вы у себя полный вариант письма Раскольникова напечатали, молодцы, прочитал с удовольствием. Даже в центральных журналах его побоялись дать без купюр. С вашей стороны это был довольно смелый шаг. Ну, так что вас интересует конкретно?

– Хотелось бы получить несколько ваших миниатюр для публикации в июльском номере журнала – как раз когда Вы будете отмечать своё шестидесятилетие.

– Слушайте, а что это за праздник такой – шестьдесят лет? Возраст – неужто заслуга? Тут сочувствовать надо человеку, горевать вместе с ним: годы-то уходят! Вы посмотрите, какие юбилеи празднуют у нас! С каким шумом хороводят вокруг старца, выживающего из ума, как его лакируют, как приписывают заслуги, которых он никогда не имел! И таких у нас – до едрени матери: ничего не сделали путного, но юбилеи справляют им пышные.

– Как бы Вы к этому ни относились, а чествования по случаю круглой даты Вам не избежать…

– Ошибаетесь. Я скроюсь. Как раз перед вашим приходом шёл об этом разговор с Чижовым Львом Борисовичем, это военврач, мой друг и спаситель, мы с ним уже и место наметили, так что не пытайтесь меня найти, да-да-да. Есть место. Ну а насчёт миниатюр для “Литературного Киргизстана"… Даю Вам несколько, они пока ни в какие сборники не входили, можете смело их печатать. Мне же сейчас надо копить силы для работы над новым романом, на который тоже много охотников.

– На тот, что о Сталинграде?

– Точнее – о разгроме армий фельдмаршала Паулюса. Мой отец воевал и погиб под стенами Сталинграда, мне стали известны обстоятельства его гибели, и я решил взяться за новую для себя сухопутную тему. Собрал всю необходимую библиографию, перечитал литературу по вопросам военной стратегии тех лет, а также большой политики. Среди моих документальных героев – Роммель, Черчилль, Паулюс, место действия – обширный плацдарм Второй мировой войны, включая африканскую пустыню. Послушайте, а почему бы нам чаю не выпить, а? Первача моей собственной заварки!..

– Да мне всего полчаса отведено, вот-вот закончатся…

– Сидите, успеется.

– Тогда, если не возражаете, я включу диктофон.

– Ох уж эти машинки… Ладно, включайте. Спрашивайте.

Он восседал за письменным столом – массивным, просторным сооружением старинной ручной работы, с множеством выдвижных ящиков и ящичков. На поверхности стола, посредине между стопками исписанных и чистых листов бумаги – четырехгранная чернильница толстого стекла, рядом – пластмассовая ручка с ученическим пером-вставочкой. Такими теперь не пишут, разучились.

– Та самая ручка, Валентин Саввич?

– Она, родная. Все написано ею, за этим столом – не полированным, не лакированным, его сколотил мастер ещё в прошлом веке. Очень надёжный стол! Написал – разворачиваюсь вот сюда, здесь у меня, видите, пишущая машинка, всё перепечатываю собственноручно, машинисткам не отдаю, так удобней править, редактировать. Пишмашинок три, все – довоенного выпуска, немецкие, эта вот самая старая, сняли её в качестве трофея с гитлеровской подводной лодки, она удобна тем, что во время качки не падает. А новую как-то купил, из современных, так она недолго поработала, сломалась. Дрянь всякую выпускают…

– Валентин Саввич, мне рассказывали про ваш подчеркнуто независимый характер, ещё говорят, что вы нелюдим, всячески избегаете общений. Особенно литераторы жалуются…

– Вот они меня таким и сделали. Был я разбитным, веселым, компанейским парнем. Но когда сел работать основательно, братья-писатели стали мне не интересны. С ними не о чем разговаривать! Наезжают со всей страны в Дом творчества Дубулты, под Ригой, а вот я до сих пор не научился понимать: что это такое – Дом творчества? И почему, чтобы творить, надо ехать с одного на другой конец страны? Вот мой дом – это настоящий дом творчества!.. Ну ладно, приехали. У них расписаны места, в которых следует побывать: Домский собор, финская баня, ага, вот тут у меня просвет, схожу-ка я к Вальке Пикулю. Приходит. Я, как правило, занят, но уважу, приглашу присесть: давай поговорим. Вам бы послушать, какие умные темы они затрагивают! “Вот я недавно был во Франции, а ещё раньше в Италии, оттуда привёз магнитофон новейшей марки, фотоаппарат, щёлк – готовая карточка выскакивает. Сейчас в Чехословакию собираюсь. А ты куда ездил? Никуда? А чё так слабо? Между прочим, ты не знаешь, с кем нынче Катька такая-то спит? Не знаешь… Мне говорили, что она с тем-то спала, а сейчас, интересно, с кем?..” Вот такие разговоры – а зачем они мне нужны? Я и перестал пускать. Между прочим, дорогой мой, хотите знать, какой был самый счастливый период в моей жизни? Когда по выходе романа “Из тупика”, в котором, оказывается, я задел чувства кое-кого из сильных мира литературного, они, сводя со мной счеты, решили выключить меня из литературы на много лет. Имя моё в печати велено было не упоминать, я был как тот корабль, который ещё способен принимать радиограммы, но сам выходить в эфир не может, не имеет права. Так вот, я им всем благодарен: то время оказалось плодотворным для меня, я много работал.

– Вы и почитателей своих не особо жалуете. Не заботит мирская слава?

– Знаете, если бы мне эта слава досталась лет этак в двадцать, возможно, я и сам превратился бы в одного из таких литераторов, которых отвадил от своего дома. Но моё счастье, что всё мне доставалось великими трудами, и так называемую популярность я ощутил только после того, как мне позвонили из Ленинграда и сообщили, что мой роман “Пером и шпагой” продают в Доме книги под наблюдением конной милиции, ибо там давят стекла. Но никогда я не заводил друзей среди критиков, не читал рецензий – ни положительных, ни отрицательных – в свой адрес. Есть рецензенты и критики, которые ко мне положительно настроены, но это – не по моей инициативе.

– Многие ваши герои не отмечены громкой славой, да и сами они – из малоизвестных мест и событий российской истории. Особенно часто этот прием Вы используете в миниатюрах. Почему?

– Легко писать о человеке или событии значительном: жизнь Суворова, Пушкина, сражение вроде Бородинского… Мне предлагали – я отказывался. Правильно Вы заметили, я стараюсь отыскать героев, порой нарочито оставленных за бортом истории. Одна из последних моих миниатюр, которые я передаю вам для публикации, – о писательнице Варваре Степановне Миклашевич. Кто о ней знает? Никто ничего толком не знает. Вот другая миниатюра, о пребывании мадам де Сталь в России.

У всякого её имя на слуху – но что она делала у нас, что видела, с кем встречалась и разговаривала – никто вам не скажет. В таких заботах мне помогает моя библиотека. Кое-кто считает, что я в своих поисках пользуюсь услугами архивов, – чепуха собачья! Туда всякий раз десяток пропусков надо выправлять – откуда у меня такое время?! Нет, прежде чем заняться новой темой, я полностью обеспечиваю себя необходимой литературой. Иногда денег на это трачу больше, чем получаю гонорар за опубликованную вещь. Наверное, потому меня и считают чудаком, если не хуже. Мебели дорогой у нас в доме, как видите, нет, без машины и дачи обходимся, вот недавно обзавелся новым костюмом: жена пошла в магазин, выбрала, купила, я ношу, мне нравится.

– И Вас устраивает такая жизнь?

– Вполне. Для меня сущий праздник и подарок – книга. Скромная брошюрка мне бывает дороже какой-нибудь редкой инкунабулы. В этой квартире вы найдёте книги только для работы. Точно так же, как у сапожника лежат на отведенном месте шило, молоток и дратва, – так и мне служит книга, мой рабочий инструмент. А красавица в роскошном переплете, украшающая интерьер, мне не нужна. И вообще: книга, не несущая полезной информации, не нужна!

– Что значит в вашем понимании хорошая книга? Говорят, вы художественной литературы не читаете…

– Не читаю. А зачем? Хорошая книга – это в первую очередь историческое исследование в той области, с которой я плохо знаком. Или биография художника, о котором я что-то слышал, читал, но не имел полного представления. Из художественной литературы в моём доме вы найдёте “Историю одного города” Салтыкова-Щедрина, “Автобиографию” Бронислава Нушича, несколько книг Александра Малышкина. И – всё. Чувствую, что начинаю плохо писать, – перечитываю Малышкина, учусь у него. Если меня спросят, что из художественных произведений я за последние годы прочитал, смогу назвать две книги всего.

– Со стороны взглянуть, Вы здорово себя обделяете. В то же время у вас на полках так много книг и альбомов по изобразительному искусству – вот уж подлинно художественная литература!

– На кого-то эмоционально воздействует музыка, на меня же – сочетание красок. Могу часами рассматривать репродукции с картин, листать книги о художниках, это меня вдохновляет. Когда пишу исторический роман, обкладываюсь портретами моих героев, рисунками и гравюрами той эпохи, они мне помогают в работе. Одно японское издательство недавно попросило моего согласия на издание романа “Три возраста Окини-сан”. Я согласие дал, а когда речь зашла об оплате, сказал: не надо мне ничего платить, лучше вышлите несколько книг по современной японской живописи. Издателя это устроило.

– Ещё бы его не устроило! Целую библиотеку Вы могли бы купить на гонорар от романа. Кстати, где ещё за рубежом Вас издают?

– Откуда я знаю! Знакомые бывают за границей, возвращаются оттуда и говорят, что в Лондоне, в Белграде полно моих книг, в Париже. На русском языке. Советоваться со мной на этот счёт тамошние издатели как-то не считают нужным.

Зазвонил телефон в соседней комнате, и Антонина Ильинична вышла, прикрыв за собой дверь, чтобы не мешать нашему разговору. Валентин Саввич словно того и ждал:

– Послушай, – зашептал он быстро и горячо, вдруг перейдя на “ты”, – мне врачи курить строго-настрого запретили, и правильно сделали, я на них не в обиде. Но так хочется хоть разок затянуться! Ты-то сам курящий? Значит, поймёшь мои муки. Я курить начал после войны, когда стал писать. Денег не то что на папиросы – на хлеб иной раз не было. Но я знал, что любой курящий, возвращаясь вечером домой, бросает “бычок” у подъезда. Так я ночью спущусь со своего чердака, на котором тогда обитал, пройду по улице и у каждого подъезда хоть один окурок да подберу. Вернусь к себе на чердак, выпотрошу окурки в баночку, табак на газетке просушу – имею запас на неделю… Ты вот что, прикури сигарету и дай мне, я пару затяжек сделаю, а Тося войдёт, спросит, откуда дым – извинись и скажи, что от тебя, она гостя помилует.

Муки, испытываемые человеком, которому запрещено курить, заглушили голос моей далеко не кристальной совести: я зажёг сигарету, передал Пикулю, а сам с беспокойством ждал, что вот-вот откроется дверь и я получу от хозяйки квартиры заслуженный нагоняй. Пронесло: сделав несколько затяжек, Пикуль загасил сигарету, сунул окурок в мусорную корзинку, открыл форточку – проветрить помещение.

– Помечтаем, Валентин Саввич, вот по какому деликатному поводу. Представим, что не было войны, Вы заканчиваете среднюю школу, поступаете в институт…

– Понял Вас, можете не продолжать. В таком случае писателя Валентина Пикуля не было бы! Тот прискорбный вроде бы факт, что я остался самоучкой без образования, на самом деле мне помогает открывать для себя всякий раз новое. Я изучаю только то, что мне хочется, что необходимо, и, не отягощенный давлением извне, всегда имею на каждое событие, на каждого героя свою собственную точку зрения…

– … которая ведь может быть и субъективной.

– Возможно. Но я срываю ярлыки! У нас очень любят вешать ярлыки. Начиная с первой Советской Энциклопедии, главным редактором которой был Отто Шмидт, это на него знаменитый нарком Чичерин стучал палкой: “Какое Вы имеете право так делать!” – у нас вошло в манеру приклеивание ярлыков, которые сегодня очень трудно отдирать. Ну вот, например: адмирал Рождественский, герой Цусимы. Поговорите вы с нашими адмиралами, с начальниками главного морского штаба – они все перед ним преклоняются, считают, что даже в современных условиях войны нам не сделать того, что удавалось Рождественскому. А у нас, откройте любой справочник, вы сможете прочесть, что Зиновий Петрович Рождественский – “бездарный адмирал царской эпохи”. Почему спросите, трудно срывать ярлыки? А ваша редакция куда первым делом кидается проверять? В справочники, где написано то, что написано. Так было у меня с Колчаком, одним из лучших российских флотоводцев, выдающимся знатоком минного дела. Помню, вскоре после выхода романа “Моозунд” сюда на Рижское взморье приехал отдыхать Алексей Николаевич Косыгин. Он прочёл роман, пригласил к себе высших морских начальников и сказал: “Каждый из вас должен прочесть эту книгу! Будь у нас в сорок первом году такие флотоводцы, как Колчак и Эссен, не было бы ни Таллинского перехода, ни блокады Ленинграда”. Вот вам объективная точка зрения умного человека! Но чего мне это стоило – провести моих персонажей через издательские кабинеты!..

– И чего это стоило?

– Чего, чего… Требовали, чтобы я писал Колчака одной лишь чёрной краской – зверем, палачом революционного народа.

Вернулась, закончив телефонный разговор, Антонина Ильинична. Табачный дым к тому времени полностью выветрился.

– С кем это ты, Тося, так долго?

– Женя звонил из Мурманска. Решил попрощаться: предстоит рейс на Кубу. У него всё нормально, настроение бодрое. Валя, он просил тебя написать миниатюру о Растрелли…

– Не буду писать. Потому что не знаю, где он похоронен, в Прибалтике или в Петербурге. И никто не знает. Кто говорит – здесь, верстах в шестидесяти от Риги его могила, другие утверждают – умер по дороге на родину, в Рим.

– Вы только про Растрелли не хотите или вообще не любите писать по заказу?

– Один раз за всю жизнь я это сделал, когда мне позвонили из “Советской России”, им срочно была нужна миниатюра о молодом Ломоносове. Я сел и за ночь написал. Вот и всё. А в остальном – пишу только то, что сам для себя наметил. Два непременных условия: тема должна меня заинтересовать, и я должен знать по ней всё. Обязан знать, как принимали роды во времена, о которых намерен писать, как прививали оспу, на каком уровне находилась чугунно-литейная промышленность, как делали хирургические операции, что за болезни были распространены в городе и в деревне, среди бедняцкого сословия и аристократии – обширный набор всяческих знаний. Вырви один-единственный момент – окажешься безоружным.

– Эта многая мудрость – не отягощает ли?

– Нет, не тягощает. Когда, к примеру, писал “Каторгу” – всё знал о царской каторге. Написал, передал рукопись в издательство – забыл всё к чертям собачьим, голову освободил для новой темы. Ну, в каком смысле забыл – основные коллизии помню: даты, имена героев, – но чтобы разговаривать с редактором, мне уже приходится реставрировать память. Думаю, это счастливая способность.

Он задумался, глядя куда-то в сторону. Потом вскинул на меня дерзкие глаза:

– Крутится машинка, да? Ну так я вам в неё скажу, что жизнь моя протекает без праздников. Уже много-много Новых годов я встречаю вот тут, за этим столом. Никуда не езжу, в гости не хожу, и если на два часа отлучусь, меня, словно цепями, тянет домой. Как барсука в свою нору.

– Но это же, простите, каторга…

– Каторга, да! Но – сладкая каторга. Слад-ка-я!..

– …к которой Вы сами себя приговорили. При таком образе жизни трудно расширить круг знакомых и тем более друзей. И всё-таки – есть они у Вас? По каким признакам Вы выбираете друзей и что нужно, чтобы стать для Вас интересным?

– Во-первых, должна быть душевная симпатия. В нашем доме живут актеры, писатели, министры – они мне не интересны. Никто из них не поздоровается с дворничихой. А мы с ней встретимся во дворе, остановимся, поболтаем, она мне свои заботы изложит, я ей – свои, мы с ней на равных. Приходит ко мне слесарь-водопроводчик из домоуправления, симпатичный человек, с ним чайку попьём, поговорим о жизни, он видит во мне скорее доброго приятеля, нежели писателя. Среди моих знакомых – офицеры флота, заводские рабочие. Иной раз попадется шишка с научным званием, а я вижу: передо мной – плохо воспитанный человек, увешанный регалиями. Наш слесарь по сравнению с ним – интеллигент.

– Работоспособность ваша многих изумляет. Поделитесь рецептом – как её поддерживать.

– Да что тут за рецепты! Надо сохранять хорошую физическую форму, а это прежде всего значит – не разрушать. Не пью вина совершенно. Смолоду, не скрою, любил выпить, и крепко. А как заметил, что даже полстакана пива выбивает меня из рабочей колеи – упаси Бог, не пью. Что ещё… Отметаю ненужные эмоции. Одно время увлекся смотреть по телевизору хоккей, бокс. Бросил, как только понял, что это становится помехой в работе. Почти не слушаю музыки: классическая меня вгоняет в грусть, эстрадная – излишне возбуждает. Но, как видите, это не помогло уберечь здоровье: сердце подводит. А написать хочется ещё очень много. Вот закончу книгу о Сталинграде, устрою себе небольшой отдых, потом приступлю к новому роману. Тема – пока в секрете.

– Тогда ответьте, пожалуйста, на “несекретные” вопросы. Например, на такой: наградами Вы, надеюсь, не обделены? В войну – воевали, в мирное время – работали…

– Есть награды, как не быть. Только я их все не помню. Это скорее Вам Тося скажет. Тося, можно тебя на минуточку? Вот человек интересуется, какие у меня награды, скажи ему…

Антонина Ильинична начала загибать пальцы, перечисляя вслух: орден Отечественной войны, медали “За оборону Заполярья”, “За оборону Ленинграда”, два ордена Трудового Красного Знамени, орден Дружбы народов. Не слишком баловала родина в мирное время одного из самых читаемых писателей страны. Да он, по всему видать, не очень по этому поводу переживал, другими жил заботами…

Взглянув на часы, поднимаюсь с кресла: нельзя до бесконечности испытывать доброту хозяев – вон сколько времени мне было уделено, пора и честь знать!

– Валентин Саввич, благодарю Вас за беседу, за искренние, прямые ответы…

– Других ответов не держу, только прямые. Почему-то очень редко их в таком виде публикуют редакции. По полгода держат мои интервью, мурыжат, десятки раз сверяют, таскают куда-то наверх, разводят, в общем, волокиту. По мне так лучше не надо вообще никаких вопросов – не будет возни с ответами.

– И всё же: есть такие вопросы, которые вы хотели бы услышать, но вам их никто не задает?

– Да Бог его знает… Никто меня не спрашивает – где бы я хотел жить.

– Я – спрашиваю!

– Хотел бы жить в снегах, где-нибудь на Диксоне, на Соловках, да вот (ласковый кивок в сторону супруги, сидящей тут же) она у меня мерзлячка. А я люблю зиму, север, морозы, Арктику. С удовольствием подался бы на Шпицберген, перевез бы туда свою библиотеку и жил. Может быть, меня потому туда тянет, что там и нравы, и отношения между людьми иные, чем у нас, в относительно тёплых краях. Мелькала у меня в голове мысль о Норильске, и не раз. А то поехали в Мангазею, Тося! Сейчас там как раз археологические раскопки ведутся. Будь моя власть – возродил бы я Мангазею в том виде, в каком она раньше существовала. В этом заполярном русском городе кипела жизнь, там на улицах находили персидские монеты, куски китайского золота, украшения из жемчуга, дамские туфли на высоких каблуках. Но самое интересное, что в тиглях была обнаружена норильская сталь! То есть предки наши освоили её выплавку в незапамятные времена, а мы об этом и не догадывались. Вот к чему приводит незнание истории…

На прощанье мне предлагают пройти в соседнюю комнату, где разместилась картотека – любимица и гордость её хозяина и составителя, стоившая ему многих лет кропотливых поисков и бессонных ночей. Открываю наугад один из ящичков, перебираю картонные прямоугольнички, на каждом – краткие биографические сведения о давно умершем человеке, оставившем след в истории, тут же – его рисованный портрет, иногда фотография.

– Вот она, моя умница-помощница! Больше десяти тысяч карточек в полном алфавитном порядке, от Аарона до Ястржинского. Вот перед Вами, прошу любить и жаловать, – красавица Окини-сан. На этом снимке – последние представители царской фамилии: Георгий, брат Николая Второго, вот Владимир Александрович и Константин Константинович, а это – Марья Павловна, знаменитая шлюха. Можете в своём журнале упомянуть, что видели над моим рабочим столом портрет Паулюса. Такое у меня правило: над чьим образом работаю – обязательно вешаю его изображение. Так было с Потемкиным и Екатериной в период “Фаворита”. Буду писать про Гитлера – повешу портрет Гитлера, Сталина – Сталина. Кстати, вот перед вами – Гришка Распутин. Такое вот собрание. Не ради коллекции – работы ради. Хотя мне, признаюсь, больше по душе портреты представителей мелкого провинциального дворянства, писанные доморощенными художниками. Ну, да Бог с ними со всеми…

…То была моя первая, но не единственная встреча с Валентином Пикулем. Результатом каждой из них становились публикации его новых исторических миниатюр, благодаря которым популярность “Литературного Киргизстана” вышла далеко за пределы Киргизии, а также интервью, в которых звучал голос писателя, привыкшего говорить без прикрас и оглядок на авторитеты.

Один из последующих моих приездов в Ригу совпал с присуждением Валентину Пикулю Государственной премии РСФСР (напомню тем, кто, возможно, забыл: была такая премия и была такая республика!) за роман “Крейсера”. Произнеся в адрес лауреата необходимые слова поздравления и заметив, что наконец-то его вклад в литературу отмечен достойно, я спросил, рискуя напороться на резкую отповедь:

– Вас неоднократно представляли к премии – то к всероссийской, то даже к союзной – и всякий раз она доставалась кому-то другому. Вам не обидно?

Ответ оказался таким, на который был способен только Пикуль:

– А известно ли Вам, что Екатерина Великая всем своим фаворитам при жизни поставила памятники, и только Потёмкина этой милостью обошла? Так вот, когда приятели его спрашивали – дескать, что ж это, Григорий Алексаныч, не пожелала Вас царица-матушка увековечить, – он отвечал: “Уж лучше пусть люди удивляются, отчего же нет памятника Потёмнику, чем станут говорить: а на кой чёрт ему поставили памятник!” Сколько было у нас лауреатов Сталинской премии – что от них осталось в литературе? А ничего!.. Вот разве что Виктор Некрасов с его романом “В окопах Сталинграда” и, как это ни дико будет кое для кого звучать, Всеволод Кочетов, написавший роман “Журбины”. Вы знаете, когда умер Виссарион Саянов, вся писательская общественность Ленинграда всколыхнулась: сталинский лауреат! Мемориальную доску на доме, в котором он жил, – повесить! Школе его имя – присвоить! Сборник воспоминаний о нём – выпустить! А когда заговорили о том, чтобы издать полное собрание его сочинений, – издавать оказалось нечего. И я думал тогда, потрясённый: “А как же дворяне-писатели, тот же Дюма, Боборыкин и иже с ними – смогли так много написать? Катались по всему свету, стрелялись на дуэли из-за женщин, по ресторанам на рысаках раскатывали – а сколько после них осталось!..” И вот, совместив смерть Саянова с тем, что печатать после его кончины оказалось нечего, да на фоне того факта, что писатели прошлого работали, как каторжные, – я понял, что же определяет лицо литератора. Жюль Ренар однажды назвал талант “вопросом количества”. Он считал, что талант “не в том, чтобы написать страницу, а в том, чтобы написать их триста”. Я с ним полностью согласен.

Мне возражать было не с руки, хотя пример с тремя сотнями страниц невольно вызвал у меня усмешку, которую я умело скрыл от собеседника: мол, а как же быть с краткостью – “сестрой таланта"? Мне хватило ума не высказывать этой мысли вслух, я продолжал слушать Пикуля, отмечая про себя, как горячо, задорно звучат его речи. Было ясно: этот человек ни под кого подлаживаться не намерен, ибо всей каторжной жизнью своей завоевал право высказывать вслух то, что думает.

– Нет такого романа, который не мог бы родиться в самом заурядном воображении, – продолжал Пикуль, и я чуть было не возразил: он-то здесь при чём, к нему это не относится, уж его-то воображение заурядным никак не назовешь. А он, словно угадав моё намерение, пояснил:

– Сильные не колеблются, они садятся к столу, они корпят. Они испишут всю бумагу, изведут все чернила и доведут дело до конца – вот в чём отличие людей талантливых от малодушных, которые никогда ничего не начнут, потому им и заканчивать нечего. Литературу могут делать только волы. Признаюсь вам, да вот и жена рядом – не даст соврать: я по натуре лентяй, мне иногда страшно не хочется работать, я силком, за волосы тащу себя к столу. Врачи говорят, что у меня было два инфаркта. В один я верю, во второй – нет. А что со мной было – я Вам расскажу. Чем длинней бывали паузы в работе, тем дурней становилось мое самочувствие. День не писал, другой, третий – начал злиться на самого себя. И где-то на пятый день, когда накал злости достиг предела, я упал в прихожей. Это все – от укоров совести. А был ли инфаркт – не знаю, не уверен. Хотя врачи утверждают: был.

– Думаете, они Вам врут? Просто предупреждают, хотят, чтобы вы сохранились подольше, ведь годы ваши уже не те, когда можно было вкалывать ночи напролёт.

– Да не желаю я быть стариком! Я и от пенсии отказался, когда мне стукнуло шестьдесят, хотя она у меня была бы не самая маленькая, поскольку я воевал с 14 лет, а после войны работал дай Бог всякому. Но я никогда не забывал, что русские писатели от царя-батюшки пенсий не получали, на жизнь зарабатывали своим горбом. Да и хлеба нам с женой пенсия не прибавит, мы и без неё достаточно обеспеченные люди. Суммировав все это в своей башке, я сказал себе: “Оставайся независимым, а смерть придёт – встречай её за письменным столом”. И сразу мне стало легко…

…Так оно и произошло, как он задумал: и стол, и смерть. Я не оговорился, применив слово “задумал”. 13 июля 1959 года, в день своего рождения, Валентин Саввич Пикуль, в то время работавший над романом “Баязет”, сделал запись, которая заканчивалась пророчески: “…Сейчас мне 31 год, у меня сделаны два романа, задуманы еще четыре. Писал это Пикуль Валентин Саввич, русский. Родился 13 июля 1928 года, умер 13 июля 19…”

Пророчество оказалось из числа тех, что сбываются: Валентин Пикуль прожил еще ровно 31 год, всего на три календарных дня пережив самому себе намеченный рубеж: 16 июля 1990 года его сердце не выдержало, и он рухнул, не дойдя двух шагов до своего знаменитого стола, на котором лежала, ожидая авторской правки, рукопись романа о Сталинграде, задуманного им как памятник отцу и вчерне практически завершённого.

Мне на память часто приходит его ответ на мой недоуменный вопрос: почему, надписывая свои книги (у меня самого на книжной полке стоят, подаренные им, “Богатство”, “Нечистая сила”, “Эхо былого"), он никогда не ставит дату: такого-то числа и месяца, – а вместо этого пишет обычно: “В.Пикуль, XX век”.

– Да потому, – отвечено было непонятливому интервьюеру, – что некогда мне ломать голову, вспоминая, какое сегодня число и что за месяц на дворе – январь или сентябрь. Зато я помню твёрдо, что живём мы пока ещё в двадцатом веке, и этого мне вполне достаточно.

До наступления следующего, XXI века Валентин Пикуль, увы, не дожил, но если правду говорят о существовании жизни загробной, он был бы удовлетворён сполна, узнав, что книги его пережили своего автора, оставаясь, не хуже вельможного Григория Потёмкина, фаворитами при дворе Его Величества Читателя, с той существенной разницей, что опала и тем более забвение им не грозит.

Сработанный мастером в далёкую старину кабинетный стол, за который три с половиной десятилетия кряду усаживался его хозяин, добровольно обрекший себя на “сладкую каторгу” писательского труда, – он чем-то неуловимо напоминает средневековую галеру, этот немало повидавший старина-стол с поверхностью широченной, как палуба, весь в пометах прожитого времени – царапинах, чернильных пятнах. На такой посудине можно безо всякой опаски отправляться в минувшие века, благо, надёжен был гребец, сам себя приковавший к столу-галере крепчайшей из цепей – патриотической любовью к Отчизне.

В моём (и, полагаю, многих) читательском восприятии Валентин Пикуль явил собой яркий пример писателя-исследователя, первооткрывателя, равно принадлежащего и к “цеху” литераторов, и к “цеху” историков. Далёкая от сиюминутной конъюнктуры, ни в коей мере не зависящая от политических течений История, которую так спешил сообщить нам Пикуль, исходила из его преждевременно надорвавшегося сердца. Тем, кто вознамерился бы “писать как Пикуль” в надежде сравняться с ним славой, пришлось бы повторить его биографию, а это не только невозможно фактически, но ещё и не даёт ни малейшей гарантии на успех. Жизнь гребца на галере, плывущей по реке Истории, незавидна, скорее хлопотна и даже опасна, но поскольку плыть все хотят, то и роли разбирают в зависимости от удачи, от голоса собственной совести. Так, не умеющие и не желающие грести удобно устраиваются на прогулочной палубе, откуда сверху видно всё – и курс, которым движется судно, и промахи в движениях гребца…

…Садясь писать эти заметки, я решил проверить, как работает приём, которым пользовался Валентин Саввич: поставил возле компьютера его фото с дарственной надписью “В.Пикуль, XX век”. Он смотрел на меня с чёрно-белого снимка – голова слегка откинута назад и вбок, глаза чуть прищурены, в них поблескивает усмешка человека, привыкшего не бояться никого и ничего: “Ну, включайте свою машинку, спрашивайте, обязуюсь говорить правду, только правду, ничего кроме правды”. Серого цвета рубаха расстегнута у ворота ровно настолько, чтобы из-под неё был виден край матросской тельняшки – ни дать ни взять корабельный юнга военной поры, только заметно повзрослевший. Так мы и пообщались, словно в те давние времена, ведя неспешную беседу, на сей раз – безмолвную.

Мне кажется, приём с портретом не подвёл, сработал в лучшем виде…

Примечания

1

– на раздаче.

2

– o капитан первого ранга

3

КГБ – Комитет Государственной Безопасности

4

Философ – центральное действующее лицо повествования, прозванный так за то, что очень любил читать энциклопедии и другие подобные книги, а потом пускался в длинные рассуждения чаще на философские темы.

5

Шпигат – отверстие в палубе для слива воды за борт (кличка пса).

6

Комингс – порог.

7

Мастер – так на судне называют капитана.

8

Открытая верхняя палуба над ходовым мостиком (рубкой).

9

Траверз – направление от борта судна вбок под прямым углом.

10

Фок-мачта – первая, носовая мачта.

11

Кадры – имеется в виду отдел кадров пароходства.

12

ЧЗМ – сокращенный титул заместителя начальника пароходства.

13

Брашпильс – искаженная фамилия Брашкиса. (Брашпиль – на судне лебедка для поднятия якоря).

14

КМ – титул капитана.

15

Тосмаре – район военного порта Лиепаи.

16

ЧМ – титул начальника пароходства

17

ЧП – чрезвычайное происшествие

18

Старпом – старший помощник капитана.

19

катала – представитель одной из воровских специализаций, профессиональный карточный игрок, шулер.

20

с топовой площадки тяжеловеса – с верхней площадки тяжеловесной грузовой стрелы.

21

Маркони – устоявшееся прозвище радиста в судовых экипажах; не обделены и остальные моряки. Так, боцман именуется Драконом, старшего матроса – Колобахой, старший механик – Дед, капитан уважительно – Мастер. Матросов, почему-то всех скопом, именуют роголями, а мотористов – маслопупами.

22

рундук – со времён парусного флота в обиходе моряки так именуют шкаф для одежды, робы, инструмента.

Content

Морской почерк. Сборник рассказов писателей-маринистов
Редактор-составитель Сергей Воробьёв

От составителя

Игорь Цуканов

Конецкий

Варандей

В.И. Ленин

Олег Опрышко

Байки старого боцмана

Пороги

Жертва «перестройки»

Станислав Змачинский

Хитростью хитрость поправ…

Диверсия

О пользе деликатесов

Александр Дворников

Летучий Голландец

Родина

Дело в спирте

Владимир Соловьёв

В погоне за ветром

Гарри Горчаков-Баргайс

Каботажный пароход “ИЛГА"

Кочегар Женя Слюнин

Татьяна Маринеско

О том, о чём вспоминать трудно

Виктор Круглов

Морские волны моей памяти О многом неизвестном из разведывательного досье

Валерий Голев

Рули – на всплытие!

Игорь Смирнов

Война с Японией

На юг

В Хонто

Десант на остров Шикотан

Месяц после войны

Что с нами стало

Сергей Павлович

Случай при Ватерлоо

Виктор Румянцев

Корабль

Немного о шторме

Вячеслав Мельник

Отражение налёта

“Здесь был Вася”!

Хафис Шахмаметьев

Старший матрос

Георгий Чепик

Два флакона пенициллина

Виктор Квашин

Люблю тебя, как Море

Валерий Сандлер

Сладкая каторга Валентина Пикуля

Примечания