Сергей Воробьёв

Отдать якорь. Рассказы и мифы

Вася из Сенегала

В 1974 году зашли мы в столицу Сенегала город Дакар. Это был пункт сбора армады научно-исследовательских судов, участвовавших в тот год в международном тропическом эксперименте под забытой уже многими аббревиатурой АТЭП.

Конечно же, я не буду вдаваться в подробности этого глобального эксперимента, поскольку он носил специфический, научный характер, и мы – экипаж белоснежного лайнера «Профессор Визе», хотя и были участниками того процесса, но более походили на сторонних наблюдателей, неведающих тонкостей всей интернациональной научной кухни. Единственное, что я знаю точно, – мы хотели поймать за хвост матушку-природу и выведать у неё некоторые тайны земного климата и его долговременных тенденций. Есть мнение, что зарождение воздушных стихий, влияющих на формирование климата, происходит именно в приэкваториальной зоне – в поясе тропической конвергенции (воздушно-теплового обмена океана с атмосферой). Именно в этом поясе мы и оказались и в течение четырёх месяцев выполняли свою программу научных изысканий.

Дакар был для нас местом ежемесячного сбора большинства судов, принимавших участие в эксперименте, – а было их не менее двух десятков. Стоянка рассчитывалась на четверо суток. Этого было вполне достаточно, чтобы отдохнуть, сверить данные научных изысканий (где теперь эти данные и кому они нужны?), пополнить запасы питьевой воды и продуктов.

Увольнялись мы на берег группами по три-четыре человека. Таковы были непреложные установки, спущенные нам с заоблачных номенклатурных верхов, которые блюли нравственность и честь советского человека, попавшего за границу. Считалось, что в группе, где назначался старший (как правило, партийный человек), меньше шансов совершить какое-нибудь аморальное или иное действие, порочащее облик человека новой социалистической формации. Наверное, в этом был свой резон.

Старшим нашей группы оказался Николай Иванович – старый опытный моторист, беспартийный и мой сосед по каюте. Его выбрали по возрасту и по исключительному доверию со стороны первого помощника. На судне не хватало партийных кадров, чтобы обеспечить всех увольняющихся.

Когда наша группа из трёх человек вошла в прокалённые солнцем кварталы Дакара, был уже полдень. Вокруг толкался оживлённый и говорливый африканский люд. Уже более получаса за нами следовал худой босоногий африканец, предлагая купить массивный, ярко блестящий на солнце перстень, который он постоянно протирал о цветастые шорты.

– Orum, оrum, – всё время повторял он, – only two thousand and half. It is not expensive for pure gold[1].

С нашим неумолимым отказом эта сумма медленно падала и именно в полдень дошла до полутора тысяч франков. Мы остановились, что высветило надежду в глазах у обладателя перстня.

– Пить, – сказал вдруг член нашей группы Гена Желтяков, медленно ворочая сухим языком, – надо бы где-то добыть пивка, да желательно холодного. Жажда замучила.

Продавец перстня с изумлением открыл рот:

– Don’t understand. How much you offer?[2]

В это самое время сидящий на тротуаре молодой сенегалец по-спортивному вскочил на ноги и подошёл к нам.

– Рад приветствовать советских людей на нашей гостеприимной земле, – чисто, по-русски произнёс он, скромно улыбаясь.

Мы растерялись.

– Откуда такое произношение? Вы что, жили в Союзе?

– Конечно, – охотно вступил в разговор сенегалец, – я учился в Ленинграде, в институте Лесгафта. Знаете?

– Как же не знать, – отозвались мы. – Сами из славного города на Неве.

– Земляки! – в восторге воскликнул ещё более обрадованный «земляк» из Сенегала. – Это надо отметить. Раздавим «мерзавца»[3] на пятерых? А?

Он похлопал Николая Ивановича по плечу.

– Шучу, конечно! Кто-то здесь про пивко намекнул. Так это без проблем. Пошли, покажу отличные места.

И он повёл нас ускоряющимся шагом, постепенно перешедшим в лёгкий бег трусцой. Мы бежали гуськом вниз по утоптанным земляным улицам – в кварталы с убогими домиками, давно не знавшими ремонта и даже элементарного ухода.

– Здесь дешевле, – пояснял он, видя наше недоумение.

Наша небольшая группа еле поспевала за ним. Особенно доставалось Николаю Ивановичу, человеку в годах и далеко не спортивному.

– На хрен мне ваше пиво, если через пятьдесят метров я получу инфаркт, – причитал он, постепенно снижая темп и явно отставая.

– Не боись, прорвёмся! – обнадёживал его наш ведущий, прибавляя шаг.

Временами форвард сбавлял темп, и мы сбивались в кучу. Тогда он на ходу рассказывал нам об этапах своей ленинградской биографии, когда он учился в Институте физической культуры имени Лес-гафта. Потом он бросался в сторону во внезапно возникший проулок и тащил нас, как иголка тянет нитку в прокол тугой ткани. Складывалось впечатление, что он ходил какими-то замысловатыми кругами, и мы, в конце концов, полностью потеряли ориентировку в пространстве и только слепо следовали нашему добровольному вожатому, уже искренне боясь потерять его, так как выйти из этого однообразного лабиринта улиц и плотно стоящих домов под тростниковыми крышами казалось совершенно невозможным. Худой долговязый сенегалец в цветастых шортах, не выдерживая темпа, тоже стал отставать от нас и в десяти метрах за нашими спинами, тяжело дыша в затылок Николаю Ивановичу, истошно орал, воздевая высоко над головой свой блестящий перстень:

– One thousand! Only one thousand for pure gold![4]

– He слушайте его, – пояснял на ходу «земляк», – здесь все врут. В Сенегале нет ни одного правдивого человека. Говорить правду я научился только у вас. И за это очень благодарен советским людям. Знаю я этих продавцов золота. Они у вашего же брата-моряка по дешёвке скупают бронзу, которая в Союзе почти ничего не стоит, а потом из неё льют всякие фигуры и украшения. Выдают, конечно, всё за благородный металл. Надрают свои штуковины до блеска и продают дуракам.

Наш добровольный гид владел русским почти безупречно. Даже Николая Ивановича шокировали некоторые обороты типа «раздавить мерзавца», «пивка для рывка» или «не боись – прорвёмся», которые он к месту употреблял. А когда мы узнали, что он был свидетелем приводнения аварийного ТУ-124[5] на воды реки Невы, то прониклись к нему если не абсолютным доверием, то некоторым уважением как к очевидцу имевшей место героической истории. Этим он сильно подкупил нас. И мы немного отошли от неясных подозрений и не очень приятных впечатлений от захудалых, бедных кварталов столицы Сенегала, по которым мы кружили вот уже минут двадцать.

Наконец, мы углубились в грязный тенистый двор, где под сенью пыльной пальмы и окружавшего её высокого плетёного забора притулилась «забегаловка». Назвать это место баром или кафе значило не только погрешить против истины, но и обидеть европейского обывателя, привыкшего к определённым стандартам чистоты, дизайна и сервиса. В тёмной «забегаловке» толкался не менее тёмный народец – все как один повернули головы в нашу сторону, в лицах присутствующих читался тупой, плотоядный интерес. Так смотрят на ритуальных животных, приготовленных к закланию.

За грязной, липкой стойкой бара, засиженной мухами, стоял здоровенный гориллоподобный бармен в серой от пота майке, подчёркивающей вздутую буграми мускулатуру.

Он стоял к нам боком, протирая похожим на его же майку полотенцем пивной бокал из волнистого стекла. Мы видели его мясистую в тугих складках шею, его небритую щетину и его напускное равнодушие к окружающей обстановке. Он делал какие-то внутренние жевательные усилия, от чего кожа на его лице вздувалась желваками, а уши методично перемещались в возвратно-поступательном движении. Бицепс его согнутой в локте правой руки был похож на туго накаченный футбольный мяч.

Когда наш вожатый из института Лесгафта обратился к нему с вопросом, он повернул своё лицо к нам, и мы увидели совершенно жуткое бельмо на левом глазу. Было такое впечатление, что именно это бельмо и смотрело на нас своей мутной с прожелтью шаровидностью, а правый, здоровый глаз, ничего не видел. Он перебросился несколькими фразами с нашим новым знакомым и медленно кивнул головой, опустив тяжёлое веко на правый глаз. Левый, похожий на лунный глобус, всё так же мертвенно «смотрел» на нас гипнотическим взглядом. Я ощутил в спине внутренний холодок, который пробегал по позвоночнику сверху вниз. (Уже потом, когда мы делились впечатлениями, все согласились, что чувствовали нечто похожее).

Это мой старый знакомый по спортивному клубу, – пояснил наш добровольный гид, – он бывший боксёр, который никогда не знал поражений. Посылал всех в нокаут в первом же раунде. Это очень не нравилось публике, и в одном из боёв кто-то метко выстрелил ему пулькой из пневматического пистолета прямо в глаз. Он так рассвирепел, что тут же коротким хуком уложил на ринг соперника, а следом и судью. За что его, собственно, и дисквалифицировали. Сейчас он нальёт нам пивка.

И он показал нам на ближайший столик, застеленный клеёнкой цвета давно не стиранного камуфляжного хаки.

– Если честно, то пить уже неохота, – поделился своими мыслями Гена Желтяков, наш старший электрик.

– И даже наоборот, – добавил Николай Иванович, – отлить не мешало бы.

– А нет ли тут более злачных мест? – с сарказмом спросил я, – как у нас в Ленинграде.

– Как в Ленинграде, точно нет. Меня там часто угощали ваши земляки. Я это хорошо помню. И хочу отплатить тем же – хочу угостить вас. Сегодня я получил зарплату, – и он похлопал себя по заднему карману туго обтягивающих его поджарую фигуру джинсов. – Но, к сожалению, только очень крупными купюрами. У него, – и он указал на гориллоподобного бармена с бельмом на глазу, – даже сдачи нет. Поэтому я возьму у вас немного мелочи, а потом разменяю и всё отдам. Хорошо?

Он так завораживающе улыбнулся, что мы тут же согласились, но с единственным условием – в любом другом месте, только не в этом. Мы опять стали делать круги и петли по незнакомым кварталам Дакара. При заходе на очередной круг наш вожатый поведал нам, что после окончания института он приехал к себе в Сенегал и работал сначала массажистом в спортивном клубе, а потом тренером. Сейчас он главный тренер сборной команды по футболу.

– Зарплата каждый месяц, – с радостью сообщил он и опять похлопал по заднему карману своих штанов.

– Что-то я ничего не слышал про сборную Сенегала, – поделился своими мыслями заядлый болельщик Гена.

– Ещё услышишь, – развеял сомнения нашего электрика влекущий нас в неизвестность сенегалец, – готовлю команду к мировому чемпионату.

Судя по темпу нашего движения и резким изменениям его вектора, готовил он команду хорошо. И нам опять захотелось пить. Наконец, мы оказались в более приличном месте. Конечно же, если бы он привёл нас сюда сразу, то вряд ли мы согласились бы остаться и здесь. Но по сравнению с первой, новая «забегаловка» показалась немного чище и светлее. На столах был пластик, который, похоже, даже вытирали. А на витрине барной стойки красовалось несколько бутылок с бренди, виски и ещё чем-то очень импортным. Количество мух, правда, было примерно таким же, но бармен выглядел намного благообразнее. Единственно, что его портило, – постоянно бегающий жуликоватый взгляд, то и дело коротко останавливающийся на наших персонах. Но и это можно было понять: мы вторглись на территорию исключительно темнокожего царства, мы выделялись, как случайное белое пятно на кофейной скатерти Сенегала.

Наш знакомый переговорил с жуликоватым барменом и подошёл к столику, за которым мы с некоторой брезгливостью разместились.

– Всё в порядке, – возвестил он, потирая руки. – Что будем пить? Пиво – это само собой.

Он уселся за наш столик, выдрав из земляного пола соседний стул, глубоко ушедший в утрамбованную ногами посетителей почву.

– Во-первых, давайте познакомимся. Меня зовут Бхомбо Вазу. Мои друзья в Ленинграде звали меня Васей. А кликуха была у меня «бомбовоз» – Вася Бомбовоз.

– А почему Бомбовоз? – удивился Николай Иванович.

– Ну, Бхомбовазу, Бхомбоваз, Бомбовоз. Похоже? Но лучше зовите меня просто Васей.

– Русский ты выучил на «пять», – похвалил его Гена.

И Вася, тыча в тощую грудь кулаком, сразу продекламировал:

– Да будь я хоть негром преклонных годов и то, без унынья и лени…

Чтец сделал длинную паузу и вопросительно уставился на нас:

– Ну, – дальше… Маяковского проходили?

– Проходили, – признался старший нашей группы, – но про негров чего-то не помню.

– Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин, – закончил Вася и пальцем обвёл на своей курчавой голове большой овал, обозначающий «знаменитую» ленинскую лысину. Потом добродушно улыбнулся, обнажив два ряда крепких белых зубов:

– Это же классика!

– Вася, а сколько стоит здесь пиво? – неожиданно спросил Николай Иванович.

– Об этом можете не беспокоиться. Всё будет оплачено. Я только возьму у вас мелкие деньги, чтобы рассчитаться, а потом разменяю свои и отдам. Сколько у вас есть? Начнём с Николая Ивановича. Так, я понял, Вас зовут?

– У меня только крупная купюра – тысяча франков. Мелочи нет.

– Это ничего. Дело в том, что у меня ещё крупнее, – отозвался на это заявление Вася, – и у них тоже нет сдачи. Но с тысячи они дадут.

Николай Иванович вынул из брючного кармана свой кошелёк, извлёк из неё бумажную купюру и положил на стол.

– Вот, – произнёс он, – других нет.

– Это хорошо, – весело отреагировал Вася. – Кто следующий?

Мы недоумённо переглянулись.

– А что, этого не хватит? – наивно спросил я.

– Вы меня не поняли, – стал объяснять Вася мягким гипнотическим голосом. – Я просто не хочу быть у вас в должниках и честно отдать свой долг. Можете внести любую, даже символическую сумму.

Это напоминало какую-то игру, правила которой нам не до конца известны. И у нас закрались подозрения. Но Вася широко улыбнулся и развеял их уже привычным для нас жестом – он всё так же похлопал по заднему карману своих штанов:

– Здесь мои гарантии. Вы сами потом в этом убедитесь. Не бойтесь, я получаю здесь большие деньги. А угостить своих «земляков» для меня большое удовольствие и честь. И знаете ещё, почему я это делаю?

Мы, конечно, не знали.

– Потому что так со мной поступали в вашем родном Ленинграде. И я никогда этого не забуду.

Мы выложили на стол монеты: одна оказалась достоинством в 25 франков, другая – в 50. Мелочь у нас, к счастью, оказалась. Вася собрал её со стола.

– Значит так – всем по пиву. А Николаю Ивановичу могу предложить ещё рюмку бренди. Нормалёк? Чувствую, что он не откажется.

Николай Иванович зарделся от заманчивого предложения и, скромно пожав плечами, сказал:

– Рюмку? Можно. Отчего ж?

Через пять минут на столе оказалось мутное пиво в плохо промытых стаканах и низкая стопка с желтоватым напитком, который Вася рекомендовал как «Наполеон».

– Наполеон тоже был маленького роста, как Вы, Николай Иванович, – комментировал Вася, – но при этом очень сильный и энергичный. Выпьете «Наполеон» – будете, как Наполеон. Гарантирую!

– А почему себе пива не взял? – проявил заботу Николай Иванович.

– Спорт и алкоголь несовместимы, – жизнерадостно отреагировал Вася.

– Тогда за спорт и дружбу! – подняв стопку с «Наполеоном», произнёс Николай Иванович.

Пиво было кислым и тёплым. Николай Иванович сидел разомлевший и довольный. Вокруг летали мелкие африканские мухи. Они безбоязненно садились на края наших стаканов и даже пытались спуститься по внутренней поверхности к содержимому и попробовать его на вкус.

– Удивительные животные, – стал рассуждать Николай Иванович, – ничего не боятся.

– Ты это про кого? – недоумённо спросил Гена.

– Про мух, конечно, про кого ж ещё? Смелее мухи, пожалуй, никого и не сыщешь. Ты по ней – хлоп кулачищем, а она, зараза, вжиг – и рядом села: начхать мне на тебя. Как будто и не убивали её только что. Играется она, видите ли… Очень проворное животное. Смелее и шустрее ничего на свете не видел. Если бы эти качества были присущи человеку, он бы горы свернул.

– Наверное, Наполеон как раз и был таким шустрым, как эта дакарская муха, – сделал я предположение.

– Но Кутузов же всё-таки прихлопнул его.

– Но не дохлопнул, – продолжил диалог Гена.

– Вот именно, – подмигивая мне, радостно согласился Николай Иванович, – поэтому не мешало бы повторить и уже окончательно и бесповоротно разделаться с этим бесцеремонным французом.

Дискуссию прервал Вася:

– Как пиво? – поинтересовался он.

– Сенегальское «Жигулёвское» недельного разлива, – подытожил Гена.

– Чем богаты, – развёл руками Вася Бомбовоз. – «Двойное золотое», как в Ленинграде, здесь не подадут.

– А я всегда «Мартовское» пью, – стал делиться воспоминаниями Николай Иванович. Придёшь с рейса и – на старый Невский в пивбар завода «Вена». Столик бутылками уставишь и тянешь себе помаленьку. Лучший для меня отдых.

– «Мартовское» здесь тоже не подают, – вернул всех на землю Ге-на, – пора отсюда выбираться. А то глядят здесь на нас, как на диковинных пришельцев. Смотри – все головы повёрнуты в нашу сторону, будто ждут от тебя песен с плясками. Где тут, кстати, у вас места общественного пользования?

– Какие места? – не понял Вася.

– Ну, туалет!

– Туалет? – засмеялся Вася. – Здесь везде туалет. Где стоишь, там и туалет. Особенно, если ты на улице. У нас всё намного проще. Весь Сенегал – это сплошное место общественного пользования. Исключение, быть может, центр Дакара. Там почти европейские кварталы. Там нельзя. Штраф три тысячи франков.

– Ого-го! Дороже золотого перстня.

– Здесь бесплатно. Пойдём вместе, я покажу, как это делается у нас. Не боись, я угощаю.

Вася с Геной вышли из забегаловки, а я поделился своими подозрениями:

– Не нравится мне всё это. Чувствуется какой-то подвох. Мне кажется, «сделает он ноги» и будет таков.

– Это ты зря, – возразил Николай Иванович, – хороший же парень, свой в доску. А если и начнёт убегать, мы его за шкирник и в полицию.

– Наивный ты человек, Николай Иванович! Он здесь, как рыба в воде, а ты, как жук в дерьме. Если он захочет, то обставит нас в два счёта. Оглянуться не успеешь. Да ещё на посмешище выставит. Помяни мои слова. Дай Бог, конечно, если этот прохвост окажется порядочным человеком. Но мне чего-то в это не верится. Никаких денег у него в заднем кармане нет. Сам приглядись.

– Так он же говорит, крупная купюра. Много ль ей места надо.

В это время появились Вася с Геной.

– Ну, вот! А ты говорил, прохвост, – обрадовался Николай Иванович. – Если бы захотел, сейчас бы и сбежал. Когда ж ещё? А он – вот он! Как на ладони. Прекрасной души человек. «Наполеоном» меня попотчевал. Но повтора, я чувствую, не будет.

– Не забудь, за твои же деньги потчевал.

– Ну, это ты брось. Отдаст. Куда он денется.

Но я всё равно чувствовал подвох. Мозжечком чувствовал. Пьеса разыграна явно не нами. Мы, безмолвные статисты, просто попались на крючок случайному (случайному ли?) режиссёру. И я понимал, что уже не в нашей власти изменить ход задуманной пьесы. Невольные пленники случая, мы шли на закланье ради вполне определенной идеи, родившейся в голове свободного художника – Васи Бомбовоза из Сенегала. Я уже был почти уверен, что он нас разыграет и под занавес оставит в немой сцене, без суфлёра, без текста, на произвол будущему и без шансов отыграться. Такие вещи частенько происходили и происходят в истории, когда не то что отдельные индивиды – целые народы, увлечённые дешёвыми посулами, скатывались к пропасти, и лишь в последние мгновения некто Всесильный придерживал неумолимый скат, останавливал бег и давал возможность оглянуться назад и посмотреть вперёд, чтобы бурлящий люд смог ужаснуться и прозреть. Но надолго ли?

– Всё, ребята, – сказал подошедший к столику Вася, – если заказывать больше не будем, пойдём менять деньги. Кому я сколько должен? Проверим. Николаю Ивановичу тысячу. Так?

– Так, – с удовлетворением произнёс Николай Иванович.

– Тебе я должен пятьдесят, – Вася вытянул указательный палец в мою сторону. – А тебе – двадцать пять.

Гена подтвердил. Он был в хорошем расположении духа и всё удивлялся, как это просто, когда поблизости нет туалета. Мы привыкли, что должен быть туалет и всегда его ищем. А когда его нет и в помине, все поиски исключаются, и туалет сам находит тебя на том месте, где приспичило.

– Это гениально, – заключил он. – Цивилизация привносит только ненужные хлопоты. Надо быть ближе к природе. Тогда легче живётся, легче дышится и легче делается всё остальное. Рано или поздно, мы к этому тоже придём.

– Я представляю, во что превратится тогда город Ленина, – заметил я Гене.

– Но здесь-то всё нормально…

– Здесь открытые почвы. Всё дренажирует, фильтруется и иссушивается солнцем. Не забывай, что здесь Африка.

Вася Бомбовоз как раз и напомнил об этом. Он стал выплясывать ритуальный танец местного племени. Во всяком случае, нам так показалось. Танец отдалённо напоминал румбу. Вася на полусогнутых прошёлся между столиками под дружные хлопки присутствующих, сделал несколько оборотов вокруг собственной оси и застыл в позе бога Шивы. Все сразу засвистели и зааплодировали. Потом Вася подошёл к бармену и что-то ему долго внушал, отчего бегающие глаза бармена забегали ещё быстрее. Повернувшись к нам, Вася махнул рукой:

– Пошли! Сеанс окончен.

– Юморной парень, да? – спросил Николай Иванович.

– Очень, – ответил я. – Весь юмор у тебя ещё впереди.

– А я верю людям, – откровенно признался Николай Иванович, – несмотря на цвет кожи или расовую принадлежность. Я даже евреям верю.

– Вот это ты правильно делаешь, – без тени иронии заметил Гена.

Выйдя на палимую солнцем улицу, Вася опять обратился к нам:

– Значит так: тебе тысячу, тебе двадцать пять, тебе пятьдесят. Правильно?

– Абсолютно, – отметил я.

– Тогда вперёд. Здесь за углом будет магазин, я разменяю свои деньги.

И он опять похлопал себя по заднему карману. Мол, здесь они, мои трудовые миллионы, полученные за героический труд тренера сборной Сенегала по футболу. За углом Вася зашёл в дом, который даже близко не напоминал магазин. Из него вышла многодетная астеничная семья и сразу же уставилась на нас голодными глазами. Такого взгляда мы не могли долго выдержать, подались в сторону – отошли примерно на дистанцию пенальти – и стали ждать.

– Хрена мы его дождёмся, – высказал я своё, отнюдь не новое соображение, – он сейчас через чёрный ход, задними дворами бежит навстречу своей сборной. И нам будет его уже не догнать.

– Зря ты так, – спокойно и уверенно отреагировал на это Николай Иванович, находящийся ещё под действием наполеоновского вторжения, – я ему верю, как себе.

– Ну, если ты ему так веришь, то стой тут и жди один.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Гена.

– Я, как старший группы, не могу вас отпустить. Будем ждать! Я что, тыщу ему просто так отдал, что ли?

– Почему просто так? Бренди, пиво – они денег стоят.

– Но не таких же. Я на эти деньги дома месяц бы пьянствовал.

– Так то ж дома, – стал подыгрывать мне Гена, – а здесь африканские наценки плюс местная экзотика. Никуда не денешься.

К моему великому изумлению из дома, в котором, как мне казалось, навсегда канули все надежды, вышел наш должник и направился прямо к нам.

– Ну, во! Что я вам говорил? – с воодушевлением воскликнул Николай Иванович и вынул свой кошелёк, чтобы положить причитающуюся ему купюру.

– Не меняют, гады, – с досадой произнёс тренер сборной Сенегала Вася.. – Десять минут уговаривал – нет и всё. Придётся идти в другой магазин.

Мы стали «нарезать» новые круги по пригородам Дакара и, наконец, вышли на довольно просторную улицу, где на возвышении стояла хижина, обложенная гофрированным железом. На её дощатой стене красовалась фанерная вывеска:

KAFE ТАО-ТАО

– Это то, что нам нужно, – с уверенностью сказал Вася. Ждите тут, я – мигом. Значит, тебе – тысяча, тебе – пятьдесят и тебе – двадцать пять. Правильно?

На этот раз мы молчали. Лишь Николай Иванович коротко кивнул головой.

– Вот видите, я всё запомнил. И делаю я это исключительно из чувства глубокой признательности ко всему вашему народу. Угости друга – приобретёшь двух. Сегодня я угостил троих. Значит, будет у меня много друзей. А главное – останутся приятные воспоминания. По этому случаю предлагаю сфотографироваться. Я вижу, у вас есть фотоаппарат, – и он указал на мой старенький «ФЭД».

Вася Бомбовоз тут же создал композицию: встал посередине, обхватил руками своих новых друзей Гену и Николая Ивановича, изобразил на лице широченную улыбку и кивнул головой, мол – снимай. Потом нас снимал Гена. Потом Вася ещё раз широко и приветливо улыбнулся и вприпрыжку побежал на взгорок менять свою крупную купюру, которая якобы лежала в его заднем кармане. Через минуту он скрылся в чёрной дыре распахнутой двери этого экзотического кафе.

Прошло пять, десять минут – Вася не появлялся. Из дверного проёма, зияющего абсолютной чернотой, стали появляться чёрные люди. Они выходили по одному с непредсказуемой периодичностью и в итоге составили внушительную компанию. Среди них выделялся малорослый пузан в красной расстёгнутой рубахе. Он что-то активно говорил собравшимся, поворачивая своё увесистое пузо то в профиль, то в фас, и изредка показывал пальцем в нашу сторону. Но эти жесты были лишними, все и так сосредоточенно смотрели именно на нас.

– Редкое явление в этих краях, – заметил я, – пузатый негр.

– Здесь что-то не то, – высказал своё мнение Гена. Ты как старший группы, Николай Иванович, должен сказать своё слово и принять решение: будем мы тут стоять и ждать твоего любимца или тихо ретируемся, пока нам не набили морду чёрные ангелы мщения.

Потому как всё уже оплачено за наш счёт. А быть главным действующим лицом кульминационной сцены мне чего-то не хочется.

– Похоже, здесь вся сборная Сенегала, – заметил я. – Только тренера чего-то не видно.

Николай Иванович сделал умное лицо и с категоричностью достойной Наполеона произнёс:

– Будем ждать!

– По-моему, ждать осталось недолго, – предположил Гена, – смотри, как активно машет рукой тот пузан. Уверен, он выпил не менее четырёх кружек пива. Они сейчас все спустятся с горки и отомстят за Васю Бомбовоза. Сдаётся мне, сказал он про нас что-то нехорошее.

– Тогда надо звать полицию, – сняв с себя наполеоновский флер, высказался Николай Иванович. Но каков Вася! Я ему так верил!

– Блажен, кто верует. Предлагаю больше никого не ждать, а медленно развернуться в каре и с достоинством удалиться. Полиции тут за десять вёрст не сыщешь. И хорошо ещё, если нас не начнут преследовать. Загонят в угол, точно. Мы же здесь, как в мышеловке. Куда идти? Куда бежать? Помощи от местного населения не дождёшься. Сюда, видимо, не принято заходить белым людям.

Мы так и сделали. Шум погони за нашими спинами пока не прослушивался. Отступление с занятых позиций тактически оказалось очень своевременным. Ещё минут пять, и знакомство с пузатым негром и его сообщниками из сборной Сенегала стало бы исторической неизбежностью.

– Если мы благополучно вернёмся на пароход, – предположил я, – предлагаю компенсировать Николаю Ивановичу потерянную сумму. Скинемся по триста франков, чтобы не было ему так обидно.

Гена тут же согласился. А пострадавший, которому частично возмещалась, казалось бы, навсегда утерянная сумма, корректно промолчал.

Самое неприятное в нашей ситуации было то, что мы не знали, куда идти. Улицы шли, произвольно поворачивая то влево, то вправо, то раздваиваясь, а иногда даже расходясь по трём разным направлениям. В таких случаях мы выбирали ту улицу, на которую указывал Николай Иванович, полагаясь на его предводительский дар. При таком непредсказуемом и хаотичном передвижении по неизвестным нам чёрным кварталам Дакара, вероятность прихода в отправную точку, где располагалось кафе «Тао-Тао», не исключалась.

Если люди в лесу, где свобода передвижения почти ничем не ограничена, ходят кругами, то в незнакомом городе замкнуть круг – обычное дело. И мы его замкнули. Опять на взгорке мы увидели уже известное нам кафе с зияющей чёрной дырой открытой двери. Правда, пузана с командой не было.

– Не зайти ли нам выпить по чашечке чёрного кофе? – предложил я, стараясь не выдавать своего сарказма.

– Слишком заманчивое предложение, чтобы на него согласиться, – не без юмора заметил Гена.

Николай Иванович помолчал, подумал и, наконец, сказал:

– Надо идти на пароход.

– Ну, вот тебе раз, – продолжил Гена в том же тоне, – ещё разгуляться не успели и уже на пароход.

– Теперь пойдём в обратном направлении, – добавил к сказанному Николай Иванович.

– Мысль, достойная великого полководца. Он хочет взять реванш за Ватерлоо – подойти к исходной точке с другой стороны и застать неприятеля врасплох.

– А может быть, ещё по пивку? – указал я в сторону злополучного кафе, в котором навсегда скрылся наш провожатый. Пошлём туда Николая Ивановича на разведку. Если всё нормально, он даст нам отмашку рукой. Возможно, Вася Бомбовоз сидит там и ждёт нас, чтобы отдать долги и ещё раз угостить пивом, а нашего предводителя ещё и стаканчиком «Наполеона».

– А если в кафе пузан со своей челядью? – всерьёз принял моё предложение Николай Иванович.

– Ну, у тебя социальные накопления не меньше. Два раунда, надеемся, ты продержишься. А там, смотришь, и мы подоспеем.

Николай Иванович посмотрел на меня с обидой, но тут же подобрел и сказал:

– Теперь буду умнее.

– Умнее Васи Бомбовоза всё равно не будешь

– По такому случаю предлагаю сходить в туалет, – вдруг заявил Гена.

И мы все, как стояли, повернувшись лицом к кафе «Тао-Тао», сходили в туалет. На окружающих это не произвело никакого впечатления. Здесь, в случае надобности, так делали все. Но самое удивительное, что тут же, как из-под земли, вылез продавец сомнительного перстня.

– Five hundred, – вяло промямлил он, – pure gold.

– Откуда он опять взялся, – удивился Николай Иванович, – и чего хочет этот шайтан?

– Пятьсот франков хочет за свой паршивый перстень. Начинал, кажется, с полутора тысяч. Ещё немного, и, мне кажется, он отдаст его бесплатно.

– У меня идея, – подняв вверх указательный палец, провозгласил Гена, – скажи этому проходимцу, что деньги у нас на пароходе. Он-то знает дорогу в порт. Пусть ведёт.

Я так и сказал:

– We have money, but it is on the vessel. If you want, come together.

Расчёт оказался верным. Продавец бодро повёл нас в известном ему направлении. Теперь уже мы еле поспевали за ним. Он то и дело оборачивался и, приговаривая, что пятьсот франков – это хорошая цена за настоящее золото, зазывно махал нам рукой, чтобы мы не отставали.

– Чао, кафе «Чао-Чао», – громко декламировал Гена, – теперь никогда не увижу тебя!

Последнюю фразу он почти пропел трагическим тенором.

Путь оказался не таким уж и длинным. Продавец уверенно вывел нас к цивильным кварталам Дакара, откуда мы и начинали своё маленькое и неудачное путешествие. Теперь мы и сами добрались бы до нашего судна, но соблазнённый предстоящей сделкой продавец перстня тащил нас туда, где у нас якобы лежали деньги.

– You are from Russian ship, – говорил наш ведущий, – I know. I like Russia. Your country is strong. Not so rich, but very strong. More stronger, than America.

– Откуда этот шибздик так хорошо аглицкий знает? – поинтересовался Николай Иванович, – чешет, как по-писаному.

– От верблюда, – коротко ответил Гена.

– В это верю. А я вот от человека не мог научиться. В школе семь лет втемяшивали, а кроме «ду ю ду» ничего не знаю. Способностей у меня нет, что ли?

– Каков учитель, таков и результат. А с другой стороны, это даже к лучшему. Знал бы ты чужой язык в совершенстве, могли бы и визу не дать. Сам знаешь, как у нас на это смотрят – появляется возможность к нежелательному общению. Поэтому я в личной анкете на всякий случай выбрал графу «Читаю и перевожу со словарём».

– Ну, так и переведи нам, что он там лопочет.

– Говорит, что знает, кто мы. И чистым сердцем любит русских людей. И знаешь за что? За то, что мы сильные. Наша страна, мол, не такая богатая, но очень сильная. Сильнее, чем Америка.

– Уверен, – задумчиво проговорил Гена, – если завтра Америка станет сильнее, он будет точно так же любить американцев.

Мы вышли к тому месту, где впервые повстречали Васю Бомбовоза и оторопели: именно там, в пыли запруженной людьми улицы сидел наш Вася. Он сидел, как ни в чём не бывало, вытянув левую ногу вперёд, а правую, согнутую в колене, обхватил двумя руками. На его лице блуждала отстранённая улыбка, как будто он накурился гашиша. Николай Иванович подошёл к нему вплотную, упёр руки в бока и уставился на него долгим немигающим взглядом. Но это не произвело на Васю ни малейшего впечатления. Взор его так же блуждал по не видимым простому смертному весям.

– Вася, это ты!? – хриплым взволнованным голосом почти прокричал Николай Иванович. Верни мне тыщу франков, сволочь!

Вася с трудом сфокусировал глаза на стоящем перед ним крикуне и ещё шире улыбнулся.

– Ты видишь? Он издевается надо мной. Я сейчас набью ему морду!

– А может быть, это не Вася, – сделал предположение Гена.

– Ну, как же не Вася! И джинсы те же, и рубаха, и мордуленция наглая.

– Свой в доску, – добавил я.

– Да они здесь все на одно лицо, – стал уговаривать Гена.

Николай Иванович стал приглядываться.

– Вася, подлец, ну скажи хоть слово! Или ты хочешь, чтобы я тебе харю начистил за твои проделки?

Вася даже глазом не моргнул.

– Или притворяется, или действительно не он.

Гена стал отводить Николая Ивановича в сторону.

– Не он, уверяю тебя. Но похож. Может быть, даже его родственник. Но не Вася. Сам видишь, не реагирует он на тебя. Конечно, если разыгрывает, то комар носа не подточит. Пойдём на пароход. Так спокойней будет. Всё равно здесь ничего не добьёшься. Компенсируем мы тебе потерю. Пусть это на его совести будет.

– Да какая у них, у басурманов, совесть!

– А ты так ему верил, – напомнил я.

Нас прервал продавец перстня:

– Problems? – спросил он.

– Soviet people don’t have problems, because we have an idea and we believe it[6].

– O! It is fine! Go to the ship[7].

Мы цепочкой стали выбираться из сутолоки торговых рядов. Впереди, как и прежде, шёл продавец перстня, за ним Николай Иванович. Мы с Геной замыкали цепочку. Мне почему-то захотелось оглянуться и, сделав резкий поворот головой, я увидел истинное лицо Васи Бомбовоза. Без всякого сомнения, это был бывший студент института Лесгафта. Ублюдочно закатив глаза к небу и раззявив в плачущей гримасе рот, он упёр большой палец в свой маленький, прижатый к лицу нос, и ладонью изображал летящую бабочку. Так он провожал своих «земляков». И я был уверен, что и этому жесту он научился у нас в Ленинграде. Об этом, конечно, я никому тогда не сказал.

Мы, наконец-то, добрались до нашего белого парохода и, поблагодарив продавца перстня за безупречный эскорт, стали подниматься по трапу.

– I wait you hear. Price is fix.[8]

– Что он говорит? – переспросил Николай Иванович.

– Говорит, что будет ждать нас здесь до посинения, пока мы не купим у него перстень по установленной цене.

– Хрен ему. Пусть ждёт теперь до отхода. А мы ему помашем ручкой.

Когда стемнело и по бортам включили внешнюю иллюминацию, мы с Геной вышли на палубу подышать свежим вечерним воздухом и полюбоваться издалека огнями Дакара. Продавец перстня всё так же стоял недалеко от трапа и, запрокинув голову вверх, с открытым ртом смотрел на стоящий перед ним научный лайнер. Заприметив нас, он стал подпрыгивать и махать руками, чтобы привлечь наше внимание. Видимо, догадавшись, что мы отказываемся покупать его перстень даже по заниженной цене, сенегалец, сложив ладошки рупором, прокричал:

– Only for you! Three hundred.[9]

– Представляешь? Начинал, кажется, с двух с половиной тысяч, – с удивлением заметил Гена, – может быть, в конце концов, он нам отдаст его бесплатно.

Продавец энергично потёр о цветастые шорты свой перстень и выставил его на вытянутой вверх руке для обозрения. Под лучами забортных прожекторов перстень действительно горел, как золотой.

– Three hundred – it is very chip![10] – кричал снизу продавец.

– Пойду, дам ему сто франков, – решил я вслух, – всё-таки он вывел нас из лабиринтов дакарской окраины. Поди знай, возможно, мы до сих пор блуждали бы там под водительством Николая Ивановича.

– Может быть, ты и прав, – согласился Гена.

Я спустился по трапу и протянул нашему сенегальцу потрёпанную купюру в сто западно-африканских франков. Сенегалец отшатнулся от неё:

– It is not good! My thing is much more expensive.[11]

– I give you only this money. More I haven’t, – сказал я, – and I don’t need your thing.[12]

По-видимому, наш сенегалец понял, что он не получит и этих ста франков, хотя я отдавал их бескорыстно.

– О’key! – вдруг согласился он, – only for you.[13]

Он быстро забрал у меня деньги и вручил мне массивный перстень, на котором была вытиснена не то муха, не то оса, обнимающая своими крыльями нижний обруч изделия. Этого я не ожидал и хотел, было, вернуть перстень, но сенегалец вдруг заговорил на непонятном мне наречии и стал отмахиваться руками, мол: всё-всё – сделка состоялась.

В каюте я застал Николая Ивановича. Он готовился к вечерней вахте и переодевался в робу.

– Ну, что, Николай Иванович? Не зря ты, видимо, ходил в увольнение и тратил большие деньги на выпивку. Зряшных трат не бывает. Считай, что вернулись к тебе твои денежки…

– Никак Вася объявился?!

Я протянул моему соседу под самый нос перстень с мухой:

– Твой! Носи на здоровье. Это тебе компенсация за увольнение.

– Не может быть! – воскликнул Николай Иванович. – Тот перстень?

– Он! За две с половиной тысячи. Устраивает?

Николай Иванович надел на безымянный палец перстень, повертел им в воздухе и спросил:

– А что это за басурманская муха тут выдавлена? Может быть, для русского человека знак нехороший?

– Не хочешь, не носи.

– Ладно, доедем до Ленинграда, отдам его на проверку. Ежели золотом окажется, переплавлю его себе на зубы.

– Золото-то вряд ли за такую цену. Он мне за сотню его отдал, хотя я и не просил. Так уж получилось.

В Ленинграде, куда мы пришли после четырёхмесячного плавания по экваториальным водам Атлантики в рамках международной программы АТЭП-74, Николай Иванович пошёл в ювелирную лавку, и там ему сказали, что его сенегальский сувенир весит 34 грамма и сделан из золота 585-ой пробы.

В следующем рейсе Николай Иванович красовался новыми вставными зубами. Они блестели не хуже того перстня, который всучили нам в Сенегале.

Я смотрю на давнюю фотографию: между мною и Николаем Ивановичем стоит улыбающийся негр. Он по-дружески обхватил нас за плечи и честными глазами уставился в объектив моего старенького «ФЭДа». Когда меня спрашивают, что это за симпатяга, похожий на американского актёра Эдди Мэрфи, я всегда отвечаю, что это наш «земляк» – Вася из Сенегала, окончивший институт имени Лесгафта, прекрасной души человек и свой в доску. Можно сказать, что благодаря этому Васе, человек, стоящий рядом с ним, осенью 1974 года вставил себе золотые зубы.

Боб & Кэтти

В начале семидесятых частенько заходили мы в Абердин – шотландский порт на берегу Северного моря. После месяца шатаний по зыбучим водам Атлантики город этот давал нам недолгий приют, где можно было посидеть в припортовом пабе с большой тиснёной кружкой «Гиннеса», эля или тёмного пива «Спешл». А потом походить по магазинам, отоварить свои небольшие деньги, купив себе или своим близким какую-нибудь заграничную вещицу.

Эта, на первый взгляд, незначительная история в упомянутом мной городе, которую я хочу здесь поведать, вряд ли произошла бы, окажись в нашем экипаже первый помощник капитана, он же – помполит. Должность помполита входила в штатные расписания всех советских судов с визированными командами численностью двадцать и более человек. Наш небольшой научный пароход, бывший рыболовный траулер водоизмещением всего-то 450 тонн, слава Богу, не входил в эту категорию, и мы были избавлены от докучливой политической опёки, из-за которой каждый твой шаг оценивался с точки зрения морального кодекса строителя коммунизма. Обязанности помполита нёс парторг нашего судна – старший гидролог Никанорыч, но он слыл своим человеком – сора из избы не выносил.

Боб, зачисленный в штат нашего судна вторым коком, совершал свой первый в жизни рейс. Ещё до захода в Абердин он показал себя с лучшей стороны – быстро привык к качке, готовил при любом крене, причём, готовил добротно и вкусно, всегда вовремя подавал на столы и даже в штормовую погоду умудрялся варить первые блюда. А это не всегда под силу и опытным поварам. Для этого нужно отмерить строго определённое количество воды, зафиксировать кастрюлю на плите специальными бортиками и вовремя прижимать крышку, когда судно резко подкидывало на волне. Иначе супец в один момент может выплеснуться на палубу или, того хуже, ошпарить стряпающего.

Боб оказался самым молодым членом экипажа. Перед рейсом он получил повестку в военкомат, но неожиданный выход в море временно спас его от неминуемой службы. Его предстоящий рейс был всего-навсего трёхмесячной отсрочкой. Он прекрасно понимал, что отсрочка эта – подарок судьбы, возможность посмотреть мир. А мир, как говаривал наш парторг Никанорыч, – это открытая книга, пролистать которую дано не каждому. И Боб переворачивал только первую её страницу.

Все отметили в нём человека лёгкого, я бы даже сказал, весёлого нрава. В руках у нашего нового кока всё спорилось. Камбуз освоил быстро. Уголь для топки плиты с картошкой не путал. Технологию приготовления блюд знал назубок. Не зря с отличием закончил поварское отделение ШМО[14]. Был он худощав, но скроен ладно. Рост имел средний. Голова ровная, коротко подстриженная, глаза несколько округлой формы и в то же время ироничные, нос прямой, не выделяющийся, губы пухлые и над ними – чёрные, редкие кадетские усики.

В экипаже его приняли, а старпом по-отечески благоволил к нему: часто хвалил за вкусную еду, подбадривал в трудных ситуациях, любил поговорить с ним «за жизнь». Старпом был уже в годах. По отношению к молодым членам экипажа нередко обращался «сынок», а к Бобу так и подавно.

– Сынок, – говаривал он, придя на обед, – чего ты нам сварганил сегодня?

– Суп «рататуй» и макароны по-скотски, – отвечал Боб гормональным баритоном, – а на третье, как всегда, компот из сухофруктов с бромом.

Боб быстро перенял морские фразеологизмы и к месту ими пользовался.

– Палец в рот ему не клади, – радовался старпом, – первый раз в море, а будто сто лет уже «мариманит». Молодец!

Боб жил в самой привилегированной каюте рядового состава – каюте мотористов. Она располагалась в кормовой части под главной надстройкой, где меньше всего качало, – своего рода эпицентр относительной стабильности, вокруг которого происходили мотания в пространстве всех других частей нашего валкого судна. Эта четырёхместная каюта в условиях очень ограниченного судового пространства считалась роскошью, поскольку даже некоторые представители из научного отряда жили в носовом шестиместном кубрике. Роскошь состояла ещё и в том, что до места работы – рукой подать. С горшка на работу, как любил говаривать наш «дед».

Единственным недостатком являлась повышенная шумность. Шумность исходила от машинного отделения, находящегося сразу за железной переборкой, где постоянно крутились на полных оборотах два дизеля: главный, приводящий в движение гребной винт, и вспомогательный – для динамо. Один из двухъярусных коечных блоков мотористов как раз прилегал к машинному отделению. А тонкая металлическая перегородка, разделявшая эти смежные помещения, представляла своего рода мембрану, усиливающую грохот дизелей. Спать рядом с этой перегородкой равносильно тому, как если бы по ней, как по наковальне, постоянно и одновременно стучали кувалдой и молотком. Кувалда – это главный двигатель, молоток – вспомогательный. Мне и Бобу (ему уступили место, считавшееся «привилегией» первого рейса) как раз и довелось коротать часы ночного отдыха рядом с этой наковальней. Времена относительного спокойствия наступали лишь в периоды заходов в порты. Тогда отключалась кувалда, и оставался только молоток.

Со временем мы, конечно, привыкли к этой стукотне. А лично я привык настолько, что первые дни на берегу в тишине просто не мог заснуть, и непродолжительный сон накатывал только тогда, когда под окнами проходил тяжёлый МАЗ[15].

В столицу графства Эбердин мы вошли на полной воде. По-другому в порт войти невозможно, поскольку приливно-отливная зона в тех местах достигает нескольких метров. В дельте реки Ди были устроены специальные доки, отделённые от Северного моря шлюзами, по верхней кромке которых проходили арочные переходные мосты. Наш пароход встал в большом закрытом доке, отделанном по краям серо-синим гранитом.

В город пошли втроём: старпом, Боб и я. Принципа группового увольнения на берег, несмотря на все наши вольности, капитан отменить не мог. Послаблением было только одно – группы подбирались сами, кто с кем хотел, а не принудительно, как требовала партийная инструкция, что для тех времён считалось большой вольностью.

Первым делом мы зашли в портовую таверну «Нью Инн». Там за столиками уже сидела половина нашего экипажа, потягивая из высоких стеклянных кружек эль или ирландский «Гиннес».

У молодой улыбчивой официантки, подошедшей к нам без заминок, мы тоже заказали «Гиннес».

Через пять минут на специальных картонных кружочках появились три кружки из толстого стекла с очень тёмным содержимым. Жареный ячмень, из которого готовят это пиво, делает его почти чёрным, а обязательная густая шапка желтовато-бурой пены создаёт очень респектабельный контраст с основным продуктом потребления. Тёмный тягучий напиток можно было и пить, и есть одновременно, настолько он был густым и насыщенным.

– Да-а, такого пивка у нас не попьёшь, – слизывая с пухлых славянских губ сугубо шотландскую пену, проговорил довольный и улыбающийся Боб.

– Пиво отменное, – подтвердил я, – но зато у них космических кораблей нет.

– И воблы, – добавил старпом.

– Это точно, – подтвердили с соседнего столика. – А я всё думаю, чего не хватает? – Воблы!

– Воблу будешь дома есть с «Жигулёвским», – наставительно заметил старпом, – а здесь жуй солёный арахис с «Гиннесом». Как, сынок, – повернулся он к Бобу, – нравится здешняя капиталистическая жизнь?

– Скучно здесь, по-моему, – отозвался Боб, – как-то всё очень размеренно, морду уж точно никто не набьёт.

– Это точно, – прозвучал тот же голос из параллельной компании, – и девки у них никакие – тонкие да мелкие. Не женился бы ни на одной. Вот только «Гиннес» у них и хорош, а остальное так – лабуда.

После таверны мы направились в город. Боб и я решили расширить свой гардероб – купить себе если не шотландскую юбку, которую здесь называют «килт», то хотя бы приличные штаны из синтетической ткани и свитер из местной овцы. Мы остановились у витрины небольшого магазина, в которой были вывешены, наверное, все продаваемые вещи. К каждой вещи прицеплен ценник с ценами в гинеях. Мы долго не могли перевести их на фунты, пока за спиной не услышали голос:

– Гинея есть немножко дороже фунта, но здесь можно торговаться.

Мы повернулись и увидели девушку совсем небольшого роста, с приятным и в то же время совершенно обыкновенным лицом. Короткие волосы, гладко расчёсанные на две половины, только-только прикрывали уши. На ней было застёгнутое на все пуговки коротенькое пальтишко тёмно-серого, почти чёрного цвета. Её миндалевидные глаза, по-детски удивленные, внимательно разглядывали нашего молодого кока.

– Сынок, к тебе обращаются, – подсказал старпом.

– А Вы кто? – неожиданно спросил Боб.

– Я Кэтти, – ответила девушка, – живу в этом городе, русский учу давно. Вы из России? Моряки? Я вам могу чем-то помочь?

– Катя?! – удивился Боб, – да ещё в Абердине! Это здорово! Конечно, мы русские моряки, и нам нужна помощь. Мы ничего не петрим в ваших ценах.

– Петрим? – переспросила Кэтти.

– Ну, да! Не понимаем, дорого это или наоборот. Помогите нам, Катя.

– А как вас зовут?

– Меня – Боб. Это – Палыч, – указал он на меня, – а это наш старпом Валентин Сидорыч.

– Я так и думала…

– Что думала? – не понял наш молодой кок.

– Что тебя зовут Боб. А это твой отец? – кивнула она на старпома.

– Почему отец? – зычно захохотал названый сын.

– Это потому, что тебя «сынком» обозвал, – догадался старпом.

Мы все засмеялись.

– Ну, сынок, похоже, приглянулся ты этой англичанке. Глаз с тебя не сводит.

– Да и Боб, гляди, зацвёл, – сказал я на ухо старпому.

Боб с подачи Кэтти приобрёл себе плотный, рябой шотландский свитер, а я белые териленовые штаны, которые, как уверяла хозяйка магазина, никогда не мнутся. Она с остервенением мяла их в руках, но они всё равно принимали безупречную гладкую структуру.

– Штаны явно не для нашего климата, – сделал заключение старпом, – а в Рио-де-Жанейро у нас заходы не планируются.

– Зато практические, и летом хорошо, – заметила наша новая знакомая.

– Практичные, – поправил её Боб.

– Я русский знаю не идеально, – смутилась Кэтти.

– Нет-нет, – запротестовал наш повар, – что Вы! Если бы я знал так английский… Вы же говорите почти без акцента.

Мы всей компанией пошли по узкой, идущей вверх улице, и маленькая Кэтти стала объяснять нам то, о чём мы даже не догадывались:

– Английский язык в Шотландии вам не поможет, хотя он официальный. Здесь говорят на шотландском. Это такая разновидность английского, с добавкой древнего кельтского. А ещё севернее говорят на гаэльском – языке кельтских шотландцев. И вообще вы неправильно произносите слово Шотландия. Истинный шотландец может обидеться. Никогда не говорите Шотлэнд. Это означает – земля низкорослых людей. Правильно будет Скотлэнд – Скотландия. Земля скоттов. Они пришли сюда из Ирландии ещё в пятом веке. Это очень воинственные и упрямые люди. Мы унаследовали их черты. Не хотим чужого влияния, даже английского. У нас и фунт свой, и флаг, и церковь, и одежда, и кухня…

– Кухня? – оживился Боб, – это по моей части.

– Ты кук?!

– Нет, я боб, – пошутил Боб. – Но мне интересно, что в вашей кухне особенного?

– Шотландцы любят баранину и пареную репу.

– А чего тут особенного? Проще пареной репы ничего не бывает.

– А я всё-таки советую попробовать наш «хаггис». Это блюдо из бараньих потрохов с большим количеством овощей. Очень вкусно.

– И запивать его надо обязательно пивом, – добавил я, – тогда будешь толстый и красивый.

– Этого я не говорила, – заметила Кэтти, рассмеявшись.

– А чай с молоком тоже шотландское изобретение? – поинтересовался Боб.

– Это придумали ленивые англичане. Они добавляют в чай молоко не из-за вкуса, а по другой причине.

– Интересно, интересно! Что же это за причина?

– Причина очень банальная. Чай с молоком не пачкает кружку, поэтому её проще и легче потом мыть.

– Гениально! – восхитился Боб.

Кэтти неотвязно шла за нами, вернее, рядом, и рядом именно с Бобом. Они как бы привыкали друг к другу, изредка касаясь плечами, и так же изредка поглядывая друг на друга.

– Если пойти по этой улице, – маленькая шотландка показала рукой вправо, – можно выйти к университи оф Абердин – Абердинский университет. Он очень знаменитый. Построен ещё в пятнадцатом веке. В нём почётными ректорами были Черчилль и Карнеги.

– Черчилля мы знаем, – проявил эрудицию Боб, – Карнеги не знаем.

– Карнеги – известный миллионер-филантроп. Но я знаю, вы не очень любите миллионеров.

– Это точно, – подтвердил наш молодой эрудит. – А за что их любить?

– Любить надо всех людей, – глубокомысленно ответила Кэтти, – и, главное, жалеть.

По радиусной улице, поднимавшейся плавно вверх, мы вышли в район старого Абердина, где нас встретила сплошная гранитная готика. Длинному зданию университета, казалось, не было конца.

– Университет принимает каждый год около тысячи студентов из разных стран, – стал объяснять наш добровольный гид, – но русских здесь точно нет. Я тоже учусь в университете. Моя специальность молекулярная биология.

– Это что-то очень сложное? – предположил Боб.

– Зато очень интересное.

– Здесь всё интересно, – согласился Боб, – и уже не так скучно, как показалось вначале.

– Вам очень повезло, что вы зашли именно в Абердин. Это очень старый и красивый город. Называют его гранитной столицей Шотландии. В своё время здесь была резиденция шотландских королей. Сейчас я их всех не помню.

– А почему «гранитная столица»? – поинтересовались мы.

– Рядом с городом есть гранитные карьеры. Из них берут гранит для постройки зданий. Все дворцы, церкви, университет и многие дома построены из этого гранита. Даже улицы им укладывали. В портовых районах можете это увидеть. Этот камень на солнце становится светло-синим.

В старом городе мы набрели на магазин забавных вещей и предметов для всякого рода проказ. Пожилой хозяин с удовольствием демонстрировал нам разные фокусы и подначки. Бобу приглянулась пластмассовая яичница-глазунья, по виду совершенно не отличавшаяся от только что приготовленной.

– Завтра же подложу её на завтрак Никанорычу, – обрадовался он, – то-то будет смеху. Он её солью посолит обязательно, перчиком поперчит и начнёт, бедолага, ножом резать. А она не режется… А желудочный-то сок выделяется, слюна течёт…

– Боб, ты настоящий садист, – заметил я незлобиво.

– Но согласись, хохма отменная.

– Ты ему вместо пластмассовой яичницы, – предложил старпом, – купи лучше вот эту резиновую гадюку, свернувшуюся кольцом, и подложи в тарелку на завтрак. – Смешнее будет…

– Ну, тогда он меня точно убьёт, – заключил Боб.

Хозяин, заметив наш неподдельный интерес к его товару, открыл разноцветную коробочку и, с видом доброго волшебника, произнёс:

– Абсолютли нью гуде!

– Катя, что он сказал? – обратился Боб к нашей новой знакомой, стоящей рядом с ним.

– Он сказал, что это совершенно новый товар.

Продавец вытащил обычную матовую лампочку и с видом факира, расточающего чудеса, ввернул её в настольный светильник у старинного кассового аппарата. Лампа не загорелась.

– Что, он хочет всучить нам перегоревшую электрическую лампочку? – удивился я.

– На этом, видно, фокус не кончается, – предположил Боб. – Катя, как ты думаешь, что за этим последует?

Кэтти недоумённо подняла тонкие брови и пожала плечами. Это вышло так наивно и по-детски, что Боб рассмеялся и тут же констатировал:

– Катя, мне кажется, что тебя очень легко разыграть.

Она кивнула головой, а тем временем продавец-факир выкрутил лампочку и с силой кинул её на пол. Наша молодая шотландка зажмурилась, но лампочка не разбилась.

– Ит из бэд балб, – произнёс он, поднял её с пола, и через какое-то мгновение лампочка загорелась у него в руках.

Нас это очень удивило. Мы зааплодировали. «Факир» был вне себя от восторга. Лицо Кэтти сияло от удовольствия.

– Олл сикрит ин зис ринг, – сообщил ещё не отошедший от успеха продавец. Он снял со своего мизинца маленькое металлическое колечко, протянул его Бобу и стал что-то долго объяснять.

– Катя, я ничего не понимаю, что он хочет?

– Я поняла так, что внутри лампочки спрятана батарейка, через кольцо идёт ток и зажигает внутри маленькую лампочку.

– Хочешь попробовать? – предложил Боб. – Давай руку, я одену колечко.

Кэтти выставила руку с растопыренными пальцами, и Боб под звуки туша, который мы все исполнили на губах, надел металлическое колечко на безымянный пальчик Кэтти. Продавец показал, куда нужно приложить это колечко на цоколе лампы, чтобы она загорелась. Кэтти была счастлива. У неё в руках горела электрическая лампочка, она подняла её над головой, и мы все ещё раз дружно и громко захлопали в ладоши.

– Катя, это тебе, – категорически заявил Боб и расплатился с довольным продавцом за яичницу и лампочку.

Мы вышли из старой части города, пересекли главную улицу Юнион-стрит, миновали большой магазин Марк энд Спенсер, и Кэтти повела нас в пригородную часть, где расположены парки и ботанические сады. Навстречу нам попался настоящий «скотт» в зелёном добротном пиджаке с замысловатой эмблемой на нагрудном кармане и небольшой меховой сумкой, перекинутой через плечо. Вместо ожидаемых брюк, на нём мерно покачивалась клетчатая шотландская юбка. Он шёл очень гордо и независимо, глядя далеко вперёд тем отстранённым холодным взглядом, каким обычно смотрят львы или тигры. Свой чеканный профиль шотландец в юбке пронёс мимо нас так, будто он шёл по Великой Пустыне одиночества. Поскольку Кэтти почувствовала, что шотландец заинтересовал нас, она стала пояснять:

– Это очень дорогая одежда и одевается редко. Может быть, сегодня у него день рождения или другой праздник. Килт, или юбка делается из специальной ткани «тартана». Их тысячи видов. Цвет ткани, ширина и окраска клетки – всё неповторимо. Не изменяется только крой: тридцать две складки ровно по пять ничей в ширину.

– Ничей? – переспросил Боб.

– Да-да – ровно пять ничей.

– Дюймов, – пояснил старпом.

– Если растянуть её в длину, будет семь-восемь ярдов. Такая юбка может стоить около тысячи гиней.

– А зачем столько складок? – спросил я в полном недоумении.

– Килт должен быть тяжёлым. Если подует ветер с Северного моря, килт не должен задираться вверх или развеваться, как флаг.

– Достоинство стоит денег, – сделал заключение старпом, – особенно, если забыл надеть трусы.

Боб не на шутку рассмеялся, стал приседать и хлопать себя по коленям:

– Представляю себе шотландца с поднятой от ветра юбкой!

– Это совершенно исключено, – серьёзно заметила Кэтти.

Она так органично вписалась в нашу группу, что мысленно мы уже считали её членом экипажа. Без неё наши знания об Абердине не простёрлись бы дальше магазина Си энд Эй или таверны Нью Инн, заходи мы сюда хоть сто раз.

Старинные готические соборы с прилегающими к ним такими же старинными кладбищами очень часто попадались на нашем пути. На этих кладбищах можно было наблюдать отдыхающих шотландцев обоего пола. Причём отдыхающих именно на каменных плитах старинных надгробий. Я обратил внимание на женщину, сидевшую, как в шезлонге. Она вытянула ноги, оперлась спиной на слегка покосившийся мрамор плиты надгробного памятника и, закрыв глаза, возможно, возносила молитвы к Всевышнему о похороненном здесь дальнем родственнике. Конечно, это оригинальный способ чтить отошедших в мир иной, но, возможно, местная пресвитерианская церковь допускает такое, и именно таким образом происходит общение с миром духов.

– Это собор четырнадцатого века Сент-Макар, – пояснила Кэтти, – один из самых известных. – А рядом капелла Королевского колледжа.

– Получается Святой Макар, – перевёл старпом. – Святых в школе мы не проходили. Я только святителя Николая и знаю – покровителя моряков и путешествующих. И то благодаря бабке.

Мы вышли в район парков с коротко подстриженными газонами. Кэтти тут же объяснила, что по газонам можно ходить и даже лежать на них. После чего Боб зашёл на траву, лёг под колумбарий и пригласил нас со старпомом, чтобы Кэтти сфотографировала «всё это безобразие», – так он выразился.

– Ведь не поверят у нас в Союзе, что на траве в парке можно валяться. Точно? Не поверят! – восхищался и одновременно возмущался он. – А я им фотку в нос – бац! Нате, смотрите! Без вопросов. Всё честно, правдиво и, главное, – доказательно.

– Боб, а можно я тебя одного потом буду фотографировать? – спросила Кэтти.

– Ну, конечно, Катя, – отреагировал Боб, – тебе всё можно.

– А фото ты мне вышлешь?

– С этим будет заминка, – прокомментировал старпом, – у нас переписка с капиталистическими странами возбраняется. Письмо вряд ли дойдёт.

– Это плохо, – опечалилась Кэтти.

– Не грусти, Катя, – улыбнулся Боб, – время летит быстро, как-нибудь зайдём ещё раз в Абердин, и я тебя разыщу.

– Правда? – с надеждой в голосе спросила наша абердинка.

– Вот только три года отслужу и опять приду на наше судно. Абердин у нас, считай, второй порт приписки. В летние месяцы только сюда и заходим.

– А первый порт?

– Первый – Ленинград.

– Я слышала – красивый город.

– Очень! Жаль нельзя тебе его показать.

Мы гуляли по паркам, по скверам, по пригородным районам с типичной для Шотландии застройкой для среднего класса, где каждый домик, представляющий как бы маленький замок, лепился вплотную к соседнему домику.

– Эти дома очень небольшие, – поясняла Кэтти, – но обязательно двухэтажные. Шотландцы могут спать только на втором этаже, там у нас обязательно спальня.

– О! – удивился Боб, – и я сплю на втором этаже. У нас койки друг над другом стоят: Палыч на первом, я на втором.

– Тогда считай, что ты уже шотландец, – пошутила Кэтти и чему-то грустно улыбнулась.

– А что, Боб, надень на тебя килт, вязаные гольфы с кисточками, – стал подтрунивать я, – дай в руки волынку – настоящий шотландец будешь.

– А и то верно, – согласился старпом, оценивающе поглядев на своего подопечного.

– Катя, ты согласна? – тоже шутливо спросил Боб.

– Я согласна, – покорно произнесла шотландская девушка.

– Боюсь только, – продолжил старпом, – если мы скинем всю свою валюту, которую здесь получили, на половину килта твоего не хватит.

– Я добавлю, – включилась в нашу импровизированную игру Кэтти.

Ближе к ужину мы «взяли курс» на порт. Близилось время расставанья. Боб и Кэтти шли рядом и о чём-то беседовали.

– А не накормить ли нам проголодавшуюся шотландку ужином, – предложил Боб, – я думаю, она это заслужила.

– Очень своевременно, – заметил я. – А она согласна?

– Согласна, – ответил за неё Боб.

– Вопрос, согласится ли капитан, – добавил старпом мне на ухо, – представитель чужой страны на борту, да ещё женщина. Сам знаешь.

Когда капитану объяснили ситуацию, он вышел навстречу и, ступив на трап, подал руку маленькой шотландке.

– Welcome on our corsair’s ship[16].

– Она прекрасно говорит на русском и уже имеет своего рыцаря, – предупредил старпом.

– И кто же этот рыцарь?

– Боб.

– Достойная кандидатура.

В кают-компании, самом большом помещении на нашем судне, расположенном в закруглённой по радиусу корме, уже стояли накрытые столы. На ужин подавали суп-харчо и абердинские сосиски с картофельным пюре. А сразу после ужина нашей гостье предложили остаться и посмотреть вместе с экипажем художественный фильм «Юность Максима». Импровизированный зал находился в той же кают-компании.

Когда Боб провожал юную шотландку на причал, она молвила:

– Хорошая песня в том фильме: «Крутится-вертится шарф голубой». Так, кажется?

– Крутится-вертится над головой, – продолжил Боб.

– Крутится-вертится, хочет упасть, – уже пропела Кэтти.

– Кавалер барышню хочет украсть.

Чуть помедлив, она решительно произнесла:

– Боб, укради меня. Посади на свой белый корабль и увези куда-нибудь.

– А как же Шотландия, Абердин, университет?

– О Шотландии я буду вспоминать в своих снах.

– Жаль, что ты живёшь так далеко.

– Но у нас впереди ещё два дня? А это – целая вечность.

– Всего один, – поправил Боб, – а это уже половина вечности.

– А ваш старпом говорил, что у вас три дня стоянки.

– Завтра я работаю на камбузе. Надо отпустить в город старшего кока. Мне и так поблажку дали – два дня увольнения в первом моём иностранном порту.

– Ты завтра работаешь куком? Тогда я приду тебе помогать. Сделаем какое-нибудь шотландское блюдо. Ты согласен?

– Я-то согласен. Разрешит ли капитан?

– Я его уговорю, – весело сказала Кэтти.

Она мимолётно коснулась пальцами щеки своего юного провожатого и быстро пошла, а потом почти побежала, стуча каблучками своих маленьких туфелек по сизому граниту приютившего нас дока. У арочного моста шлюза она обернулась, помахала рукой и крикнула в ночь:

– До завтра, Боб!

На следующий день Боб заступил на камбуз и, как было задумано, на завтрак жарил яичницу. Нашему гидрологу Никанорычу он готовил сюрприз – резиновый муляж. С Никанорычем у него сложились особые отношения: одновременно и дружеские и какие-то ёрнические. Подтрунивания и шутки входили в основной арсенал этих отношений. И Боб решил выкатить совершенно неожиданный шар – гуттаперчевую яичницу, купленную накануне. Об этой шутихе знали только мы со старпомом.

Когда к раздаточному окну камбуза подошёл Никанорыч, Боб подсунул ему на тарелке глазунью, очень похожую на настоящую, а сам на всякий случай ретировался подальше от заранее предсказуемой реакции избранной им жертвы. Однако сценарий пошёл по другому руслу. Наш гидролог долго смотрел на свою яичницу, потом сказал:

– Какая-то она не такая. Старая, что ли?

– Никанорыч, сам ты старый, – раздалось с соседнего стола, – очки надень, да посмотри, как следует – яичница, как яичница.

– Нет, что-то здесь не то.

Он потрогал её вилкой, потом пальцем.

– Холодная! Холодную яичницу мне подсунул! Боб! Что же это ты парторгу вчерашние заготовки даёшь? Хочешь, чтоб я тебе характеристику испортил. Бисов сын, где ты есть?!

Никанорыч заглянул на камбуз – пусто.

– Наверное, к вчерашней невесте побежал, – добродушно пошутил он. – Ладно. Сковорода, смотрю, горячая – щас мы яешню эту пропечём с двух сторон. Всё равно глазунью я недолюбливаю.

Никанорыч сбросил свою яичницу в раскалённую сковороду, и она тут же стала скукоживаться, чернеть и чадить. Из камбуза повалил едкий зловонный дым, из которого, как из чистилища, вывалился наш парторг.

– Что же это такое творится? – протирая глаза и откашливаясь, хрипел он. – Чем хотел накормить меня этот бисов сын?

Боб, почувствовав неладное, быстро объявился на месте события. Такой развязки он, конечно, не ожидал и, чтобы как-то себя реабилитировать, геройски бросился в задымленный камбуз, подхватил подолом фартука чадящую сковороду и выволок её на открытую палубу.

– Боб, скажи мне честно, – допытывался Никанорыч, – чем ты хотел меня отравить?

– Сюрприз это, – оправдывался Боб, – сюрприз из Абердина.

– Да, сюрприз не слабый, век буду помнить.

– Не обижайся, Никанорыч, не по тому сценарию всё пошло.

– А какой же тогда настоящий сценарий? Заворот кишок, что ли?

Наш уязвлённый гидролог долго не мог понять, что за эксперимент учинил над ним Боб, и отошёл только тогда, когда неудачный экспериментатор сделал ему его любимый омлет из четырёх настоящих абердинских яиц.

– Больше так не шути, – нравоучительно говорил он, наворачивая за обе щеки омлет. Другой бы обиделся. В каждой шутке должна быть мера. А придумал ты, конечно, здорово. Теперь иди, драй сковороду, герой.

– Непонятно, кто над кем подшутил? – рассуждал Боб, выскребая ножом намертво прилипший к чугуну пластик искусственной яичницы.

Не успели мы отойти от происшествия, как послышался голос вахтенного матроса:

– Боб! К тебе тут пришли. Выходи встречать.

У трапа стояла Кэтти. Завидев Боба, она так ясно улыбнулась, что мир будто озарился солнцем. Хотя над доками висела кисея неразрядившегося тумана. Боб расставил руки, как для вселенского объятья:

– Заходите к нам, миссис Абердин. Мы все рады Вас видеть. А особенно я.

Он помог ей перейти по короткому деревянному трапу и обрадовал новостью:

– Я уже говорил с капитаном. Он даёт тебе добро присутствовать на борту нашего «лайнера». Сегодня я целый день на камбузе. Могу предложить место помощника.

– Тогда будем готовить тэттис. Хорошо, Боб? Это очень просто: нужен картофель, мясо и овощи.

– Это как раз то, что у нас в изобилии.

– А на десерт будет шоколадный пудинг.

На камбузе ещё стоял дух сгоревшей абердинской яичницы. И когда Боб поведал все перипетии неудавшейся шутки, Кэтти залилась смехом, явно не свойственным предкам суровых кельтов.

– Боб, ты, наверное, неудачник. Признайся. Но тебе тогда обязательно повезёт в любви.

– Боюсь, что и здесь мне не повезёт, – признался Боб с ироничной улыбкой на устах.

Он ласково посмотрел на Кэтти, потом, как бы опомнившись, энергично потёр руки и произнёс:

– Ну, что ж, приступим!..

На обед нам подали тушенное с картофелем мясо, обложенное овощами, и манно-шоколадный пудинг. Когда капитан узнал название съеденного блюда, то стал про себя рассуждать:

– Тэтис, тэтис, – что-то мне напоминает. А! – вдруг встрепенулся он, – миллионы лет назад было такое море, от которого и пошли все моря да океаны. Так что, где бы ты ни находился: в Индийском ли, в Тихом, или у себя на Балтике, – всё равно ты находишься в море Тэтис. Наверное, древние шотландцы знали что-то об этом, раз своё блюдо так назвали.

– А шоколадный пудинг тоже шотландский? – спросил матрос-рулевой по прозвищу Полковник.

– Какой же, по-твоему, – заявил старпом, – сама Кэтти делала.

– Я почему-то думал, что пудинг – это вообще порода собак такая.

– Пу-у-у-динг, – протянул старпом, – пудель, а не пудинг.

Наш второй штурман Акимыч, который стоял ходовую вахту с Полковником, постучал указательным пальцем по столу и строгим голосом произнёс:

– Полковник, ещё один такой прокол, понижу до лейтенанта.

Но как бы ни пикировались между собой наши мужественные моряки, все были благодарны Бобу и Кэтти за обед, приготовленный в духе шотландской национальной кухни.

– А не зачислить ли нам Кэтти в штат помощником повара? – предлагал Никанорыч. – Есть там у нас вакансии али нет?

Все понимали, что это шутка и что «ковчег», уготовленный нам, не принимал на борт посторонних, и что случайное появление в нашем вынужденном затворничестве маленькой шотландки являлось для нас своего рода подарком, светлым лучиком в суровых морских буднях. А Боб и Кэтти понимали это особенно, и, когда они накормили команду ужином и освободились от дел, капитан отпустил их вдвоём на берег.

– Пускай погуляют, – сказал он, – группа из двух человек укладывается в данные мне инструкции. Или я ошибаюсь?

– Законно, – подтвердил Никанорыч, – никто возражать не будет.

Вернулся Боб поздно – в первом часу ночи. Город стоял в сонном оцепенении. Тишина обволакивала застывшие, как на картине, доки, в которых скромно притулился наш маленький пароходик.

Боб пришёл молчаливый и задумчивый – с какой-то внутренней подсветкой, которую выдавали глаза и лёгкая полуулыбка. Он рассказал нам, что они с Кэтти ходили в синематограф на американский фильм «Грязная дюжина». Фильм был про войну. Зал почти пустой. Они ели мороженое под непрекращающиеся мужские перебранки и автоматные очереди на экране. Других фильмов, к сожалению, в тот вечер не было.

– Чапаева на них нет, – сделал заключение Боб, – он бы их шашечкой всех порубал на котлеты.

– А как твоя Кэтти? – спросил дежуривший у трапа Полковник. – Проводил?

– Сначала я довёл её до дома, потом она меня до дока. И так три раза подряд. В конце концов, настоял, что провожаю я. Она живёт в таком же двухэтажном домике, какие мы видели на окраине города. Прелесть, что за домик.

– Ты хотел, верно, сказать Кэтти, а не домик.

– Катя вообще – мечта. Чего уж тут скрывать.

– Боб, ты сейчас похож на шотландского «лыцаря», – сделал ему комплимент Полковник, – вот честное слово.

– Верю, – отозвался на это Боб, – сейчас бы мне не спать идти, а ринуться на поля ристалищ, чтоб добыть в боях славу и снискать любовь своей избранницы.

– Да она тебя и так полюбит, – махнул рукой Полковник.

– Полюбит, не полюбит – завтра отход и останутся одни воспоминания.

Боб жалостливо и неопределённо вглядывался в мутный силуэт города:

– Полковник, хочешь, я за тебя здесь подежурю?

– Иди спать, «лыцарь». Завтра тебе ещё целый день гулять. Ночуй спокойно. А я охраню твой сон от наглых происков имперья-листов.

На следующее утро Кэтти не пришла. Боб ушёл в увольнение вместе со старпомом, и я не видел его до обеда. В полдень мы с Полковником решили выйти к побережью Северного моря. На пляже в летнем кафе мы увидели их группу: Валентин Сидорыч, Боб и Кэтти. Мы помахали им рукой, сели рядом на гранитный парапет, и я послал Полковника за «Колой». Более крепкие напитки на пляже не продавали. Поэтому Полковник долго плевался, называл фирменный американский напиток чернилами, а я в это же самое время выяснил, что Кэтти появилась неслучайно. Они с Бобом договорились ещё вчера о встрече именно здесь – на побережье. В тот день светило скупое солнце, серые волны катились на песчаный пляж, умеряя свой бег на старых свайных волнорезах. Между волнорезами несколько местных серфингистов, облачённых в гидрокостюмы, пытались поймать гребень довольно жидкой волны, катящейся с дальних просторов Северной Атлантики. Я подбил нашего старпома отпустить погулять нашу молодую парочку по долам и весям.

– Чего им сидеть тут, как привязанным, – сказал я, – пущай погуляют вдвоём напоследок. Сегодня, чай, отход у нас.

– Боб, ты не против? – спросил Сидорыч. – Но только до девятнадцати нуль-нуль. Уходим по полной воде. Потом шлюзы закроют. Так что не опаздывай.

– Всё будет оки-доки, – сказал Боб, – спасибо за доверие.

Он взял Кэтти за руку, и они не спеша пошли вдоль прибрежной полосы, омываемой ленивой волной. Море дышало холодным накатом – отголоском начинающегося прилива. Свежий ветер с северо-востока не студил, но и не согревал. Отпущенные погулять медленно передвигались по укатанному водой, почти безлюдному пляжу. Боб иногда взмахивал руками, как птица крыльями, останавливался, принимал позы, видимо, соответствующие тому, о чём он там говорил. Пантомима их шага и телодвижений напоминала некий танец, название которому ещё никто не придумал. Фигурки удалялись, становились всё меньше и меньше, превращаясь в одно целое, растворяясь во вселенной.

– Хотел бы ты, Сидорыч, вернуться в молодость? – спросил я старпома.

– А чего мне туда возвращаться? – старпом высоко поднял свои кустистые брови. – Нужды особой не вижу. Молодость влюбчива, но бестолкова, смотрит вовне. Старость же имеет мужество заглянуть в бездны внутреннего я. А это, доложу я тебе, вещь особая. Это подарок от прожитой жизни. И не каждый его ещё получает. Всё зависит от того, как ты прожил свою жизнь. Другому дай заглянуть в себя – ужаснётся, с ума сойдёт. Правда, Полковник?

– Зачем заглядывать, – отреагировал тут же Полковник, – коли страшно. Живи себе, как знаешь. А Бог потом рассудит.

– Бог-то рассудит, да отвечать нам придётся, – заключил старпом. – Каждое время хорошо, главное – человеком остаться.

К девятнадцати нуль-нуль команда собралась на борту нашего небольшого ковчега, готового к отходу. Не было только Боба. Дед прогрел и прокрутил главный двигатель. На штурманском столе ходового мостика уже лежали развёрнутые навигационные карты с паутинными карандашными нитями прокладок нашего будущего курса. Швартовая команда, состоящая из Полковника и матроса Верёвкина, тоже стояла на «товсь», то есть в полной готовности. Я поднялся на мостик, чтобы обозреть обстановку, и сразу же увидел Боба и нашу маленькую шотландку, которые бежали, держась за руки, к месту их разлуки.

– Молодец Боб, не подвёл, – высказался старпом, который до этого пребывал в некотором напряжении.

Они добежали до ближайшего штабеля из старых потемневших от времени досок, Боб махнул рукой в нашу сторону, мол, всё в порядке, буду с вами сей момент. Через невысокий штабель виделись только их головы: Боб что-то будто бы объяснял, а она часто кивала, как бы соглашаясь.

– Пойми, Катя, жизнь у нас такая – по морям, по волнам, нынче здесь, завтра там. Я буду помнить о тебе. И когда-нибудь непременно вернусь.

– Знаешь, у Бернса есть такие стихи, тихо промолвила девушка:

Нынче здесь, завтра там – беспокойный Боб,

Нынче здесь, завтра там, да и след простыл…

Воротись поскорей, мой любимый Боб,

И скажи, что пришёл тем же, что и был.

– Три года пробегут быстро, Катя. Быстрее, чем эти три дня…

Боб хотел договорить, но старпом прервал его коротким, а потом длинным гудком из судового тифона, гулко разнёсшимся по всему доку. Для них он показался последним стоном.

– Пусть ещё пять минут поговорят, – разрядил обстановку капитан. – Жалко их почему-то. Увидеться им вряд ли придётся в этой жизни. Хотя, чем чёрт не шутит, – задумчиво пробубнил он и вывел губами, как на трубе, мелодию из известного всем нам фильма «Дети капитана Гранта».

Боб пришёл на судно, сжимая в руках чёрные кожаные перчатки так, будто это самый дорогой предмет в его жизни.

– Катя подарила, – объяснил он. – На прощанье. Чтоб помнил…

Полковник скинул со швартового кнехта шпринг, который держал наше судно на привязи, запрыгнул через фальшборт на палубу и дал знать на мостик, что всё чисто – ничто нас больше не связывает с шотландским берегом, кроме памяти о нём. Мы вышли через открытые ворота шлюза в разлившуюся от прилива дельту реки Ди. Кэтти сопровождала нас по берегу. Она дробно стучала каблучками своих маленьких туфелек по сизо-серому граниту, которым был выложен сам причал, а далее и длинный-длинный мол, уходящий далеко в море. Мы шли вдоль этого мола сначала вровень с Кэтти, а потом медленно стали её обгонять. Она побежала, несколько раз запнулась на неровностях. Но мы всё равно убыстряли свой ход и неумолимо двигались всё дальше и дальше. Кэтти добежала до края мола с небольшим, торчащим, как столб, маячком. Дальше бежать – некуда. Дальше разливалось необъятное Северное море, в которое совершенно бесстрастно внедрялся наш пароход. Она сорвала с шеи тоненький платочек и долго махала нам, а вернее – Бобу, пока совсем не скрылся вдали её трепетный силуэт. Он до сих пор маячит в моих воспоминаниях, как символ надежды и ожидания.

Боб долго стоял на крыле мостика, вглядываясь в уходящий берег, в маячок на конце мола, в маленькую точку у маячка, которая была живым существом с не очень характерным для шотландцев именем Кэтти. Боб ещё крепче сжал в руках подарок своей случайной шотландки, уткнулся в него головой, сильно прижал к лицу, чтобы мы не видели слёз, проступивших на его простодушном лице.

– Моя маленькая Катя, – лишь повторял он, – моя маленькая Катя, даст ли мне Бог ещё раз увидеть тебя?

По приходу в порт приписки Боба тут же забрали в армию. В тот же год наш любимый пароход продали в Клайпеду. С тех пор я больше ни разу не видел Боба. И порт Абердин почему-то всегда обходили стороной, хотя мне ещё много раз представлялся случай бороздить моря нашей планеты.

Буферная зона

Не каждый в ухо вдев кольцо, достоин стать рабом.

Абул Калам Азад

Случилось это в начале 90-х в Марокко на северном побережье Африки, омываемом Средиземным морем. На небольшом коммерческом грузовом судне зашли мы в порт Надор, расположенный на гористом, далеко выступающем в море мысе. На обычной карте вряд ли Вы найдёте это название. Впрочем, и город Мелилла (или Мелилья, что с берберского означает «белый») – испанский эксклав в Марокко как бы смыкающийся с Надором – вы тоже не отыщете в школьном атласе. В школе такие географические задворки не представляют интереса ни для учителей, ни для подрастающей молодой поросли, головы которой и так забиты всякой дрянью.

Прибывшие на борт портовые власти забрали наши «сименс буки»[17] и взамен вручили бумажные квитки, которые должны были удостоверять наши личности. Квитки больше походили на талоны для посещения лечащего врача, какие обычно выдавались в наших поликлиниках в застойные времена. На бумажке шариковой ручкой была переписана фамилия из паспорта и проставлена дата выдачи. Печать на ней была так бледна и неразборчива, что скорее напоминала случайный отпечаток испачканного в чернилах пальца. Нас строго предупредили, что за утерю этого «документа» будет взыскан крупный штраф. Более нам ничего не сказали. И я, будучи уверенным, что теперь можно делать всё, что моей душе угодно, поехал на велосипеде в сказочный город Мелиллу, который мы зачарованно наблюдали при подходах к марокканскому берегу. Он находился в округлой, словно очерченной циркулем бухте, с подступающим к ней амфитеатром белокаменных строений, сделанных будто из сахара. Они как бы наползали друг на друга и в то же время все стояли на своих местах, как шахматные фигуры, расставленные для партии. Строгий манящий город. Ока-паспорта моряков жется ли он таковым вблизи, когда вольёшься в его каменные русла? Когда будешь проезжать на старом советском велосипеде марки «Салют» по его открытым свету площадям? Когда окажешься на циркульной набережной под пальмами, колышущимися в тёплых средиземноморских струях воздуха? Или когда остановишься в фикусовой аллее на фоне бесконечного траффика и вознёсшихся к небесам белых, вылепленных, словно из глины, ступенчатых испанских построек в стиле ар-нуво, к которым в своё время приложил руку сам Энрике Ньето – ученик маэстро Гауди?

Я безостановочно крутил педали, направляя свой велосипед в сторону столь манящего и, казалось, с нетерпением ждущего меня города. Я ехал по пыльным улицам Надора, выворачивая именно туда, где, по моему предположению, должен был находиться этот сказочный мегаполис. Интуиция меня не обманула. Сначала я влился в довольно плотный поток разного рода транспорта и в итоге подъехал к контрольному пункту, где проверялось наличие пропусков и удостоверений для дальнейшего проезда. Поравнявшись с полицейским, одетым в светло-серую защитную униформу, я предъявил ему свой квиток и, приятно улыбаясь, спросил, указывая пальцем вперёд:

– Мелилла?..

– Си, си, Мелилла, – ответил страж и добавил, помахивая ладонью вверх, – паспорт!

– Прего, сеньор, – сказал я почему-то по-итальянски и ещё раз обратил его внимание на бумагу с бледной смазанной печатью.

Темнокожий полисмен взглянул мимоходом на мой документ и опять повторил жест и требование:

– Паспорт!

Как мог, я стал объяснять, что мой настоящий паспорт у портовой полиции, и эта бумажка является полноценной его заменой. Поскольку в ходу у них был испанский и худо-бедно французский, я вычерпал из своих запасников всё, что имел, изредка прибавляя английские слова, которые я знал значительно лучше:

– Ай эм фром русиш барка. Се тре бьен. Карго шип. Покито компренде? Мой пасспорт ин харбор. Полис! Дон’т ворри, но хе пердидо.

Я стал размахивать своим пропуском, словно дипломатическим паспортом, и напустил на себя вид очень важной персоны, явно не соответствующий моей застиранной футболке и средству передвижения. Полицейский забрал у меня бумажку и позвал начальника, которого выдавали дополнительные нашивки на погонах. Начальник с нескрываемым удивлением посмотрел на меня, и, узнав, что я из Руссии, ещё больше удивился, подумал немного, махнул рукой и разрешил ехать. Меня это, конечно, устраивало и в то же время чем-то насторожило.

Я въехал в узкий коридор, запруженный автомобилями и людьми и ограниченный с обеих сторон высоким кирпичным забором и глухими брандмауэрами стоящих вплотную зданий. Продвигался я быстрее, чем бредущие по обочине пешеходы и движущийся короткими импульсами транспорт, лавируя в этом живом лабиринте, как ловкий слаломист. Преимущества велосипеда были налицо. Главное – проскочить тянущийся в этом узком коридоре поток и вдохнуть, наконец-то, воздух самой Мелиллы.

Метров через пятьсот передо мной предстала широкая готическая арка ворот, сложенная из базальтовых блоков, а посреди – испанский полицейский с тонко подбритыми испанскими усами и с чёрными испанскими же глазами. Униформа цвета пустыни Сахара сидела на нём безупречно. Здесь коридор как бы заканчивался, и за аркой открывалась дорога в прекрасную Мелиллу. Насколько я мог разобраться, этот замечательный полицейский в песочной форме давал добро на въезд именно в испанскую часть. А короткая улица, которую я проехал, являлась нейтральной частью между Марокко и испанским анклавом. Условно назовём её буферной зоной. Ещё издали я заметил, что полицейский кого-то пропускал, не глядя, кого-то останавливал. Он даже улыбнулся водителю в старом задрипанном «Шевроле», отдав ему честь коротким взмахом руки. Меня же, завидев ещё на расстоянии, жестом попросил остановиться, поскольку заранее уловил моё намерение объехать его сзади. Как у них намётан глаз на чужаков!

Наша встреча закончилась тем, что полицейский, следуя, по всей вероятности, каким-то инструкциям, категорически отказался впускать меня без паспорта в испанскую часть, и показал на обратный путь.

– Эсто ля пасспорт, – тыкал я в свою бумажку пальцем и вспоминал всё, что я слышал по-испански или французски, – я ду руссе барка. Вуаля… Мелилла. Ай нид соло уна хоро ет афтер кам бэк.

Полицейский в приятной бежево-песчаной одежде сделал бесстрастное лицо и, выставив руку с указательным пальцем, направленным в марокканскую часть, произнёс совершенно категоричным тоном:

– Пасспорт абсэнт, энтрада эста керрада!

– Абсент, абсент, – передразнил я его, – чтобы ты пил свой абсент, как я пью вашу свободу! Бендеру в своё время не дали съездить в Рио-де-Жанейро, а мне теперь не дают въехать в Мелиллу, до которой рукой подать.

Все мои усилия воздействовать на стража оказались напрасными. Развернув свой велосипед, я поехал обратно с совершенно дурными предчувствиями, которые ощущались кожей и которые очень скоро оправдались. Ехать пришлось уже по другому коридору, обозначающему путь назад. Коридоры буферной зоны были похожи, как две капли воды: оба узкие, запруженные транспортом и людьми, имеющие одностороннее движение. Оглянувшись назад, я, к своей величайшей радости, увидел типичного европейца, коих здесь почти не наблюдалось. Он был в безупречных белых шортах и белой хлопчатобумажной футболке и ехал, как и я, на велосипеде, по-видимому, из испанской части. А откуда ему ещё ехать? Он сам был как осколок белого недосягаемого города. Дав себя обогнать, я подмигнул европейцу, что никак не отразилось на его лице, и, пристроившись сзади, сделал вид, что мы едем вместе по одному делу. Всё очень естественно: два белых человека едут, не спеша, прогуляться в Надор. Попробуй придерись. Хотя имидж едущего впереди и его велосипед были на порядок выше моего.

На марокканском рубеже белоснежный европеец, как ехал себе без остановки, так поехал и дальше, будто полицейского пропускного пункта вовсе не существовало – проехал, посвистывая, только слегка кивнув стражу у ворот. А меня сразу же остановили и предложили предъявить паспорт. Ворота были другие, полицейский тоже был другой и наверняка считал, что я еду из Мелиллы, и мне пришлось начинать всё сначала, объясняя ему, кто я такой и почему у меня нет паспорта, а только какая-то подозрительная справка. Полицейский в серой, словно запыленной форме, внимательно меня выслушал и жестом приказал возвращаться назад.

О, как взвыла моя душа! Куда назад?! Мой пароход стоит на отходе, а мне предлагают, как загнанному волку, метаться от одного кордона к другому. Они просто пинают меня, как футбольный мяч: «песчаный» полицейский в сторону Марокко, а пыльносерый обратно. Один считает, что я приехал из Надора, и это истинная правда, но мне нечего делать в испанской части, а другой, что я приехал из Мелиллы и должен туда же и возвратиться, что было глубоким заблуждением, поскольку путь туда был мне заказан. Я совершенно отчётливо понял, что попался в ловушку. Капкан захлопнулся, и до меня стало доходить, что сидеть мне в этой буферной зоне в полкилометра длиной между испанской и марокканской территорией до морковкиных заговений.

Я ещё раз попытался объяснить, что буквально пять минут назад въехал через соседние ворота и что меня спокойно впустили, и теперь я хочу так же спокойно выехать. Но полицейский уже не обращал на меня внимания, а, скорее всего, не понимал, что я говорю, поскольку от расстройства я перешёл на английский и начисто забыл все испанские и французские слова. Я не знал, что мне делать и машинально стал оглядываться по сторонам. До меня стало доходить, что буферная зона жила своей не подотчётной никому жизнью со своими неписаными законами и, возможно, со своей иерархией. Среди толпы ходоков шныряли ушлые менялы, предлагая какой-то скрытый от глаз товар. Иногда к водителям автомашин подходили подозрительные личности и после двух-трёх коротких фраз просовывали в кабины что-то явно двусмысленное, судя по заговорщицким лицам исполнителей. На меня уже стали косо поглядывать сверкающим недобрым глазом чернокожие голодранцы, подпирающие от безделья своими плечами высокий кирпичный забор, огораживающий эту треклятую буферную зону, в которой я мог основательно застрять. Я превращался в жертву абсурдной ситуации, совершенно не желая оставаться тут ни на минуту. У меня было подозрение, что при наличии морского паспорта, который отобрали портовые власти, проезд в Мелиллу и обратно не представлял бы особых трудностей.

В порыве отчаяния и уязвлённого самолюбия я кинулся к полицейскому в пыльной униформе и, подставив свой единственный документ к его бесчувственному носу, стал настаивать:

– This is my document. It gave me as crazy as you are. You have no right to keep me in this dirty zone. I need urgently to my ship.[18]

Бедный полицейский, конечно, ничего не понял, но мой настойчивый вид возымел действие, он принял документ, долго вглядывался в его содержание и, в конце концов, отдал его низкорослому, крепкому мужчине в гражданской одежде, видимо, начальнику, который стоял немного поодаль, расставив циркулем ноги, и тяжёлым немигающим взглядом смотрел на происходящее. Полицейский что-то сказал ему, но начальник, оттопырив нижнюю губу, покачал головой. Это, по всей видимости, означало: по этой бумажке я никогда не въеду в марокканскую часть. Тогда я стал стучать по циферблату своих часов и объяснять, что у меня пароход на отходе, что я только-только сюда въехал и хочу обратно, так как испанцы тоже к себе не пускают.

– Барка, барка, – повторял я знакомое мне испанское слово и гудел, как отходящий пароход.

Начальник всё так же отрицательно качал головой и ещё больше оттопыривал губу, потом сказал несколько коротких фраз полицейскому и сжал пальцы в кольцо на фоне моего пропуска, показывая тем самым, что он ничего для него не значит. Полицейский в пыльной униформе посмотрел на меня, и я уловил в его взгляде мимолётное сочувствие. Он произнёс короткую фразу, обращаясь ко мне, и в ней я уловил слово «национальность».

– Националитэ? – переспросил я, – нэйшионэлити?

– Ун, уи, – подтвердил полицейский.

– Ай эм фром Руссия, – повторил я набитую на языке фразу, – ай эм расше!

Оба представителя власти посмотрели на меня с недоверием, и пыльный полицейский опять обратился ко мне, но уже с тирадой испанских слов, среди которых промелькнуло русское «знаешь». При этом он хитро наклонил голову вбок и посмотрел на меня озорным глазом.

– Вы знаете русский?! – отреагировал я и начал повторять всё сначала на своём родном языке.

Я говорил долго и с энтузиазмом, в надежде, что меня, наконец-то, поймут. Но это было наивным заблуждением.

– Э-э-э! – сказал начальник, отвесив губу, – пля, пля, пля… Мол, я тоже так могу…

Именно таким образом я понял его жест, слова и мимику: мало ли чего я лопочу на каком-то не понятном ему языке, это ещё не доказывает мою национальность, и как говорят в Москве, он не знает (в его речи мелькнуло слово «Моску»). Из всего этого я уяснил: если бы они были уверены, что я русский, они бы меня пропустили. Но как это доказать? Сплясать им «Казачок»? Или спеть «Подмосковные вечера»?

Но сочувствующий мне полицейский, видимо, проникся моим русским и начал в чём-то убеждать начальника. Он убеждал его до тех пор, пока тон начальника не принял более благожелательный оттенок, и, в конце концов, мне дали понять, что я свободен и меня пропускают, но в виде исключения и последний раз. Оттопырив губу, правда, на этот раз не очень сильно, начальник ещё раз показал мне ноль из пальцев и посмотрел сквозь них, как в окуляр. При этом вид у него был такой, словно он увидел вошь через подзорную трубу.

Напоследок я спросил у полицейского, откуда он знает русский. Тот понял вопрос, если не весь, то наполовину, и неопределённо показал рукой в сторону заоблачных высей: мол, так, понахватался всего отовсюду. Но складывалось впечатление, что кроме «знаешь», он ничего не знал. И на этом ему спасибо. Думаю, что именно русский выручил меня в той ситуации.

Начальник, отдавая мне пропуск, очень выразительно показал, что именно им я могу подтереться. Больше ни на что он не годен. И, скорее всего, он был прав.

… Пыльные и прожжённые солнцем кварталы Надора теперь казались мне райским уголком. Какая Мелилла? Какой Энрике Ньето? Где они? Может быть, пригрезился мне тот город, встал сказочным миражом на пути моего воображения? Его и на карте-то трудно найти. Чтобы снять стресс, я решил зайти в один из многочисленных баров, которые попадались на пути моего следования. Конечно, водки или виски с содовой там не подадут. Эта исламская страна жила вполне трезвой жизнью. И в питейных заведениях разливали не спиртное, а чай или кофе.

Народу в баре было мало. Я оставил велосипед у плетёного забора, подошёл к пустой стойке и заказал чай. Я сказал так:

– Ля ти, сильву иле!

Это сработало. Темнокожий бармен тут же снял с тлеющих углей металлический чайник с тонким носиком и, поднимая его высоко вверх, направил струю зелёного чая прямо в высокий стакан, стоящий на барной стойке. Он несколько раз менял высоту струи, пока стакан не наполнился. Туда же ловким движением он вставил свежую ветку мяты. Мяту я почувствовал сразу же по возникшему аромату. Во второй стакан он налил охлаждённую минеральную воду, которую достал из холодильника – непременное приложение к чаю или кофе. Бармен сделал всё так быстро и чётко, как будто за мной стояла большая очередь.

Я сел за свободный столик около плетёной изгороди, за которой стоял мой велосипед, и сделал маленький глоток очень терпкого и сладкого напитка. Боже! Как мудро Ты всё сотворил и устроил! Какое блаженство сидеть под соломенной крышей нехитрого в своей простоте заведения, смотреть на проплывающую мимо загадку чужой жизни, в которую я внедрился без спроса! И зачем мне нужна была призрачная Мелилла? Не для того ли, чтобы почувствовать ценность этой жизни здесь и сейчас?

Чай оказался дивным, трезвящим напитком. Я вдруг осознал, что сделал спасительную остановку после длинного и, казалось, нескончаемого бега. Главное в жизни уметь остановиться и посмотреть по сторонам, узнать, где ты находишься и что происходит вокруг. Это как бы некая буферная зона между жизнью и жизнью, чтобы понять, куда идти дальше: вперёд или, может быть, даже повернуть назад по воле обстоятельств, а лучше – по приказу души.

Когда я приехал на своё судно и рассказал капитану о случившемся, он ничуть не удивился и отметил, что мне ещё повезло. Дело в том, что с Африкой он знаком не понаслышке. Один его друг, тоже капитан, с которым они вместе когда-то оканчивали мореходное училище, отсидел почти год в волчьей яме, куда ему на верёвке спускали мерзкую еду и тухлую воду. Происходило это тоже в одном из африканских государств – Мавритании, в городе Нуадибу, где бедолага якобы нарушил паспортно-визовый режим.

– Вот так надо отучивать ходоков да ездунов разных, чтоб не совались, куда не надо, – нравоучительно добавил он. – Хотя вся вина его состояла в том, что он на судовом катере с внешнего рейда добрался до городского причала, как бы обойдя портовые и таможенные власти. Хотел пивка попить в здешнем баре, не зная того, что пиво там не подают. Коран запрещает. Вот он и попил…

По словам нашего капитана, отпустили его бывшего однокашника во время очередного правительственного переворота. Новые власти посчитали несправедливым всё, что делалось до них. Это его и спасло.

– Оно бы всё ничего, – добавил капитан, – да на беду он подхватил какую-то тропическую заразу, которую у нас не лечат, покрылся язвами, потерял голос и заработал на африканских харчах хронический понос. Так что благодари Бога, что ты выкарабкался оттуда сухим и невредимым. В лучшем случае просидел бы в этой буферной зоне до очередной смены правительства. И я вряд ли бы смог помочь тебе. Если уж в советские времена такие вопросы решались с трудом, – а мы были тогда ого-го, как сильны! – то сейчас – полная безнадёга. Делают с нами, что хотят, да ещё пнут лишний раз ни за что. Это стало уже нормой. Как же не пнуть, если всё сносим покорно.

– А взбрыкнёшь, ещё сильнее ударят. Защиты ждать неоткуда. Только на себя и полагаешься. Да ещё на Господа Бога.

– Я об этом и говорю, – согласился капитан, – так что не взыщи, я бы заявил, конечно, о тебе в соответствующие инстанции, но это, как правило, ничего не даёт, они своё дело знают. У них здесь свои законы. А у меня – чёткое предписание: с окончанием выгрузки покинуть порт. Плетью обуха не перешибёшь. И сидел бы ты сейчас в своей буферной зоне с протянутой рукой и просил бы жалостливым голосом: «Подайте на пропитание бывшему члену международного экипажа теплохода «Максим». Как это будет по-французски?

– В этом-то и весь ужас, что французским не владею.

– Ну, тогда совсем кранты. Так что скажи спасибо тому полицейскому, который принял участие в твоей судьбе.

И я ещё раз говорю:

– Спасибо тебе, чернокожий полицейский, что не сгноил меня в волчьей яме за моё «преступление» и вернул меня целым и невредимым в родную среду обитания, а впридачу заставил задуматься об истинных ценностях жизни, которые лежат за пределами человеческих законов и нашего быта.

Хотя я предполагаю, что капитан наш сгустил краски, решив меня тем самым припугнуть на всякий случай, чтобы я не разъезжал впредь на велосипеде там, куда не звали и где нас никто не ждёт.

Волонтёр невидимого фронта

Были времена, и не такие уж далёкие, когда существовала каста людей, чей социальный статус можно было смело определить, как «политические соглядатаи». Эта каста находилась на полном довольствии у государства и имела свою, невидимую простым смертным иерархию. На одной из нижних ступеней этой иерархии и находился волонтёр невидимого фронта по фамилии Перелыкин.

Должность его, выражаясь казённым языком Советов, была помполит. Что в полном переводе означало – помощник капитана по политической части. Другими словами – помогал капитану проводить в жизнь политику партии и правительства. Это вам не хухры-мухры! Это вам не трал под сорок тонн скумбрии вытащить, разделать её, заморозить, а потом сдать на базу. Здесь вам живые люди. Их не заморозишь и в брикеты не спрессуешь, с ними работать надо, повышая их бдительность и классовое чутьё на всякого рода буржуазные происки.

Помполит, или первый помощник капитана (заметьте – первый!) должен днём и ночью, в шторм и ветер, в зной и стужу неусыпно следить за морально-политическим обликом вверенного ему экипажа, не допускать проникновения гнилой западной идеологии, поддерживать каждого (от матроса до капитана) в духе любви и преданности к родной коммунистической партии. Не всякому это под силу, поскольку основное и главное оружие помполита – слово. А Слово, говорят, было ещё до Адама. И, возможно, будет и после него, вернее – после его потомков. То есть Оно вечно. А с вечными вещами нужно обращаться осторожно, поскольку вечные вещи нужны человеку не часто. И выпускать слово наружу опасно, ибо несказанное – оно находится в нашей власти, а сказанное – властвует над нами. Но об этом мало кто знал тогда. Да и теперь тоже.

Перелыкин был из среды бывших военнослужащих, политработник, начинавший свою карьеру в местах далёких и особо охраняемых, где человек человеку – тамбовский волк. Именно оттуда и принёс он в гражданскую жизнь присказки, которые невольно вылетали из его красноречивых уст. Присказки были односложные, но твёрдо засевшие в его немудрёной голове. Например, когда он не мог ответить на предложенный ему вопрос, а случалось это нередко, то произносил следующую фразу:

– Да, политкорректностью Вы не блещете… Подойдите потом после собрания, я Вам лично всё расскажу, откуда у рака клешни растут…

Подходить, конечно, никто не решался.

Иногда, чтобы веско подтвердить какой-нибудь аргумент в своём выступлении, он протягивал руку в сторону нашего тралмастера и говорил:

– Вот, прапорщик не даст соврать…

Видимо, наш тралмастер, – здоровый, мордатый мужик, – был очень похож на известного ему в своё время прапорщика взвода охраны.

В конце же собрания или общего инструктажа экипажа наш помполит мог чисто рефлекторно произнести дежурную фразу, засевшую где-то в лобных долях его мозга, перегруженного многочасовой лекцией:

– А теперь, граждане, по камерам…

Причём, никакого конфуза при этом он не испытывал.

Пришёл помполит на наш БМРТ[19] из парткома Траловой базы. То есть не с корабля на бал, а наоборот, поскольку весь бал и все номенклатурные привилегии этого бала происходили как раз на берегу.

Не чурались блюстители высших идеалов набирать под свои знамёна гвардию сексотов, которых в народе попросту называли стукачами. Поговаривали, что в те далеко не ветхие времена каждый пятый был стукач. Так это или не так, но элемент сей в обществе присутствовал, и все его побаивались ввиду полной невидимости самого объекта, поскольку на стукачах отличительных знаков не ставили. На флоте, выдвинутом за рубежи нашей родины, наверняка, процент соглядатаев был выше. Поэтому все подозревали всех, язык старались держать за зубами, что весьма благотворно для души человеческой, и, думаю, сами стукачи опасались наветов, поскольку в лицо друг друга не знали. Вербовали этих бедных агентов, которых смело можно причислить к волонтёрам великой армии, сражающейся на невидимом идеологическом и информационном фронте, представители партийных и гэбэшных структур. Если ты захотел помочь стране – половить рыбку на просторах чужих морей, а заодно подправить свой семейный бюджет и посмотреть одним глазком на заграницу, то при оформлении на работу мог невзначай попасть в кабинет к тому же Перелыкину. А ему, в свою очередь, нужно было черпать живую информацию прямо из масс народа, добывающего свой нелёгкий хлеб на морских рыбных «пастбищах». Вот он и предлагал будущему волонтёру условия: «Ты мне – о чём там народ шепчется, а я тебе помогу с визой. Вот, прапорщик не даст соврать. Ну а за мои сугубо специфические услуги за прибыльное место привезёшь мне заграничных шмоток на сдачу от твоей отоварки в Антверпене». Так он завербовал одного «адепта» по фамилии Раздобудько и определил его на самый выгодный супер-траулер с названием «Призвание». Выгода состояла в том, что «супер» (так сокращённо называли суда этой серии) числился, как учебно-промысловое судно, рейсы делал короткие, на обратном пути обычно заворачивал в один из портов Европы и, главное, всегда приходил с хорошим уловом, а, значит, и с немалым заработком. Беда состояла лишь в том, что в нашей базе ходили «проверенные» слухи, что на судне том выгодном собрались одни стукачи, кроме капитана Марка Исааковича Рабиновича, так как по определению настоящий еврей стучать не будет (хватит с него того, что он в море пошёл рыбу ловить). Судно считалось образцовым, попасть на него было делом трудным. Зачисляли в экипаж или по телефонному звонку, или по записке от начальников высокого ранга. Точно таким же образом попал туда и Раздобудько, пообещав парторгу базы любые сведения о настроениях среди экипажа (то бишь о настроениях самих же стукачей-волонтёров), антверпенский ковёр 3x4, немецкую магнитолу «Грюндиг» и десять пар женских колготок размера XXL. Определили его на судно рыбоделом, так как никакой специальности он не имел, а приехал из местечка Броды искать счастья в далёкой Прибалтике.

С первого же рейса новобранец Раздобудько не вернулся. Сбежал и попросил политического убежища в Антверпене, что в те времена делалось легко и быстро со стороны власть предержащих закордонного мира. Таким образом, они якобы спасали нас от тоталитарного засилья. Не знаю, что выиграл от этого побега Раздобудько, но наш герой Перелыкин попал в некую политическую опалу и был наказан за своего сбежавшего протеже спуском по иерархической лестнице. В итоге оказался он сначала на том же элитарном «Призвании», откуда и сбежал его подопечный, а потом – на нашем более скромном БМРТ.

– Так, – говаривал он, открывая политинструктаж перед сходом экипажа на чужой и враждебный берег Западной Европы, – нам предстоит зайти в Гётеборг! Вы там рты особенно не разевайте. Все их капиталистические штучки-дрючки нам хорошо известны. Увольнение, как всегда, по три-четыре человека. Старший полностью отвечает за группу. Идёте, как альпинисты в связке. Расстояние между увольняющимися не более трёх метров. Шаг в сторону или сбивка дистанции считать за побег. Никаких отлучек, понимаешь ли!

– А что делать, – раздавался голос из зала, – ежели отделился на четыре метра, скажем, от группы? Или на пять. Как мне эти метры считать? Метр с собой брать, что ли?

– Ты мне антимоний тут не разводи, – пресекал голос из народа первый помощник, – с партией шутки плохи. Если глазомер плохой, могу и на пароходе оставить.

– А если кому-то в гальюн срочно захотелось, что всей группой идти, что ли?

– Короче так, делаю ремюзе, что делать в таких случаях – вязать! И – ко мне на пароход. Мы тут знаем, что делать. Вязать, крутить в бараний рог, на плечи, и сюда! – он показывал себе под ноги, – сюда подлеца! Я с него три шкуры спущу. Я ему такой гальюн покажу, век помнить будет!

– Короче: обос….ться и не жить, – поступала тихая реплика из зала.

– Что-то кто-то сказал? – приставлял ладонь к уху лектор.

– Я же не потащу три километра на себе желающего вдруг отлучиться в туалет, – продолжал тот же голос, – не дай Бог ещё это Махарадыч окажется, в нём весу больше центнера…

– Ёпэрэсэтэ! Никакие отговорки не принимаются! Волочь сюда, негодяя! Махарадыч, ты что там задумал?

– Да я… – начинал Махарадыч.

– Ты мне курултай здесь не устраивай, – пресекал всякие объяснения первый. Группу Махарадыча усиливаю дополнительным членом. На всякий случай, ёпэрэсэтэ. А то был такой прохиндей Раздобудько. Знаете, наверное, историю? Так он, подонок, в Антверпене отпросился у старшего каблуки у ботинок подбить. А старший – лапоть! Нет, чтоб посмотреть, подбиты у него каблуки или не подбиты. «Иди, – говорит, – только через полчаса возвращайся». До сих пор возвращается. (Оживление в зале). Вы мне тут не хихикайте! Я серьёзно говорю. И спрашивается – это что? Политическая близорукость или разгильдяйство, безответственность или невнимание к своим прямым обязанностям? Мы ему, конечно, очки-то от политической близорукости прописали, ёпэрэсэтэ. А толку? Пошёл себе, понимаешь ли, Раздобудько добывать райской жизни в Антверпене! Каблуки ему, видите ли, подбить надо! А старший, росомаха, – ждёт его, глаза на затылок одел… Поэтому никаких каблуков, никаких гальюнов… В смысле – всюду группой. Старший за всё в ответе.

С каждым словом наш помполит накалялся, пунцовел, слова срывались с языка, как крупнокалиберные пулемётные пули, которыми он «обстреливал» собравшийся экипаж. «Ёпэрэсэтэ» вставлял уже в конце каждого предложения. А иногда – и в начале. (Чтобы не нагружать читателя, автор будет опускать эти вставки). Капитан, сидевший рядом, мудро и многозначительно молчал.

– Вы представляете, до чего обнаглела ражая морда капитализма во главе с этим артистом несчастным Рэганом! Он на нас свой атом всё собирается напустить. Звёздные войны ему, понимаешь, подавай! И этот мозгляк пустоголовый Раздобудько туда же. Да мы ему вместе с этим киношником Рэганом таких перьев насуём в задницу, павлин позавидует. Мы им стропила-то подпилим в нужном месте, крыша так поедет, не удержишь. Каблуки у них не подбиты! Капиталистического образа жизни им захотелось. В этот образ один раз влезешь, до старости лет будешь выю гнуть. Думаете, незабудками вашу кровать там выстелют и будут райские песни петь? Это же изверги! У них на витринах только всё красиво. А копнёшь – дерьмо! Человек человеку – волк. Безработица. Проституция. Наркотики. Бары. Кабаре. Неуверенность в завтрашнем дне. Заболел – разденут. Здоров – все соки выжмут. Актёришка хренов – в президенты! Вот, прапорщик не даст соврать…

– Валентин Сергеевич, – послышалось из задних рядов, – а где душе легче спастись: при социализме или при капитализме?

– Кто спросил?! A-а! Опять ты – Маломеров!

– Маловеров, а не Маломеров, поправил с обидой в голосе вопрошающий.

– Так вот, Маломеров, ты одеяло-то на себя не тяни, подойдёшь после занятий ко мне, я тебе объясню, откуда у рака клешни растут.

Потом он переходил к теме контрабанды:

– Таможенные нормы все знают? На доске объявлений висят. Никаких переборов! Всё по норме, ёпэрэсэтэ. Один ковёр, три зонтика, один магнитофон и далее по списку. Будут организованы специальные группы общественной таможни. Пришёл из увольнения – показывай, что купил и сколько стоит. Я тут контрабанды не потерплю. И ещё. Ни в каких митингах не участвовать, к демонстрациям не присоединяться, на провокации не отвечать.

– А если тебе рожу начнут бить, – раздавался вопрос из зала, – тоже не отвечать?

– Я ещё раз повторяю: на провокации не отвечать!

– В сорок первом мы тоже, – продолжал тот же голос, – на провокации не отвечали, вот нам на первых порах рожу-то и начистили немцы.

– Кто спросил? – Перелыкин аж привстал на цыпочки, чтобы лучше разглядеть «историка».

– А что, разве по-другому было?

– Хорошо, – соглашался наш докладчик, – в таких случаях звать полицию.

– Значит так, немец бьёт мне морду, а я кричу: «Полиция!»

– Не немец, а швед, – поправил кто-то.

– Да! Именно так, ёпэрэсэтэ!

– А что остальным делать?

– Каким остальным? – не понимал помполит.

– Ну, членам группы. Тоже звать полицию? Хороша будет сцена. Мне легче вырубить буржуя, и дело с концом.

– И этот одеяло на себя тянет, ёпэрэсэтэ! Смотри, задницу-то прикроешь, а ногам холодно будет. Надо правильно понимать политику партии и правительства. Никакой самодеятельности! Я сказал полицию, значит полицию. Если потребуют подписать протокол, не подписывать ни под каким соусом. Мало ли что они там накарякуют. Все подписи только в присутствии капитана, ёпэрэсэтэ.

– Вырублю… А там будь, что будет, – уже вполголоса бубнил настырный матрос.

В Гётеборге, в первый же день нашей стоянки, группы, составленные первым помощником, разбрелись по дешёвым магазинам, где можно было отоварить заработанную за рейс валюту. Товар в этих магазинах был «колониальный» – неизвестного происхождения: синтетические ковры ярких рисунков, разносортная одежда, радиоаппаратура, бижутерия, женская косметика. Все в основном налегали на ковры. В Союзе этот товар был дефицитным и дорогим. Перелыкин взял себе в группу двух курсантов из Уганды, проходивших у нас морскую практику – дюжих чернокожих парней с бычьими шеями и широкими боксёрскими носами. В магазине у местного индуса он выбрал себе большой «персидский» ковёр три на четыре, загрузил его на «своих» негров и, с видом потомственного плантатора, погнал их обратно на свой пароход. Это напоминало картину времён колонизации Африки алчными европейцами, перенесённую в просвещённый век плюрализма и демократии. Молодые чернокожие носильщики, сгибаясь под тяжестью свёрнутого в трубу большого ковра, тащились по улицам Гётеборга в сопровождении белого «надсмотрщика», которому не хватало только пробкового шлема на голове и деревянного полированного стека в руке, чтобы погонять нерасторопных африканцев. Встретив нашу группу, он радушно растянул в улыбке рот и произнёс громко на весь Гётеборг:

– Экономика должна быть экономной! В этом вся суть практики. Ёпэрэсэтэ!

Наш трюмный Махарадыч поделился с нами:

– А вот нам где таких практикантов взять, чтоб ковёр несли? Мне-то придётся на такси раскошеливаться. Никакой экономики, одни траты. Но дистанцию в группе выдерживают они чётко. Ковёр-то у них как раз три метра. Не придерёшься.

Почему-то на этом этапе хотелось бы уведомить долготерпеливого читателя, что повествование, за которое после некоторых сомнений и тщательных раздумий всё-таки взялся автор, не имеет определённой фабулы, о чём нетрудно догадаться. Оно лишь отражение недавней действительности и роли в ней новоявленных «пастырей» того времени – волонтёров идеологического фронта. По сути, им была доверена партией душа народа, оторванная ею же от христианской жизни, с коей она пришла на этот свет. Народ, а вернее исконная часть его, всегда мудрее своих вожатых временщиков. И временщики уходят в небытие, а народ остаётся. Идеологическое разложение – это своего рода «проба на вшивость». Поддался ему, будешь всю жизнь пить воду из мутного источника. Конечно же, мы во многом заблуждались, многого не понимали, но всегда чувствовали фальшь, неуместную клоунаду, искусственную идеологию, насаждаемую чуть ли не с пелёнок. Тут же вспоминается детский сад с ненавязчивым названием «Внучата Ильича». Был такой в Ленинграде в 60-е годы. Внуки Ленина – это примерно то же, что дети лейтенанта Шмидта. И наш герой, Перелыкин Валентин Сергеевич, являлся истинным внуком нашего вождя. Хотя все знают, что вождь этот детей не имел.

Следующий рейс ознаменовался новым почином, претворённым в жизнь при вхождении в зону Датских проливов. В этих местах берега Скандинавии и Западной Европы сходятся столь близко, а призрак скандинавского социализма становится столь явным, что иногда хочется потрогать его рукой. И чтобы этого не произошло в яви, была выставлена партийная вахта. О! – Многоуважаемый читатель! Партийная вахта в период развитого социализма – это пик высочайшей бдительности и радения за стадо пасомое. Заключалась она в том, что в местах «соприкосновения с противником», где имелась хоть малейшая возможность дезертировать и покинуть пределы суверенного государства, – а борт судна считается территорией государства, под флагом которого оно зарегистрировано, – звучала команда: «Коммунисты – к борту!» По мнению организатора нового почина, это равнялось команде «Коммунисты, вперёд!», когда политрук поднимал в атаку своих бойцов, идущих на смертельный бой с врагом. Правда, тогда, в Отечественную, идти первым под пули было своего рода честью для истинного коммуниста, и, само собой, – героизмом. А здесь весь «героизм» сводился к тому, что коммунист (и только коммунист), ставший по команде к борту, должен пресечь любое намерение беспартийного (т. е. не коммуниста) прыгнуть за борт. А прыгнув за борт и преодолев двухсотметровую водную дистанцию стилем «кроль», можно оказаться, в конце концов, на «вражеском» берегу: на датском или шведском, смотря с какого борта решится прыгнуть доброхот. Конечно же, желающих по осени прыгать в воду остывающего пролива с риском попасть под винты идущего следом парохода не нашлось. Хотя, при удачном заплыве, маячила вероятность буквально через какие-то там полчаса, час «наслаждаться» всеми прелестями капиталистического образа жизни. Но и здесь не было резона. В конце рейса наше судно всё равно заходило в один из иностранных портов, откуда убежать было гораздо проще и без малейшего риска для жизни. Это только нездоровая тяга к западным ценностям и какая-то воистину животная непосредственность могли подвигнуть некоего отщепенца ухнуть головой с верхней палубы в быстротекущие воды Зунда. При такой постановке дела вероятность быть вынесенным в Северное море гораздо больше, чем оказаться на вожделенном берегу Западной Европы.

И, тем не менее, основания для столь нелогичных и, на первый взгляд, неумных действий, имелись. Оказывается, на одном невизированном БМРТ, который по своему статусу не мог заходить в иностранный порт, нашёлся один матрос-доброволец, летним месяцем спрыгнувший со своего родного траулера. Случилось это напротив шведского порта Хельсинборг. Удачливый беглец, сделав несколько взмахов по водной глади пролива, оказался на борту подобравшей его прогулочной яхты, подвернувшейся на пути его стремительного движения к загнивающему Западу. А траулер, не имеющий права совершать какие-либо непредусмотренные манёвры в узкостях пролива, пошёл себе дальше на промысел окуня в Норвежское море, но уже без одного штатного матроса. Я думаю, на улове это никак не сказалось, а вот «ценные указания» в виде циркуляров о повышении бдительности на флотах Балтики разошлись.

Наш Перелыкин отреагировал на это внеочередным партийным собранием, на котором выразил следующую мысль:

– Мы сюда, товарищи, не галушки пришли есть. Нам партия доверила передовой фронт борьбы с происками капитализма, ёпэрэсэтэ. А некоторые, понимаешь ли, подставляют ножку нашему паровозу, который на всех парах летит куда? Правильно, к коммунизму. И другого пути у него нет. И я, как рядовой кочегар этого паровоза, не позволю, чтобы некоторые недальновидные личности выскакивали на ходу из нашего дымящего всеми своими резервами поезда, ёпэрэсэтэ. Чтобы было понятнее, поясняю: два месяца назад с калининградского траулера сбежал, ёпэрэсэтэ, один слизняк – матрос-добытчик. Сбежал, я вам доложу, самым бессовестным образом – спрыгнул с борта и был таков. Его тут же подобрали шведы, как утопающего, ёпэрэсэтэ. А на берегу он, гад подколодный, попросил политическое убежище. Предатель трудового народа! Таких мы будем гвоздями прибивать к позорному столбу истории, ёпэрэсэтэ! Короче, ёпэрэсэтэ: завтра входим в зону проливов; все коммунисты должны встать к борту, согласно составленному мною расписанию. Ни один подлец, ёпэрэсэтэ, не должен повторить попытки того сбежавшего предателя и подонка.

– Может, лишнее, Валентин Сергеевич, – раздался голос из партийной аудитории, – мы здесь все, вроде, проверенные…

– Вроде, ёпэрэсэтэ, – передразнил докладчик, – вроде – у бабки на огороде. Мы здесь никакой психотерапевтизм разводить не будем. Пресечём в корне любые происки и попытки обмотать нас вокруг пальца. В узкостях в районе Мальмё, Копенгагена и Хельсин-гёра будем стоять у борта так, чтобы каждый партиец видел другого. Чтоб ни одна собака не проскочила между вами, ёпэрэсэтэ! Если возникнут какие подозрения или попытки кого-то из членов экипажа близко подойти, понимаешь ли, к ограждению, пресекать в корне!

– А как пресекать-то? – опять прозвучал голос из кают-компании, где и проходило экстренное партсобрание, – ружья нет, с матросом-бугаём, типа Махарадыча, я не справлюсь…

– Опять мне Махарадыча в пример приводят, ёпэрэсэтэ! Он и плавать-то толком не умеет. Действовать так: поскольку вы все в зоне видимости, подбегаете с двух сторон к негодяю, крутите его в бараний рог и ко мне в каюту. Я ему, мерзавцу, покажу, где черти зимуют и откуда у рака клешни растут, ёпэрэсэтэ! Вот, прапорщик не даст…, – он оглядел свою партийную аудиторию, и не найдя в ней «прапорщика», то есть тралмастера, немного замялся и продолжил: – В бараний рог! Вязать! Крутить! Ёпэрэсэтэ! Будем выводить на чистую воду!

– А если не успеем?

– Не успеете, ёпэрэсэтэ? Тогда выговор по партийной линии с занесением в личное дело. Это самое мягкое, что могу предложить. К своим обязанностям отнеситесь серьёзно, товарищи. И приглядывайтесь ко всякого рода бегунам. А то нашли нынче моду бегать трусцой по палубе в белых тапочках. От инфаркта якобы. Я таких любителей знаю. Раздобудько тоже весь рейс вот так бегал по шлюпочной палубе. А в Антверпене взял и сбежал. Готовился, значит. Ничего так просто не бывает. А лучшее средство от инфаркта – подвахта. Вот, рыба пойдёт, это лучший спорт. Четыре часа без перерыва пошкеришь окунька, забудешь про все болезни. И бегать уже не захочется. А теперь, товарищи, – по ка…

Он опять посмотрел на аудиторию и, не заметив в ней прапорщика-тралмастера, добавил:

– …ютам. По каютам, товарищи. Отдыхайте перед партийной вахтой. А утром, как покажется берег, согласно расписанию, занимайте свои посты и глядите в оба. Чтобы муха не пролетела. Я для острастки, ёпэрэсэтэ, объявлю экипажу о принятых мной мерах. Чтоб не рыпались особо. Думаю, не повредит, ёпэрэсэтэ. Пусть некоторые задумаются, что не лыком здесь шиты. Если надо, то и перелычим. У меня фамилия такая – обязывает.

В зону проливов вошли мы при полном тумане. Осенью они не редкость в тех местах. Выставлять партийную вахту в сложившейся метеорологической обстановке было полным абсурдом. Но команда «Коммунисты к борту!» от первого помощника всё-таки поступила. Судно сбавило ход до малого и, включив радиолокатор, внедрилось в туманную кисею парящей на морозном воздухе воды. В таких условиях коммунисты, стоящие у борта, не только лишались возможности видеть соседа по ответственному дежурству, но и вообще не понимали, что происходит вокруг и есть ли намерения у кого-то в условиях отсутствия визуальной ориентации покидать судно столь экстравагантным способом, как прыжок в туманную неизвестность.

Мы с моим соседом по каюте, рефом Володей, поднялись на шлюпочную палубу и наткнулись на стоящего у релинговых ограждений парторга Владимира Карбиоловича Гыргольнаута, с неподдельным интересом уткнувшегося в раскрытую книгу, которую он держал очень близко к лицу по причине слабого зрения.

– Карбиолыч, – прохрипел Володя простуженным голосом, – отвлекаешься от прямых обязанностей. Сейчас за борт кто-нибудь сиганёт, и влепят тебе выговор с занесением.

– Кто здесь? – засуетился парторг, надевая на переносицу круглые очки с очень сильной оптикой, отчего глаза его, а заодно и лицо приобрели выражение крайне удивлённого семита, что было странным для представителя северных народностей.

– Свои, свои, – успел успокоить его Володя, – прыгать никуда не собираемся. Вышли, вот, погулять, подышать, так сказать, скандинавским туманцем. А заодно – проверить вашу партийную бдительность.

– A-а! Издеваешься? – догадался парторг. Тут ничего не поделаешь: партийная дисциплина превыше всего. Считай, что стою на страже государственной границы. Святое дело.

– А книжица не мешает прямым обязанностям? – опять съязвил реф.

– Книжка, кстати, интересная. В библиотеке взял. Автор И. Вашингтон. Американец. Очень хорошо пишет про Испанию и про испанцев. Жил во времена Пушкина. Тогда по миру без виз ездили. С одной подорожной. Нам этого, конечно, не понять. Да и мир тогда был другим. Не знали тогда ни капитализма, ни социализма, ни первых помощников…

– Ни парторгов, – добавил Володя.

– Ни атомной бомбы, – продолжил Карбиолыч, – жили в естественной среде, в архаике неспешного быта. Наверное, хорошие были времена. Зачитался.

– Все времена хороши, если мы в них не плохи, – высказал Володя мысль.

– А что значит «плохи»? – тихо, со скромной улыбкой спросил Карбиолыч. Плохих людей не бывает. Дураки попадаются. Но они ж в этом не виноваты.

– Когда просто дурак, это ещё полбеды, – продолжил мысль наш реф, любящий порассуждать на тему и без, – но когда дурак при должности, тогда сливай воду. А если ему ещё и умные поддакивают, туши фонарь.

– А что делать? – приняв намёки на свой счёт, разоткровенничался наш добрый парторг, – детишкам на хлеб с маслом хочется иногда и колбаски ещё положить.

– Если она в магазине есть, – добавил реф Володя, – а это часто зависит от дураков при должности.

– Да, да, – соглашался наш «оппонент», – роль личности в истории… Есть такая штука. Историю творят личности, а волонтёры для разного рода баталий всегда найдутся. Людской материал всегда под рукой. Причём, самый дешёвый. Дешевле ничего на свете нет.

– Не зря ты книги читаешь, Карбиолыч, – похвалил Володя парторга, – но службу на государственной границе несёшь плохо. Пока я тебе зубы тут заговариваю, Палыч возьмёт сейчас и ухнет с борта в туман, – Володя подтолкнул меня локтем. Что тогда делать будешь?

– Ладно, не смейтесь над старым человеком, гуляйте себе, дышите свежим воздухом, а нагуляетесь, кофейку горячего принесите мне согреться.

Днём мы благополучно прошли пролив Зунд, а ночью или, вернее, к следующему утру, когда уже раскачивались на разведённых дыханьем океана зыбях Скагеррака, я собирался на свою «собачью» вахту с 4-х до 8-ми утра. Выйдя из каюты в пустой коридор, я неожиданно, на межпалубном переходе, натолкнулся на нашего первого помощника, облачённого в офицерский мундир гражданского флота. Китель с широкими шевронами на рукавах и ширинка на брюках были расстёгнуты, а сам обладатель парадной униформы стоял, опёршись двумя руками о переборку и уронив голову на грудь.

– Укачались, Валентин Сергеевич? – ничего не подозревая, простодушно-сочувственно спросил я.

Услышав посторонний голос, Валентин Сергеевич с мычанием оторвал от груди голову, вскинул её вверх и уронил снова, но уже в мою сторону. Он открыл мутные глаза и посмотрел на меня со смесью удивления, брезгливости и презрения. Так обычно смотрят на вошь на гребешке.

– Да, я накачался, – подтвердил он и громко икнул. Но никтэ…, – здесь он надолго задумался, но всё-таки продолжил, -.. никтэ не покинул борт судна. Вот, прпрщик не даст соврать.

И он оттянул руку куда-то в сторону, по-видимому, туда, где должен стоять мифический прапорщик по его давней службе в местах не столь отдалённых.

– Тогда дайте хотя бы пройти, а то я на вахту опоздаю, – воззвал я к преградившему мне дорогу помполиту.

– Тут никтэ не прайдет, – заверил меня первый, – граница, ёпэрэсэтэ, на замкэ. Я лична, – и он гулко постучал себя в грудь, – отвечау за это.

Честно говоря, я очень удивился, встретив первого помощника пьяным, поскольку каждый рейс он проводил активную антиалкогольную кампанию. На собраниях, на инструктаже, по судовой трансляции в принудительном режиме он всё время втолковывал нам, что пьянство – это бич, пить спиртное – потакать врагам социалистического образа жизни, и при этом приводил последний тезис партии, что экономика должна быть экономной. Эти «лекции» являли собой смесь политической ереси, неумеренного словоблудия и постоянного рукоплескания руководящей и направляющей роли партии, состоявшей с докладчиком в каком-то почти мистическом родстве. Про «родство» я вспоминаю не для красного словца, потому что, когда он упоминал партию, то прилагательные «родная коммунистическая» шли обычно вместе, как неотъемлемые части самой партии. В наше «продвинутое» время кто-то, вероятно, и посмеётся над этим. Но тогда всё было очень серьёзно. И смеяться мы позволяли себе только в очень узком кругу, а ещё лучше в одиночку, запершись в каюте. Я даже подозреваю, что над его лекциями-инструктажами смеялся весь экипаж, но именно тихо, про себя, в своих каютах. В итоге они оставляли какой-то неприятный осадок в душе. Всё это усугублялось ещё и тем, что первый делал своеобразные рейды, иногда вместе с «комиссией», в которую обычно включал парторга и профорга. Цель этих рейдов заключалась в выявлении пьянствующих в самый канун Нового года или других праздников, которые принято на Руси отмечать застольем. «Комиссия» обычно совершала обход кают рядового состава. Комсоставу якобы доверяли, особенно, высшему. Могу заверить, что капитан от такой проверки был точно избавлен. Никто уже не удивлялся, если за пять минут до Нового года, без стука, резко открывалась дверь каюты, и на пороге показывался Перелыкин в парадной форме и с неподкупным лицом блюстителя высшего порядка. Думаю, что даже хорошо обученный и проявивший себя в сражениях римский центурион стушевался бы от позы и сурового взгляда представителя «родной коммунистической партии». Партийный чиновник при исполнении – это высшая ипостась некоего брезгливого покровительства и безусловного, как бы врождённого, превосходства и карающего снисхождения.

Нередко случалось, что он заставал компании в самый ответственный момент, когда тосты произнесены, пожелания высказаны, бокалы подняты на нужный уровень. Но тут открывалась дверь, и следовала минутная немая сцена с застывшими участниками, а потом – анафема нарушителям социалистической дисциплины. После анафемы следовали распоряжения профоргу:

– Долгопятов, запиши всех в блокнот. Потом будем делать оргвыводы.

Таким образом, собирался компромат на членов экипажа. А имея компромат, легко и запугать, легко и завербовать, и, вообще, – легко управлять и манипулировать. Приёмы не новые, но хорошо зарекомендовавшие себя в истории.

После трёх месяцев промысла в центрально-восточной Атлантике наш траулер зашёл в датский порт Орхус, и мы ощутили на себе другое новшество. Обычно при подходе к причалу у борта всегда собирается часть экипажа, чтобы посмотреть после долгих морских мытарств на твёрдый берег, на город, который временно примет моряка в лоно своих улиц, на новые лица, почти всегда появляющиеся на кромке причала, будь то портовые власти или просто праздношатающиеся зеваки. В тот день, – а было это в пятницу в конце рабочего дня, – датчане, как специально, приехали поглазеть на портовую жизнь своего города, где можно соприкоснуться с другой, отнюдь не бюргерской бытийностью, можно подышать запахами моря, принесёнными железными морскими скитальцами разных мастей. Наш железный скиталец выглядел особенно примечательно, поскольку таких больших рыболовных судов не строила ни одна страна в мире. Поэтому на причале собралось изрядно датского народцу. Стояли целыми семьями, с детьми и без детей, пожилые и молодые, парами и в одиночку. Публика разномастная, но доброжелательная. На лицах улыбки, машут руками, выражают крайнюю степень благорасположения. Встречают, как родных. Конечно же, не ответить на явные знаки внимания было бы, по меньшей мере, некультурно. Отдельные члены экипажа, собравшиеся у борта, тоже стали в ответ помахивать руками, улыбаться, выражать некую солидарность с орхусцами. И в этот самый момент является на свет Божий сам Перелыкин – первый помощник капитана в форменном кителе с широкими шевронами, с жестяным переговорным рупором в руках и абсолютно трезвый. Поставив у ног рупор, похожий на большую воронку, он громко и дробно хлопает в ладоши, чтобы привлечь к себе внимание и кричит смятенным и гневным голосом:

– От борта!!!

Для усиления впечатления он прикладывает узкую часть воронки-рупора к губам и повторяет свой призыв, но уже гораздо громче, одновременно сгребая свободной рукой воздух, чтобы все уразумели, что от борта нужно отходить, поскольку с капитализмом ничего общего у нас нет и не будет.

– От борта!!! Ядрёна корень! Маломеров! Кому это ты там лыбишься и рукой машешь?!! Я же сказал – от борта! Ёпэрэсэтэ!

– То к борту, то от борта, – запричитал кто-то, – не поймёшь, чего и хочет.

– Когда к борту, это только коммунистов касается, стал пояснять Маловеров. А от борта – то для всех. Здесь всё от ситуации зависит. Политическая работа у нас на высшем уровне. Не придерёшься. Сколько энергии уходит зря, сколько слов вылетает в трубу. Их переложить бы на стихи, сплести в строфы с рифмами диковинными, смотришь – и толковое чего-нибудь вышло, песня какая-нибудь вызрела патриотическая.

Прошло несколько лет. Прошла Перестройка. Развалился Союз. Развалился флот. Развалилась «родная коммунистическая» партия. Многим морякам пришлось уйти под чужие иностранные флаги. В том числе и мне. Выбора не было. Волей случая наше судно под флагом Доминиканской Республики оказалось в бывшем рыбном порту бывшей Траловой базы. Причалы пусты. Флот растащили новоявленные Ротшильды. Все портовые постройки заняты под таможенные склады, офисы. Раньше здесь кипела жизнь, теперь царил невидимый бизнес. На узкой аллее, ведущей к проходной бывшего порта, мне встретился Перелыкин. Узнал его сразу. Правда, потускнел, сдал лицом, пропал живот.

– Здравствуйте, Валентин Сергеевич, – поздоровался я.

– A-а, старые знакомые, – отозвался он с каким-то странным смешком и протянул мне руку.

Явно не узнал. И руку раньше не подавал. Что-то изменилось во взгляде – из-под полуопущенных век пропало надменное покровительство. Появилась даже некая запуганность – стрелял изредка глазами, как бы ожидая внезапного нападения из кустов.

– Ну, как, помполитом больше не работаете? – спросил я без всякого злого умысла.

– Гы, хорошая шутка, – оценил он вопрос. Вот, пристроился здесь ночным сторожем в одной фирме. Специальности-то никакой нет, ёпэрэсэтэ. Приходится «батрачить» на молодёжь. Молодым везде у нас дорога…

– А старикам тогда почёт? – указал я ладонью на его ещё не по-стариковски выпуклую грудь.

– Какой там почёт! Пенсию отодвинули. Мне ещё год мантулить, ёпэрэсэтэ! При Советской власти я бы уже пять лет сидел на максималке и в ус бы не дул. Зимой – фикус поливай, а летом – в Крым под солнышко. И внучатам на конфеты ещё оставалось бы. А сейчас… Тьфу! Крым, русской кровью не раз политый, хохлам отдали! Да, где ж это видано! На пенсию – неделю жить. А дальше? Не-е, советская власть так не поступала.

– А чего ж вы её из рук выпустили? От вас многое зависело.

– Ни хрена от нас не зависело! Ёпэрэсэтэ! Там без нас всё поделили. Никого не спросили. Не, вернее, спросили. Народ. На референдуме. Чтобы знать, что он думает и сделать наоборот. Попрать, так сказать, его волю. И попрали…

– Так вы ж сами всё сделали, чтобы этой самой воли у него не было. Вот и результат.

– Да, перегибали палку, – согласился сразу Перелыкин, – это было. Но думали, лучше перебдеть, чем недобдеть, ёпэрэсэтэ.

– Вот и перебдели.

– Да так, что не приведи Господь!

И он машинально перекрестился, что было так неожиданно для меня, что я тут же и спросил:

– Из партии вышли, значит?

– Не, ни под каким предлогом. Партбилет храню, как зеницу ока. Кто знает, чем всё это обернётся? Ничего хорошего я, конечно, не жду, ёпэрэсэтэ. Но коммунизм – это будущее человечества. От этого никуда не денешься. Раньше я в это не очень верил. Всё повторял, как попка, лозунги. А сейчас верю свято, когда увидел капитализм воочию. На своей шкуре, так сказать, испытал. Сколько он жизней унёс за эти годы. Только на полях военных действий жертвы такие были. «Бескровная» перестройка превратилась в кровавую баню. Здоровые мужики от безысходности спивались, бросались вниз из окон своих пустых квартир, стрелялись. Треть населения выкосило. Всех же, по большому счёту, бросили на произвол судьбы. Все устоявшиеся связи похерили. Свободы и плюрализму поднапустили, ёпэрэсэтэ. А на хрена они нужны голодному народу? От голода лучшие и способные на Запад побежали, в Америку. Раньше мы боролись с этим. Не пущали. А бежала от нас в основном всякая дрянь, ошмётки общества. Их и держать-то не надо было. Лишний балласт, ёпэрэсэтэ. А лучшая часть была при деле. Чего ей бегать.

– Хорошая политинформация у Вас получается. Интересно и послушать. Не то, что раньше, – оценил я красноречие бывшего первого помощника.

– Раньше… Раньше я за деньги говорил. А сейчас от души…

– Вот-вот, – перебил я его, – говорили бы раньше от души, не дожили бы до развала.

– Может, Вы и правы… Как Вас зовут, простите?

Я назвался.

– На «Призвании», верно, работали? Нет судна! Разрезали, идиоты, на гвозди. Рабинович Марк Исаакович в Америку подался, ёпэрэсэтэ. Сейчас капитан портового буксира в Нью-Йорке. А какой рыбак был! К нему попасть на два-три рейса – озолотиться. А вот, матрос у нас один числился – Маловеров, так он фирму создал. Шеф! Арендует здесь помещения. Шпроты в Россию продаёт. Пристроил меня сторожем, ёпэрэсэтэ. До пенсии, даст Бог, доработаю. Такие вот метромарфозы, Сергей Павлович.

– Да, интересно, Валентин Сергеевич. Сказать честно, как-то Вы перевоспитались за это время. Благотворно на Вас перемены подействовали.

– Да-к, пока рак на горе не свиснет, мужик не перекрестится. Многое я понял, да поздно уже. А здесь ещё талант прорезался. Стал стихи сочинять. Шеф посоветовал. А что, времени свободного много. Не сидеть же без дела. Правда, две строчки идут без запинки, а дальше – стопор, ёпэрэсэтэ. Вот, послушайте:

Прощевай, босоногое детство,

Не встречусь я больше с тобой

Или:

Ушло былое в преисподню

На срезе жизненном крутом

– Как, а? Сильно ведь! Но никак не могу закончить.

– Да, это сложно, но ничем помочь не могу. Попробуйте просто соединять вместе разные двустрочия. Есть ещё чего-нибудь?

– Да-а! Много, ёпэрэсэтэ! Само в голову по ночам лезет. Вот, например:

Ложусь я, словно сом, на дно,

Чтобы подумать о былом…

– Вот, это хорошее стихотворение, – слукавил я. Вам, да и мне тоже, есть о чём подумать, ёпэрэсэтэ.

Лисы из монтевидео

Заход в Монтевидео был плановый. Требовалось пополнить бункер, закупить свежие продукты и, конечно же, отдохнуть экипажу после месячного плавания.

На третий день увольнения наша группа, – а пускали нас на берег в те времена только в связке по три-четыре человека, – натолкнулась на цветочный магазин. Это был один из многих магазинов на шумной торговой улице. Совершенно случайно мы задержались перед его витриной, раздумывая, где бы присесть и отдохнуть, как перед нами не замедлила объявиться хозяйка. Услышав, что мы говорим по-русски, она приветливо улыбнулась:

– О! Паньство з Роен? Чем моге служич вам?

Мы были приятно удивлены.

– Землячка! – воскликнул вдруг Женя – наш 3-ий электромеханик и старший группы, – и широко расставил руки для объятий. Полячка со смехом отстранилась и, как бы принимая игру, погрозила Жене пухлым пальчиком:

– У меня муж ревнивый… А вы заходите в магазин, на улице так жарко. Она легко перешла на русский.

Цветы нам были, конечно, не нужны, а спрятаться от жары и сутолоки было в самый раз. Магазин оказался просторным, погруженным в приятный полумрак и прохладу, от растений в горшках исходили едва уловимые пряные флюиды.

– Меня зовут Марта, – представилась хозяйка, – присаживайтесь вот на эти стулья, а я сейчас пошлю за пивом.

Мы назвали свои имена, и она пожала нам руки: в ней ощущалась деловая хватка энергичной женщины.

– С какой стати она нас пивом поить будет? – забеспокоился Женя, – может потом за сервис расплачиваться придётся? Или ещё чего?..

На нём всё-таки лежал определённый груз ответственности за группу, за её моральный облик, и бесхитростные инструкции первого помощника капитана о постоянной бдительности и империалистических происках гвоздём сидели в его перегревшейся на солнце голове. Хозяйка уловила женино настроение, ласково улыбнулась и, выставив вперёд ладошку, по-философски приподняла свои подведённые тушью брови: мол, всё будет хорошо.

– Муж у Вас тоже поляк? – невпопад спросил Гена – третий член нашей группы.

– Поляк, – рассеянно ответила Марта, – мы с ним год назад взяли этот магазин…

– Ну, и как идут дела? – поддержал «светскую» беседу Женя.

– Банк дал нам ссуду под проценты. Кругом одни проценты! – сокрушалась наша новая знакомая, – но половину мы уже выплатили, слава Богу. Так что – дела идут… А вы сами из какого города будете?

– Мы из Ленинграда, – улыбчиво ответствовал Женя и добавил, обводя рукой нашу группу, – моряки…

– О! Ленинград красивый город. Нет, я не была в Ленинграде, – опередила Марта наш вопрос, – но я слышала о нём очень много, мне сестра рассказывала, она там жила до войны. А что вас интересует в Монтевидео? Может быть, какие покупки хотите сделать?

В это время прибежал мальчик-рассыльный с большой запотевшей бутылкой. Марта подала нам высокие стаканы, и мы стали пить пиво.

– Да, я тут собирался лисьих шкур купить жене на шубу, – сразу разоткровенничался Женя после первого большого глотка, – во-о-он в том магазине напротив, так хозяин цену заломил по две тыщи за штуку. И ни в какую не уступает. Говорит, иди, смотри, в других магазинах, там ещё дороже. А мне дюжину надо. Я подсчитал. Там у него из этих шкур шуба готовая висит, – ну, так к той вообще не подступиться, цена астрономическая, но шуба – высший класс. Ребята не дадут соврать.

– А знаете, пан Женя, я, наверное, смогу Вам помочь, – прервала его Марта, цепко вонзаясь зрачками в алчущего лисьих шкур моряка.

Женя скосил глаза и дурашливо приоткрыл рот: не ослышался ли?

– Я знаю этого старого еврея, он никогда дешевле не продаст, – стала пояснять свою мысль пани Марта, – но мы его обойдём. Сколько, вы говорите, он просит за шкурку?

Женя залпом допил своё пиво и залпом же выпалил:

– По две тыщи, гад ползучий, и не уступает при этом, хоть тресни.

– А Вам нужно двенадцать? Я правильно поняла?

Женя глубоко и с чувством икнул и отставил в сторону пустой стакан.

– Да, мне нужно двенадцать, а то и четырнадцать, для верности, – механически стал лопотать он, как под гипнозом, – а у меня всего 20 тысяч песо… И он машинально потрогал задний карман брюк, чтобы убедиться, что его «песы» на месте.

– Так, – деловито отреагировала Марта, прищурив глаза и сделав небольшую паузу, – попробуем договориться на 14 штук по… – она немножко подумала, – тысяча триста. Вас устроит?

…

– Я так и думала.

Марта опять послала куда-то мальчика, сказав ему что-то по-испански, но так членораздельно и внушительно, как будто он был из приюта для дефективных детей.

– Если за пивом, то я больше не буду, – сообщил мне на ухо Женя.

Марта стала обрисовывать ситуацию:

– У меня тут знакомый… У него есть такие шкурки. Попробуем его уговорить.

Она заложила в длинный мундштук сигарету, закурила, – Гена предупредительно поднёс горящую спичку, – и мы молча стали ждать. Мы просто сидели и ждали. Гена с тоской смотрел на пустую бутылку из-под пива. Чтобы как-то заполнить дурманную паузу, я решил задать изящно дымящей хозяйке вопрос:

– Что за шум у вас на улице?

Пани Марта оборотилась в сторону широкого витринного окна, где сквозь зелёную продукцию магазина, заслонившую почти всю витрину, проглядывало какое-то мельтешение человеческих тел, и время от времени проплывали длинные грузовики, в кузовах которых находились гомонящие люди.

– А! – это лодыри и бездельники, – в сердцах отмахнулась Марта, – требуют, чтобы им увеличили пособие.

– Безработные… – понимающе дополнил Женя.

– Бездельники! – настояла на своём хозяйка, – наверное, у вас в Ленинграде такого не увидишь?

– Нет, у нас всё чинно и благородно, и только по праздникам, организованно, – пояснил Гена, – на 1-ое Мая там, на 7-ое Ноября… У нас безработных нет. Все трудящиеся. Даже бездельники и лодыри вкалывают за милую душу и выражают свою солидарность с пролетариями всех стран – демонстрируют свою приверженность идеям коммунизма и братства народов. У нас месяц, попробуй, не поработай – тут же участковый ввалится узнать, на какие средства живёшь-проживаешь.

– Здесь всё по-другому, – пояснила Марта, – участковых в Южной Америке нет. Зато есть голодранцы латинос, которые не хотят работать, а хотят пить текилу. И чтобы текила лилась рекой, они требуют повысить пособия по безработице. А насчёт шубы, – чисто по-женски, без переходов, как бы продолжила свою мысль Марта, – не волнуйтесь. Главное, чтобы нужный нам человек был на месте.

Женя взялся за пустой стакан, поставил его на место и начал ёрзать на стуле, проявляя явную нервозность и нетерпение.

– Ничего, ничего, – затягиваясь дымом и помахивая своему подопечному ладошкой, задумчиво произнесла хозяйка, – всё будет в порядке. Бэнджече задаволоны. Обы тэн гад был на своим мейсцу.

Минут через пять мальчик привёл долговязого молодого метиса с явными примесями индийской крови. По всем признакам это и был «тот гад», за которым послала хозяйка. Он был красив и немного растерян. Глаза его напоминали наполненные влагой глаза лани, которая почуяла рядом хищника. Чёрные волосы – зачёсаны назад. Костюм – тоже чёрный – придавал его фигуре некоторую официозность и, в то же время, стройность, но не элегантность – нет; чтобы быть элегантным, нужно сбросить груз забот, который всё-таки лежал, – и это было заметно, – на покатых плечах гостя. Наверно потому в его осанке, манерах, взгляде присутствовал налёт робости. Но это была какая-то грациозная робость, робость исходящая от его природы.

Гость внимательно выслушал пани Марту, посмотрел на нас, сглотнул слюну и, вытянув вперёд шею, стал возражать. Его правая рука, поднятая на уровень со смуглым лицом, выписывала при этом сложные фигуры в воздухе, а манипуляции пальцами напоминали элементы ритуального индийского танца.

По прошествии многих лет, в течение которых я успел кое-чему научиться, увидев и наивную простоту русской души и её антиподные проявления в других нациях, и пронизывающую, как стрела, всё наше существование меркантильную составляющую, делающую из нас подчас удачливых или неудачливых коммерсантов, или жертву коммерции, в зависимости от обстоятельств и опыта… – итак, по прошествии указанных лет я могу, не боясь осечек, воспроизвести тот разговор между хозяйкой цветочного магазина из столицы Уругвая и, скорее всего, начинающим тогда коммерсантом-индусом, подвизавшимся на продаже меховых шкур. Да, они говорили на испанском, из которого я знал тогда всего несколько слов, и, тем не менее, пусть плюнет мне в лицо милая пани Марта, если я не уловил самой сути. Дальнейшие события не оставят сомнений в достоверности этого, конечно же, произвольного диалога, который восстановлен мною чисто эмпирическим путём и отражает именно то, чего добивалась наша добровольная посредница от уругвайского индуса.

Пани Марта элегантно вставила в мундштук новую сигарету и глубоко затянулась:

– Не дурите, сеньор Рамирес, Ваши шкурки и половины этого не стоят. Я-то хорошо знаю, как они Вам достались. Я предлагаю хорошую сделку. Поверьте мне!

При этом Марта несколько раз коснулась кончиком длинного мундштука своей декольтированной груди, показывая, насколько она осведомлена в его делах и в то же время открыта и благожелательна к нему.

– Но, – возразил сеньор Рамирес, – я тоже хочу заработать… у меня жена… новое дело… и потом они не с неба мне упали, – он вознёс взор к потолку. – Вы пользуетесь моментом, сеньора. Уступите хотя бы 10 процентов.

Пани Марта обернулась к нам и заговорщически подмигнула.

– Мне кажется, сеньор Рамирес, что без моей помощи Вы вряд ли продадите своих лис. Поэтому моё предложение остаётся прежним: они платят по 1300 за шкурку… Сколько шкурок вы будете брать? – обратилась она к нам уже по-русски.

Женя чуть не подавился последним глотком пива из гениного стакана:

– Если по дешёвке, то 14 штук возьму…

Он опять закашлялся и добавил простосердечно:

– На все.

И похлопал при этом по своему заднему карману, что явно смутило нашего индуса, и он вопросительно посмотрел на пани Марту – его продолговатое лицо стало ещё более продолговатым, а робость в глазах перешла в испуг.

– Вот видите! Если будете артачиться, он не возьмёт у Вас ни одной шкуры, – перевела хозяйка на испанский, – развернётся задом, и – арриведерчи. Так что соглашайтесь по тысяча триста. Он берёт четырнадцать штук, и двадцать пять процентов мне, дон Рамирес, – за выгодного клиента.

– Сеньора, это же грабёж. Извините, но ничего не вкладывая, Вы получаете более четырёх тысяч песо, насколько я понимаю…

Марта выжидательно и с интересом посмотрела на индуса, затянулась сигаретным дымом и тонкой струйкой выпустила его в лицо собеседника так, чтобы он не принял это за вызов, но в то же время и утверждая этим свои позиции.

– Хорошо… На каких же условиях Вы хотели бы продать свой товар?

– На пятнадцати процентах я согласился бы. Учтите, сеньора, мне ещё надо тратиться на бензин, чтобы отвезти их сначала ко мне, а потом, наверняка, в отель. Откуда эти иностранцы?

– Это русские. Покупатель вот тот – в середине, – она кивнула на Женю.

– А эти двое? – индус с надеждой посмотрел на нас.

– Это его друзья. При определённых обстоятельствах тоже могут стать Вашими клиентами. Потом отвезёте их в порт – от Вашего дома рукой подать. И потом, сеньор Рамирес, издержки за бензин полностью покрываются выгодной для Вас сделкой. Не так ли? Я же не спрашиваю с Вас за пиво, которое я поставила этим симпатичным ребятам. А это, согласитесь, равнозначно Вашим наивным претензиям.

В её голосе звучали деловые ноты. Она на мгновение сощурила глаза и обратилась в нашу сторону:

– Не хочет! Но ничего, мы его уломаем. Вы с пользой истратите свои деньги, пан Женя. Я всегда готова помочь хорошим людям. Ещё одно усилие, и он в наших руках. Не сомневайтесь. Правда, это тоже стоит мне нервов. Сами видите. Но, поверьте, я делаю всё, что от меня зависит.

Она победоносно сморщила нос, изображая улыбку лукавого сатира, и мы увидели её верхние зубы – крепкие и добротные, как у хищника.

– Думайте, думайте, сеньор Рамирес, – перешла она на испанский, делая серьёзное бесстрастное лицо, – Вам остаётся хорошая сумма.

Хозяин товара, проявляя неуместную для таких дел нервозность, стал ломать свои руки, но так изящно, что, казалось, они не имели суставов:

– Сеньора Марта, я прошу Вас уступить…

– Хорошо, сеньор Рамирес, – резко повернулась к нему хозяйка, – в знак уважения к Вам и Вашей жене, а также в залог не последней нашей беседы, – она многозначительно подняла брови…, – я согласна на двадцать процентов.

– Сейчас он сломается, – обратилась к нам Марта, понижая голос до густого баритона, – так что не беспокойтесь, дорогой пан Женя, переплачивать Вам не придётся.

Женя покорно закивал, манерно улыбнулся и стал трясти пустой бутылкой в свой стакан; оттуда выкатилось две капли. Сеньор Рамирес ответил не сразу, видимо мучаясь подсчётами.

– Значит, на пятнадцати процентах Вы не согласны?.. – почти с отчаянием произнёс он.

Но Марта только молча покачала головой и с наигранной печалью во взоре полуулыбкой выразила сожаление: мол, рада бы, но я всё сделала, чтобы помочь Вам, дон Рамирес, а Вы упрямствуете, но это моя последняя цена.

Индус жалостливо посмотрел на нас, и развёл руками перед Мартой:

– Ничего с Вами не поделаешь, сеньора.

Мы догадались, что переговоры закончены.

– Как я и говорила, пан Женя, он согласен! Мне пришлось попотеть, но это ничего. Зато теперь Ваша жена будет ходить в лисьей шубе. Я рада, что смогла хоть чем-то помочь своим землякам, сейчас вы пойдёте с ним, он всё вам покажет. У него хорошие шкурки, не хуже, чем у того еврея, можете мне поверить. Они могут показаться несколько невзрачными, но на шубе будут глядеться хорошо. Считайте, что Вам повезло. До свидания. Желаю всех благ. Арриведерчи.

И мы отправились вслед за индусом. На переполненной людьми улице, по проезжей части медленно двигалась процессия, состоявшая из разномастных автомобилей, где в большей мере преобладали грузовики. В открытых кузовах этих машин довольно плотно стояли весьма разгневанные люди, которые громко выкрикивали непонятные нам требования, дудели в трубы и детские пищалки, били в литавры… Стояла полнейшая какофония. Всё это можно было смело назвать концертом для сумасшедших. По мнению пани Марты таким образом выражалось классовое недоверию работодателю, который платит слишком маленькое пособие по безработице этим, по её мнению, бездельникам.

Сеньор Рамирес подвёл нас к допотопному «форду» чёрной масти, коим так гордились Соединённые Штаты в тридцатых годах, открыл заднюю дверцу и предложил садиться. Мы выехали на центральную магистраль столицы под отвесные стены современных зданий. На улицах много старинных автомобилей, местный климат позволяет долго сохранять их первозданный вид без особых на то затрат. Так что наш «форд» не являлся исключением.

После долгих манёвров по бесконечным улицам мы, наконец-то, заехали в далёкий припортовый район и затормозили у светлосерого здания: невысокое крыльцо, над ним металлический навес. Покинув автомобиль, мы преодолели несколько стёртых каменных ступеней крыльца и остановились перед давно не крашеной дверью. Сеньор Рамирес потянул за висящее над головой проволочное коромысло, изогнутое на конце в крендель, и за дверью раздался мелодичный звон колокольцев.

Дверь тотчас же открылась. За ней стоял несколько настороженный, пожилой, некогда спортивный мужчина славянского типа со следами какой-то вековой усталости. Рамирес что-то сказал ему, и славянин сделал попытку улыбнуться и выразить на лице подобие приветствия.

Мы вошли в довольно просторную прихожую, напоминающую приёмную швейного ателье недавно ушедшей эпохи: стулья с высокими спинками, придвинутыми к столу округлой формы, на столе бумаги с какими-то подсчётами, на стенах высокие полки с распашными застеклёнными дверками, в полках, словно в витринах, готовая продукция. К готовой продукции относились жакеты, кофты, пиджаки, меховые горжетки – всё какого-то тусклого линялого цвета, как в музеях, где выставлены одежды далёких предков. Женя, не обращая ни на что внимания, сразу же стал проситься в гальюн. Он так и говорил, по-итальянски держа сложенные в щепоть пальцы перед носом меланхоличного славянина:

– Галью-ю-юн, разумеешь? Ватер-клозет, фор джентс…

Он перебирал в памяти все знакомые ему слова, относящиеся к этой области. Между тем, сеньор Рамирес направился к высокой двустворчатой двери, выкрашенной в белую краску. Надавив на массивную бронзовую ручку, он порывистым движением открыл правую створку, и нашим глазам предстала картина, навеянная сказками из «Тысячи и одной ночи». Комната, куда вела дверь, представляла собой длинную узкую залу с очень высоким, расписанным в восточном стиле потолком и была подсвечена дневным светом, который падал внутрь через больших размеров застеклённый проём, открывающий вид на запущенный патио с галереей и фонтаном.

На противоположной стене висел обширный гобелен с изображением беломраморного дворца, отражавшегося в чернильных водах каменного бассейна: над бассейном луна, звёзды, под звёздами всадник в тюрбане, со светящимися глазами, уносящий в южную ночь на горячечном коне обморочную наложницу. Ещё ниже, под гобеленом, стоял арабский топчан, на котором возлежала, будто свалившаяся с этого гобелена, красавица восточных кровей с изогнутой ятаганом бровью и безвольно надутой вздорной верхней губкой.

Толкая перед собой трепетную прохладу исходящего из груди любовного бриза, сеньор Рамирес приблизился, словно подплыл на подхлестнувшей его ветровой струе, к своей Дульцинее, припал на колено, взял обеими руками её руку, как нечто святое и драгоценное, и прикоснулся к ней губами. Он что-то тихо стал говорить и только тогда, когда разговор его сделался более явственен и он стал через открытую дверь указывать в нашу сторону, только тогда красавица изволила изменить выражение лица: ятаганная бровка ещё более изогнулась, а губка стала ещё более пунцовой и вздорной. Мы не нашли ничего лучшего в этой ситуации, как раскланяться – мы стали кивать ей через дверь. Даже Женя на время забыл о своих нуждах, перестал приставать к славянину и заворожено уставился на красавицу. Сеньор Рамирес быстро приподнялся с колена и приступил к делу; он указал своему помощнику на шифоньер, и тот энергично и деловито стал доставать из него лисьи шкуры, похожие скорее на шкуры сдохших от голода койотов. Каждую шкуру сеньор Рамирес встряхивал при тусклом свете висящей высоко лампочки и говорил:

– Эсто бьен!

Его помощник скупо качал головой в знак одобрения и повторял вслед за хозяином:

– Бардзе добже.

Женя тоже стал щупать мех, трясти его, нюхать, показывая отдельные шкуры нам как бы для оценки.

– Ну, как? – вопрошал он.

– Конечно, не то, что в магазине видели, – сделал заключение Гена, – но сойдёт… с горчичкой. Марта предупреждала ведь, что они на вид не того, а на шубе будут что надо.

Женя обратил взор к поляку, и тот сразу закивал:

– Добже, добже.

Я перевернул одну из шкур и увидел несколько небольших дырок, вероятно от дроби.

– Женя, шуба то у тебя с вентиляцией будет, чуешь?

Мы стали смотреть шкурки с изнанки. Все без исключения были продырявлены.

– Брак, – безапелляционно констатировал Женя, – поэтому и дешевле, теперь всё понятно.

Хозяин и поляк, заметив наше замешательство, переглянулись.

– То йест дробязг, – пояснил поляк, – джюрки з строны футра не достшегалны.

Мы посмотрели з строны футра. Действительно, со стороны меха этих дырок почти не видно.

– Те лисы добрэ, – добавил поляк, – вы бэнджече задоволоны.

Женя обернулся к нам:

– Как, а?

– Взялся, так бери, чего уж теперь спрашивать, – отреагировал Гена, – справишь шубу, может и ничего будет. Сам ведь видал, какая в магазине висела – супер-пупер. Может, тоже с дырками была. Ты же не проверял.

– Да, это точно, – мечтательно согласился Женя, – надо брать.

Сеньор Рамирес вопросительно уставился на клиента.

– Отсчитывай четырнадцать штук по тыща триста, – махнул рукой Женя и сам начал откладывать лис на стол. Хозяин с готовностью стал ему помогать, подавая шкуры. Поляк стоял истуканом напротив. Красавица через открытую дверь всё так же удивлённо наблюдала за сделкой. Когда отложили на стол четырнадцать шкур, Женя повторил жест рефери при объявлении нокаута:

– Всё! – сказал он.

На этот раз индус сразу понял его и, подтянув поближе бумагу, стал умножать 14 на 1400. Женя вовремя заметил ошибку и, тыча пальцем в множитель, произнёс:

– Э-э! Мы так не договаривались, кореш.

И выхватив ручку исправил 1400 на 1300. Рамирес кисло наморщил губы, зачёркнул 1300 и написал 1350.

– Чего это он? – обратился к нам Женя, – мы же вроде договорились. – Ты что ж, индус хренов, не понимаешь?

И, сдерживая негодование, начал втолковывать ему по слогам:

– Па-ни Мар-та, ма-га-зин, цветочный, – он очертил руками в воздухе нечто среднее между цветочным горшком и женским силуэтом.

Услышав имя Марты, Рамирес скривился так, будто наступил голой пяткой на что-то острое. Женя обвёл жирным овалом зачёркнутую индусом цифру и опять повторил:

– Пани Марта, понимаешь?!

То же самое он донёс и до поляка, который оценил старания Жени поднятием вверх головы и вытягиванием подбородка. Не исключено, что между ним и Мартой существовала какая-то связь, скорей всего – деловая.

– Пани Марта, ферштейн? – стал донимать Женя скисшего индуса, – она сказала – вот – 1300, – настаивал Женя, тыча указательным пальцем в жирный овал.

Видимо это был сильный аргумент. Индус быстро замахал руками, умножил 14 на 1300 и стал с надеждой смотреть на настырного покупателя. Женя назидательно и удовлетворённо сказал:

– Ну, вот, сразу бы так!

Вынув из заднего кармана сложенную пополам пачку уругвайских песо, он начал отсчитывать купюры, слюнявя пальцы и приговаривая:

– Ишь ты, прохиндей несчастный! Ну, каждый надуть норовит. Как будто я не помню, почём, да сколько. Вот, турок непричёсанный. Капиталист, он везде капиталист.

Индус покорно кивнул головой и произнёс:

– Си, сеньор, си…

Поляк стоял в многозначительном молчании, переваривая наверняка знакомые слова. Когда Женя отсчитал положенную сумму, а оставшиеся песо направил обратно в карман, индус проследил за его рукой и предложил купить ещё две шкурки.

– Нет песо, – с сожалением произнёс Женя, делая характерное движение пальцами.

Сеньор Рамирес показал на его задний карман, мол там есть.

– Здесь тыща восемьсот, – для наглядности Женя извлёк деньги на всеобщее обозрение, мол, всё, чем богат, – за одну шкурку много, за две мало, но одну я не возьму. Если, скажем, на шапку взять, – рассуждал он, – из одной ведь не сошьёшь? Так? – и посмотрел на поляка, а потом доверительно повернулся к хозяину и, потрясая в воздухе шкуркой, закончил монолог так, чтобы его поняли:

– У но – но, цвай, – он показал два пальца и оставшиеся деньги, – си. Ферштейн?

В нём просыпались способности полиглота и бизнесмена. Сеньор Рамирес замотал головой и показал на бумаге, что две шкуры стоят 2800.

– Опять за старое, – в сердцах выдохнул Женя, – во-первых, не 2800, а 2600, – он переписал расчёты индуса, – во-вторых, у меня больше нет. Нет! Ферштейн?

И наш докучливый покупатель присел и похлопал по пустым карманам:

– Нет! Алее. Ни одной песы, клянусь Аллахом.

Сеньор Рамирес сделал непонимающее лицо. Тогда поляк пришёл ему на помощь и на плохом испанском, по-видимому, пересказал женины проблемы. Хозяин недоверчиво посмотрел на Женю.

– Си, си, – подтвердил Женя, – истинный крест.

Поляк незаметно дёрнул левым глазом. Сеньор Рамирес на минуту задумался, потом протянул руки ладонью вверх и нетерпеливо сжал её в кулак и снова разжал. Женя с видом победителя выставил вперёд два пальца. Индус непроизвольно улыбнулся. Он получил свои песо, а Женя свои шкуры. Поляк, как по команде, сгрёб их в кучу, плотно закатал в бумагу и передал свёрток владельцу.

Всем стало понятно, что на этом сделка закончена. От полноты чувств Женя пожал руку хозяину, хозяин пожал руки нам.

– А теперь, заявил Женя, – если я не найду гальюн, то прямо сейчас буду лить в шифоньер на глазах у этой «турчанки». Больше никаких сил нет.

– А что ты раньше думал? По-моему ты ещё у Марты ёрзал, – стал назидать Гена.

– Ну, у Марты неудобно было, – резонно оправдывался Женя.

– Неудобно! – передразнил Гена. – Неудобно шубу в трусы заправлять.

Мы кое-как, в основном при помощи жестов, объяснили последнее желание покупателя, и сеньор Рамирес бережно проводил Женю через комнату красавицы в дальние, невидимые из прихожей апартаменты. Через некоторое время появился Женя, лоснящийся от счастья.

Наконец, мы вышли на улицу. Поляк быстро закрыл за нами дверь. «Форд» опять сослужил нам службу. Не заезжая в центр, мы по окраинам добрались до порта. Стали прощаться. Сеньор Рамирес медленно отъехал, развернул машину и заглушил мотор, вышел, помахал нам рукой. Мы уже шли по узкой улочке к причалам, где стоял наш пароход, шли, предвкушая душ, ужин и чистую постель после трёхдневных шатаний по городу, после экскурсий, магазинов, покупок, встреч и впечатлений от всего увиденного. Мы тоже помахали ему на прощанье, а Женя подкинул пакет с лисами и, растопырив широко руки, поймал его. Он был по-человечески счастлив. Шестнадцать лис на шубу! Фантастика! Его жене и не снилось такое.

Мы подошли к трапу нашего белоснежного лайнера, который в этот же день уходил в воды Атлантики и с попутными исследовательскими работами должен был взять курс на Ленинград, а через месяц – ошвартоваться у причалов Ленинградской Гавани.

На судне у Жени возникла щекотливая проблема: как схоронить от зоркого таможенного глаза сразу 16 лисьих шкур. На первый взгляд особенного криминала в этих шкурках не было.

– Но пойди разберись с ихними правилами, – рассуждал Женя, – пришьют что-нибудь типа «в количестве превышающем разумное потребление» и всё – доказывать что-либо бессмысленно. Шкуры отнимут, составят акт, и после этого будешь, как с волчьим билетом.

Просчитав всё наперёд и будучи человеком предусмотрительным, Женя принял единственное на его взгляд верное решение: рассредоточить свой товар. Он уговорил человек десять взять хотя бы по шкуре, а кто не боится, то и по две, и закинуть куда-нибудь в «дальний угол». Если же всё-таки найдут, то можно будет сказать, например: «взял на воротник по дешёвке и даже забыл» или что-то в этом роде. Одна шкура могла сойти с рук без особых последствий. А ежели одну-две отберут, не беда, на шубу всё равно останется. Расчёт был довольно простой и даже не оригинальный. Но надёжный. Двое из сагитированных сразу заявили, что возьмут лис, не жалко, но при условии, что занесут шкуры в таможенную декларацию и, если их реквизируют, пусть Женя пеняет на себя. Другие сочувствующие распихали шкуры, кто куда горазд. Наш попутчик по группе – старший электрик Гена три шкуры затолкал в ящик с ветошью.

– Если и увидят, подумают – протирочный материал, – вслух рассудил он, – сюда можно смело ещё парочку бросить.

Второй электромеханик приметал лису на воротник своего рабочего ватника и повесил его на крючок при входе, спокойно заметив, что наиболее приметное место в каюте наименее приметно, так как, если уж что-то ищут, то в самых недоступных местах. Ещё две шкуры на свой страх и риск Женя затолкал в рукава своего форменного кителя, который висел в его каютном рундуке, представительно поблескивая шевронами уставных нашивок… Когда у него осталась одна незадействованная шкура, он зашёл ко мне в каюту и, мелко подпрыгивая на месте и тряся в руках рябой жухлой лисой, сказал:

– Будь другом, заховай куда-нибудь.

Я кинул её в ящик для обуви под рундуком и пояснил: долго будешь думать – найдут.

– Иди с Богом. И не мельтеши. Тебе ещё предстоит много дел.

И я как в воду глядел.

Точно по графику через месяц мы подошли к причалам Ленинградской Гавани. Таможенные власти долго осматривали наш пароход. Когда пожилой таможенник зашёл ко мне, то спросил первым делом, не везу ли я чего запрещенное: огнестрельное оружие, порнографию, зарубежные издания, наркотики. Я стандартно ответил «нет». И таможенник приступил к своим прямым обязанностям: он прошёлся рукой по висевшей над столом географической карте мира на предмет скрытых подсовок валюты или эротических открыток, открыл выдвижной ящик стола, пальцем поворошил там всякую всячину, заглянул в ящик для обуви, долго всматривался в тёмное его нутро, пока не привыкнет глаз, и, наконец, вытащил из его закромов южноамериканскую лису, убитую небрежным охотником:

– А это что?

– Это жена отдала мне сношенный воротник, чтобы я протирал им обувь, – выкатил я единственный пробный шар. Других у меня не было.

Таможенник недоверчиво посмотрел на меня. Я отобрал у него лису, поставил ногу на складную банкетку и, взявшись за края шкурки, начал ритмично протягивать мехом по ботинку влево-вправо. Ботинок стал настолько блестящим, что мы с таможенником невольно залюбовались произведённым эффектом. Между нами возникла какая-то секундная пауза расслабления – этакая радужно-минорная сладостная хандра сиюминутного безотчётного доверия, отрешения от всех наносных обязанностей и забот, смещение реалий. Как будто в моей каюте прокатилась волна тёплого южного пассата и ушла в неведомые дали.

– Вот, – показал я на свою работу, – отличное средство, только лень пользоваться; в «Науке и жизни» об этом писали в разделе «Маленькие хитрости»; оказывается, использованные старые воротники можно с успехом применять для чистки обуви. Так что, если хотите, перенимайте опыт.

Таможенник молча оглядел меня, потом лису. Как раз в тот момент я швырнул её обратно под рундук и закрыл ящик. Представитель власти стал что-то задумчиво напевать, фальшивя, не разжимая рта и стиснув плотно губы. Про себя я подумал:

– Если он где-нибудь видел такую лису – да хотя бы на ватнике у 2-го электромеханика – то уж смекнёт в чём дело и вся женина затея рухнет. Однако, таможенник, покрутив головой и всё так же мыча незамысловатый мотивчик на хорошо узнаваемую популярную арию из оперетты, направился к двери, потом развернулся плечами, вежливо выдавил из себя «до свидания» и вышел. Шар закатился в лузу. Теперь нужно было ждать результатов.

Наконец комиссия закончила работу, и нам разрешили передвигаться по судну и, вообще, – быть вольными казаками. Женя прискакал ко мне за лисой.

– Ну, как? – заинтересованно спросил он.

– Всё в порядке, там и лежит, – указал я на обувной ящик.

Женя достал шкуру, засунул себе за спину под пиджак.

– Я уже всё собрал, – поделился он, – только две отобрали, которые в декларацию внесли. Оказывается, меха ввозить и вывозить нельзя, только готовые изделия можно. Если б знал, да умел, так сшил бы из них на скорую руку доху, – пошутил он, – но и без дохи всё вроде обошлось. Две шкуры погоды не сделают. По-моему на них даже акта не составили. Так что четырнадцать штук осталось, на шубу хватит.

И он побежал собираться домой, чтобы обрадовать жену. Кончик лисьего хвоста торчал у него сзади из-под пиджака, и я хотел, было, уже сказать об этом, но подумал:

– Ни к чему, таможня ушла, на судне про лис почти все знают, пусть идёт с хвостом, так даже оригинальней.

В каюте Женю ждал сюрприз: пришла его жена. Она немного припозднилась к встрече, поэтому где-то и разминулась с мужем, который активно бегал по судну – собирал шкуры, и ей не оставалось ничего другого, как терпеливо ждать, когда он объявится сам.

– Танька, чего я тебе привёз! – не выдержав должной паузы после объятий и поцелуев, объявил Женя, – отгадай!

– Колготки! – сразу «отгадала» Танька.

– Ха! – колготки, бери выше!

– А куда выше? Выше – бюстгальтер… – пошутила жена.

– Колготки, бюстгальтер, – передразнил Женя, – нет у тебя воображения. А шубу не хочешь? – выпалил он, как из ружья в упор.

– Какую шубу?.. – с замиранием сердца вопросила она и привстала с дивана.

– А лисью, с Уругваю! А? – стал в позу муж.

– Где?!

– А – во!

И он достал со спины, из-под пиджака, южноамериканскую лису и кинул её жене. Тае испугу поймала мех и оплыла на диване.

– Ты что, сдурел, Женечка? Что за гадость ты мне подбросил? Это ты в море со своими так шути. То-то я смотрю: что это у тебя сзади так выперло и хвост собачий торчит. Доплавался, муженёк!

– Ты, Танюха, просто не соображаешь, что говоришь. Это ж лиса закордонная. Ты таких просто не видела. У меня их больше дюжины. Представляешь?

– Представляю… – медленно произнесла жена, проникая в суть происходящего, – и что, они все у тебя такие?

– А какими они должны быть, по-твоему? – постепенно обижаясь, удивился Женя, – лиса она и есть лиса.

– Так какая же это лиса? Это шакал, сдохший в голодный год. Смотри сам. Где твои глаза-то были, когда брал. Лиса – она пушистая, блестит. А эта… как будто драли её и гуталином мазали. На, понюхай.

– Ну, насчёт гуталина я не знаю, – начал реабилитироваться Женя, – но то, что сдохший шакал, это ты зря… Смотри внимательно.

И он показал шкурку с изнанки – выставил её на просвет.

– Видишь дырки от дроби? Во! Подстрелили её. Как положено.

– Дырки-то я вижу. А вот клейма не вижу. Без клейма ни один скорняк тебе шапки не сошьёт, не то что шубу.

– Ты чего говоришь, Тань, тебе что, лисы мои не нравятся?

– Женечка, ты извини, может, это и лисы – за границей чего не бывает – но таких я на себя не надену.

– Да я в них всю валюту вбухал!.. Найдём скорняка, уговорим, переплатим, сошьёт – ахнешь. Я в магазине видел у ихнего еврея: из таких же точно лис шуба – шик-модерн, я тебе доложу.

– Ну, у еврея может и шик-модерн, а здесь я вижу один пшик.

– Да ахнешь, я тебе говорю.

– Нет уж, я, пожалуй, ахать то не буду, ахай сам, если такое нравится. Но в следующий раз таких глупостей больше не твори, – как бы примиряясь с ситуацией, ехидно посоветовала жена.

– Да следующего-то раза может и не быть! Уникальный заход был, неповторимый… Там одна полячка сосватала мне этих лис по дешёвке. Знаешь, сколько они в настоящем магазине у еврея стоили?

– Ага, Женечка, проговорился! – опять вспылила жена, – я так и знала: полячка, лисы, евреи… Мне всё понятно. Не выдержала душа поэта? Да? Деньги, наверное, все пропил-прогулял с этой полячкой, а от меня хочешь дырявыми лисами откупиться, которых и даром никто не возьмёт. Я насквозь тебя вижу.

– Да ты не путай-то трусы с парусами, а яйца с гландами, – перешёл в наступление муж, – у нас, во-первых, с этим делом строго, сама знаешь – визы лишат: не то что Монтевидео, Кракова зачуханного не увидишь, а во-вторых…

Но она встала и, не дав ему высказаться, с размаху навесила звонкую пощёчину.

– Иди к своей полячке из Кракова, – со слезами в глазах возвестила жена, – плыви в свой солнечный Уругвай, а я и без тебя обойдусь…

И она резко и порывисто вышла, хлопнув дверью.

Помирились они в тот же день. Но о лисах больше не говорили. Правда, он сделал однажды робкую попытку предложить своих лис на шубу для дочки:

– Там всего-то штук шесть надо. Отберём лучшие. А?

Но, увидев скорбные глаза жены, умолк.

Прорывало его в основном на судне, когда он оказывался в привычной для себя обстановке, в рейсе, среди моряков, тонко понимающих его беды.

– Четырнадцать шкур из южноамериканской лисы!.. Это даже представить трудно. Бабы ничего в этом не смыслят. Я, вот, назло ей сошью себе из них шубейку. Посмотрю тогда на её лицо. Она в натуре не видала, как это всё выглядит. Дуры-бабы! Для них стараешься, а они тебе – знай выпендриваются. Другая бы умерла от счастья.

Мы, наверное, действительно ничего не понимали в мехах, иначе отговорили бы его от покупки ещё в самом начале, и он не мучился бы, подыскивая себе не то что хорошего скорняка, а любого, лишь бы взялся за работу. Но уважающие себя мастера – все отказывали. Гену и меня – поскольку мы были очевидцами и в какой-то мере соучастниками этой истории с лисами – мучила временами совесть, просыпавшаяся почему-то в пасмурные дни. Надо было как-то помочь попавшему в цейтнот товарищу.

И покупать эти шкуры никто не хотел ни в розницу, ни оптом даже по самой сходной цене. Наконец, однажды глубокой осенью, Гена отыскал в Лисьем Носу своего бывшего соседа по коммунальной квартире дядю Гришу. Это был потомственный скорняк и главное – брался. Но требовал задаток деньгами или натурой: пять бутылок креплёного вина. Начало было, конечно, сомнительным, но выбирать не приходилось. Женя сам над собой подтрунивал:

– Как бы мне с этими лисами в Лисьем Носу с носом не остаться.

Потом он года полтора ловил, находил и снова терял дядю Гришу, пока однажды не застал его в трезвом состоянии и сказал так:

– Или ты мне сейчас же шьёшь шубу, или уже никогда больше не опохмелишься!..

Эти слова произвели на дядю Гришу такое сильное впечатление, что он тут же сел за пошив и, находясь ещё в стрессовом состоянии от услышанного, честно признался:

– Надо тебе, братка, благодарность ещё объявить, что шкуры твои – того… Видать не в сезон отстрел шёл. А то б давно пропил…

И он в три дня сварганил Жене такой разухарский полушубок периода НЭПа, что, одев его и застегнувшись на все пуговицы, можно было ещё тогда – в те далёкие времена – напугать не только приличных дам и господ, но и видавших виды беспризорников. Из оставшихся отрезков от шкур дядя Гриша соорудил настоящую атаманскую папаху, в которой Женя был похож на одичалого бандита с большой дороги. Папаха напоминала буддийский храм, пострадавший от сильного тектонического катаклизма. Дядя Гриша категорически отказался брать за неё деньги – это была компенсация за долгую затяжку основного заказа.

Женя не рисковал появляться на людях в своём полушубке, а тем более в папахе, и держал их в своём гараже, используя в основном как подстилку при ремонтных работах, когда приходилось долго лежать под автомобилем. Но как-то в поздний морозный вечер он всё-таки решился проделать неблизкий путь от гаража к дому в лисах «проклятого индуса, чтоб он разорился со своей красавицей».

– Может, не так замёрзну, как в своём бобриковом пальто, – думал Женя.

Минут через десять быстрого энергичного шага он стал основательно промерзать. Южноамериканские лисы не грели.

– Конечно, – продолжал думать Женя, – у них там морозов не бывает, может быть, там в них было бы и тепло, а у нас нужно своих лис покупать, правильно жена говорила. Бабы – они всё-таки сметливее.

И Женя припустил по пустынным, звенящим, морозным улицам Петергофа к своему дому. Бежать ему было далеко. Поэтому он время от времени забегал в парадные домов, где имелось паровое отопление, и оттаивал у лестничных радиаторов. Одна пенсионерка-доброхотка, увидев из окна Женю, заподозрила в нём жулика. Она проследила его путь и, когда он забежал в одну из парадных, позвонила в милицию и высказала свои опасения.

Уже подбегая к железнодорожной стации, где виднелся его красного кирпича длинный двухэтажный дом, и, предчувствуя тепло натопленной печки и вкус крепкого горячего чая с коньяком, он услышал сзади шум приближающегося автомобиля. «Газик» ПМГ немного обогнал его, резко затормозил и, проехав немного юзом, развернулся поперёк дороги. Из него выскочили два милиционера в добротных овечьих полушубках и быстро затащили Женю через заднюю дверь внутрь машины. Он и опомниться не успел, как уже сидел перед дежурным петергофского отделения милиции и, колотя зубами от холода, объяснял, кто он такой и откуда. Между вопросами дежурного лейтенанта он несвязно и в сердцах бубнил:

– Ну, индус чёртов… чтоб тебе пусто было в твоём Монтевидео вместе с полячкой…

Глядя на шубу задержанного и внимательно слушая его странную присказку, дежурный, не поверив ни единому слову Жени, оставил его до утра для выяснения личности…

Говорят, в тот же день, когда его выпустили – а это было под самый Новый год, – он зашёл в ближний лесок, развёл там из лапника костёр, бросил в него шубу с папахой, а потом на пепелище изобразил подобие какого-то ритуального танца. Возможно даже, этот танец был навеян южноамериканскими мотивами уругвайских индейцев после удачной охоты на лис.

На Джорджес-банке

(Рассказ тралмастера)

В начале восьмидесятых брали мы окуня на Джорджес-банке. Место рыбное и, соответственно, денежное. Недаром американцы вскоре включили его в свою экономическую зону, и путь туда нам был уже заказан. В хорошую погоду, особенно ночью, в тех местах можно невооружённым глазом наблюдать Нью-Йорк, прозванный почему-то одним известным писателем городом жёлтого дьявола. За что он так не любил этот город? Не знаю. Не был там никогда. Но, честно говоря, и не собираюсь. Большие города – это сплошной геморрой.

Работали мы осенью, огни Лонг-Айленда подмигивали нам с горизонта, приподнимая густую темень своим электрическим ореолом – светом, идущим от земли. Так светятся гнилушки в ночи – нехорошо и тревожно, как из преисподней. Окунь шёл нагуленный, жирный. Со столов не сходил. Уж на что я равнодушен к рыбе и то нет-нет, да откушаю добываемый нами продукт. Как-то в ночь взяли мы на борт хороший трал, тонн на сорок. Часть «слили» в бункер, а часть пришлось на промпалубе оставить. Рыбоделам – пахать да пахать. Пока мои «архаровцы» трал подлатывали, я рыбу по «карманам»[20] стал расталкивать и натолкнулся на башмак. Он мне прямо под «самолёт»[21] попался. Взял я его в руки и был, честно вам доложу, удивлён. Ботинок этот оказался добротнейшим, из хорошей тиснёной кожи, почти новым и, что самое поразительное, моего размера. Я даже померил его для большей убедительности. Ну, в самый раз. Как на меня шит. Подошва толстая, каучуковая, при ходьбе пружинит. Не ботинок, а сплошное удовольствие. Наверняка из дорогих. Жаль, что второго в трале не оказалось. Я уж и рыбоделов предупредил, что если на конвейере ботинок попадётся, чтоб не шкерили,[22] а мне отдали.

Конечно же, второй ботинок не нашли. Просто-напросто не было его в том подъёме. Кто-то посоветовал мне оставить пока обувку, вдруг пара ему попадётся. Чем чёрт не шутит: затралили один, может, зацепим и другой. Поэтому находку свою выбрасывать не стал. Приберёг.

Месяц работали мы в том районе. Но, кроме окуня и небольшого прилова в виде мелочи всякой несортовой, ничего примечательного не попадалось. Я уж и забыл о том ботинке. Случайно натолкнулся на него в своей каптёрке, когда «шмон» наводил, приборку, то бишь. И, конечно же, без всякого сожаления выкинул его за борт. Смешно ведь искать иголку в стоге сена или ботинок в океане. Тем паче, что ботинки в косяках не плавают, а на дне отлёживаются, поди – соскреби его оттуда. Штурмана стараются тралом по дну не шкрябать, иначе сеть можно в клочья изорвать. Потом штопай её всей бригадой сутки напролёт. А рыбка-то в это время гуляет невыловленная, и пай больше не становится, а совсем даже наоборот. Мы же в море не за романтикой ходим, а заработать семье на пропитание, да детишкам на молочишко. Такой вот расклад. Попаши восемь часов на ветру и холоде в резину облачённый, не до романтики будет. И так шесть месяцев подряд без продыху: восемь через восемь, восемь через восемь. Ни выходных тебе, ни праздников. А только одна пахота. Каторжане так не пашут. Правда, им и денег не платят. А у нас, бывало, при хорошей рыбалке и по полторы тыщи на пай выходило. Но это когда капитан грамотный попадётся. К таким капитанам в рейс очередь стоит. Однако на Джорджес-банке только дурак без улова остаётся. Там можно и с плохим капитаном затариться по самые уши. А мы уже второй груз добирали. Темп хороший взяли.

Итак, выбросил я тот замечательный в своём роде ботинок за борт и заступил на смену.

У штурмана как раз показания на эхолоте пошли, косячок хороший надыбал. Ну, мы, соответственно – трал за борт, ваера на нужную глубину вытравили и ждём. Не прошло и часа – выборка. Ваера скатали, доски на места закрепили, мешок подобрали и по слипу его на промпалубу вытащили, рыбой под завязку набитый. И не было моему удивлению предела, когда через пару часов один из обработчиков ботинок мне приносит и говорит:

– Не твой ли, Никанорыч? Хотел уж, было, отшкерить его. Гляжу, на окуня, вроде, не похож. Что за зверь? Потом вспомнил про твою находку – точно. Посмотри, не он ли парой тому будет, что давеча зацепили?

Ну, – думаю, – чудеса! Не успел выбросить, а он опять в гости просится. Видно, не успел ещё на дно лечь и в косяк угодил, шлангом прикинувшись. Вот мы его и подцепили вторично, так сказать. У меня и сомнений не было, что это тот же башмак. Взял я его без всякого интереса и уж было собрался опять воде предать. Смотрю, а на нём шнурки. На том, что выбрасывал, не было, а на этом есть. Фокус! Кто же их там на глубине завязал? Вгляделся я в этот башмак внимательнее – он! Как две капли воды – он. И кожа тиснёная, и подошва… Перепутать категорически невозможно. Откуда ж тогда шнурки? И тут меня, как обухом по голове! Мать моя родная! Это ж пара тому. Тот-то на левую ногу был. А этот – на правую! Второй, значит! Который я и видеть-то не чаял. Точно он, ядрёна в корень! Как же так, – думаю, – за что ж такие испытания? Где я теперь тот достану, который только что своими руками выбросил? Дважды чудо вряд ли явится. Да не только я дивился происшедшему. Мои «архаровцы» все пришли в недоумение и в некоторую оторопь. Одни советовали мне оставить диковину. Успокаивали: мол, рыбалка вся впереди, смотришь, и тот зацепим – будешь щеголять ещё в своих модных шаровых ботинках по улицам незнакомых городов, как денди лондонский. Что было, конечно, маловероятно. Другие говорили:

– Брось, Никанорыч, свою находку. Кто знает, что это за ботинки? И каково их происхождение? Может, они с утопленника какого-нибудь американского свалились. А ты их носить собираешься.

Меня аж потом прошибло от такого предположения. Но рыбодел, который мне башмак притащил, успокоил:

– Зашнурованный башмак, – сказал, – с утопленника сползти не может.

Но его доводы подвергли сомнениям. Целая дискуссия возникла по этому поводу. Мнения, конечно, как всегда разделились. Самым неразрешимым вопросом для всех был: «Откуда и каким образом на дне Джорджес-банки оказался новый башмак, а, вернее, пара башмаков?» Версий было не так много. Одна про утопленника. Другая, что кто-то, отправляясь в дальнее плавание, на счастье выкинул в море свои новые туфли. Примета, мол, такая у американцев есть, чтоб домой живым и здоровым вернуться. А ежели не дай Бог выловил эти туфли, то их непременно нужно снова в море бросить, чтобы беды какой не было с тем человеком. И откуда они всё знают? Тогда по этой версии здесь всё дно должно быть башмаками разных размеров усеяно.

– Так не все ж в приметы-то верят, – возражали мне.

Тоже ведь верно. Наиболее приемлемым для меня вариантом был тот, что кому-то жали якобы те туфли. Какой-то небедный американец из Нью-Йорка купил их перед самым отходом, прошёлся пару раз по палубе, и нет, чтоб разносить, как следует, мозолик натёр, и со злости или просто от жирной жизни взял да и выкинул их за борт. На этом версии закончились.

А я думаю себе:

– Неужто случай с башмаком зряшный? Ведь ничего просто так на этом свете не происходит. Здесь какая-то подсказочка мне, смысл которой до конца не ясен. Да и начало плохо прочитывалось. Но кто-то что-то мне сказать хотел, так как невероятие самого случая на это указывало.

И стал я вообще задумываться над своей жизнью, что раньше со мною никогда не случалось. И особенно башмак этот на серьёзные мысли наводил. Поставил я его у себя в каюте на письменный стол, а чтоб от качки не сползал, восемьдесят восьмым клеем подошву смазал. Стоял, как вкопанный. Приду после смены, на койку кости заброшу и смотрю на него, как на диковину. А он, в свою очередь, навевал мне совершенно не свойственные мне до этого мысли: о мироздании, о связи времён и судеб, о смысле нашего шевеления на этой маленькой планетке в безбрежном космосе, о себе, наконец. Каким непостижимым образом моё собственное я вползло крошечным червячком в этот мир? Ничего фантастичнее и нереальнее и придумать нельзя. Миллиарды лет меня не было и миллиарды лет не будет. Тогда кому и на кой я нужен? И именно сейчас. И кто заставил в море меня пойти? И башмак этот дурацкий кто мне подсунул и зачем? Чудно ведь!

Но ещё интереснее то, что стал я некоторым образом меняться. Например, начисто ругаться перестал. Раньше, бывало, таким словцом трёхэтажным обложу, уши в трубочку закручивались. Казалось, без этого и работать нельзя. Ан, нет. Можно и без мата жить не хуже. Усвоил я, что много лишнего вокруг нас, и говорим мы часто лишнее и непотребное. Просто так – ля-ля-ля, тополя. Воздух сотрясаем. Сору много: и словесного, и бытового. Загромождаем себя вещами и нужными, и ненужными. А потом не можем отличить одни от других.

Природу стал замечать. Смены настроений океана. Закаты. Они почему-то грусть навевают и надежду. Романтикой, что ли, стал заболевать? А ведь твёрдо знал, что за длинным рублём на промысел пошёл. Чтоб благ земных стяжать больше «до сэбэ». А блага, они всегда рядом. Что имеешь с собой на сегодняшний день, то и благо. Что носишь в себе – тоже благо. Не всегда, правда.

Башмак ли навевал на меня эти мысли, или просто случай сдвинул что-то в моём сознании, не знаю. Но другим человеком становился. Даже помполит заметил это. Как-то подошёл ко мне и с тревогой в голосе спросил:

– Никанорыч, ты чего это на последнем политзанятии не был? Политику партии и правительства разделяешь, али нет?

И впервые я вдруг храбрости набрался и ответил: «Не разделяю».

– Ну, и шутник ты! – отреагировал на это помполит (подумал, что дурака валяю), – работать надо над собой, работать, а то лицо у тебя какое-то нехорошее стало, расслабленное.

Хотел было ему ответить, типа, чтоб рыбу ловить для партии и правительства не обязательно разделять их политику, да побежал он дальше по коридору по своим партийным делам. А я – в другую сторону по своим беспартийным. У нас ведь с ним работа адова. Правда, я на рыбном фронте, а он на фронте идеологическом. Потому и пай у него больше. И заботы на уровне инфаркта-миокарда. Не дай Бог, за благообразным моральным обликом не углядит личину отступника – и выговор ему по партийной линии, и линчевание в парткоме базы за партийную близорукость. Трудна работа помполита, не позавидуешь. Да и моей тоже не позавидуешь. Но я знаю хотя бы, что страну кормлю. Рыбный день, объявленный на четверг, обеспечиваю. Объявят ещё один день, и его обеспечим. Рыбы в океане много. Успевай только черпать. Хотя ловим её, признаться по совести, варварски. А всё почему? Потому что рубль длинный ловим, а не рыбу.

Вот, к примеру. Работали, как-то в ЦВА[23]. Затарились под завязку ставридкой мелкой. Молодь шла. Нет, чтоб её пожалеть, в океане оставить. Погуляла бы ещё, вес набрала, а потом и траль её за милую душу. Так нет же. Что в руки идёт, то и хапаем. Экономика у нас такая. Сегодня сгребём, завтра палец сосём. Так это ещё полбеды. Пошли уж было к базе на разгрузку, а эхолот показания даёт – косячок под нами плотный вдруг пошёл. Штурмана говорят, на пиламиду похоже. Рыба дорогая – первой категории. Ну и что вы думаете? Ставим трал! Через час на борту тридцать тонн пиламиды. А куда её девать? Трюма забиты под самые крышки. Поступает распоряжение: улов на разделку, а ставриду, уже упакованную и замороженную, за борт. Выстроили подвахту в цепочку от трюмного лаза до ближайшего иллюминатора, и давай короба с рыбой мороженой – обратно в океан.

Картина в стиле Пикассо. Трюмный эту рыбу чуть ли не запрессовывал под самую крышку, а теперь назад её выковыривай и – в родную стихию. Правда, уже в мороженом виде и упакованную по всем правилам. Для рыбы – братская могила. А для человеков ненасытных – пища. И мы вот эту самую пищу насущную, своими руками добытую и расфасованную, безжалостно выбрасываем. И причём, с видимым удовольствием. Системный механик, который стоял в конце цепочки, с таким злорадным восторгом выталкивал в иллюминатор короба с рыбой, что, казалось, делал он главное дело своей жизни: или изничтожал давнего своего противника, или бомбардировал неприятельский флот главным бортовым калибром. Короче, заменили мы старый дешёвый улов на дорогой новый. Не весь, конечно. Но треть груза точно. Пиламидка, видно, проходящая была. На шестом трале закончилась. Вот так мы иногда зарабатываем свои деньги. В прямом и переносном смысле – бешеные.

Но тогда я думал, что так и надо. Ведь и себе заработок повышали, и людям вместо костлявой ставридки пиламиду жирную подсовывали. Так-то это так, однако, существовала и другая логика. И всю эту историю можно смело назвать цивилизованным варварством. Человек – венец творения, вершина эволюции, хозяин Земли. А посмотрите, как он хозяйствует? И неважно, капиталист он, социалист или коммунист. И хозяйствует он ровно так, будто пилит сук, на котором и сидит. Каждое поколение этот сучок подпиливает. И мы свой подпил сделали. Дно мирового шельфа тралами так пошкрябали, что уничтожили среду обитания многих морских организмов. Нарушили биологическую цепь питания отдельных видов. Конечно, в планетарном масштабе это может не скоро сказаться. Но мы же разрушители по всем направлениям. В любом виде хозяйственной деятельности мы помимо конечного продукта потребления производим ещё и продукт для всемирной помойки, в которую превратится вскорости вся наша планета. Уверяю, не за горами то время, когда мы погрязнем в видимых и невидимых отходах нашей цивилизованной деятельности. Получается, что индеец Амазонки или абориген Австралии во сто крат мудрее современного хомо техносапиенса. Эти дети джунглей и пустынь живут в ладу с природой. Они приспосабливаются к ней, а не наоборот, и берут от неё ровно столько, сколько необходимо для обычной жизни. Мы ведь так не можем. Нам подавай комфорт и удобства. А сами по себе они не появляются. Их должны обеспечить соответствующие производства с неизбежными отходными технологиями. Но комфорт – это ещё полбеды. Это я допускаю. Разумный комфорт освобождает человека от постоянного самообслуживания и дарит самое бесценное – свободное время для работы над самим собой. Но комфорт имеет как бы своё продолжение и плавно переходит в роскошь, которая уводит от здорового, полноценного естества. Роскошь – это уже излишество. Она расслабляет, разлагает, становится иногда самоцелью и в конечном итоге убивает своего же создателя. Рим погиб в роскоши и в пресыщении. Смешно, трагично и поучительно.

Вот так, простой башмак, выловленный случайно на Джорджес-банке, неожиданно явился стимулом для моих размышлений, в которых, в общем-то, нет ничего нового или оригинального. Просто раньше никогда о таких вещах не задумывался. Изменилась ли от этого моя жизнь? Вряд ли. Я всё так же из рейса в рейс, в холод и жару, работал в добыче. Где только не были мы: и в северных морях, и у берегов Антарктиды. Африканский шельф осваивали и южноамериканский. Тихий океан бороздили в перуанской и чилийской зонах. Знаю этот мир не понаслышке. Хотя сам из деревни. Как говорят – от сохи. А пришлось пахать не землю, а моря с океанами. Одно другого не легче. Просто специфика разная. Не каждому по плечу. Компенсация этому – лишь большие заработки и возможность увидеть другие страны. Этими привилегиями, сами знаете, мало кто пользовался в Союзе.

В сорок один год ушёл я на пенсию. Двадцать лет беспрерывной работы в промысловом флоте давали на это право. Таков был закон. Некоторые из моих коллег продолжали и дальше работать. Но я не стал. Поизмотался. Сердчишко стало пошаливать. Раннюю пенсию зря не дают. А башмак тот с Джорджес-банки прибил у себя над входной дверью. Так обычно подкову на счастье вешают. И, доложу честно, жизнь у меня сладилась. Самое главное – семья не распалась. А это основной критерий благополучия. Потому как у заядлых моряков браки весьма не прочны. Стержень семьи – муж и отец – как бы вынут из неё. Он не является скрепом всей постройки. Материальная составляющая – это, как ни странно, не главное. Многое зависит, конечно, от второй половины. А на этом фронте мне повезло. И в данном случае башмак тут ни при чём. Башмак сыграл другую роль. Не знаю, каким образом, но в результате всех моих умопостроений, пришёл я к одному очень важному жизненному выводу, который, с полным основанием, можно было бы назвать принципом, поскольку он не вызывает у меня никаких сомнений и оправдывает себя каждодневно. По этому принципу я стараюсь строить свой день. А заключается он в том, что нельзя жить для себя. И знаете почему? Потому что мы не принадлежим себе. Надеюсь, это не вызывает особых возражений. А вот на второй вопрос – кому мы принадлежим? – я не могу ответить. Сколько я ни пытал «мой» башмак, ответа не находил.

Пересекая Тропик Рака

В 60-х годах прошлого века Ордена Ленина Арктический и Антарктический научно-исследовательский институт Главного управления гидрометслужбы при СМ СССР имел двух железных профессоров. Почему «железных»? – спросит неискушённый читатель. И это будет резонно, поскольку они были скорее стальными и заложены на судостроительных верфях города Висмара, где обрели вид современных научных теплоходов, названных именами известных исследователей океана: «Профессор Визе» и «Профессор Зубов. Их давно уже переплавили на гвозди, но в те годы эти белоснежные красавцы смело вторгались в воды мировых океанов. Мне посчастливилось работать и на «Визе», и на «Зубове», побывать на всех континентах, включая Антарктиду, посетить немало экзотических портов, испытать себя в условиях длительного плавания на всех широтах нашей потрясающе красивой планеты. Но всё-таки именно Антарктида привлекала более всего. Этот необитаемый материк (необитаемый, в смысле отсутствия там постоянного населения) представлялся многим землёй обетованной. То есть землёй юношеского обета – дойти до края планеты, до высшей точки познания, до предела своих возможностей. Всем хотелось взглянуть на этот белый континент, но ежегодные осенние рейсы к ней предусматривали сокращение экипажа вдвое. И сокращался преимущественно научный состав, так как судно из научно-исследовательского на три месяца превращалось в экспедиционное и брало на борт груз и пассажиров – зимовочную смену полярников. Научный контингент судна, достигающий своей численностью до 70 – 80-ти человек, всеми правдами и неправдами старался зацепиться за этот рейс. Но оставались единицы. В число избранных, как правило, попадал обслуживающий состав ЭВМ «Минск-32», аэрологи и те счастливцы, которых переводили в штат команды судна. Основная вакансия, на которую мог претендовать научный работник – матрос без класса, что в дословном переводе означало уборщик. В обязанности уборщика входила ежедневная уборка коридоров, внутренних трапов, лабораторий, кают комсостава, общественных помещений – душевых и гальюнов. На наших судах матросы без класса были преимущественно женщинами.

Младший научный сотрудник Таки Такиевич Теодоракопулос, которого в глаза и за глаза все звали исключительно по отчеству, упрощая до Таковича, и возраст которого подбирался к 60-ти, сумел убедить начальника отдела кадров, что старый гидролог будет наилучшей заменой штатному матросу без класса, уходящему накануне рейса в декретный отпуск. За всю историю нашего научно-экспедиционного флота это был лучший уборщик внутренних помещений. Вверенные ему объекты отличались почти стерильной чистотой и блеском. Вставал он рано и, зычно напевая «Марш коммунистических бригад», принимался за своё, теперь уже кровное дело – до блеска мыл переборки коридоров, протирал плафоны электрических светильников, раствором с нашатырём драил линолеумные палубы внутренних проходов и пластиковые поручни трапов. Это стоило того, чтобы воочию увидеть Антарктиду. Утром все гальюнные унитазы сияли глянцевым блеском. И никому не приходило в голову вставать на него ногами и справлять нужду с позиции низкого старта.

Однако, наша полновесная буфетчица Тамара, своим сложением и телесным абрисом напоминающая классического борца сумо, не знала всех тонкостей городской культуры и, как истинный житель села, садилась на унитаз с ногами. Об этом никто никогда бы и не узнал, если бы однажды не произошло следующее. Заранее заверю читателя – случай пустяковый, но запоминающийся. Во всяком случае, в моём несовершенном сознании оставивший неизгладимый след.

Случилось это ранним утром. Мы как раз пересекали Тропик Рака. Это примерно 23 ° северной широты, за которым до самого Тропика Козерога простирается тропический пояс. Таки Такович Теодоракопулос только-только закончил помывку общественных гальюнов и приступил к протирке люминесцентных плафонов в коридоре правого борта главной палубы. Как всегда, в усы он бубнил полюбившийся ему марш: «Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути, в коммунистической бригаде с нами Ленин впереди!» Такович не успел ещё закончить первый куплет, как услышал со стороны только что вымытого им гальюна треск (так обычно ломается под форштевнем ледокола десятибалльный лёд), а затем крик, заставляющий выпрямиться мозговые извилины и подняться в рост опавшим по обеим сторонам лысины волосам. За дверью гальюна как будто ревела высокочастотная сирена, напоминающая нескончаемый крик: А-а-а-а-а-а-а-а-а-а…!

Такович слыл человеком неробкого десятка, он тут же перекрестился и, повторяя последние слова недопетого куплета «с нами Ленин впереди», ринулся со шваброй наперевес на источник душераздирающего звука. Когда он плечом выдавил закрытую изнутри дверь гальюна, то увидел картину, которая не пришла бы в голову ни Иерониму Босху, ни Сальвадору Дали: посреди крупных и мелких осколков унитазного фаянса навзничь, широко отворив от ужаса накрашенные тушью глаза, лежала, высоко подняв правую ногу вверх, а левую подвернув под себя, наша корпулентная буфетчица Тамара. Общая картина наверняка просилась на обложку романа американского писателя Генри Миллера «Тропик Рака».

Как представитель науки, Такович соображал быстро. Он тут же поднялся палубой выше, разбудил доктора, быстро описал обстановку, и они вдвоём, прихватив по пути двух дюжих матросов, проснувшихся от непривычных звуков, осторожно распрямили нашу буфетчицу и уложили её на брезентовые носилки. Сама она передвигаться никак не могла, так как с задней части была поражена множественными фаянсовыми осколками разной величины.

В те былинные времена на советских пароходах позволяли себе роскошь брать с собой в рейс профессиональных хирургов. А наш док, Николай Владимирович, как раз и был из этой категории. Поэтому уже через полчаса на операционном столе кетгутом зашивался последний шов на большой пострадавшей задней части буфетчицы Тамары. Не будь рядом штатного эскулапа, Тамара могла просто истечь кровью, ибо колотый фаянс или фарфор являются опаснейшим и коварным режущим инструментом.

Целый день к месту происшедшего инцидента стекался народ. Даже капитан вместе с помощником по политической части пришли посмотреть на место происшествия. Картина впечатляла. Унитаз, развалившийся под сидящей на нём буфетчицей, представлял собой груду бесформенных осколков, напоминающих археологические залежи культурного слоя Древней Греции, по которым своей мифической палицей прошёлся сам Геракл из Коринфа.

Если это сравнение не возбуждает воображения у читателя, то вид развалившегося унитаза можно ещё сравнить с раздробленным куском паросского мрамора, попавшего под стальные траки гусеничного трактора или тяжёлого танка. В нашем монотонном продвижении на юг под мерный, утробный шум двух зульцеровских дизелей это было событием.

Представители от экспедиции, равно, как и от экипажа, – все заражённые вирусом неизлечимого любопытства, – подобно бесконечным толпам туристов, тянущихся к Парфенону, шли и шли посмотреть на последствия экстремального сидения на унитазе. Пришлось даже установить очередь, как в мавзолей к Ленину, и запускать в исторический гальюн по два-три человека. Больше он не вмещал. На регулировку этого процесса помполит поставил свободного от вахт матроса с немецкой фамилией Фрич, в надежде, что он наведёт немецкий ордунг. Но какое там! Около гальюна собирались целые дискуссионные клубы на тему: «Как проверенное столетним опытом и рассчитанное с солидным запасом прочности устройство могло развалиться под простой советской буфетчицей, пусть даже и с семипудовой массой». В итоге остановились на версии, что унитаз имел внутреннюю трещину, поэтому не выдержал давления и в критический момент развалился. На что бывший гидролог, а ныне матрос без класса Такович, отреагировал так:

– А нечего на него орлом садиться!

– Откуда ж ты знаешь, любезный Такович, как она сидела? – поступило возражение от дискутирующих.

– Откуда, откуда! – Это ж дураку ясно. Сидела бы, как все нормальные люди, королём, унитаз бы ещё сто лет прослужил. По последствиям же всё видно. Смотри – будто молотом по нему ударили. Хорошо ещё, сквозь палубу не провалилась. Её счастье, что я рядом был. С такими осколочными ранениями, как у неё, на операционный стол нужно без промедления. Спасибо нашему Николаю Владимировичу.

В итоге из шкиперской кладовой достали новый резервный унитаз и поставили на место развалившегося. Через неделю буфетчица Тамара, похудевшая от переживаний на 10 кило, приступила к своим прямым обязанностям. А Такович во всех подведомственных ему гальюнах вывесил написанные красным фломастером таблички:

НЕ САДИСЬ ОРЛОМ,

А САДИСЬ КОРОЛЕМ!

Помполит в тот же день вызвал Таковича на ковёр и предъявил партийные претензии:

– Что это Вы, Таки Такиевич, за пропаганду разводите в местах общественного пользования? Каких королей Вы имеете в виду? Мы всех царей и королей свергли. У нас рабоче-крестьянское государство…

– А кто у нас во главе государства стоит? – неожиданно спросил Такович.

– Партия, – без запинки ответил помполит.

– А кто во главе партии?

– Генеральный Секретарь…

– Так что Вы мне предлагаете, вместо короля написать Генеральный Секретарь?

– Упаси Господи! – замахал на Таковича обеими руками помполит.

– Ну, тогда оставляем короля. Только в гальюне и можно почувствовать себя королём. И унитазы целы будут.

На этом и остановились. Так мы с этими табличками от Таковича и доехали королями до самой Антарктиды.

Нико

(Запахи Греции)

Уже сама мысль о вечности делает дух вечным.

Я встретил его на набережной в Салониках. Он ловил рыбу с каменного пирса, сидя на гранитном срезе, и лениво помахивал коротким удилищем. Не оборачиваясь, он произнёс недовольным голосом:

– Чего стоишь за спиной, как остолоп? Проходи! Не видел, как рыбу ловят, что ли?

Я удивился. Не видя человека, и сразу – на русском.

– А откуда… – начал было я.

– Откуда, откуда, – перебил он меня. – От верблюда! Если отозвался, значит понял. Был бы местный, пошёл бы дальше.

– Из России? – поинтересовался я.

– Из Грузии. В Тбилиси жил.

И он пропел на грузинском куплет из известной песни «Тбилисо».

– Грузин?

– По отцу грек, он из Понтийских. По матери русский. По шнобелю могу и за грузина сойти. Поди разбери сейчас, кто какой национальности.

– А зачем здесь? – спросил я.

– Зачем, – повторил он. – Судьба. Горбачёв. Перестройка. Всё сдвинулось. Если б в Грузии была работа, разве я поехал бы сюда за тыщу вёрст киселя хлебать? Годы не те.

– Давно тут?

– С утра. Клёва никакого.

– Я спрашиваю, давно ли в Салониках?

– А ты кто, моряк?

– Как догадался?

– А чего тут догадываться? Район портовый. Был бы пришлым, как я, вопросы не задавал бы. Между собой мы, из бывшего нерушимого республик свободных, общаться не очень-то любим. Так что догадаться – труда особого не надо.

Он встал, свернул удочку и протянул руку:

– Нико.

Роста он оказался небольшого. Одет просто: лёгкая голубая рубаха с коротким рукавом, серые штаны, чёрные исхоженные ботинки. Руки жилистые. Лицо с иронично-печальными глазами, крупным носом и толстыми, собранными в брамшкотовый узел губами. Когда он говорил, узел этот давал небольшую прореху, которая меняла свою конфигурацию в зависимости от произносимых слов.

– С «Максима», что ли? – узел губ повернулся немного в бок, и он помахал большим пальцем в сторону стоящего поодаль парохода.

– С него.

– А почему флаг чужой?

– Маршалловы Острова, – пояснил я.

– А причём тут острова?

– Своё всё распродали. Даже флага не осталось. Вот и ходим под чем попало. Не ты один мыкаешься.

– А-а-а! Понятно. Чужому дяде капитал сбиваете. Ну, так за это и боролись. Поздравляю от чистого сердца.

– А что остаётся делать? Тебя ведь тоже не от хорошей жизни занесло сюда.

– Послушай, генацвале, – перешёл на минорный лад Нико, – не хочешь сегодня вечером пивка местного попить? Тогда, может, и жизнь краше покажется. А? Соглашайся. Пиво здесь хорошее, водой не разбавляют. Угощаю. Сегодня халтуру одну заканчиваю. Офис под ключ сдаю. Деньги – наличными. Так что, гуляем?

– На халяву, что ли? Как-то неудобно…

– Неудобно трусы через голову надевать, – поправил меня Нико. – Сегодня – я, завтра – ты. Соглашайся, генацвале. Не сидеть же тебе весь вечер в своём железном ящике, – и он указал в сторону моего «Максима».

Мы ударили по рукам.

– В семь часов у Белой Башни, – предложил Нико.

– Думаешь, я знаю, где твоя Белая Башня?

– Спросишь. Здесь любой скажет.

– Я кроме «карамэрэ» по-гречески ничего не знаю.

– Этого достаточно. Добавишь «Лефкос Пиргос» – поймут. Короче, как выйдешь из порта, пойдёшь вот в ту сторону по проспекту моего имени, что тянется вдоль набережной. А ещё лучше, иди по самой набережной.

– Проспект твоего имени?..

– Да, проспект Никиса. Он, можно сказать, упирается в эту Белую башню. Мимо не пройдёшь. Ходьбы здесь минут двадцать. До встречи.

В запасе у меня был почти целый день, и я решил посвятить свободное время закупкам. Подходила очередная дата моего рождения. И нужно было подготовить снедь и выпивку, чтобы в кругу небольшого экипажа отметить это событие.

Тамошний рынок я нашёл легко. Был он необъятным. Я набрёл на оливковый ряд и решил взять самых дорогих маслин. Они были очень большие, чёрно-серые с фиолетово-розоватым отливом, лоснящиеся от собственного масла.

Есть маслины научил меня отец. В пятидесятые годы в Ленинграде на Невском проспекте в гастрономах (я уж не говорю про гастроном № 1 – бывший Елисеевский, слава которого не стёрлась даже в большевистских буднях) можно было купить заморские деликатесы. Круг этих деликатесов был весьма узок. В него входили солёные маслины, иногда ананасы и почти всегда североафриканские финики в жёстких спрессованных брикетах, которые приходилось силой разбивать для мелкой расфасовки. Это были маленькие радости жизни. Хотя поначалу маслины я к радостям не причислял. Но отец иногда прикупал их в небольших количествах. Продукт этот считался дорогим. Поэтому брал обычно граммов сто, не более. И, растягивая удовольствие, смаковал их, будто это были конфеты. Конечно же, он всегда давал и мне. Но я брал только из приличия и почти сразу выплёвывал. Конфеты были вкуснее. Но постепенно и я стал привыкать к вкусу масленичных плодов, нашёл в них определённую пикантность, особенно тогда, когда медленно покатаешь маслину во рту, придавишь её языком к дёснам, выдавишь солоноватую мякоть, которая должна сама растаять и раствориться в тебе. Жевать маслину зубами – кощунство.

То, что я купил на рынке в Солониках, превосходило всё, что я когда-либо видел и пробовал до этого. Продукт был крупен, выпукл и просился на классический средиземноморский натюрморт, как у Анри Кашу. Это была маслина классической зрелости – в своём лучшем переходном этапе, когда в отдельных местах на боках сквозь потемневшую кожу просвечивал цвет ее молодости. Этот цвет напоминал радужные пятна масла, расплывшегося по тёмной воде Термического залива, подсвеченного закатным солнцем. Такие маслины экспорту не подлежат. В банке они умрут. Их можно взять только живыми на рынках Балканского полуострова. В Фессалийской долине такие маслины собирают исключительно руками и солят в соляном растворе месяцев пять, потом дают им полежать на ветерке, и они готовы. Но есть их надо сразу. Их свежесть определяется несколькими днями.

И всё же не маслины были моей программной покупкой, а разливная бочечная «Метакса», которую я нашёл в ряду маленьких прилепленных друг к другу магазинчиков-забегаловок. Классическое греческое бренди предстало предо мной во всём своём многообразии. Бутылки всевозможных форм и размеров громоздились на четырёхъярусных деревянных полках, на них же стояли небольшие, литров на двадцать, пластиковые бочонки, где, помимо самой Метаксы, значились и вина местных марок. Пока я приглядывался к выставленной на обозрение продукции, продавец с чёрными кавказскими усами и выдающимся вперёд подбородком долго и оценивающе смотрел мне прямо в лицо. Когда я попытался с ним заговорить, применив, как всегда, свой английский, – единственный язык, усвоенный мною ещё со школьной скамьи, как второй, не основной, – он выставил разжатую ладонь вперёд и произнёс:

– Паслушай, пачему не гаваришь по-руски? Нада всегда гаварить по-руски, тагда панятно всо будет. А то – бурды-мурды, чего хочш, одному Богу известно. Метакса хочш? Выбирай, дарагой! Много Метакса! Вся твая.

Он стал выставлять на стол разномастные бутылки с Метаксой: три звезды, четыре, пять. Но я сразу показал на бочки, зная, что в них содержимое дешевле.

– Какой бочка? Эта? Эта? Бери эта! Здесь хароший, – предложил продавец. Не веришь? – Папробуй!

Открыв краник на торцовой части бочонка, он в узкий стеклянный стаканчик налил тёмно-золотистого бренди. Бренди оказалось крепким, немного «смолистым», с не очень насыщенным букетом, но мягким и согревающим. Я почмокал губами, как знаток этого дела, потом щёлкнул пальцами и уже готов был делать заказ, как продавец, закусив нижними зубами усы, бросился к другому бочонку и повторил манипуляцию с краном.

– Пробуй теперь эта! Тоже хароший!

Разницы большой я не ощутил. В третьем бочонке, на мой вкус, было всё то же: бренди с едва уловимым смолистым вкусом.

– Наливай из любой, – заключил я.

– Э-э-э! Генацвали! Лубой нельзя. Ты выбирай. Патом скажешь, вай! – не тот Метакса мне дал. Гавари, какой?

Я показал на первый.

– Другой дело. Эта хороший. Губа есть не дура, – и он по-отечески погрозил мне пальцем. Сколько брать будешь?

– Литр.

– Зачем литр? Бутылка, вот, два литр, – и он вынул из закромов новую пластмассовую бутыль. Как я тебе литр отмерю? Бери целый. Меньше не бываэт. Мера такой. Спасибо патом скажешь.

От трёх стаканчиков бренди сознание моё подёрнулось тонкой вуалью, сквозь которую моя душа взирала на мир с абсолютным благорасположением.

– Лей до краёв, – разрешил я, – жизнь должна быть полной.

– Пральна гаваришь, полны всегда лучше, чэм худой. Вот, у меня жена полны, есть за что подержать. Ха! Мал кто понимаэт.

– Почему? – подумал я, – в эпоху Возрождения понимали. Но как я ему это объясню?

И только я собрался объяснить, как продавец бухнул об стол полную бутыль греческого бренди:

– Патсот драхм, – объявил он.

– Пятьсот драхм? – изумился я, – с ума можно сойти! Это ж почти даром. Два литра Метаксы за два доллара?

– Нет доллара, – заволновался продавец, округляя глаза, – драхм давай.

– Это я перевожу, – успокоил я его.

– Нэ нада пэревожу, я всё панимаю. Патсот драхм!

Чтобы он успокоился я показал деньги и решил взять ещё местного вина.

– Какой вино хочш? Красны? Белы?

– Давай белое…

– Тогда Рецина бери. Счас толко в Греции дэлают. Вкусно, дёшево, сердита. Сорок драхм литр.

– С ума сойти! Сорок драхм?

– Сорок драхм. Очэн древний вино. Христос, когда из воды вино сдэлал, какой вино был? Рецина!

– С ума сойти!

– А ты нэ сходы. Пэй вино, будешь маладой, здаровый, красивай и весёлай.

Пока он со мной говорил, вино из бочонка переполнило бутыль и стало выливаться наружу, стекая по руке на пол.

– Вах! Хороший примэта. Дом полный чаша будет.

Так оно и оказалось. К столу я прикупил ещё большую душистую дыню, два килограмма киви, столько же винограда. Хотели всучить орехи, и я уже было согласился, но вовремя вспомнил, что на сдачу продавец из алкогольного магазинчика отвесил целый кулёк фисташек. Загрузился я выше ватерлинии. После обеда, по законам сиесты, завалился спать, а к вечеру, с ясным пониманием цели, направился к Белой Башне, где меня должен был ожидать мой случайный знакомый Нико.

Шёл я по набережной неторопливо, наблюдая за здешней жизнью, вдыхая запахи моря и местных псистарий, расположенных вдоль пешеходной линии так часто, что желание чего-нибудь съесть и выпить увеличивалось с каждым шагом. Смешение вечерних испарений Эгейского моря с тонкими флюидами приготовляемых блюд создавало чудные, неповторимые ароматы Греции. Я улавливал и запахи жареного картофеля с баклажанами под соусом бешамель, и свеженарезанных огурцов, и чесночных вкраплений в мясную палитру из свиных отбивных, жареных бараньих рёбрышек и сувлаки. В иных местах отчётливо пробивался аромат настоящего эллинского кофе. Лёгкий морской бриз лишь привносил в этот букет освежающее дыхание и делал воздушный коктейль неповторимо мягким и немного пьянящим.

Я и не заметил, как показалась Белая Башня. Гуляя вдоль моря, мимо неё, конечно же, не пройдёшь. Нико стоял посреди набережной как раз напротив Башни, которая высилась над кущей окружавших её дерев. Руки он заложил в карманы и, по-морскому расставив ноги в своих неизменных серых брюках, приветливо кивал мне головой.

– Всё в порядке, – объявил он, – заказ закрыл, деньги получил. Гуляем!

– Много гулять не смогу, – сразу предупредил я, – завтра у меня суточная вахта. Надо пораньше лечь спать. Да ещё предстоит сдача судна Морскому Регистру. Так что по кружечке пива, и «гуд бай, Нью-Йорк, гуд бай».

– Почему Нью-Йорк?

– Песня такая.

– Тогда пошли в Ано Поли.

– Куда пошли?

– В верхний город. Старые кварталы. Уютные кофейни и так далее.

По дороге Нико рассказал мне, что Салоники надо произносить по-гречески Фессалоники. И что это столица Македонии. И что оливки и маслины – это одно и то же. И что фрапэ – это взбитый со льдом и молоком кофе. И что каламари тиганито – это нарезанный кольцами кальмар, обжаренный в кукурузном масле, а питакья – пирожки из слоёного теста с сыром фета и шпинатом. И что дзадзыки – это густой йогурт с огурцами и чесноком.

– Ты знаешь, почему я так много говорю о кухне?

– …

– Потому что кухня для грека, если не всё, то почти всё. Это доминанта жизнеустройства.

– Нико! Ты на глазах становишься настоящим греком.

– А то! Я здесь уже скоро год. И у меня такое впечатление, что в Греции у всех на уме только еда. И не просто еда. А греческая. Такой еды во всём мире нигде нет. Ты ел когда-нибудь, к примеру, пандакью или бризолу, или мусакас? А пил ли ты где-нибудь анисовую водку Узо? А-а-а! – В том-то и дело, что такие вещи водятся только здесь.

– Нико, ты меня убиваешь!

– Что при встрече говорят у нас в бывшем Союзе? – лукаво сощурив глаза, спросил он как бы не к месту.

– Что говорят. «Привет» говорят, «как дела»…

– Вот! А здесь первые слова при встрече: «Что Вы сегодня ели?» или «Как Вы пообедали?»

Незаметно мы прошли через ворота старой городской стены и углубились в узкие улочки Анополя.

– Зайдём сюда, – потянул меня Нико, – здесь всегда отменное пиво.

Он заказал два больших бокала светлого пива и мы, сделав по глотку, молча уставились друг на друга.

– Как? – спросил меня Нико.

– Это не пиво. Это амброзия неземного разлива.

– Вот именно. А всё почему? А потому что хозяин, который наливал нам пиво, – и он указал на массивного мужчину в рыжем замшевом фартуке, – знает градус.

– Какой градус?

– Знает градус, при котором надо хранить пиво. Пиво не должно быть тёплым. Правильно?

– Это и младенцу ясно.

– Но оно не должно быть и слишком холодным. А каким оно должно быть? А вот именно таким, каким его делает Дионисиус. Его Дионисиусом зовут, хозяина. Что в переводе означает – друг Диониса – бога вина и веселья. Видно, бог посвятил его в свои тайны, и он знает ту температуру, при которой пиво имеет наилучший вкус. Но попробуй спросить. Ни за что не скажет. Пиво у него самое лучшее в этих местах.

– Верю и уже уважаю.

– А теперь мы возьмём по рюмочке Узо, чтобы у нас прорезался волчий аппетит.

Он сказал что-то по-гречески хозяину, и перед нами появились две разнокалиберные рюмки: побольше для Нико с мутномолочной жидкостью, поменьше для меня с кристальнопрозрачной.

– Это Узо, – пояснил Нико, – крепкая анисовая водка. Пятьдесят градусов. Поэтому греки часто разбавляют её водой. Дурная привычка, я считаю. Но сам ей уже подвержен. Видишь, какой мутный коктейль получается. А на вкус – микстура от кашля. Тебе я не стал смешивать. Уверен, не поймёшь.

Мы чокнулись и выпили.

– А теперь давай закусим, – и он указал на пододвинутую хозяином тарелку с тонко нарезанными кусочками баранины и зелёными оливками.

Баранина тут же поджаривалась на крутящемся вертикальном вертеле. Кинув друг за другом две оливки в широко разинутый рот, Нико поднял вверх указательный палец и менторским тоном учителя произнёс:

– Знаешь ли ты, любезный друг, что выпитая нами водка Узо идёт под двенадцатым номером?

– Под двенадцатым?

– Да! Эта история уходит в давние времена. Ещё до прихода турок один греческий монарх дегустировал продукцию местных винокуров. Налегал он в основном на анисовую водку. Дойдя до очередной двенадцатой бочки и опробовав её содержимое, он, перед тем как свалиться с катушек, произнёс единственное слово: «Узо!» Что очень близко к русскому «ужо». Хозяин винокурни принял это за наивысшую похвалу и с тех пор водка, получившая название «Узо», стала готовиться по рецепту двенадцатой бочки. Рецепт, конечно, держится в секрете, а сама водка не подлежит экспорту, так как тот монарх, протрезвев, сказал примерно следующее: «Из одной бочки всех не напоишь, подавать только к моему столу». С тех пор она за Грецией и закрепилась. Но я могу слегка приоткрыть завесу тайны изготовления Узо. Спирты для неё делаются исключительно на кожуре и косточках винограда. Кстати, это самое ценное, что есть в этой ягоде.

– Интересная история, – подтвердил я, – и главное, очень похоже на правду.

– А может, и правда, – добавил Нико. – Кто его знает? В народе зря говорить не будут.

Мы попрощались с Дионисиусом и пошли по узким улочкам старого города. С городской стены открывалась обширная панорама с выходом на Термический залив. Солнце уже зашло за горизонт, и город своими многочисленными огнями буравил густеющую ночную темень. Поднявшись немного вверх, мы подошли к таверне, часть которой пряталась под соломенной крышей, а часть выходила на улицу.

– Привет, Афанасиус, карамэрэ! – поздоровался Нико, обращаясь к старому, заросшему седой щетиной греку.

Грек был сухощав, выдублен солнцем, слегка согбен и очень нетороплив в движениях. Он находился в таком неопределённо старом возрасте, когда стирается грань времён и двадцать лет назад или двадцать лет вперёд не привносят в жизнь существенных изменений. Время как бы застывает на таких натурах. Взгляд его чёрных, ещё не потухших глаз был слегка ироничен и по-философски проницателен. Этот взгляд говорил о большом житейском опыте и нелёгкой жизни. Афанасиус слегка улыбнулся в нашу сторону, сделал приветственное движение рукой. Он перекинулся с Нико несколькими скупыми фразами и удалился в глубины псистарьи. Мы сели на плетёные стулья у свободного столика на уличной части.

– Афанасиус – старый рыбак, – сразу же стал вносить свои комментарии Нико. Таверну он содержит лет десять, не меньше. А свежую рыбу к столу поставляет его сын. Продолжение династии и традиций, как любили говорить у нас в Союзе. Потомственный рыбак. Конечно, лучше быть потомственным пэром английского парламента…

– Не думаю, – возразил я. – Ещё неизвестно, кто более счастлив в этой жизни: греческий рыбак или аглицкий пэр.

Пожилая женщина с доброй печалью на лице поднесла нам полный кувшин белого вина, белый хлеб и тарелку с зелёными оливками.

– Это жена Афанасиуса, – пояснил Нико, – Деспоина, что по-гречески, кстати, означает хозяйка. Деспот, а не женщина. Благодаря её железному характеру, сам хозяин как бы законсервировался. Все говорят, что последние двадцать-двадцать пять лет он совершенно не изменился. В переводе его имя – Бессмертный…

– С ума можно сойти, – восхитился я комментариям Нико, отхлебнув добрый глоток Рецины с приятным привкусом сосновой смолы, – прямо-таки мифы Древней Греции ты мне рассказываешь.

– Но не сказки же из «Тысячи и одной ночи» тебе рассказывать. Я понимаю, что в такой вечер, может быть, лучше гулять по набережным города с красивой молодой гречанкой, когда гормоны давят на уши, а эндорфины пузырятся в крови (или где им там положено быть?), как пузыри шампанского. Но всему своё время и место.

– С ума сойти! – восхитился я. – Ты же цитируешь Экклезиаста.

– Это про шампанское? – удивился Нико

– Нет, про время и место. Жаль у меня нет с собой записной книжки, – я бы всё слово в слово записал. Честное слово! Клянусь…

– Не клянись вовсе ни небом, ни землёю, ни головою твоею не клянись…

– А чем же мне тогда клясться, Экклезиаст ты наш доморощенный? Может быть, Афанасиусом?

– Почему именно им? – Нико недоумённо поднял брови.

– Потому что он – бессмертный…

– Вот за это и выпьем.

Мы сблизили бокалы и выпили за «бессмертного» хозяина. Кувшин был литра на полтора, и я удивился его объёму.

– Здесь меньше не подают, – пояснил Нико, – стартовая норма.

– Что значит стартовая?

– Вот сейчас принесут жареные сардинки – тогда узнаешь.

Хозяин сам подошёл к нашему столу и поставил перед нами две большие круглые тарелки с хорошо прожаренной рыбой. Нико что-то сказал ему, и Афанасиус, положив жилистую руку на плечо моего нового друга, широко ухмыльнулся. У него были крепкие, покрытые никотином зубы, рассчитанные минимум лет, эдак, на сто. Мы стали есть сардинки и запивать Рециной, мы пили Рецину и заедали её сардинками. И так до тех пор, пока не кончилось и то, и другое. Но тут же, как по волшебству, появился новый кувшин с вином и новые порции рыб.

– Это какое-то сумасшествие, – восклицал я от непередаваемого восторга, – таких маслинок не подадут и в лучших ресторанах Филадельфии…

– Не маслинок, а сардинок, – поправил меня Нико. Кто ж тебе в Филадельфии прямо из моря на сковороду вывалит живую рыбу? Да ещё из Средиземного моря!

– Ну, это просто отпад, – перешёл я почему-то на жаргон. Ничего подобного я в своей никчёмной жизни не едал. Честное слово!

– Вот здесь я тебе верю. И уважаю за правдивые слова.

– Это насчёт никчёмной жизни? Да?

– Ты меня не понял, – начал было возражать Нико, – это я насчёт…

Но я ринулся в рассуждения:

– А какая, по-твоему, моя жизнь? Кчёмная? Я – моряк! А моряк нынче здесь, завтра там. Я вроде бы есть, и в то же время меня нет…

– А где же ты? – изумился Нико.

– А нигде! Кто знает, что я сейчас здесь, сижу в блаженном для глаз и души месте и пользуюсь всеми благами этого мира? Никто! Кроме нас с тобой и Господа Бога.

– Ну, и возблагодари Всевышнего, что Он привёл тебя сюда и дал возможность почувствовать Его присутствие.

– А я и благодарю! А можно выпить за Него?

– Нет, нельзя! Мы можем выпить только за наше здоровье. А Он уже посмотрит, дать нам его или нет. Он не нуждается в нашей поддержке, а ждёт памяти о Нём. Ибо Он есть Начало, Истина и Путь. Если мы будем забывать Начало, мы не будем знать, кто мы, где мы и зачем.

– А ты знаешь?

– Не знаю.

– А зачем тогда говоришь?

– Не знаю…

– Вот, когда узнаешь, расскажешь мне.

– А я тебе всё уже рассказал.

– Вот за это тебе – моё большое флотское спасибо.

Мы чокнулись полными стаканами Рецины, поставили их на стол и задумались. Какая душистая, настоянная на невидимых здешних флюидах ночь! Цикады в кустах создавали потрясающую музыкальную прелюдию, после которой вот-вот должна прозвучать вселенская увертюра предвечного Космоса. Весь воздух был наполнен этим ожиданием. Мы находились в атмосфере абсолютного умиротворения. Всё было так гармонично! Улица, на которой мы сидели, взгорбилась старым мостовым булыжником и немного не доставала до проявившихся на тёмном небосводе звёзд. И тут я запел:

Ой мороз, мороз, не морозь меня,

Не морозь меня, моего коня-я-я!

Я пел сильно и, мне казалось, с чувством. Краснея лицом, я чётко выводил слова, и они неслись над старым городом, переваливали через древнюю стену и потоками по улицам Фессалоников доходили до Термического залива, куда стекали, наподобие изверженной из вулкана лавы. Я понимал, что моё песнеизвержение было далеко от вселенской увертюры. Но ничего другого у меня не было. Тем не менее, когда я закончил петь, все встали и долго мне аплодировали. А я, в свою очередь, долго раскланивался, как популярный артист перед благодарной публикой. Вместе со мной почему-то стал раскланиваться и Нико, видимо изображая из себя моего импресарио и всё время указывая на меня растопыренной ладошкой.

Я был наполнен Грецией до предела. Неизъяснимая радость переполняла меня от этого существования без цели и без смысла, от величия мира и того, что Кто-то дал мне возможность на один лишь единственный миг взглянуть на эту тайну. Я ощущал необъятность Вселенной и невозможность выразить свои чувства словами. Поэтому я предложил Нико пройти по набережной и зайти на наш пароход, где на десерт я обещал ему ароматную греческую дыню.

– Дыню на ночь есть нельзя, – отозвался Нико. Этот фрукт требует очень осторожного подхода. В животе он любит находиться в одиночестве, и не переносит алкоголя.

На набережной мы зашли в дорогой ресторан, и за стойкой бара Нико заказал «Баккарди» со льдом, чтобы окончательно потушить дневной зной, накопленный нами.

– А сардинам ничего не будет? – спросил я на всякий случай.

– Сардины? – удивился Нико. – Они только спасибо скажут.

– Мудр ты, как…

Я стал думать, с каким философом сравнить Нико, но он не дал мне додумать.

– Мудр я, как собака Эвклида. А может быть, как сам Эвклид. А вот ума так и не нажил. И это, по-моему, даже хорошо.

– А разве можно быть мудрым, а ума не иметь?

– Можно! Ум и мудрость – это разные вещи. В разуме нет доброты, а в мудрости её много. Они могут сочетаться в человеке, а могут не сочетаться. Но лучше быть просто мудрым. С мудрости ещё никто не сходил. А с ума сходят все.

– Почему все?

– А что, мир разве не сумасшедший?

– Сумасшедший.

– Ну, так чего ж ты тогда спрашиваешь? Земля вообще – сумасшедший дом Вселенной.

– Но ты – исключение?

– Вот от этого мне и горько. Легче быть, как все, и ничего о себе не знать.

– Давай выпьем за Грецию, – предложил я, – здесь хорошо мудрствуется.

– Не даром же греческая философия покорила мир! Но я хотел бы выпить за Россию. Тоскую по ней. Когда у вас там всё уляжется, вернусь. Честное слово. Я хотя и жил в Грузии, но отождествляю её с Россией.

Мы выпили и за Грецию, и за Грузию, и за Россию. Баккарди был терпким и пронизывающим, и лёд быстро таял в стакане. Молодая женщина за стойкой бара мило нам улыбалась.

На набережной было много гуляющих. Дневная жара уступила место мягкому вечернему теплу, которое вливалось в лёгкие, заполняло поры, артерии и клетки. Я был буквально пропитан этим выдержанным, как хорошее вино, теплом. Душа и тело просто купались в вялотекущих эфирных потоках. И почувствовать их мог только житель Северной Европы. Местные, скорее всего, не замечали той атмосферы комфорта и блаженства, в котором буквально растворялось всё тело. Я поделился своими мыслями с Нико, на что он продекламировал:

– Из тварей, которые дышат и ползают в прахе,

Истинно в целой вселенной несчастнее нет человека.

– Это что, на тебя «Баккарди» так подействовал? – удивился я.

– Гомер.

– Не ожидал такого от грека. Неужто так всё пасмурно?

– Подумай сам, – с жаром стал объяснять Нико, – ведь жизнь на Земле можно представить, как не свойственное планетам заболевание. Всем давно уже известно, что ни на Марсе, ни на Венере, ни на какой другой планете жизни нет. А если о ней начинают говорить – это очередная спекуляция. Естественное состояние всех небесных тел – безжизненность. А наша планета хронически больна жизнью. Хорошо это или плохо – никто не знает. Такие категории для Вселенной не существуют. А если и существует, то только одна – хорошо. Всё, что ни делается в Ней – хорошо. После шести дней творения что сказал Бог? «И сказал Он, что это хорошо». Для кого хорошо? Для него? Или для нас?

– Ну, если тут замешан Бог, тогда какое же это заболевание? Это всемилостивейший акт творения.

– Бог начинается там, где кончается мысль. А пока я мыслю, я сомневаюсь.

– Тогда включай свою мудрость.

– Мудрость сейчас не работает почему-то. И я задаю себе обычный вопрос: «Хороша ли жизнь в человеческом понимании?» Наверное, в своём начале, если ты родился здоровым и ещё ничего не знаешь о последствиях, она, как нечто неожиданное и новое, хороша. Но посмотри на старое животное или старого человека и ты не скажешь, что твоя болезнь под названием жизнь прекрасна.

– С ума можно сойти! Спиноза, Гомер и Эвклид в одном флаконе! Моё минорное настроение ты превратил в сумбур. И я теперь не понимаю, плохо мне или хорошо? Зачем мы пили это непонятное для меня «Баккарди? Чтобы ты мне втемяшивал, что я неизлечимо болен жизнью? Да пусть даже и так. Все мы рано или поздно вылечимся от этой болезни. А сейчас – болей себе на здоровье.

– Вот это ты хорошо сказал! – обрадовался Нико. Главное знать, что вылечишься. Memento mori. Это спасает нас от меланхолии…

Придя на пароход, мы продолжили «праздник жизни». К нам присоединился капитан Пётр Артемьевич, который до нашего прихода совершал вечерний моцион, прогуливаясь по палубе и любуясь ночным видом Солоников. Сидели мы долго, допивая греческое бренди «Метакса» и заедая его душистой мягкотелой дыней. Правда, Нико к дыне не притронулся, всё время предупреждая нас, что будет плохо, и удивлялся, что мы его не слушаем.

К утру мы легли спать. Предстоял напряжённый рабочий день – сдача судна Морскому Регистру. Я предложил Нико диван, а сам уже было собрался броситься на свою необъятную, почти двуспальную койку. Но когда Нико снял ботинки, чтобы растянуться на предоставленном ему ложе, я понял, что в каюте я не засну. Носки Нико источали умопомрачительное амбре. Я бы даже согласился спать в слоновнике, но только не рядом с носками моего симпатичного знакомого. Здесь присутствовала вся квинтэссенция земных «ароматов». Здесь витал сконцентрированный запах Греции, который явно клонил в обморок. Мне пришлось лечь в каюте у старпома, на диване.

Утром, часов в 10, появился представитель Регистра – смуглолицый индус с очень внимательными и, наверное, умными глазами. Я встал немного раньше и хотел зайти в свою каюту, чтобы принять душ и почистить зубы, но, открыв дверь, понял, что через порог мне не перешагнуть. Сразу за дверью стеной стоял плотный, почти удушливый запах, который бил сногсшибательным «зефиром» не столько по обонятельным центрам, сколько кувалдой в лоб. Я еле удержался, чтобы не упасть навзничь.

Пришлось воспользоваться старпомовским душем. Сам старпом появился только к завтраку. Они с «дедом» сидели всю ночь в каком-то ресторанчике и слушали греческие песни.

– Пришлось воспользоваться твоим диваном, – сообщил я ему, – моя каюта вся занята.

– Вся?! – удивился старпом. – И чем же она занята, если не секрет?

– Уникальными благовониями Эллады. Очень хорошо вместо нашатыря с похмелья. Рекомендую.

После завтрака я почувствовал себя так отвратительно, что захотелось вывернуться наизнанку и в таком виде опять принять горячий душ. Мутило, и в глазах стояла пелена. Оказалось, капитан чувствовал себя не лучше.

– Это всё дыня, – делал он заключение, – недаром Нико предупреждал нас. Сам-то он как?

– Ему хоть бы что. Он защищён древними духами Балкан.

– Как в таком состоянии сдаваться Регистру, не понимаю. Ничего себе – поели дыньки, называется.

– Придётся сдаваться с потрохами, – через силу сострил я, подавляя приступ тошноты.

Сдаваясь Регистру, я время от времени отлучался. Чистило меня по полной программе. Все токсины, злобные бактерии и микробы, накопленные мною за всю мою грешную жизнь, извергались из меня, как из брандспойта. Я напоминал фонтанирующий мешок с помоями, на который случайно наступил какой-нибудь Олимпийский бог. Хуже мне ещё не было никогда. Но с другой стороны, по-другому не достигнешь обновления. А я явно обновлялся – через муки, тошноту и боль. Похоже, капитан проделывал то же самое. Выглядел он ужасно.

– Как Вы, Пётр Артемьевич? – спрашивал я, перекрещиваясь с ним по торному пути в гальюн, хотя и так было видно, что хуже не бывает.

– Ох, не спрашивайте, Сергей Павлович. Лёгкое недомогание всего лишь, а какой внешний эффект!

Самым трудным в моём положении было ещё то, что в таком нехорошем состоянии я должен был обвести вокруг пальца представителя Регистра по одному серьёзному пункту. Это касалось систем автоматической сигнализации систем перелива масла и топлива, без чёткой работы которых нас просто не выпустили бы в море. На этот случай у меня был заготовлен «рояль в кустах». От нерабочего датчика перелива топлива я заранее провёл кабель в дальний угол машинного отделения, где сидел, как в засаде, наш моторист. Он должен был в момент подачи условного знака замкнуть концы кабеля, тем самым сымитировав срабатывание датчика. Условным знаком было как бы случайное почёсывание головы. Всё получилось с первого раза. Но индус из Регистра Веритас, видимо, хорошо знал этот пароход и с глубокими сомнениями на челе попросил повторить имитацию перелива. А у меня в это время начался позыв к очередному извержению, и датчиков на перелив во мне не было. Поэтому я, сложив по-индийски ладони и сделав положенный в таких случаях поклон, опрометью кинулся из машинного отделения в ближайший гальюн, что вызвало у инспектора ещё большие подозрения.

За время моего отсутствия «дед» сумел объяснить ситуацию и убедил инспектора в полной работоспособности систем сигнализации. Мне это было только на руку. Потому что в тот момент я был вымыт и выполоскан изнутри самым тщательнейшим образом и ничего толком не соображал. Инспектор понял это по моим глазам. Скорее всего, они напоминали ему глаза Вишну в состоянии сансары.

Вышли мы из гавани Солоников к вечеру. Нико стоял внизу на причале и махал нам рукой. Выглядел он отлично и бодро, поскольку весь день проспал у меня в каюте, потом плотно поужинал и прочитал нам лекцию о вреде сочетания алкоголя с некоторыми продуктами.

– Как только всё придёт в норму, – почти кричал он, перекрывая шум работающих винтов, – вернусь в Тбилиси!

И он запел:

Тбилисо, мзис да вардебис мхарео,

Ушенод сицоцхлец ар минда,

Сад арис схваган ахали варази,

Сад арис чагара мтатцминда!

Свою каюту проветривал я долго ветрами Эгейского, Ионического и Средиземного морей. И только при подходах к Атлантике, когда мы прошли почти всё Средиземноморье, в каюту можно было заходить без боязни заполучить астматическое удушье. Но всё равно лёгкий фон уже не удушливого, а скорее бодрящего концентрата из мультизапахов, которые оставил здесь Нико, ещё долго сохранялся в воздухе моей комфортабельной каюты на теплоходе «Максим». Это можно было сравнить с тем, когда хорошее терпкое старое вино разбавляют больше чем наполовину водой. Этот запах, глубоко впитавшийся в каютную утварь, сохранялся почти до окончания рейса. Я даже подозреваю, что он был синтезирован и занесён в генетическую память китайского лимонника, который рос и расползался по жилому пространству моего обиталища. Нико оставил после себя, если не душу, то свой дух, запах. И это был запах Греции, имевший специфический грузинский акцент.

Тбилисо, мзис да вардебис мхарео…

Солоники – Рига 1995

Дважды крещёный

(Рассказ «деда»)

Когда ко мне присылают нового механика, я перво-наперво спрашиваю его: «Скажи мне, любезный, что такое Кромптон»? Сейчас на этот вопрос никто и не ответит. А бывало, лет ещё десять назад, придёт ко мне какой-нибудь реликтовый кроманьонец, который на паровиках ещё хаживал, эдакий мастодонт парового флота, и отчеканит мне, как по-писаному: «Кромптон есть нижняя часть шлаковой шахты между ватерлинией и днищем». Сразу было видно своего человека. Правда, паровые механики, как правило, в дизелях ни бум-бум. Спроси его про раскепы, или про работу плунжеров, он тут же и скисает. А вот запустить вертикальный насос Вортингтона может с закрытыми глазами. А уж как пар на марке держать, его можно и не спрашивать, для паровика это святое дело. А где я ему пару сейчас возьму. Кругом соляр. Двигатели внутреннего сгорания. Чего-то там внутри горит, а ничего не видно. Раньше шатуны, золотники, даже поршня можно видеть в работе. А сейчас всё внутрь запрятано. Пойди, разберись, что там происходит, на какой фазе поршень находится, какой плунжер открылся для впрыска? Всё втайне делается. Так и в человеческих обществах происходит. Есть общества, похожие на паровую машину, где всё на виду и всё всем понятно. А есть, как дизеля: грохочут, едут, давят, а принципа не разберёшь – почему едут, кто их движет и по каким законам.

Начинал я свою работу на Дальнем Востоке ещё в сороковых годах. Направили меня на старый клёпаный пароход, который назывался «Лиза Чайкина» – в честь героической комсомолки, погибшей в годы войны от рук фашистов. Пришёл я туда молоденьким выпускником мореходного училища и попал на штат помощника кочегара. Работа простая, как пареная репа: нужно было кормить углём паровой котёл. Четыре часа кормишь, восемь отдыхаешь. И так – по кругу. Задача помощника – подвозить к топке уголь. Наковыряешь из нижнего зева бункера камчатского уголька и катишь его на тачке к кочегару. А тот в два гребка комсомольской лопатой чудовищных размеров всё это выгребет и в топку бросит. И кати снова за новой порцией. Поначалу думал, сдохну от жары и нагрузок. На вахту качаясь шёл. А с вахты на карачках выползал. Потом мне шуровку доверили. Длинная такая кочерга, чтоб в топке шуровать, шлак разгребать. Работа, доложу вам, адова. Котлы в три палубы ростом. Жара, копоть, уголь. Сам на чёрта становишься похожим. После вахты обмоешься быстро водицей из рожка и в койку. Больше сил ни на что не было. Иной раз даже поесть забудешь. Мой сменщик Тынис, здоровый такой амбал из Кохтла-Ярве, сказал мне однажды:

– Прежте тем тепе «понетельник» товерить, креститься тепе нато, трук. А то путет, как в песне: «На мик увитал ослепительный сфет, упал – серце больше не пилось».

«Понедельником» кочегары промеж себя называли здоровенный такой лом не меньше пуда весом, которым взламывали в топке шлак перед чисткой котла.

– Так крещёный я, – говорю, – бабка рассказывала, что в четыре года поп меня в деревне под Невелем крестил.

А его напарник тут же поправил:

– Так это тебя в православную веру крестили, чтоб ты в Христа верил и заповеди Его соблюдал. А здесь в пароходную веру окре-щают. Чтобы ты ещё и в силу пара поверил. Традиция такая. Без этого здесь не выживешь. Пар из тебя все соки вытянет. Короче, приходи завтра после дневной вахты в машинное отделение. Там весь «клир» соберётся в полном составе. Это он имел в виду всю машинную команду славного парохода «Лиза Чайкина».

Спустился я на следующий день, сразу после вахты, в машину, а там меня вся маслопупая братия поджидает во главе с «дедом», то бишь старшим механиком. Стоят чинно и важно. «Дед» для торжественности даже китель надел с широкими шевронами на рукавах. А у второго механика в руке заметил большую белую эмалированную кружку, до краёв заполненную не то водой, не то спиртом. Я ж не знал подробностей крещения. Подумалось, если спирт, то труба дело, так как не пил тогда ещё, а после вахты вообще на ногах еле держался. «Дед» с важным видом подошёл и кричит мне в самое ухо, так как в машине шумно от работающих двигателей. Правда, дизеля сейчас пошумнее будут. Вот он мне и кричит:

– Шура, мы сейчас тебя крестить будем по морскому обычаю, и будешь ты тогда нашего духу человек, и никакая зараза или беда тебя уже так просто не застигнет. Для этого надо совершить два таинства или, другими словами, – выполнить всего два условия: поцеловать мотылёвый подшипник главного двигателя и тут же выпить кружку забортной воды. Готов?

– Готов, – говорю. А сам думаю, слава Богу, что не спирт.

Насчёт мотылёвого подшипника надо сказать отдельно. Дело в том, что на паровых машинах шатуны, прикреплённые к поршням, находятся снаружи, а не внутри, как в современных двигателях, и ходят они в такт работы поршней не только возвратнопоступательно, то есть вверх-вниз, но ещё и в стороны, да так размашисто, что того и гляди, чтоб он тебя своим «локтем» не задел, если рядом стоишь. В нижнем суставе этого локтя и находится мотылёвый подшипник, который постоянно нужно смазывать машинным маслом из маслёнки. Искусство для этого требовалось высшей категории, поскольку воронка для залива находилась на самом шатуне, пляшущем свой смертельный танец. И маслёнщик, – так раньше называли машинистов, – хотел он или нет, невольно втягивался в ритм этого языческого танца и начинал, приседая и извиваясь, вторить движениям шатуна и в нужный момент впрыскивал из большой маслёнки с загнутым вниз носиком нужную порцию масла. Одно неверное движение, маслёнку поддаст шатуном, и вся порция смазки будет на твоей голове. Так что машинисты и механики танцоры в этом смысле были непревзойдённые. Виртуозы своего дела. Со стороны посмотришь на них, дивишься. Буги-вуги – жалкая пародия на то, что выделывали они. Так что вся вахта проходила у них в ритме этого жуткого ритуального танца под аккомпанемент чухающего чудовища. А механик ещё умудрялся несколько раз за вахту определять температуру мотыля, таким образом контролируя его возможный перегрев. И делал он это ладонью. Ладонь может спокойно держать температуру в 70 градусов. А ежели температура выше, тогда начинает обжигать. Вот из этих установок и определялись градусы. Поди поймай эту мотовилу, чтоб тебя ненароком не защемило или не ударило по башке шатуном.

Тогда я всех тонкостей не знал, но почувствовал, что попал в ситуацию. Подшипник этот и рукой-то ловить опасно, а здесь надо губами. Стал я в позицию. Вся машинная челядь обступила меня, второй механик ближе всех и кружкой мне на маячащий передо мной мотылёвый подшипник показывает. Подумал я: «Долго буду приноравливаться, точно, по зубам меня этот «мотыль» звезданёт». Вытянул губы трубочкой как можно дальше и стал приближаться к «убийце». А здесь, как назло, ещё качнуло на левый борт, ну, я и приложился внезапно к железному локотку, да так, что в глазах потемнело. Очнулся, а мне тут же кружку подносят. Заглотил солёной водицы, глаза на лоб полезли, и во рту печёт. Оказывается, два верхних зуба выбило, и от соли десна саднить стала до боли, выть хотелось. И получалось, неизвестно, кто кого поцеловал: я мотылёвый подшипник или он меня. Но главное – выдержал. Лоб мне ещё напоследок тавотом помазали и сказали:

– Ну, теперь ты крещёный по всем правилам, и никакие напасти тебе уже не повредят. Принимаем тебя в наше братство пара, угля и тавота, и будь здоров.

И точно, после крещения у меня второе дыхание появилось, и сила непонятно откуда взялась. На вахтах уже не уставал так, «понедельником» шлаковые наросты за раз сбивал и расколачивал на куски. А к жаре уже через неделю привык, не хотелось из котельного отделения выходить. Пригрелся, что называется. А то, что меня крестили вторично – это, видно, не зря, так как во второй мой рейс такое случилось, что только чудо меня и спасло.

Шли мы тогда с грузом копры из Бангкока на Иокогаму. А далее наш путь лежал в Находку на капитальный ремонт винто-рулевой группы. В этот рейс я заменял ушедшего в отпуск «маслопупа» и числился уже машинистом машинного отделения. В машине, конечно, полегче и почище, чем в котельных. Ходишь себе на вахте промеж энергично двигающихся шатунов и любуешься слаженной работой отполированного до блеска железа, наблюдаешь за диковинным, будто живым механизмом, находящимся в непрестанном, целесообразном движении и толкающим наш пароход всё дальше и дальше по проложенному судьбой курсу.

Перед самым заходом в японский порт Иокогама волнишка разыгралась в море не на шутку. Пароход наш зашлёпал по воде, как ложка по супу. Винт на волне стал чаще оголяться, и тогда наша компаунд-машина, потеряв нагрузку, начинала захлёбываться на предельных оборотах. Шатуны уже не в ритме танго ходили, а отбивали смертельную чечётку. Страшно становилось до жути. Я аж приседал от этих захлёбов. Казалось, машина вот-вот в разнос пойдёт, не остановишь. Наш «дед» как раз накануне рассказывал про такие случаи. Современные фильмы ужасов по сравнению с этим явлением пустяковина. И я на всякий случай отошёл подальше, в аккурат к конторке с вахтенным журналом, куда механик каждый час заносил параметры работы нашего «паровоза». Конторка была смонтирована на массивном стальном козырьке. Вот, – думаю, – ежели чего, я под этот козырёк и спрячусь. И как в воду глядел. Ангел-хранитель тогда надо мной летал. Он-то, видно, по совету бога пара и мазута и шепнул мне на ухо про это место. Окажись я чуть ближе или дальше, размазало бы меня горячим железом по переборкам. А случилось всё, как «дед» и рассказывал. Один к одному. Заходила машина ходуном вдруг и, не останавливаясь, пошла в разнос с таким диким шумом и воем, что до сих пор, когда вспоминаю, мороз по коже. Пар из всех дыр засвистал, обороты запредельные, шатуны уже не чечётку отбивали, а пулями рикошетными носились в пространстве…

Сначала стали выскакивать золотники. Выстреливались, как из пушки. Крошили всё, что попадалось на пути. Разбивало плафоны освещения, корёжило переборки, срывало арматуру. Я тут же под козырёк конторки забился и твержу одно: «Пронеси, Господи!» Затем стала колоться станина, из неё поршня вывалились, как орехи из скорлупы. Легли все на бок – по ранжиру. А поскольку пар на марке держался, он в машинное отделение и пошёл кубометрами. Хорошо ещё вахтенный механик уцелел, на ощупь нашёл главный вентиль и перекрыл подачу пара. Иначе б сварились заживо.

Потом уже выяснилось, что мы потеряли винт. Ну, машина, почувствовав свободу, и пошла галопом. Любому механизму нужна нагрузка, усилие. Сними его внезапно, и всё пойдёт вразнос на саморазрушение. Так это и в человеке происходит, и в человеческих сообществах. И чтобы человек вразнос не шёл, существуют заповеди. Соблюдай их, и всё в тебе будет хорошо. Но поскольку это не каждому под силу, придумывают законы человеческие. Можешь по ним жить, хотя они и несовершенны. Вот для машины такой закон есть регулятор предельных оборотов, который стали уже на дизелях ставить. Обороты вверх пошли, регулятор тут же подачу топлива снижает, вожжи, так сказать, натягивает, притормози, мол, лошадка. Но регулятор тоже сломаться может. Поэтому всегда остаются заповеди. А для машины – это соблюдение правил эксплуатации. Соблюдай эти правила, держи параметры в норме, и ничего тогда не случится.

А в Иокогаму нас на буксире притянули. Там мы и отремонтировались с Божьей помощью.

Суматоха во фреоне

Суматоха в данном случае не нарицательное существительное, а собственное. Суматохой прозвали нашего рефмоториста Владимира Васильевича Васильева. Суматошный он был и в жизни, и в работе, и даже во сне. Сосед по каюте, тоже реф и к тому же его тёзка, жаловался часто:

– Достал меня Суматоха! Всю ночь с кем-то разговаривает. И не дай Бог разбудить его, сразу с тобой диалог начнёт. А тогда уж точно не до сна.

Говорливый был он до безумия. Практически Суматоха всё время пребывал в стадии говорения. При его дикции это было непростительно. Выражал он свои мысли длинно, бестолково и, главное, непонятно, как в части логики, так и в части внятности произношения слов. Слова налезали на слова, словно бесконечные вагоны натолкнувшегося на препятствие поезда. Он не говорил, а в буквальном смысле лопотал, торопясь, сглатывая окончания и сильно при этом волнуясь. Как он проходил медкомиссию, определяющую вменяемость плавсостава, было совершенно непонятно.

В работе он постоянно проявлял непоседливость, суету и торопливость. Поэтому механики, несшие на себе ответственность за безопасность эксплуатации силовых установок судна, в итоге отказались от его услуг в качестве вахтенного моториста. Числилось за ним несколько несанкционированных действий, могущих привести к печальным последствиям. Хорошо, что действия эти вовремя пресекались.

– Не ходить же мне за ним по пятам, кабы чего не натворил, – жаловался второй механик, в подчинении которого находился Суматоха.

Поэтому «дед», наш главный механик, перевёл его в рефы. Так в просторечье называли у нас рефрижераторных мотористов. Морозильные установки функционировали в автоматическом режиме, и повлиять на их бесперебойную работу какими-то непредсказуемыми действиями было весьма сложно. А если и произойдёт какой-то сбой, то на живучести судна это не отразится. В худшем случае изменится на время температурный режим в провизионных камерах. Ну, и ладно. Для этого всегда в ожидании резервный компрессор. Так что «дед» за вверенное ему хозяйство был относительно спокоен.

Ко времени той истории, о которой я хочу поведать, Суматохе исполнилось сорок семь лет. Возраст немалый. Примерно в этом возрасте желчный Шопенгауэр между игрой на флейте и поздними обедами в Englischer Hof уже успел написать свою знаменитую работу «О Воле в природе». А наш великий моралист и проповедник Лев Толстой заканчивал «Анну Каренину». Суматоха же, не выделяясь какими-то особенными данными, кроме чрезмерной говорливости, жил себе обычной рядовой жизнью, как и многие на этой грешной земле. От многих других его отличала также и излишняя хлопотливость, выражавшаяся и по поводу, и без повода. Стоило только с ним поздороваться, в ответ лился водопад слов, из которых с трудом можно было понять и о нелёгком детстве говоруна, и о ленинградской блокаде, которую он застал уже в осмысленном возрасте, и о том, что фасолевый суп, который значился в сегодняшнем меню, он есть не будет, так как от него пучит, а живёт он в каюте не один. Если же вы сделаете глупость и вставите какую-нибудь реплику или, не дай Бог, посочувствуете и скажете: – Да, да, наш главный кок в последнее время что-то увлёкся бобовыми, которые богаты не только растительными белками, но и пуринами, – то не сомневайтесь, что сразу же услышите жалобы по поводу подагры и неизлечимого метеоризма. Если под этим термином он подразумевал метеоризм словесный, то это было чистой правдой.

В тот памятный год работали мы в Атлантике по международной научной программе АТЭП-74 на пятом градусе южной широты – сразу за экватором. Место, доложу вам, не самое лучшее на этой планете. Жара, духота, влажность. Именно на пятом градусе и около него, как в миксере, перемешиваются в липучий обволакивающий коктейль сырые облака, напоминающие тяжёлый пар недотопленной общественной бани, и, собственно, сама вода, как прессом прижатая этими облаками – взаимопроникновение стихий. Согласитесь, оказаться ингредиентами (причём, явно чужеродными) в этом коктейле малоприятно. Однако не отвергайте малодушно достижений нашей технократической цивилизации. Тропическое удушье мы компенсировали достаточно комфортным микроклиматом. Стоило покинуть наружную палубу и проникнуть во внутренние помещения нашего научного лайнера, совершающего рейс по программе международного тропического эксперимента, и вы сразу же окунались в прохладную атмосферу. А её-то как раз и создавали наши мощные климатические установки, гоняющие по трубам сотни килограммов хладагента под маркой Фреон-12. Особенно низкую температуру можно было создать в жилых каютах, поскольку подача охлаждённого воздуха регулировалась на месте. Конечно, если ваш сосед больше любил тепло, а вы привержены к холоду, то найти компромисс трудно. При желании, повернув на минимум ручку регулятора кондиционера, можно было добиться температуры +13°. Это был абсолютный рекорд. На него шли не все. Но именно напарник Суматохи по работе и по общежитию реф Володя устанавливал в каюте эту рекордную температуру, поддерживая тем самым репутацию делателя климата на судне. Отчаянные призывы со стороны Суматохи приблизить температуру хотя бы к 18 градусам не имели успеха. Реф Володя был непреклонен. Он даже выдернул ручку регулятора на каютном кондиционере, чтобы его сосед, паче чаяния, не перекрывал без его ведома поток охлаждённого воздуха.

– Разве это русский человек, – рассуждал по этому поводу Володя, – это какой-то турок теплолюбивый. Не нравится ему, видите ли, нормальный климат. После вахты в рефотделении, где температурки под пятьдесят будут, придёшь в каюту, так хоть человеком себя чувствуешь. Подумаешь, плюс тринадцать. Для русского человека это самая нормальная температура. Я бы ещё и ниже сделал, да регулятор на пределе – не идёт.

– Это эскимос какой-то, – жаловался в свою очередь Суматоха, – ему на крайнем Севере надо жить, на берегу Ледовитого океана. Пусть бы там свою задницу и морозил. Это ж невозможно просто. После вахты придёшь из рефотделения, как в морозильник. У нас в провизионных камерах для овощей примерно такая же атмосфера. Вот я и сижу в каюте, как репа мороженая. Фуфайку на себя накину, шапку-ушанку нахлобучу – так и живу. Это в тропиках-то! Ни Богу печка, ни чёрту кочерга. А этому, – он имел в виду своего соседа, – хоть бы что. У меня уже насморк начинается. Простываю самым натуральным образом. Я в блокадном Ленинграде помёрз в сорок первом, с меня хватит. Для чего ж тогда я выжил? Чтоб опять мёрзнуть? Хорошо ещё на верхней палубе можно оттаять, если что. Но потом ведь опять в свой холодильник полезай. Наказание какое-то, честное слово.

– А ты отрегулируй по себе, – советовали ему доброхоты, – у нас двадцать два, и то кажется прохладно, особенно, когда с палубы спустишься.

– Так не даёт, эскимос проклятый, – реагировал на это предложение Суматоха, – ручку из кондиционера выдернул и ходит, как гусь лапчатый. Я ему и так и эдак объясняю: дай хоть на время твоей вахты я в нормальной обстановке поживу. А он, ёшкин кот, всё травит мне, что не русский я человек. Холода, мол, не люблю. Так что ж тогда получается? У нас на пароходе вообще русских нет, кроме него? И откуда такой выискался на мою голову?

Надо сказать, что Суматоха был человеком безобиднейшим. Он только ворчал. Но никаких агрессивных действий не производил. Этим и пользовался его сосед. В тропиках главной стала тема его собственного вымерзания, которая превалировала в нескончаемых речах нашего докучливого говоруна. Она просто не сходила с его лопотливого языка. Он говорил об этом, не закрывая рта, и к месту, и не к месту, и в каюте, и в столовой за обедом, и у себя в рефотделении, когда рядом вообще никого не было, и на жаркой палубе, куда он выходил «оттаивать».

Как-то, посреди рейса, за две недели до планового захода в порт Дакар, «дед» решил произвести внеплановую профилактику одной из компрессорных установок, обеспечивающей судовой микроклимат. Профилактика пришлась как раз на дежурство Суматохи. Это было дообеденное время, когда «дед» делал свой обычный забег по шлюпочной палубе во главе группы энтузиастов бега трусцой. (Бегом трусцой, реже джогингом, в те годы назывался оздоровительный бег ради укрепления сердца и продления активной жизни). Перед самым забегом «дед» спустился в рефотделение. Он вознамерился сам выполнить все ответственные работы и поручил дежурному мотористу Суматохе кое-что сделать.

– Я пойду немного побегаю, – сказал при этом «дед», – а Вы, Владимир Васильевич, предварительно отверните, пожалуйста, несколько гаек на крышке компрессора. Я Вам покажу, какие.

И он последовательно показал пальцем на конкретные гайки и уже, было, пошёл, но тут же сделал непоправимую ошибку – вернулся. И сказал буквально следующее:

– Убедительно прошу Вас вот эту гаечку ни в коем случае не трогать. Это контрольная пробка всей системы хладагента. Она даже – видите здесь? – красной краской отмечена. Вы меня поняли?

– Понял, понял, – засуетился Суматоха, – как же тут не понять. Красная гаечка. Кто ж её будет трогать? Здесь дураку понятно. Раз красная, значит что-то серьёзное. Да и размером она поменьше. У меня и ключа такого нет. Я до неё и пальцем не дотронусь. Нельзя, значит нельзя. Я это хорошо понимаю. Не маленький уже. В блокадном Ленинграде…

Суматоха говорил и дальше, но «дед» с сомнениями на челе стал подаваться к выходу. Бегать, правда, ему в тот день не пришлось. Поднявшись на последнюю ступеньку трапа, он услышал сначала громкий хлопок, а затем мощное шипение выходящего из системы фреона. Рефотделение стало наполняться плотным туманом распыляемого под давлением газа.

– Отвернул именно контрольную пробку, – промелькнуло у «деда» в голове.

Набрав в лёгкие воздуха, он нырнул в наполненное фреоном помещение, вслепую нащупал Суматоху и выволок его по трапу на свет Божий. На Суматохе лица не было. Он бешено вращал глазами, надувал губы и скороговоркой, без пауз, произносил «пулемётную» речь, из коей значилось, что он абсолютно ничего не делал и вдруг, как даст ему что-то в лоб, а потом всё в тумане, и память начисто отшибло.

– У него памяти отродясь не было, – комментировал кто-то из собравшихся.

– Признайтесь, Владимир Васильевич, – выспрашивал дотошный «дед», – что Вы там крутанули? Небось, ту красненькую гаечку? И дёрнул же меня чёрт показать на неё!

Опасения «деда» подтвердились при первом же осмотре места происшествия: контрольной пробки системы хладагента не было на месте. Но самым неприятным оказалось то, что в результате мы лишились нескольких сот килограммов фреона, который обеспечивал на судне комфортный климат. Буквально через час во внутренних помещениях стало жарко, душно и влажно. Всё поменялось местами: теперь на верхней палубе, особенно в тени надстроек, можно было найти хоть какое-то отдохновение для души и тела. Вся же внутренность парохода – жилые и служебные помещения – превратилась в крутой атмосферный бульон, насыщенный концентратом тропической конвергенции. В этом бульоне теперь варились 70 человек команды судна и столько же научного состава. При любой возможности люди старались вынырнуть наружу и хоть немного отдышаться на открытых палубах теплохода. Единственным местом, сохранившим комфортный микроклимат, оставалось большое просторное помещение ЭВМ «Минск-32». В нём стояла автономная система кондиционирования воздуха. Но вход туда был только для обслуги.

– Вот вам пример, что всё познаётся в сравнении, – говаривал наш судовой док, – вчера мы спасались от тропиков в благоустроенном быте, а сегодня, чуть поменялись условия, от этого самого быта спасаемся в тропиках. Слишком уж мы зависим от так называемых «благ» цивилизации. Все мы сидим на игле современной индустрии. Особенно в городах. Отключи завтра свет или воду в том же Ленинграде, и что мы будем делать, господа хорошие?

– Это мы уже проходили, – тут же реагировал Суматоха, – я девять месяцев просидел в таких условиях.

– После зачатия, что ли? – справлялся доктор. – Так это всем досталось.

– Гораздо позже, – поправлял подопечный (после происшествия он находился под медицинским присмотром), – мне уж тринадцать лет стукнуло, как война началась. Вот тогда, не сразу, правда, всё и отключили: и свет, и воду, и продуктовое довольствие обрезали до того, что живот к позвоночнику прилипал. Если бы меня в марте сорок второго не вывезли из блокадного города по льду Ладожского озера, кто знает, где бы сейчас был. Но в тропиках мне положительно нравится.

– Это награда тебе за твоё суровое детство, – шутил доктор.

Но напрашивалось предположение: не специально ли наш говорливый реф открутил ту злополучную пробочку?

Суматоха отлёживался в судовом лазарете, так как получил травму. Пробка, которую он в силу не понятных никому обстоятельств открутил, под большим давлением выскочила со своего штатного места и ударила его по лбу. На месте удара образовалась приличных размеров гематома. Лоб далеко выступающим, закруглённым карнизом нависал над его незамысловатым лицом, внешне приближая пострадавшего к исчезнувшему на Земле виду австралопитеков. Если бы он ещё не говорил, было бы полное сходство. Хотя кто знает, говорили австралопитеки или нет? Вопрос может быть в другом: как, сколько и о чём? Но в любом случае, в части «сколько» приоритет несомненно принадлежал Суматохе. Количество выговоренных им слов превосходило все мыслимые пределы. Были у нас говоруны, но таких страна ещё не знала.

Самое удивительное – другое. После удара в лоб и пребывания, пусть и непродолжительное время, в среде распылённого фреона, Суматоха стал менее словоохотлив. За ним уже не наблюдалось постоянного говорения. На вопросы он отвечал конкретнее и осмысленнее. По ночам вообще перестал говорить. А главное – стал читать книги.

– Ведь ни одной книги за всю жизнь не прочёл, – признавался Суматоха, – а здесь, как прорвало. Сам не пойму, в чём дело?

– В чём дело, в чём дело, – передразнивал его коллега по рефрижераторному делу, – по лбу мало получал. Сейчас вот примочило тебе болтом в лобешник, мозги-то на место, видно, и встали.

– Всё может быть, – подтверждал доводы рефа доктор, – медицина многого не знает. Не мы, а Тот, кто над нами, вершит дела неизъяснимые. Я уж подумываю, не написать ли мне диссертацию на тему «Шоково-болевая терапия с кратковременным пребыванием во фреоне и результаты её воздействия на поведенческие реакции у человека».

– Это будет прорыв в науке, – подливал масла в огонь наш второй электромеханик Геннадий Викторович, – я бы всех речистых депутатов пропустил через эту процедуру. Кстати, мог бы стенд для испытаний сконструировать. Его можно потом и в лечебных целях использовать. Установку нужно сделать компактной и с большим пропускным ресурсом. А назвать её можно в честь первопроходца, типа: «Суматоха во фреоне». Для непосвящённых непонятно, но конкретно и по теме – близко к историческим реалиям. Суматоха во фреоне, это вам не сосиска в тесте. Это, может быть, научное достижение, у которого большое будущее.

– Но, с другой стороны, morbus ipse est medela naturae,[24] – заговорил вдруг наш доктор на латыни, – в природу лучше не вмешиваться. И, если уж лечить болезнь, то только естественными средствами. А насколько этот метод естественен, трудно сказать.

– Более натурального трудно и подыскать, – заключал Геннадий Викторович.

– Ну, если только сугубо индивидуально, – дополнял тут же доктор, – тогда наш проект отменяется. Считайте, что это был первый и последний эксперимент. И причём, совершенно случайный. Ещё неизвестно до конца, чем он закончится для испытуемого.

Однако последствия пребывания Суматохи во фреоне и неожиданный и сильный удар по голове стальным болтом очень благотворно сказывались на пострадавшем. Опухоль у него постепенно спала. Лицо стало более осмысленным. Предложения, которыми он изредка обменивался с окружающими, стали короткими, вполне лаконичными и, я бы сказал, философическими. Например, при обсуждении меню на завтрашний день, он мог вставить следующее:

– Мы есть то, что едим. Но это не значит, что если мы будем есть всё, мы станем всем. Всем может стать лишь тот, кто был ничем.

– Классиков марксизма-ленинизма начитался, – комментировали слушатели.

– Неважно, что ты читаешь, хер минц, – отвечал на это Суматоха, – литература – лишь зеркало этого мира. Но не каждому дано узреть в нём этот мир, потому что в первую очередь ты видишь себя. И чем больше твоё эго, тем меньше зришь вдаль. Лишь забыв о себе, ты сможешь увидеть дальние горизонты, хер минц.

Прочитав роман Толстого «Пётр Первый», Суматоха теперь ко всем обращался «хер минц». По примеру Сашки Меньшикова. Хотя, если быть более точным, у того при обращении к Петру всё время звучало «мин херц». Что в переводе с немецкого означало «моё сердце».

– Хер минц, – обратился как-то ко мне Суматоха, когда мы изнывали от нестерпимого зноя пятой широты под самодельным тентом из парусины на пеленгаторной палубе ходового мостика, – что Вы думаете о прошлом?

– По разному думаю: и плохо, и хорошо…

– Нет, я в смысле его реальности: есть оно или нет его?

– Дорогой Суматоха, сходи лучше к нашему доктору, пусть он отвесит тебе пилюль для улучшения памяти. Может быть, ты тогда и вспомнишь о своём прошлом. И как ты не ту гайку на компрессоре открутил.

– Не иронизируйте, хер минц, никакой я гайки не откручивал. А задал я Вам очень серьёзный вопрос. Прошлого нет, так же, как нет будущего. Можно только допустить, что будущее будет. Но в настоящий момент его нет. Каждый миг будущего – это настоящее, которое через следующий миг уходит в прошлое. А прошлое, в свою очередь, – химера, ирреальность. Его нельзя ни потрогать, ни почувствовать. Есть только настоящее. Ловите этот миг и наслаждайтесь, хер минц, он может прерваться неожиданно. И тогда не будет ничего.

– Здорово его пришибло в рефотделении, – рассуждал растянувшийся рядом со мной под тентом второй электромеханик. Если бы не его травма, я бы ему точно кренделей отвесил по первое число. «Наслаждайтесь, хер минц, мгновеньем – все прелести тропиков к Вашим услугам». Люди чуть ли не мрут от жары с его подачи. В каюте так вообще адский климат. А он рассуждает здесь о прошлом и будущем, которых якобы нет и не будет. А шишка на твоей голове, она откуда? Из настоящего?

– Шишка, хер минц, это только едва уловимый отзвук прошлого. И указывает она, что настоящее присутствует в настоящем.

– Ты какой-то умный стал, – издевался второй, – тебя надо капитаном сделать. Смотришь, мы завтра и лишимся будущего, которого нет.

Суматоха с сожалением посмотрел на нас и с достоинством удалился.

– Или у него того, – покрутил пальцем у виска Геннадий Викторович, – тихое помешательство, или перешёл к высшим сферам сознания, в чём я очень сомневаюсь. Сегодня, кстати, вино тропическое выдают. Давай объединяться. Тащи сюда свою знакомую практикантку из Гидромета, посидим вечером под звёздами, как люди. Под гитару попоём. Помечтаем о светлом будущем, которого не будет. Вспомним о прошлом, которого не было. Поживём в настоящем, которое только и есть.

– Хорошая идея, – отозвался я.

Вечером мы сидели под растянутым мною тентом – бывшим чехлом для грузовой лебёдки, попивали положенное нам в тропиках сухое вино, медленно охлаждались от дневного зноя. Иногда я брал в руки гитару и пел что-то немудрёное про туманы, тайгу и перекаты. А Геннадий Викторович, наш второй электромеханик – жуир и балагур, подпевал мне густым фальшивым басом. Туда же иногда вклинивался женский голосок нашей практикантки из Гидромета Надежды. Её молодость вдохновляла нас на подвиги. Но единственный подвиг, который мы могли совершить – это подарить ей тёмную освежающую ночь звёздных хороводов. А звёзды как раз в ту ночь светили исправно, что выдавалось редко в тех краях. И я думал про себя, медленно потягивая из стакана «Мукузани»:

– Может быть, прав Суматоха. Нет в этом звёздном мироздании ничего, кроме настоящего мига. Именно в нём сконцентрировалась вся моя жизнь, и вся материя пространства, и всё время бесконечности. А только что отпетые песни, унёсшиеся в выси этого мироздания, уже никогда не возвратятся назад. Этот миг настоящего пронизывал меня, словно невидимой иглой, прикалывал, как пойманного мотылька, к вечному полотну бархатной ночи, у которой не было ни конца, ни начала.

Мы открыли вторую бутылку грузинского вина, разлили по стаканам, разложили на узких деревянных досках палубы плоды инжира, банан, размякшую хурму – дары недавнего планового захода в Сенегал.

– За дружбу, за миг и за вечность, – предложил Геннадий Викторович, поднимая на уровень глаз стакан с белым вином.

Он, видимо, тоже проникся уникальностью момента. Или на него каким-то образом повлиял Суматоха.

– Мальчики, давайте я вас поцелую, – предложила вдруг Надежда.

Мы дали себя поцеловать в небритые щёки, заели это дело инжиром и запили белым грузинским вином «Мукузани», которое выдавалось нам регулярно каждые три дня. По бутылке на брата. Хорошее было время. Над смутной кромкой горизонта всходила луна. Она привносила в этот мир ещё одну загадку и в то же время проясняла картину окружающих нас вод, делала более контрастными очертания судовых конструкций, превращая их в причудливо-загадочные переплетения геометрических фигур и линий. И нам казалось, что мы уже не в Атлантике, а в океане космоса несёмся среди знакомых созвездий то ли в вечность, то ли в забвение. Но, главное, мы растворялись во всём этом, не ощущая собственного я. Сливались с мировым пространством.

И ко мне пришло в тот миг откровение, что нет в этом мире ни смерти, ни рождения, а есть нескончаемый процесс созидания. А мы – лишь случайные свидетели этого процесса, занесённые на миг в чудесный уголок Вселенной, названный кем-то Землёй. Мы молча перемещались в пространстве, лениво подкидываемые лёгким океанским волнением, и каждый думал о своём. Геннадий Викторович – где бы достать ещё бутылку «Мукузани», Надежда – о большой и искренней любви, а я почему-то о Суматохе. Ведь если бы не он, сидели мы сейчас по своим комфортабельным каютам с кондиционированным воздухом и ничего бы этого не видели и не знали.

Дверь

«Двери его не будут запираться днём…»

Откровение, гл.21(25).

Каюта деда, нашего старшего механика, существенно отличалась от кают командного, а тем паче рядового состава, где спальные койки в два яруса, диван, письменный стол и рукомойник с подводом горячей и холодной воды были непреложными и достаточными атрибутами минимального комфорта, который возможно создать долго плавающим обитателям современного теплохода. У деда были хоромы. Хоромы состояли из приёмной-кабинета и смежной кабинету спальни, в которой отдельно был выгорожен санузел (индивидуальный унитаз и душ). В кабинете стоял мягкий угловой диван, напротив обширный книжный стеллаж с полным собранием В.И.Ленина и вытянутый по миделю стол, плавно вписанный в угловой изгиб дивана. Здесь уже можно говорить о минимальной роскоши. Всё было хорошо в каюте деда, но как-то на стоянке в родной гавани в день отхода забыл он дома ключи, и пришлось срочно взламывать дверь. После взламывания и замены замка дверь уже стала не та, и во время бортовой качки имела свойство самооткрываться. Это всегда было неожиданно и завораживающе: как будто в каюту входило некое невидимое существо и, оставаясь в проёме, долго раздумывало, глядя на обстановку, закрывать за собою дверь или нет.

В каюте деда, как правило, собиралась «механическая братия» судна: механики, мотористы, электрики, котельные машинисты. Собирались чаще на техническую учёбу, иногда по случаю революционных праздников, дней рождений, реже для разбора возникшей политической ситуации, если вдруг капитализм перебегал дорогу нашему локомотиву, уверенно идущему в светлое будущее. Когда во время подобных собраний под особо явный крен на крутом валу подлетевшего на крыльях циклона очередного шторма дверь в каюту внезапно открывалась, сидящие за столом замирали и завороженно следили за дальнейшими событиями. В этот момент время как бы останавливалось, воплощалась в жизнь Теория Относительности Эйнштейна, появлялась некая космическая невесомость, заставляющая парить в пространстве дверному полотну. Оно будто, сходило со своих петель и нанизывалось на Земную ось, силой прецессии пытаясь сохранять заданное положение. Но какая-то таинственная космическая сила всё-таки нарушала это тягостное равновесие и перемещала её то в одну, то в другую сторону. Наконец, найдя подходящий момент, эта сила всё-таки побеждала гироскопический эффект планеты и с размаху вкладывала дверь в положенное ей место. После этого дед обмякал и, снимая напряжение, царившее на почти ощущаемом атомарном уровне, говорил вибрирующим, но удовлетворённым голосом:

– Туды её в качель!!!

Дед часто обращался к подшкиперу, ведающему плотницким хозяйством, с просьбой починить наконец-то подлый замок, не желающий честно держать дверь на пружинной защёлке. Подшкипер Володя добросовестно разбирал замок, потом его собирал, ставил на место и каждый раз произносил одну и ту же фразу:

– Гарантий не даю. Собачка износилась, и дверную раму при взломе повело, вот поэтому и имеет место инцидент.

– Инцидент, собачка, кошечка! – передразнивал дед, – ты мне дверь почини, а не зубы заговаривай. Будет держать, я тебе двести грамм налью.

Но и это не помогало. Не мог подшкипер исправить ситуацию ни за двести грамм, ни за триста, и за тыщу рублей не мог, и даже, думаю, за миллион долларов не мог. Просто не мог и всё. Потому что считал себя человеком неподкупным.

Бывало, дверь открывалась надолго и балансировала в воздухе размашисто и страшно, потом вдруг замирала, изредка покачиваясь, и снова, как раненая птица крылом, начинала увеличивать амплитуду, будто собираясь вылететь из своего гнезда. Но всегда это заканчивалось впечатыванием её в свою раму. И дед всегда с напряжением ждал этого момента.

– Как открылась, собака, так пусть и закроется, – иногда говаривал он, обращаясь к двери почти как к живому существу.

И она в итоге закрывалась.

Сидели мы как-то в каюте деда, в её кабинетно-приёмной части, за длинным столом, и обсуждали, как всегда, какую-то техническую проблему. А может быть, и не проблему, а наоборот – анекдот рассказывали про мужа, внезапно вернувшегося к жене из долгого плавания. Помню точно, что настроение было минорное. Качало умеренно. Лишь изредка наскочит пароход на какую-то особенную волну, будто кто коленкой в борт даст, и мы всей группой, – а было нас человек пять, – подскочим с дивана, как сговорившись, и опять проваливаемся в его мягкое лоно вместе с пароходом. Говорил, в основном, дед и говорил таким монотонным и усыпляющим голосом, что спать хотелось до невозможности. Всех охватила общая млявость. Лично я пребывал в неком полусомнамбулическом состоянии, будто мне вкатили в ягодицу тройную дозу люминала, и она постепенно дошла до сосудов головного мозга. Голова становилась просто каменной, ничего не соображала и катилась на грудь.

И вдруг я резко встрепенулся, сонное оцепенение, как рукой сняло. Это дед внезапно перестал говорить. Остальные участники «дискуссии» тоже ожили и приободрились. Мы посмотрели на деда, а дед, в свою очередь, с какой-то опасливой ехидцей смотрел на открывшуюся дверь. В дверном проёме никого не было, но дверь приняла некую нейтральную позицию и под спонтанные рысканья судового корпуса лишь изредка покачивалась из стороны в сторону. Продолжалось это минуты две, и за эти две минуты никто не проронил ни слова. Все пребывали в состоянии гипнотической абсестенции. Знаете – эффект отсутствия? Вроде бы ты есть, и в то же время тебя нет. А где ты, сам не знаешь. Остаётся лишь твоё зрение. И вот это зрение констатировало очень своенравное и непонятное поведение неодушевлённого дверного полотна дедовой каюты.

Просидели мы так ещё минут пять. Но ситуация нисколько не менялась. Дверь будто стояла на кончике носа циркового жонглёра, и он, жонглёр этот невидимый, ловко балансировал дверью, держа её в состоянии критического равновесия.

– Может, я её того? – предложил наш старший электрик. Прикрою для порядка…

И как раз в это время в проёме показался проходящий по коридору первый помощник капитана – судовой капеллан от всевидящей и всезнающей партии большевиков-революционеров, обязательное приложение к любому советскому экипажу, уходящему за рубеж. Он приостановился в своём целенаправленном движении по внутренним лабиринтам судна и, повернувшись всем корпусом в нашу сторону, спросил отеческим тоном:

– Техучёба?

– Она, родимая, – кивнул дед, сделав сонно-отрешённые глаза, показывая всем существом своим, что первый помощник никак не вписывается в мизансцену разыгрываемой перед ним немой пьесы.

– Наверное, заканчиваете? – предположил первый, посмотрев на часы. Через десять минут чай.

– Вот дверь закроется, тогда и закончим.

– Какая дверь? – не понял наш случайный прохожий.

– В неизвестность, – очень серьёзно сострил дед.

– Может быть, помочь чем? – предложил первый помощник.

Но чем он мог помочь нам? Прочитать политинструктаж? Пропеть заученную мантру славословия родной компартии? Больше он ничего не умел. Поэтому ответа не поступило. Все завороженно смотрели в проём так, будто это было окно в потусторонний мир. И первый, не выдержав мистического напряжения, молча ретировался, уразумев, наверное, что курс партии и правительства тут не поможет. После его ухода дверь в ритм покачиванию корпуса судна стала угрожающе раскачиваться, постепенно увеличивая свою амплитуду. Она уже подходила к дверному полотну, и все мы были в ожидании скорого удара: ещё один мах – и железная рама примет в свои объятия шатающегося отщепенца. Но в последний момент дверь внезапно остановилась, едва коснувшись рамы, и застыла на очередном затяжном па нашего парохода.

По судовой трансляции уже объявили пить чай, а дверь всё играла в какую-то непонятную нам игру, то приоткрывая прямоугольный зев проёма, то прикрывая его. Мимо нас стали проходить лица командного состава, живущие на этой палубе. Все они шли в кают-компанию на положенный по расписанию чай. Многие с любопытством заглядывали в открытый дверной проём, но быстро стушёвывались и шли дальше. Мы сидели в неком гипнотическом оцепенении, и были явно не склонны к любым словесным контактам. Томительное ожидание наложило на нас флёр видимой отрешённости от всех соблазнов этого мира. И даже крепкий грузинский чай с вареньем и оладьями не прельщал нас. Мы все жаждали одного – чтобы закончились мучительные качания дедовой двери и она успокоилась в своём штатном ложе. Но этого как раз и не происходило и воспринималось нами, как неразрешенная космическая загадка.

Опять показался первый помощник. Он с потупленным взором прошёл мимо, лишь на короткое время бросив взгляд голодного травоядного зверя в нашу сторону. За ним последовал капитан:

– На чай не опоздаете, механёры?

И тут дверь повела себя очень неинтеллигентно. Она на короткое время скрыла от нас капитана, потом он опять предстал перед нашими взорами, но не надолго. Спорадическое явление капитана народу продолжалось до тех пор, пока, наконец, дверь не распахнулась до максимума и не защёлкнулась фиксатором, уже окончательно удерживающим дверь в стабильно открытом состоянии.

– Вот теперь не опоздаем! – с некоторым злорадством в голосе почти пропел хозяин каюты вслед ретировавшемуся капитану.

После этой фразы он встал и на той же ноте допел, как дьячок в церкви:

– Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у неё – наша зада-а-ача!

И он тут же претворил слова гениального Мичурина в жизнь: выдернул из фиксатора дверь и с богатырским размахом швырнул её в проём. Мы уж, было, подумали, что она вылетит с другой стороны, но дверь на удивление застыла на своём положенном ей месте и закрылась. Туды её в качель!

Самое удивительное, что после этого инцидента дверь дедовой каюты стала работать, как новая. Самопроизвольные открывания под качку прекратились вовсе, замок работал безупречно, без заеданий, и даже петли перестали скрипеть.

– Умеренный стресс, – заключил дед, – иногда полезен и для неодушевлённых предметов.

Когда до нашего подшкипера донеслась весть о «починенной» двери, он с уверенностью доложил в надежде на обещанные дедом двести грамм.

– Это результат моего последнего ремонта. Я собачку там в нужном месте подпилил, вот она и встала на своё место.

– Хоть ты и мастер, – замечал дед, – но тут ты глубоко заблуждаешься. Просто собачка сидела в своей конуре и не могла до конца из неё вылезти. А кто ей мешал? Кошечка! Вот, собачка съела кошечку и теперь ей ничего не мешает. Понял?!

– Мудрёно, – отвечал на это подшкипер и, взяв в руку глубокий деревянный ящик, из которого торчали рукоятки молотков, напильников, ножовок и испачканных красками кистей шёл ремонтировать что-то ещё.

P.S. Ну и что?! – наверняка воскликнет придирчивый читатель. Где сюжет, интрига, где нить повествования и его сокровенный смысл? Ничего этого здесь нет!

И автор согласится с ним. Но не так ли порой, как эта своенравная дверь, выглядит иногда человек со своим непредсказуемым поведением, со своими шатаниями, не вписывающимися ни в один физический закон, с опасным балансированием на грани жизни и смерти? И не так ли порой мы становимся вдруг благоразумными и протрезвлёнными, когда нас чьей-то сильной и властной рукой вдруг поставят на своё штатное место и мы, наконец-то, начинаем понимать, что оно наше. Главное – вписаться в раму.

Форс-мажорные обстоятельства

Чтобы живо чувствовать всю дерзость человеческого духа, надобно быть в открытом море, где одна тонкая дощечка отделяет нас от блаженной смерти.

Н. М. Карамзин «Остров Борнгольм»

Наш пароход с языческим именем «Тор» шёл в балласте из Александрии в небольшой греческий порт Кавала. Это было в начале 90-х, когда финансовая неразбериха, благодаря распаду империи под названием СССР, дошла до своего апогея. Пароход, взятый хозяином в кредит под бешеные 70 % и несший на себе дешёвый флаг Антигуа и Барбуды, со стороны производил неплохое впечатление, но техническое состояние имел плачевное. Старые опытные механики из Рижского пароходства оставили «Тор» уже после первого короткого перехода в Петербург, и хозяину пришлось взять первых попавшихся под руку специалистов. Уходящий с борта стармех пожал мне тогда руку и сказал веским голосом командира:

– Держитесь, Сергей Павлович! Достанется вам по первое число. Сами видите, всё сыплется на глазах. В советское время эту посудину списали бы или поставили на капремонт. Раз уж Вы остаётесь, то скажу честно, уповать тут можно только на Господа Бога. А поскольку я неверующий большевик, то от греха подальше поеду-ка я под бочок к жене. Так оно надёжнее будет. Чего там трепыхаться на старости лет. Все деньги, причитающиеся мне, я уже заработал. А лишних мне не надо. В данном случае поговорка «Овчинка выделки не стоит» оченно к месту.

Его предостережение легко отскочило от моего сознания, однако, рейс, действительно, оказался богатым на всякие каверзы и подвохи. В Александрии мы с трудом избавились от груза петербуржского листового металла. По всем признакам груз был неликвидный, вытянутый из тьмы тогдашнего российского хаоса. Грузовой коносамент не соответствовал всем прописанным нормам. Покупатели сменяли друг друга, кривили лица, долго раздумывали, но, наконец-то, избавили нас от лежащих на самом дне трюма разносортных листов прокатной стали. Поэтому в Грецию мы шли пустыми, для минимальной осадки заполнив забортной водой все балластные танки.

Переходы в балласте хороши на спокойной воде. Но на волне гребной винт начинает оголяться, из-за чего постоянно возникает резонансная вибрация всего корпуса. Винт на скате волны выходит из воды, нагрузка на главный двигатель падает, он резко набирает обороты, и тут же специальный топливный регулятор гасит их. Это, примерно, то же самое, если ехать на автомобиле то выжимая газ до упора, то отпуская его. Пустое судно при этом содрогается всеми фибрами своего железа, передавая волнение и нашим душам.

Невидимую границу Эгейского моря мы пересекли не шелохнувшись – так благоволила к нам морская стихия. Ближе к ночи оставили по правому борту большой и протяжённый остров Лесбос, из-за которого показался невероятных размеров бордовооранжевый диск Луны. Он мрачно завис над островом, и я впервые осознал, что наш естественный спутник объёмный – очень уж явно проглядывалась его выпуклость. Он была похож на гневливый глаз солнечной системы, заметивший вдруг наше беспечное передвижение по глянцевой поверхности древнего мифического моря. Жуть пробирала от этого взгляда, и мурашки бежали по спине. Никогда я не видел такой громадной, будто налитой гнойной кровью, Луны.

С нехорошими предчувствиями я спустился в утробу нашего парохода. В кают-компании светился экран телевизора. В реальном времени показывали новости из Греции. Север страны захватил неистовый ураган, в лохмотья треплющий прибрежные пальмы, опрокидывающий торговые киоски, сыплющий плотные снежные заряды на землю прославленных аргонавтов. Было понятно и без прогноза, что грядёт нечто экстраординарное, и оно может затронуть нас. Наш старпом Валерий предложил капитану зайти в подветренную часть Лесбоса, пока позволяла обстановка. На море возникло некоторое напряжённое затишье. Капитан долго думал, потом долго мычал и, наконец, произнёс:

– Авось пронесёт…

Ту же самую фразу он произнёс и в Петербурге, когда отправитель, – новоявленный владелец судна, – требовал ускорить погрузку, чтобы успеть попасть в караван на выход из морского канала. Листы прокатного металла уже покоились на дне трюма. Оставалось только заклинить их, иначе при бортовой качке они разнесут корпус, сместят центр тяжести и, вообще, перевернут пароход. Стараясь угодить торопливому хозяину, капитан ещё раз взглянул на груз, задумался, помычал и, махнув рукой, изрек:

– А может – так? Авось пронесёт…

– Ещё как пронесёт, Борис Иваныч, – подтвердил Валерий, – до горшка не успеете добежать, когда борт под крен вот той железякой пробьёт и оверкиль сделаем.

– Так в караван не успеем, сутки потеряем, – забубнил капитан.

– Я Вас не понимаю, Борис Иваныч, Вы что, хотите на тот свет экипаж отправить? Учтите, владельцу на всё наплевать. Он страховку получит, а нашими контрактами задницу подотрёт. Вы их читали, когда подписывали? Там сплошная липа. Ни один юрист не посчитает их за полноценный документ. Короче, я за экипаж не отвечаю, я отвечаю за груз. И пока мы его не закрепим, от причала не отойдём. Это я Вам гарантирую. А остальное – дело Ваше.

– Смотрите, дело Ваше, – повторил Валерий уже в Эгейском море, – в данной ситуации я отстоялся бы в закрытой бухте. Судя по силе ветра, ураган должен пройти быстро.

– Да здесь-то всего ночной переход остался, – возразил капитан, – проскочим, как пить дать.

– Здесь Вы принимаете решение, моё дело курс проложить.

По проложенному курсу мы шли до двух ночи. Море к этому времени разошлось не на шутку, и мой предвахтенный сон был зыбок и тревожен. От сильной бортовой качки пришлось перелечь на диван и распереться ногами и головой в переборку. С койки временами просто скидывало. Воздух был наэлектризован статическим электричеством накрывшего нас шторма.

В какой-то из моментов, когда я погрузился в некое забытье, напоминающее активную стадию сна с пришедшими из мирового подсознания видениями, дверь в каюту открылась, и я услышал несколько взволнованный голос нашего стармеха:

– Серёга, вставай на (он почему-то назвал мужской детородный орган)! Труба лопнула!

Похоже, это была уже реальность. Какая труба? И при чём тут я? И почему на…? Но раз будят во внеурочный час, значит, что-то серьёзное. Вставать на причинный орган мне ещё ни разу не приходилось. Поэтому я тут же вскочил на обе ноги, быстро влез в робу и спустился в машинное отделение. То, что я увидел, напоминало финальную сцену из бессмертной шекспировской трагедии «Отелло». В роли Отелло выступал наш второй механик. Его лицо отливало чёрным лоснящимся гримом отработанного машинного масла, а сам он, лёжа всем телом на пайолах, обнимал (а может быть, душил) горло толстенной трубы, подающей смазочное масло в главный двигатель. Очевидно, эта труба и была его Дездемоной. Глаза новоиспечённого Отелло смотрели вверх с мольбой и вселенским страданием и на чёрном лице выделялись выразительно контрастно, отражая крик возопившей души.

– Жопа! – сказал он обречённым голосом. Сейчас масло всё выгонит и двигун заклинит! У меня уже нет сил держать. Труба, чай, не женщина. 80 градусов всё-таки, а не 36 с половиной.

Слова были явно из другой пьесы. Дед (стармех) тут же связался по внутреннему телефону с капитаном, доложил обстановку и запросил добро на остановку двигателя.

– Какая остановка?! – закричал капитан в трубку. Нас при среднем ходе дрейфом в сторону сносит. Не выгребаем. Того и гляди, на остров налетим. Здесь их всюду налеплено, как тараканов на холодной сковородке.

– Значитца так, – ультимативно заявил дед, – через две минуты не остановим главный, вызывай спасательный буксир и – в ремонт. Оплавим вкладыши, задерём втулки, главный можешь на лом сдавать.

– Какой буксир в такую погоду?! – опять заорал капитан. Мы сами в лом превратимся, если хода не будет! Здесь всё море каменными пнями уставлено.

– Опять повторить!? – тоже заорал дед. Минута уже прошла.

– Ну, тогда молитесь Николе Угоднику, – пробубнил капитан в трубку и поставил главный на «стоп».

Двигатель тут же и умолк, а второй механик отвалился от трубы с сознанием выполненного долга.

– Не Александр Матросов, но герой, – заключил дед, – дал машине лишних пять минут поработать. А кому это нужно? Всё равно стопорить. Минута туда, минута сюда, роли не играет. Но за службу благодарю. Обещаю представить к ордену Сутулова, если выберемся из этой передряги.

Второй механик оттирал лицо ветошью и всё время вопрошал:

– Чего делать-то будем? В трубе свищ. Варить надо. А система маслом заполнена. Тут и взорваться можно.

– Взорваться не взорвёмся, – стал рассуждать дед, – но если сваривать прямо на месте, полыхнёт точно. Надо снимать. Здесь как раз V-образная развилка, вот эти «штаны» мы сейчас и снимем.

В это время судно, лишённое хода и какого-либо манёвра, развернуло лагом к волне, ветром заложило на левый борт, создав устойчивый крен градусов в 30, и понесло по воле расшалившихся волн, как пустую консервную банку. Теперь все раскачивания и сложные эквилибристические перемещения в пространстве происходили относительно этого стабильно образовавшегося крена.

Довольно быстро отсоединив три крепящих фланца, мы вытащили дефектный узел, действительно напоминающий штаны водолаза или большую букву Y. В машину спустился капитан:

– Ну что? – сказал он в каком-то параноидальном раздумье, держась за колесо реверса главной машины, чтобы не скатиться в борт по масляным пайолам. Наверху – Апокалипсис. Старпом посчитал скорость сноса, и, учитывая наше положение на карте, через два часа будем на одинокой скале, которая торчит из Эгейского моря на пути нашего дрейфа. Не починитесь, можем услышать райские голоса. Я на всякий случай уже приказал боцману разложить на мостике спасательные костюмы. Но предупреждаю, прыгать в воду нужно намного раньше, если не хотите превратиться в отбивную.

– Борис Иваныч, – тут же отреагировал дед, – пошёл ты, сам знаешь куда, – на мостик, а мы уж тут сами разберёмся. Правда, если владеешь электросваркой, то оставайся, нам тут опытный сварщик нужен. А, кстати, кто у нас варит? Я в этом деле – ноль. Володя, а ты? – обратился он ко второму.

– Какой из меня варила? Я – механик. Никто ж этому не учил. Раньше на всех судах был штатный сварщик. Забот не знали.

Мы уставились друг на друга, как заговорённые.

– Палыч, и ты – тоже? – обречённым голосом воззвал ко мне дед. Ты ж электромех. Кому ж, если не тебе, знать это дело? А?

Был у меня один плачевный опыт сваривания велосипедной рамы. Тогда я так «зайчиков» нахватался, два дня глаза не мог открыть. И выработалась у меня на сварку аллергия. Но здесь форс-мажор. Кому-то всё равно пробовать надо. Перспектива оказаться в январских водах Эгейского моря, даже в спасательном термическом костюме, не прельщала.

– Так, быстро – трубу наверх в мастерскую, – стал уже командовать я и, поднявшись палубой выше, включил сварочный аппарат, вытащил защитный щиток и электроды.

Осмотрев трубу, мы не обнаружили никакой дырки, из которой ещё двадцать минут назад со страшной силой выдавливало масло. Наваждение! Дед принёс из каюты четырёхкратную лупу.

– Где сифонило? – обратился он ко второму.

– Вот, в этом месте должно было быть, – указал масляным пальцем второй.

Дед пристально вгляделся через линзу в «это место» и произнёс, цокнув языком:

– Есть, собака! Микротрещина! Сразу и не разглядишь. Смотри!

Через лупу я действительно увидел паутинную линию, напоминающую корень Женьшеня, и уже было собрался торкать в неё электродом, чтобы начать сварку, но дед меня остановил:

– Не торопись, генацвале! Во-первых, техника безопасности! Володя, тащи огнетушитель! А во-вторых, нужно сверления сделать по концам трещины, чтобы дальше не пошла. Это всё от вибрации! Здесь же всё ходуном ходило, когда винт оголялся.

– Ну, вы даёте, стахановцы! – возмутился Володя. Если мы здесь воду на киселе будем разводить, точно не успеем.

– А ты хочешь успеть и чтобы опять зафонтанировало? – резонно оборвал дед. Здесь уж надо или делать, или не делать.

В мастерской зазвонил телефон.

– Опять капитан! – предположил дед. Палыч, подойди и скажи, чтобы больше не звонил.

В трубке я услышал голос старпома:

– Палыч, можешь подняться на пять минут?

– Ты пока засверливай, – обратился я к деду, – пойду на мостик поднимусь. Валера что-то сказать хочет.

Чтобы не свалиться под крен и маятниковые размахи судовой надстройки, Валера буквально распластался на штурманском столе, пытаясь сравнить показания спутникового навигатора с нашим местоположением на карте. Капитан распёрся между нактоузом и УКВ-рацией, из которой доносился чей-то беспокойный хриплый голос, вещавший на английском с греческим акцентом.

– Уже второй SOS поступил, – поделился капитан. Только что греческое судно «Анастасия» налетело на камни у острова Скирос. Просит о помощи. Уже недолго, и нам сигналить пора. Что у вас там? Заварили? А то здесь такая чехарда, чертям тошно.

На палубе ходового мостика я увидел разложенные в ряд, ярко-оранжевые спасательные костюмы, с хлопковым термобельём внутри и маленьким баллоном сжатого воздуха, который по идее в воде должен надуть костюм, чтобы создать положительную плавучесть.

– Посчитай костюмы, – предложил Валера.

– А чего мне их считать? – удивился я.

– Нет, ты посчитай, посчитай!

Я посчитал – восемь костюмов. Как с куста.

– А экипажа у нас сколько?

– Десять…

– Чувствуешь разницу?

– Я не понял. А где же ещё два костюма?

– Вот, и я об этом! Я у этого долдона, – он показал на притулившегося в углу ходового мостика капитана, – спрашиваю о том же, а он ни бэ, ни мэ, ни кукареку. Говорит, столько было. Видно, новый хозяин решил сэкономить на двух душах. И знаешь, сколько стоит у него живая душа? 120 долларов. Ровно столько стоит спасательный костюм.

– Так что, теперь будем жребий тянуть? – Кому достанется, а кому нет?

– Какой жребий?! Я ему уже сказал, капитан покидает судно последним, а на последних костюмов, извините, в данной ситуации не предусмотрено. Я здесь второй по должности, поэтому тоже остаюсь без «пиджачка». Так уж мы распределили роли, поскольку тут и наша вина. Нужно было ещё в Петрограде брать хозяина за горло и требовать полную комплектацию спасательных средств. Я доверился кепу, а он, видно, за место держался. Парню за шестьдесят уже – немолодой. Не обнародовал тему. Типа, авось пронесёт. Теперь нам и расхлёбывать. Считай, наша жизнь в ваших руках. Успеете за четыре часа управиться и запустить главный, может быть, костюмчики вообще не потребуются. Дело в том, что по моим расчётам мы ровно через четыре с половиной часа окажемся вот на этой одинокой скале, стоящей на пути нашего дрейфа, и Валера ткнул иглой циркуля в ту точку, на которой мы должны споткнуться.

– Капитан обозначил два часа.

– Это я малость подкрутил, чтоб пострашнее было. Ситуация патовая. Успеете? – с надеждой спросил Валера.

– Одному Богу известно. Молись, на всякий случай Николе. У тебя и иконка его как раз над столом висит.

Валера перекрестился:

– Ну, с Богом, Палыч! Будем на Него уповать, – и он многозначительно указал пальцем куда-то вверх. Ситуация тебе предельно ясна. Добавить мне нечего.

Но всё-таки добавил вполголоса, уткнувшись носом в карту:

– Спаси и сохрани…

Я взглянул в большой прямоугольный иллюминатор ходового мостика и увидел под светом высоко взошедшей Луны картину, которую Айвазовский обязательно бы запечатлел на одном из своих многочисленных полотен. Но, увы, рядом его не было. Поэтому читателю придётся подключить своё воображение. Наше небольшое судно лежало почти на борту, на его подводной части хорошо просматривались большие лишайные пятна мелкого ракушечника, разбавленные красными разводьями корабельного сурика. Отдельные волны свободно перекатывались через корпус, разбиваясь разве что о выступающую трёхпалубную кормовую надстройку, пытаясь выдавить единственную дверь на правом крыле ходового мостика, отгораживающую нас от натиска стихии. Тонкий лунный глянец лежал на поверхности взбудораженного, всклокоченного и всхлипывающего чудовища с простым и коротким названием – море. Приподнятая носовая часть с торчащей из неё грузовой мачтой выписывала особо сложные кульбиты, напоминающие в итоге замкнутый математический знак бесконечности. В крайнем угловом иллюминаторе ходового мостика в зелёном свечении от круглого экрана локатора маячило озабоченное лицо капитана. Судно лежало в глубоком дрейфе, влекомое неистовым ветром, течением и подгоняемое, как тычками в спину, идущего на эшафот узника большими, плотными валами солёной воды Понта Эгейского. Вспомнились слова из рекламного проспекта, виденного накануне: «Отдыхайте на берегу ласкового Эгейского моря…»

По поручням межпалубных трапов я пулей скатился в мастерскую машинного отделения, где зажатая в тисках злосчастная труба уже полностью была готова к сварке. Рядом стоял углекислотный огнетушитель, сварочный аппарат гудел своим мощным трансформатором, дед, высунув язык, мелом обозначил все извивы образовавшейся микротрещины, и я с размаху ткнул в неё электродом. Посыпались искры. Нужно было создать устойчивую электрическую дугу. Это я знал точно. Поймав вспышку, я старался удерживать электрод на минимальном расстоянии, но спонтанная качка не давала сделать этого и дуга прерывалась. Приходилось опять стучать электродом по трубе, чтобы создать искру и нужное плавление свариваемых металлов. В результате я прожёг в трубе сначала одну дырку, потом другую, и дед сказал мне спокойным миролюбивым голосом, что ничего, это бывает, надо приспособить руку и немного снизить ток.

– Всё равно, – добавил он, – больше варить некому.

– Тогда так, – обратился я к деду, – держи меня за талию, а сам упрись сзади ногой в щит. Мне нужна хотя бы относительная стабильность, рука и так мандражирует от страха, а здесь ещё этот крен пополам с качкой. Давай!

Хорошо, что дед быстро соображал, он ловко сгрёб меня в охапку, крепко охватив сзади сомкнутыми в замок руками, и крикнул в ухо:

– Вари, чертяка! Москва за нами!

И что удивительно, сварка пошла. Я наплавил металла и на прожженные мною дыры и, пусть и неровно, прошёлся корявым швом по обозначенной дедом трещине. Рука стала увереннее, и я умудрялся использовать все навалы корпуса судна то ослабляя нажим на электрод, то подводя его к уходящей от меня трубе. В итоге что-то у нас получилось. Но дед на этом не остановился.

– Этого мало, – сказал он. Полной уверенности в надёжности шва у меня нет. Давление в трубе ого-го, может опять порвать. Нужно ещё на это место дуб лир наложить.

В ящике верстака он нашёл подходящий кусок стальной трубки, распилил её вдоль ножовкой, разогнул, приладил молотком по месту. Получилась заплата, покрывающая весь проблемный участок, по которому я только что прошёлся электродом.

– Давай, обваривай теперь этот кусок по кромке, это уже будет гарант, – заключил дед.

Здесь я уже не сплоховал. Расплавляя электродом сначала наложенный на трубу дублир, я аккуратно скатывал образующийся шов к телу самой трубы и так, зигзагообразно, замкнул круг.

– Профи! – заключил дед. Что скажешь, Отелло? – обратился он ко второму.

В это время на пороге мастерской появился капитан. Вид у него был сосредоточенно-насупленный. В руке он держал три прозрачных полиэтиленовых пакета, крепко перетянутых пропиленовым шпагатом. Остановившись на пороге мастерской, он протянул пакеты и сказал:

– Здесь ваши документы. Это на случай эвакуации. Вот здесь я сделал петли из шпагата, повесите себе на шею…

Дед повернул голову к капитану и, безнадёжно махнув рукой, изрёк:

– Иди! Не до тебя сейчас. Повеситься мы всегда успеем.

Капитан виновато посмотрел в нашу сторону и тихо удалился. Я подошёл к телефону и позвонил на мостик:

– Валера, сколько у нас времени осталось?

– Времени в обрез, – сообщил Валера. Пока нам везёт. Появилось какое-то обводное течение. Оно вроде бы относит нас от скалы. Но если оно не изменится, то уже через час-полтора окажемся на отвесной каменной гряде острова Пелагос.

– А ты не торопишь? Может в загашнике больше времени будет?

– На этот раз точно. Мимо острова никак не проскочим. Немного южнее терпит бедствие «Анастасия». Греки уже послали туда спасатель из Солоников. Если не заведёмся, нам бы он тоже не помешал. Или заведёмся? Что у вас там?

Я коротко объяснил ситуацию – осталось только поставить трубу на место, заполнить систему маслом и можно заводиться. Но когда мы начали прилаживать снятые «штаны» к фланцам, обнаружилось смещение стыковочных узлов, болты не хотели влезать в полагающиеся для них отверстия. Вдобавок не хватало самих болтов, они от крена попадали в льяла, наполненные топливно-масляным киселем. Второй, поскольку наступила его очередь деятельного участия в воссоздании снятого узла, послал меня за болтами в мастерскую. Я с трудом накопал несколько подходящих по размеру и, когда принёс их, то увидел прилаженные по месту «штаны», а второй, откладывая в сторону лом, которым он притягивал фланцы, сказал мне миролюбиво:

– Тебя только за смертью посылать, долго прожить можно.

Болтов хватило только-только. Второй затянул ключами последний и, лёжа ничком на пайолах, произнёс, как в заключительном акте известной пьесы:

– Фенита ля комедия! Заполняй теперь маслом, и поехали. Сколько времени прошло?

– Четыре часа, – отозвался дед.

– Так мы что, уже на скале сидим?

– Вроде пронесло, – констатировал дед. А то моя мама не перенесла бы потери сына. Я имею в виду себя, – и он постучал кулаком в грудь. Но все были на высоте. Только Палыч мандражировал излишне, электродом в шов не попадал. Но его можно понять. У него тоже сын на борту.

В этом рейсе я, действительно, оформил на штат матроса своего старшего сына и, если бы нам пришлось тонуть, то ушла бы под воду половина моей династии. Но говорить о полном нашем спасении было ещё рано. Неизвестно, выдержит ли давление масла наложенная на трубу заплата. А времени, действительно, оставалось в обрез. Пока мы собирали по сусекам остатки машинного масла, прогоняли его через сепаратор, потом заполняли им систему, прошло минут сорок. Уже показался остров, на который нас несло с неудержимой силой.

Наконец, дед позвонил на мостик:

– Кеп, будем запускаться, – прокричал он в трубку, – давай добро!

– Да, уж в самый раз, – отозвались с мостика, – ежели не получится, будем давать сигнал SOS. Остров уже в видимости, а буря не унимается.

Что буря не унимается – это мы чувствовали, даже находясь в закрытом чреве машинного отделения.

– Передайте управление в машину, – скомандовал дед в микрофон телефонной трубки, – будем смотреть по обстоятельствам. Главное, чтобы труба опять не лопнула.

Дед запустил компрессор пускового воздуха и насос прокачки масляной системы.

– Пока всё идёт хорошо, сказал юноша, прыгая с манхеттенского небоскрёба, – сострил дед и, подмигнув нам, крутанул пусковое колесо.

Главный двигатель запыхтел, раскручиваясь сжатым воздухом, но при переходе на топливо не запустился.

– Надо было бы прогреть его перед пуском, как следует. Да где время на это взять?

Дед опять повернул пусковое колесо, раскручивая дизель для пуска. Про себя я произносил, обращаясь ко всем святым: «Святые Угодники не оставьте в беде! Господи, зацепи!» Хотя точно знал, что такой молитвы не существует. Но, как бы там ни было, после второй попытки зацепило. Двигатель, глотнув топлива, устойчиво заработал на малых оборотах. Сразу же раздался телефонный звонок. Говорил капитан:

– Кажись, есть ход! Но на малых на волну не встанем. Когда средний дать можно?

– Вот так бы всегда спрашивал! А то – отцы-командиры! Мнят себя небожителями. А в пароходе главное что? – Машина! И её обслуга. А остальное всё – придаток, – начал рассуждать дед, подставив трубку под стучащий на малых оборотах главный.

Потом поднёс микрофон к губам и нравоучительно сказал:

– Слышишь пульс? Вот таким макаром будем идти минут десять, а то и двадцать. Двигун прогреем, тогда переходи на средний и бери управление на себя.

– Через двадцать минут!? – послышалось в трубке, – тогда, может, и ход уже не потребуется! До острова рукой подать! Сплошная каменная стена!

– Палыч, – обратился ко мне дед, – сходи наверх, выясни обстановку. Эти штурмана-капитаны вечно паникуют. Потом отзвонишь мне по телефону. А мы с Володей здесь побудем. Надеюсь, второй раз душить Дездемону не придётся. Из-под заплаты, правда, фильтрует малость. Шов, сам знаешь, не идеальный. Но, думаю, зарастёт. Масло не новое – забьёт мелкими фракциями, и будет всё, как доктор прописал.

Я выбрался на ходовой мостик и увидел картину Эгейского моря, освещённую восходящим солнцем и умытую крепким северо-восточным ветром. Судно, проваливаясь в глубокие водяные ложбины с пенным подбоем на гребнях и утробно рыча ожившим, наконец, двигателем, медленно двигалось вдоль катящихся морских валов к возникшей вдруг каменной стене острова Пелагос. При таком ленивом ходе поставить нос судна на волну, чтобы хоть как-то противостоять натиску стихии, было невозможно. Руль и так был положен право на борт, но это нисколько не влияло на манёвренность парохода, а только слегка тормозило наше неуклонное приближение к возможной катастрофе.

– До острова полторы мили, – сообщил Валера.

– А кажется, совсем рядом, – поделился я. Думаю, минут, эдак, через десять можно увеличивать ход.

И точно, через десять минут позвонил дед, сказал, чтобы переводили управление на себя, и дал добро на увеличение оборотов. Капитан тут же подскочил к пульту управления и перевёл рукоятку пневморегулятора на средний ход. Двигатель заурчал веселее, за кормой обозначился пенный бурун от винта, и мы стали медленно, под больно бьющую по скуле волну, разворачиваться носом на ветер. Скалистая гряда острова, о которую мы могли бы разбиться вдребезги, начала медленно удаляться, и шторм буквально на глазах терял свою силу. Волны постепенно сглаживались, а ветер потеплел и явно подобрел. Создавалось впечатление, что кто-то испытывал нас, но, увидев нашу непреклонность и выдержку, утишил свои старания и проявил к нам благоволение.

Дед тоже поднялся на мостик. Боцман Толян в это время молча убирал спасательные костюмы – сворачивал их и вкладывал в довольно компактные торбы, закрывающиеся длинной застёжкой-молнией.

– Ну, что, ковыляем помалёху? – прокомментировал дед обстановку. А костюмчики славненькие. Борис Иваныч, – обратился он к кепу, – говорят, на тебя размер не нашёлся? А? Так придём в порт, обратись к портному, он тебе надставит, где надо.

– Да ладно, – отмахивался кеп, понимая всю иронию дедовского намёка, – костюмы больше для проформы. Я бы ещё поборолся…

– Это каким же образом? – поинтересовался дед.

– Якорями. Под островом отдал бы оба якоря. Там глубины позволяют зацепиться.

– Глубины-то позволяют, – заметил наш старпом Валера, – да грунт каменистый, цепляться не за что.

– Но скорость бы я погасил? – сам себя спросил капитан и тут же ответил, – погасил! Цепь бы до жвака-галса вытравил, тормознулись бы точно.

– Ядрёный ты мужик, – заметил дед, – вылитый жвака-галс, такого за рупь двадцать не купишь.

Капитан высоко задрал голову и, как Муссолини, оттянул нижнюю губу. Валера спросил у деда:

– Ну, как, дедушка, до Кавалы доскребём?

– А это уже спрашивайте у электромеха, он варил. Вся ответственность на нём. Если порвёт, придётся приносить его в жертву Нептуну.

Но до Кавалы, я думаю, дойдём. А дальше, как Бог даст. Однако машинное масло уже заказывайте – 10 бочек. В порту будем менять. В двигун закачали что попало. Больше запасов нет. Идём на неучтённых резервах.

До греческого порта Кавала мы, действительно, дошли благополучно. От прошедшей накануне бури и выпавшего внезапно снега не осталось и следа. Буря привнесла лишь чистоту и свежесть, подмела и вымыла улицы, дома, наполнила озоном окрестности. Зимнее солнце вливало сочную контрастность в очертания предметов и людей. Всё в городе казалось обновлённым и неотразимо привлекательным. В воздухе звучала какая-то тихая, неясная, но радостная музыка, что растворялась в сознании и вливалась в душу. Я поднялся по тихим крутым улочкам старого города к храму, стоящему на высоком каменном склоне, который обрывался ступенями в палево-зелёные воды небольшой округлой бухты. При входе в храм, в специальной каменной нише горкой лежали свечи. Я взял одну, опустил несколько драхм в щель большого жестяного ящика и подошёл к иконостасу. В храме, кроме меня, присутствовал всего лишь один человек. Это была женщина. Она тихо молилась, опустившись на колени перед иконой Богородицы. Икону Николы-Чудотворца, – покровителя моряков и всех путешествующих, – я нашёл в левом притворе храма. «Святый угодниче, Никола, помолись за нас, грешных, прости нас и сохрани на неведомых путях наших». Да ты уже сохранил нас до сего дня: и меня, и моего сына, и стареющего капитана, и Валеру-старпома, и толковую голову Виктора Ивановича – деда нашего, и безмятежного боцмана Толяна, и второго механика Володю, представленного тем же дедом к ордену Сутулова, и пожилого искусного повара Петериса, который после всех тревог вдруг объявил, что тоже неплохо владеет сваркой, и всю команду нашу в десять душ с некомплектной спасательной амуницией. Я зажёг свечку, низко поклонился образу и в строгом взгляде святого вдруг увидел доброту и сочувствие.

– Дай нам силы на дальнейший путь.

Если читателю вдруг захочется узнать, как прошёл наш дальнейший путь, то могу лишь сообщить, что хозяин парохода, почувствовав окончательно давление неподъёмного банковского процента и зыбкость своего детища, решился его продать. Мы перегнали «Тор» в Антверпен, где нас ждал чернокожий покупатель с острова Ямайка. Такого густого чёрного цвета лица, отливающего чернильной синевой, я ещё ни разу не видел. Он привёз с собой такую же команду.

Все они были, как члены одного семейного клана. Я спросил у деда, будет ли он передавать своему коллеге с Ямайки о слабом звене, которое нам, механикам, в общем-то, не давало покоя за всё время нашего последнего перехода. Мы повесили под проблемное место ведро, и поначалу туда натекало из-под заплаты до пяти литров масла в сутки. Но потом невидимые поры в металле забило, и практически масло больше не проступало. Дед на это и рассчитывал. Поэтому он ответствовал мне так:

– Знаешь, Палыч, я тоже принимал пароход, как кота в мешке. Мне старые механики в Питере тоже не всё сказали. Двигатель в целом работоспособен. Эти ребята будут болтаться в Карибском бассейне. Если что-то у них и прорвёт, – кстати, не обязательно в этом месте, – то воды там тёплые, не замёрзнут. Но я бы в тот Бермудский треугольник не пошёл бы ни за какие коврижки. Каждому своё. И у каждого свой вкус и свой образчик – кому-то нравится арбуз, а кому-то свиной хрящик. Я сейчас ему расскажу про наш случай, а он возьмёт и откажется от парохода или какие-нибудь претензии предъявит нашему хозяину. А хозяин мне при окончательном расчёте возьмёт и не доплатит причитающийся мне оклад жалованья. Вычтет из меня алименты за болтливость. Так?

В итоге наш пароход продали без особых проблем, а хозяин не доплатил не только деду, но и каждому из нас, ссылаясь на бедственное положение фирмы. А уже через неделю я случайно видел бедного хозяина в «Лексусе» последней модели. Вот такие вот форс-мажорные обстоятельства, дамы и господа, которые происходили в сумбурное время смены эпох и формаций.

Больше никаких сведений о теплоходе «Тор» я сообщить не могу. Он выпал из поля нашего зрения, и его дальнейшая судьба находится в информационном вакууме. Может быть, – и мы будем надеяться на это, – он благополучно отработал свой век в тёплых приэкваториальных водах и был переплавлен в металл, из которого в итоге сделали автомобиль, купленный вами накануне.

В природе происходит не только круговорот воды, но и железа тоже.

Боевая тревога по всему флоту

Описываемый мною случай произошёл в конце шестидесятых годов на Северном флоте, на базе подводных лодок в Полярном. Называть точную дату я не буду, так как не знаю достоверно, лежит ли гриф секретности на том событии или нет.

В тот день стояла совершенно замечательная погода. Крайний Север вступил в объятия полярного дня, и незаходящее солнце освещало, казалось, уже приевшуюся картину заполярного уголка, в котором притулилось одно из старейших соединений больших дизельных субмарин. Екатерининская гавань, закрытая со стороны Кольского залива большим скалистым островом, отливала чернильной синевой. Сопки, местами позеленевшие от распустившейся флоры, были свежи и будто вымыты каустиком после большого флотского аврала. Вся обозреваемая панорама буквально сияла и искрилась на солнце. Наш бывший гвардейский тральщик, полученный в далёком 42-ом году у американцев по ленд-лизу, стоял на третьем причале. Он давно отслужил свой срок как военная единица, и был переделан во вспомогательный транспорт, который обеспечивал нужды упомянутой мной базы. Назывался он «ВТР-21».

В военные годы он прославил себя победами в морских баталиях, был хорошо вооружён и имел преимущество в ночных дозорах, так как был оснащён радиолокатором, что в начале сороковых считалось новинкой и, естественно, большой редкостью. Гвардейский флаг он получил после ночного тарана фашистской субмарины, которую пустил на дно, хорошо «запахав» место столкновения глубинными бомбами. Мы, экипаж ВТР-21, гордились геройским прошлым нашего тральщика и по старой традиции любовно называли «амиком». Название, видимо, шло от его американского происхождения, а все тральщики этой серии имели на борту литер «АМ».

Итак, наш амик стоял на спокойной воде Екатерининской гавани у причала, подключённый к береговому электропитанию. Был воскресный день, обеденное время. Командир корабля со странным прозвищем Пиклер и командир БЧ-5 ФэПэ (аббревиатура от Фёдора Петровича) сочли уместным отобедать на своих береговых квартирах. Дежурным по кораблю оставался помощник командира младший лейтенант Синёв, имеющий кличку «поручик». После сытного флотского обеда я заступил на вахту у трапа.

В полдень был максимальный прилив, и наш транспорт, выкрашенный в шаровую краску, поднялся над причалом на всю высоту своего надводного борта. (Разница в приливных уровнях в тех местах доходила до четырёх метров). Я потравил натянувшиеся было швартовы. Сбросив несколько шлагов с кнехта, увидел, как стальные концы с хрустом поползли вниз, снимая накопившееся в них напряжение от подошедшего прилива. Теперь вся база со стоявшими у причалов подлодками, город с разбросанными по сопкам домиками и знаменитым циркульным магазином с помпезной, но хорошо вписанной в скальный рельеф колоннадой, небольшое соединение минных тральщиков на основном выходе из гавани, – всё чётко просматривалось с высоты полубака. Я поправил также и деревянный трап, который встал почти перпендикулярно.

– Если прилив пойдёт дальше, – подумал я, – надо будет перенести его на ют, где борт значительно ниже.

Но для этого придётся вызывать «поручика», который наверняка сейчас завалился на свою койку, соблюдая неписаные морские традиции. А ему, в свою очередь, придётся поднимать с коек одного-двух матросов на помощь. «Не будем тревожить идиллию «адмиральского часа», – подумал я. Тем более что сам находился под впечатлением яркой летней картины нашего уютного уголка Заполярья и пребывал в некоем отрешённом состоянии тупого созерцания природы – в нирване послеобеденного пищеварения.

Я бодро прошёлся по левому борту полубака, сделал несколько энергичных приседаний и сподобился три раза выжать нашу самодельную сорокакилограммовую сварную гирю, залитую внутри свинцом. Это было необходимо, чтобы отогнать от себя чары Морфея, плотно подступившие ко мне, согласно флотскому распорядку дня. Да и Пиклер мог нагрянуть нежданно-негаданно. А он жутко не любил полубодрствующих, полуспящих матросов и особенно на вахте у трапа. В таких случаях он обычно повторял свою любимую фразу:

– Вы сегодня похожи на льва….которому всадили в задницу двойную дозу люминала. Таким «львам» надо не у трапа стоять, а в гальюне сидеть – в такой Вы пребываете прострации. Идите умойтесь холодной водой, а я здесь пять минут постою. Пусть Вам будет стыдно, что командир за Вас вахту несёт.

Я делал всё возможное, чтобы не быть похожим на льва под действием люминала, и весьма в этом преуспел. Я представил себя художником, пишущим эпическое полотно, где природа Севера переплелась со второй, не менее мужественной природой подводного флота. Рукотворные силуэты застывших у своих плавучих причалов субмарин были строги и немы. Возвышающиеся над ними скальные сопки, слепленные матерью-природой намного раньше, стояли как бы в забытьи. И только выросшие на них отдельные дома, – особенно циркульный магазин с высокой и редкой балюстрадой и здание штаба с казармами подплава, где посередине над высокой готической аркой на самом верху фасада выпукло большими гипсовыми буквами проходила надпись «ПОМНИ ВОИНУ!», – оживляли суровый пейзаж.

Делая очередной мазок кистью по развернувшемуся передо мной полотну, я увидел, что дремлющая статика пейзажа стала приходить в некое движение. На срезе ближайшей сопки, за которой находились столовые и казармы лодочных экипажей, вдруг появилась целая шеренга матросской рати. Она ринулась вниз по сопке, не разбирая торных путей, а за ней тут же встала другая, кинувшаяся вслед за первой. Шеренги всё сваливались и сваливались, пока вся сопка и ближайшие с ней каменные скаты не покрылись бежавшим опрометью вниз военно-морским людом. Лихие матросы, старшины и мичманы неслись вниз с невероятной скоростью с развевающимися от быстрого бега гюйсами и клёшами, придерживая на ходу свои бескозырки и «мицы», временами взмахивая для балансировки руками. «Точно ошпаренные, – подумал я, – но красиво». Ничего не скажешь – красиво и грациозно. Какой спуск! Картина «Суворов, переходящий через Альпы» бледнела перед этим представлением. Я на время замер у своего «мольберта», так и оставшись с поднятой для мазка кистью, оторопело глядя на пришедшую в движение натуру. Все ближайшие сопки запестрели и ожили от великого скопления красиво бегущих людей.

Спускаясь ниже, на уровни причалов, военморы разбегались по своим боевым единицам: подводным лодкам, катерам и тральщикам. Сопки вмиг опустели, и началась видимая возня у всех боевых объектов флотилии. Заводились дизеля, задраивались люки, прокручивались механизмы. Судя по высоким «аэродромным» тульям фуражек у некоторых лодок появились офицеры высоких чинов. Я внимательно и с удивлением наблюдал картину происходящего. У одной из лодок, стоящих на понтонном причале, над ходовой рубкой появился лёгкий дымок, и она почти сразу, сбросив швартовы, стала отходить, взяв курс на выход из Екатерининской гавани. «Странно, – заметил я, – вышла вроде как под аккумуляторами, дизелей не слышно, а дымок идёт. Не командир же трубку на мостике курит».

Дым через минуту-две прекратился, и к этому времени отчалила вторая лодка, пристроившаяся в кильватер к первой. Следом за ними сорвались со своих мест два торпедолова – небольшие и очень быстрые катера, обслуживающие лодки на учебных торпедных стрельбах. В воздухе стояла какая-то звенящая напряжённость. Она подтвердилась суровым приказным голосом снизу:

– Вахтенный! Почему трап раком стоит?!

Посмотрев с высоко поднявшегося полубака вниз на причал, я увидел там Пиклера и почти болтающийся в воздухе трап, прилипший к вертикальному борту нашего транспорта. Потравив концы, крепящие трап, я упёр его в причал, а Пиклер потянул его на себя. Таким образом, трап приобрёл некоторый угол, дающий возможность хоть как-то по нему взобраться на борт. Когда из-за борта показалась фуражка Пиклера, а потом его капитан-лейтенантские погоны, я подал ему руку, чтобы он, не дай Бог, не сорвался на последней балясине, а потом, приложив её к козырьку, бодро отрапортовал:

– Здравия желаю, товарищ командир! За время несения вахты замечаний и происшествий нет. Вахтенный у трапа старший матрос…

– Как это нет происшествий?! – заорал Пиклер, не дослушав до конца мой рапорт. – А Вы знаете, что объявлена боевая тревога по всему флоту?! Лодка с ядерным БэЗэО загорелась! А он мне: «… происшествий нет»! Да мы сейчас все взлетим к чёртовой бабушке, невзирая на отсутствие ваших замечаний! Вы что, не видите, что вокруг делается?! Если шандарахнет, мало не покажется. Достанется всем! Мне рассыльный уже успел конверт доставить с приказом немедля объявиться по месту службы и привести корабль в боевую готовность номер один! А Вы мне «батоны в уши толкаете». Почему до сих стоим на береговом питании?!

– Приказа не было, – стал оправдываться я.

– Сейчас над Полярным атомный гриб поднимется! А Вам приказ нужен?!

К этому времени выскочил на палубу заспанный «поручик» Синёв. (Я успел дать три коротких сигнала по авральной сигнализации, означающие приход командира). Он на ходу застёгивал китель и поправлял фуражку.

– Товарищ командир, дежурный по кораблю младший лейтенант… – начал рапортовать «поручик», но Пиклер не дал ему договорить.

– Вам что, люминалу в зад вкололи? – начал выводить своё любимое командир. – Вы знаете, что проспали боевую тревогу?! Весь флот уже на ушах стоит! Мы на краю катастрофы, может быть, а здесь, видите ли, адмиральский час! Так мы и Апокалипсис со вторым пришествием проспим.

К этому времени подтянулся и командир БЧ-5 ФэПэ.

– В чём дело? Почему такая тишина? – засуетился он, – Почему кабель не на борту?

– Проспали всё к ядрени фени! – махнул рукой Пиклер и приказал строгим голосом, – объявляйте боевую тревогу номер один! С минуты на минуту могут дать сигнал к выходу на Кильдинский плёс.

Экипаж поднялся по тревоге быстро, завели дизель-генераторы, перешли на бортовое электропитание, провернули главные машины. Судно ожило, наполнившись внутренней дрожью скорого отхода. ФэПэ вышел на палубу с большим пожарным топором и направился ко мне.

– Всё, – сказал он, – времени у нас ни на что нет! Все на боевых постах. Кабель сматывать некому. Не до того сейчас. Как только сбросим концы и дадим ход, руби его, гада, как врага народа. Чтоб с первого раза перерубил! А то искрой ещё шандарахнет, потом откачивай тебя. Сам виноват. Надо было в оба глядеть и обстановку сечь. Раз бежит братва сломя голову по сопкам, значит нелады где-то. Соображаешь? Вызвать дежурного по кораблю, обратить его внимание, сложно, что ли? Может быть, кому-то из вас и пришла бы в голову мысль позвонить дежурному по эскадре, справиться, в чём дело. Хотя и так ясно, что не первый акт «Лебединого озера» начался.

Я взял топор на изготовку, встал, как палач перед плахой, и наметил удобное место для разруба. Кабель был толстый (три жилы по семьдесят квадратных миллиметров), новый, в негорючей резиновой оболочке. Такой разрубить с одного раза – нужно недюжинную силу иметь. «Вот и проверим себя, – подумал я, – зря я тягаю самодельную гирю в 40 килограммов или нет»? Стоял я так минут пять. Потом открылась вдруг дверь в надстройку и из неё показалась голова ФэПэ. Только и сказал он:

– Руби!..

И сразу же закрыл за собой дверь. Я вспомнил свою подработку на железной дороге, где научился с одного удара загонять в шпалы костыли, замахнулся, подняв высоко лезвие топора над головой и, соединив обе руки в нижней части топорища, изо всех сил ударил по толстой шкуре кабеля. Как будто рубил я не кабель, а шею ненавистного всеми Змей Горыныча. «Змей» рассёкся сразу же, но при соприкосновении с токоведущими жилами произошло короткое замыкание, давшее яркую вспышку, которая меня буквально ослепила. Будто Горыныч на последнем издыхании пахнул на меня огнём и серой. Следующее, что я почувствовал, – это сильнейший удар по лбу. Потом уже выяснилось, что или от электрической дуги, или от амортизации о палубный стальной лист, топор тут же отскочил назад и обухом ударил меня по голове. Ничего не соображая и почти ничего не видя от ослепительной электрической дуги, я упал на карачки и уставился в закрытую туманом панораму дня. Когда туман в голове немного разошёлся, я услышал над собой тревожный мужской голос:

– Ну, как, всё в порядке? Или помощь нужна?

Надо мной стоял ФэПэ с топором, лезвие которого было выедено, будто электросваркой.

– Всё в порядке, – ответил я, – боевая тревога по всему флоту. На себе это чувствую. Сначала подумал, что торпеда с атомной боеголовкой взорвалась.

– Теперь будешь знать, что такое «готовность раз», – нравоучительно добавил ФэПэ. – Тяжело в ученье, легко в гробу».

Мы вышли на середину Екатерининской гавани и тут же стали разворачиваться назад к причалу. Наша помощь не потребовалась. Да и какую мы могли оказать помощь в той ситуации? А уже через час дали отбой общей боевой тревоги. Подводники сами потушили очаг возгорания, который находился в носовом торпедном отсеке. Оказывается, лодка только что пришла из длительного автономного плавания с полным боевым запасом и стояла под разгрузкой. В обеденное время на ней самопроизвольно загорелся регенеративный патрон, служащий для поглощения углекислоты и выделения кислорода. За отсутствием командира управление лодкой взял на себя третий помощник. Быстро сыграли пожарную тревогу, заперли в горящем отсеке аварийную партию и отошли от причала на электромоторах, взяв курс подальше в открытое море.

Обратно лодка возвращалась в сопровождении двух лёгких катеров-торпедоловов. Пожар ликвидировали. Боезапас (БЗО) и люди, слава Богу, остались целы. И мы все тоже остались целы, и это вселяло надежду на будущее.

Пиклер за небдительное несение вахты хотел наказать меня тремя нарядами вне очереди, а дежурного по кораблю «поручика» Синева лишить увольнения на берег на месячный срок. Но, узнав о полученной мной травме от пожарного топора, смягчился и не стал наказывать ни меня, ни «поручика».

– Сам себя и наказал, – сказал он мне в назидание, – хорошо ещё всё так обошлось, взорвался бы боезапас на лодке, от нас бы пух и перья полетели. Да, пожалуй, и перьев бы не осталось.

Беретта

В 1915 году, в связи с первой мировой войной, итальянская фирма «Беретта», специализирующаяся до этого в основном на изготовлении спортивных и охотничьих ружей, выпустила свой первый пистолет и постепенно превратилась в одного из крупнейших в мире производителей ручного огнестрельного оружия. Если бы этого не произошло, то в 1994 году, почти через 80 лет, наш теплоход под флагом Антигуа, стоящий в Александрийском порту, затонул бы прямо у причала.

А ведь начиналось всё в 1526 году, когда оружейный мастер Бартоломео Беретта продал правительству Венеции 185 стволов аркебузы, за которые получил 296 дукатов. Эти деньги и стали первым доходом от бизнеса, прославившего своих основателей на следующие несколько столетий. Результатом этого успешного бизнеса оказалась в дальнейшем и модель 85FS калибра 9мм, которую присмотрел себе на рынке в Александрии мой сын, числящийся на нашем пароходе матросом-рулевым. Правда, это был всего лишь газовый пистолет, но точная копия указанной модели. В те годы газовое оружие свободно продавалось в Египте, чего не скажешь о многих странах Европы, а тем более стране проигравшего социализма – бывшем СССР. «Беретта» сразу привлекла внимание своей отточенной и даже изящной формой. Хотя слово «изящный» к огнестрельному оружию мало подходит, но всё-таки формы действительно поражали своим совершенством и утончённой деталировкой. Во внешнем декоре чувствовалась рука романтического художника и явное влияние позднего Ренессанса, гармонично слившееся с рациональностью XX века. Да и по своим техническим качествам эта модель считалась одной из лучших в мире. Даже субтильный мужчина, взяв в руки это оружие, может сразу почувствовать прилив брутальности, и на его губах обязательно появится холодная и надменная улыбка, сдвинутая несколько вбок, что добавит некую снисходительность к появившейся вдруг жёсткой бескомпромиссности.

Корпулентный араб в лавке, по-видимому, сам хозяин, сразу отметил наш интерес к оружию. На понятном для нас английском он оценил наш выбор, объясняя по ходу демонстрации технических тонкостей модели, что это чисто мужское оружие и требует интеллектуального подхода в отличие, скажем, от моделей с барабанным патронником, где думать не надо: просто нажал и выстрелил. Он вытащил из рукоятки магазин, показал, как вставлять в него патроны, сдвинул ребристый выступающий предохранитель, взвёл затвор, нажал на курок, боёк с жёстким цокающим звуком ударил в пустой патронник. Патроны к нему были только шумовые. Но если к дулу привернуть специальную насадку, то при выстреле в насадке воспламенялся пиропатрон, вылетающий наподобие ракеты. Газовые патроны для продажи были запрещены.

– Тридцать долларов и он ваш, – небрежно бросил хозяин.

Диме не терпелось купить эту чисто мужскую вещь. Время у нас было смутное, неспокойное, и «Беретта», пусть даже как пугач, был веским аргументом в случае непредвиденных конфликтов с уголовным уклоном. Второй матрос Вадим тоже целился на эту модель, но поскольку она оказалась единственной в лавке, ему пришлось довольствоваться «Вальтером», тоже совершенно неотличимым от настоящего. В придачу наши доблестные матросы купили ещё по пачке шумовых патронов и несколько ракет. После таких покупок Александрийский рынок их больше не привлекал. Хотелось испытать оружие в деле.

Придя на пароход и приведя свои пистоли в боевое положение, стали выбирать место для стрельбищ. Чтобы не привлекать особого внимания, решили спуститься с машинное отделение – самое большое помещение на судне. Во время стоянки в порту в машину спускались редко. Вахтенный механик иногда для профилактики взглянет на дизель-генератор, который снабжал нас электричеством. А что на него смотреть? Он и так слышен в любой части судна. Тук-тук-тук – значит работает. А если какой параметр из нормы выйдет, тут же сработает звуковая сигнализация – тоже слышна повсюду. Поэтому в расслабленное стояночное время механик или дремал у себя в каюте, или смотрел в телевизор, или резался в карты с другими членами экипажа.

Лучшего помещения для тренировочных стрельб, чем машинное отделение, где располагался главный двигатель, было не найти. Во-первых, пространство, во-вторых, никого нет, в-третьих, шум дизель-генератора заглушит выстрелы. С этими мыслями наши два матроса спустились по крутому трапу сначала на консольную палубу, а потом ниже, где стоял наш основной двигатель Бурмейстер-Ван. Долго они там не задержались. Первым поднялся мой сын Дима с «Береттой» наперевес и направился к моей каюте. В это время я валялся на кровати и дочитывал книгу Гончарова «Фрегат Паллада».

– Папа, – тихим таинственным голосом произнёс Дима, – кто сейчас из механиков на вахте?

Оторвавшись от книги, я стал соображать:

– Я заступаю завтра, значит сегодня – второй.

– А вы, механики, хоть знаете, что у вас в машине происходит?

– И что же там может происходить? – совершенно спокойно спросил я, зная, что на любой форс-мажор, будь то пожар или потоп, сразу же отреагируют датчики оповещения, и на судне зазвенит сигнализация.

– Мы тонем, – тем же тихим и таинственным голосом почти прошептал мой сын, – вся машина в воде.

Я отбросил «Фрегат Палладу» и, на полусогнутых подбежав к трапу, по поручням буквально скатился в машину. Передо мной предстала весьма плачевная картина: всё нижнее пространство машинного отделения представляло собой сплошной бассейн. Главный двигатель был уже наполовину погружен в воду, и из него, вернее из турбины наддува, истекала добротная и стойкая струя. «Выдавило контрольную пробку внешнего контура охлаждения турбины», – определил я. Также быстро я вознёсся наверх и застал второго механика в каюте у боцмана в самый разгар карточных баталий. Каюта у боцмана была нараспашку, и из неё летели громкие комментарии к очередной партии в подкидного дурака:

– А мы твою шёстку чириком покроем, а твой чирик, соответственно – уссатым вальтецом. Ох, ох, ох! Он, видите ли, тузца не пожалел, а мы козырного на кон, и ваши не пляшут! А сёмка червивая тут не в масть, горбатого лепишь, я всё вижу. Ох, ох, ох…

– Володя, – бесцеремонно встрял я в партию, – спустись в машину, там поохаешь. Только быстро, время не ждёт.

– А чё такое? – второй механик открыл рот и уставился на меня, как на муэдзина, спустившегося с минарета во время намаза.

– В машине вода – тебе уже по уши будет.

В это время как раз подошёл дед с заспанным лицом и, почёсывая бок, произнёс певуче:

– Ребятки, не кажется ли вам, что у нас вроде дифферент на корму?

До второго механика стал доходить смысл, и он, бросив на стол карты, ринулся из каюты в машинное отделение. Мы последовали за ним. Дед быстро оценил обстановку, нашёл в мастерской деревянный чоп, снял с инструментальной доски молоток и вручил всё это второму:

– Давай, Матросов, вплавь на амбразуру. Родина тебя не забудет. В крайнем случае, представлю к ордену Сутулова. Твоя вахта. Спускался бы почаще в машину, можно было бы и без подвигов обойтись. Забьёшь чоп, будем думать, как откачиваться.

Второй, держа в зубах деревянный чоп, а в поднятой вверх руке молоток, вошёл в импровизированный бассейн. Когда его ноги коснулись дна льяльного настила, а вода дошла до груди, дед вздохнул:

– Слава Богу, что не глубже, а то не доплыл бы ещё. А так уж наверняка дойдёт. Только дыши ровней! А то чоп потеряешь.

Второй вдоль главного двигателя дошёл до фонтанирующей струи, подставил к месту её исхода чоп и двумя ударами молотка вогнал его в тело турбины.

– Вот и всё, – произнёс он удовлетворённо, – и ваши не пляшут.

– Всё, – передразнил дед, – а воду кто откачивать будет?

– А куда её откачивать? – высказал я своё сомнение. – В акватории порта за борт нельзя. Здесь же и масло, и соляр плавают, вокруг судна сразу масляное пятно всплывёт. Штрафы за это запредельные. Наша фирма, у которой всего-то один пароход, сразу по миру пойдёт, а мы – в первую очередь.

– Правильно ты сказал, – заметил дед, – лёгкие маслянотопливные фракции плавают сверху. А шпигат для откачки лья-льных вод стоит в самом низу. Вот, смотри – у второго чёрная полоса на груди осталась от грязного верхнего слоя. Сколько сантиметров на глаз?

– Сантиметров двадцать будет точно.

– Это и есть наша контрольная ватерлиния. Её надо, как минимум, на два умножить, поскольку книзу объём вод уменьшится и площадь сократится. Короче, откачиваем до полуметра: вся шайза останется в льялах, а относительно чистая вода уйдёт за борт. Матрос будет контролировать поверхность под бортом. Если появится плёнка, сразу команду на отключение насоса. Понятно?

– Это, конечно, гениально, – продолжил я дедовы доводы, – но насос откачки льяльных вод тоже в воде, включим – сгорит за шесть секунд.

– А пожарный насос у нас на что? – спросил дед. Создадим разряжение в примыкающем трубопроводе и методом инжекции заберём воду из льял.

– Так клапана все под водой!

– А второй механик у нас на что? Он, как видишь, и переодеться ещё не успел. Занырнёт, нащупает, откроет, отрегулирует. Запускай пожарный. Это тебе не в карты играть.

Запустили пожарный насос. Второй опять полез в воду, прихватив с собой «мартышку» – специальный удлинённый ворот для открытия нижних клапанов. Он долго нащупывал ногой маховики этих клапанов, потом с сомнением в голосе произнёс:

– Клапан пожарника, кажись, второй справа.

Он поставил два железных пальца «мартышки» в невидимый под водой маховик выбранного им на ощупь клапана и стал крутить его на открывание. С палубы спустился матрос, сообщил, что вода пошла.

– Теперь регулируй инжектор, – дал команду дед, – только не переборщи.

Вода стала убывать. Примерно через полтора часа насос остановили. Дед подвёл итоги:

– Минут через сорок процесс стал бы необратим: источник течи ушёл бы под воду, тогда – «наверх вы, товарищи, все по местам» со шмотками и личными документами. У нас под килем здесь шесть метров с гаком, ушли бы в воду вместе с грузом по самую надстройку, только мачты торчали бы. Партию в дурака пришлось бы доигрывать уже на причале. Наша судоходная фирма сгорела бы в одночасье. Если она зарплату нам вовремя не выплачивает да на поставках экономит, то, сами понимаете, оплатить убытки и подъёмные работы у неё средств не хватит. А выбраться отсюда своим ходом, ой, как нелегко. Недаром же Корней Иванович ещё предупреждал: «Не ходите, дети, в Африку гулять…». Сейчас нашего брата по всему миру, знаете, сколько мыкается в подобных ситуациях? То судно арестовали по несоответствию требованиям Морского Регистра, то фирма обанкротилась, то хозяин в бега ударился. Нами же никто не интересуется. Кто мы есть? – Морская рабсила. Пока доход хозяину приносим, нас ещё терпят. Как только пошли убытки и форс-мажор, про нас забывают, выкидывают на всемирную свалку «бичей». В наше время ходить в море, это одно и то же, чтобы участвовать в испорченном смертельном аттракционе. Во всяком случае, путёвка к отверженным для нас уже припасена. Остаётся только внести в неё наши имена. И мы, было, эти путёвочки чуть не получили. Ну, возможно, я ещё пристроился бы кочегаром на старый нильский пароход, чтобы заработать себе на скудное пропитание. А куда пойдёт наш боцман, который только и знает, как заплести огон, да что такое козырной туз, а объясняется только на русском и то больше при помощи пальцев?

– Нужно спасибо нашим матросам сказать, – тут же заговорил боцман, – если бы они не спустились в машину со своим пушками, то гостили бы мы в этой самой Африке до морковкиных заговений.

– Какими пушками? – не понял дед.

– Да они захотели пугачи свои испытать. Купили на рынке «Беретту» с «Вальтером», ну и пошли, где народу поменьше, а здесь – такое…

– «Беретта» – хорошая пушка, – промолвил дед. – Далеко?

Дима тут же из-за пазухи достал свой пистоль и протянул деду.

– Так и не успел опробовать, – с сожалением заметил он.

Дед вынул магазин, убедился в наличии патронов, дослал его обратно в рукоять, взвёл верхнюю скобу затвора, спросил с иронией:

– Какие – разрывные?

– Шумовые, – пояснил Дима.

Дед прицелился в верхние решётки над головой и выстрелил. Из ствола вырвалось короткое пламя. Сразу оглушило и заложило в ушах.

– Вот и опробовали, – заключил он, – впечатляет. С покупкой тебя! Если бы не эта «Беретта», было бы сейчас это место подводным царством. Так и знайте. Кстати, вот и пробочка под ногами валяется, что выскочила из турбины. Нет худа без добра: если бы выбило её на ходу, картина «Последний день Помпеи», может быть, была идиллией по сравнению с тем, что могло бы произойти.

Он поднял с пайол кусок проржавевшей стали.

– Гады! Здесь должна стоять бронзовая пробка, а они засадили железяку, да и резьба, чувствую, не та. Вот она и сгнила от солёной воды, и выдавило её в нужный момент. Казалось бы – такая мелочь! А от неё может зависеть судьба людей. Давай, второй, ищи подходящую пробку. Там в мастерской в нижнем ящике верстака я видел такие, подберёшь по размеру. Мелочей в нашем деле не бывает.

Дед поднял на уровень глаз пистолет и с обожанием проговорил:

– Спасибо тебе, Беретта!

Потом поцеловал ствол «Беретты» и, отдавая владельцу, добавил:

– Хоть это и не женщина, но береги её. Она у тебя счастливая.

Погружение в Египет

«Кто не бывал в Египте, тот нигде не бывал»

Египетская народная поговорка

В порт Александрия зашли мы после долгих мытарств по зыбучим хлябям Средиземного моря. У пирса, куда нас ошвартовали, стояла небольшая портовая мечеть, выбеленная известью, с высоко торчащим минаретом, устремлённым остроконечной верхушкой в небо. С минарета через определённые промежутки времени мощным гортанным голосом вещал муэдзин. Вернее, не сам муэдзин, а четыре больших громкоговорителя, направленных на все четыре стороны света, источающих небесную хвалу Аллаху и призывающих всех правоверных мусульман свершать очередной намаз. Голос этот звучал громко, с каким-то душевным торжеством и бесстрастием, обволакивал и проникал сквозь кожу, заставляя резонировать мембраны нервных клеток, отчего по позвоночному столбу вверх и вниз ходили холодные токи невидимых вибраций. Редкие работники порта в одеждах феллахов, появляющиеся рядом, расстилали небольшие коврики, становились на колени и, усердно бия челом о причал и умывая сухими ладонями лицо, возносили свои молитвы к небесам, в несотворённую, но вечную обитель призрачного рая.

Под оглушительный призыв с верхотуры минарета, призыв, казалось, растекающийся по всем порам мироздания, мы сошли на твердь александрийского пирса. Навстречу нам попался молодой араб в лёгкой парусиновой рубашке, который никак не реагировал на зычный глас минаретного рупора. Мы жестами показали на мечеть и, молитвенно сложив руки, дали понять, что пора приступать к намазу. Араб дружески улыбнулся и отрицательно помотал головой.

– Ты разве не муслим? – в недоумении спросил один из нашей компании – второй штурман Валера.

Араб, к нашему удивлению, тоже ответил по-русски:

– He-а! Не муслим я. Копт. У коптов другой церковь. Мы в Христа верим..

И он перекрестился, глядя на минарет. Мы подошли ближе, и он показал на лучезапястном скрещении большого и указательного пальцев правой руки вытатуированный крестик.

– Копт, – ещё раз пояснил он, – мы молимся инако.

– Мы тоже христиане, – обрадовался Валера, – в душе. Я, например, из староверов. Слышал?

Араб свёл брови, задумался, промычал:

– Не, нэ сльгхал. Я работал с вашими спыцами на Асуане. Плотину робили. Тама староверов, кажись, не було. Хохлы были, а староверов – не.

– Так ты там и языку обучился?

– А хдэ ж ещё – тама. И сало тама обучился рубать. Хорошие, гарны были людины, всему обучили. Вот тильки горилку пити не обучился. Слезу вышибает и плохо потом, особливо под утро. Не по мнэ это.

– Просто нет в вас алкогольного гена, – пояснил Валера, – поскольку в здешних местах не пьют из поколения в поколение. А у нас горькую с молоком матери впитывают, поэтому и пристрастны к ней. Хотя, разреши у вас свободную продажу спиртного, может, и вы скатитесь в пьянство. У староверов уж на что всегда строго было с этим делом. Знаю точно, отец не пил, дед не пил, а у меня – тяга. Откуда? – сам чёрт не разберёт.

– Почему не разберэт? – удивился копт, – он табе перву рюмку и налывал.

– Ха! – это очень даже может быть, – тут же согласился Валера. С чёртом трудно совладать.

– А ты молыся, – посоветовал копт, – Мыколе молыся и всэм угодникам. Оны помогуть.

– Веселия хочется, а без водки жизнь скучна, друг.

– Веселие, когда Бога узрышь. В Нём и жизть, и веселие. А без Него тёмно и скучно.

– Во араб какую проповедь нам выдал, – всё удивлялся Валера, когда мы уже покинули территорию порта. Мы-то от веры отошли, опору потеряли. А когда веры нет, то забвения ищешь. А что ищешь, то и находишь. Он-то крепче нас на ногах стоит.

Дошли мы до здешнего рынка. Продавцы все как один зазывают в лавки: «Заходи, товар зашибись, дёшево, только заходи – покупать не надо, посмотри, друг, очень хорошо, кожа, джинсы, костюм, что хочешь? – русский, товар много, только посмотри…». В толчее рынка к нам подошёл благообразный египтянин в длинном полотняном балахоне и на хорошем русском спросил:

– Наверное, русские моряки?

– А вы кто? – поинтересовались мы

– Я агент небольшой турфирмы. Могу организовать поездку в Каир, к пирамидам. В поездку входит посещение Гизы, Египетский музей, парфюмерная фабрика, обед в ресторане. Дёшево.

– Сколько? – сразу же возник вопрос с нашей стороны.

– Нужно набрать семь человек, тогда цена составит всего лишь 70 долларов с каждого.

Мы посовещались и пришли к выводу, что нужно использовать такой шанс. В Египте бывать ещё не приходилось и неизвестно, повторится ли подобный заход, а посмотреть на одно из семи чудес света не помешает. Кто знает, проживёшь жизнь, а пирамиды останутся вне поля твоего зрения, за далёкой далью в своём молчаливом одиночестве, окутанном вечностью. Кому не хочется посмотреть на вечность, тот, наверное, не понимает краткости и бренности своего существования. И вообще, что такое 70 долларов по сравнению с остановившимся в камне временем? Пирамиды были до нас и останутся после нас. Сотни и тысячи поколений сменятся на Земле, а пирамиды будут стоять, и никакие человеческие бури не заставят выйти их из внушающей уважительный трепет немоты. И не спрятано ли в пирамиде око мироздания, как это отображено на однодолларовой американской купюре? И это око может увидеть и нас – несовершенных человеков из далёкой мистической страны Рюс, и мы, может быть, тем самым хоть на минуту приобщимся к геометрии неразгаданной тайны и передадим её эстафету нашим детям и внукам… В любом случае надо было ехать.

– Можно считать, троих уже уговорил, – заметил я. – А вот как собрать полный комплект? Экипаж у нас небольшой – всего 10 человек. Боцман с матросами и механиком в карты режутся день и ночь, им не до пирамид, капитан с дедом судно не оставят в любом случае. Остаётся только второй помощник да повар.

– Да и повара кеп вряд ли отпустит. Кто ему отбивные приготовит?

– Действительно, шансы наши тают на глазах, – подытожил я.

Турагент обвёл нас внимательными маслянистыми глазами и, остановившись на Валере – нашем старпоме – с благожелательной улыбкой эмира спросил:

– Как называется ваш корабль?

– Тор. Мы стоим…

– Этого достаточно. К вечеру я подойду к вам. До свидания, господа.

Перед ужином он действительно заявился на наш пароход и представился вышедшему навстречу ему вахтенному помощнику:

– Меня зовут Эльчиминзаде. Мои родители родом из Турции. Но я живу здесь с трёх лет, поэтому очень хорошо знаю Египет. Если бы Вы смогли собрать экипаж, то я мог бы кое-что рассказать об этой удивительной стране. В любом случае, это будет полезно.

В столовой команды собрались все, кроме капитана и повара, и Эльчиминзаде поведал нам о великой египетской цивилизации, о завоеваниях арабов под водительством Абдуллы Аль-Мамуна, о разграблениях сокровищ пирамид и феноменальных находках Картера. Он показал нам фотографии долины Гизы с охраняющим её сторожевым псом – гигантским каменным сфинксом, у которого время избороздило лик глубокими скорбными морщинами.

– А вот фотография Рамсеса II, вернее его мумии. Ей более четырёх тысяч лет. Если бы вам показали на камень и сказали бы, что ему столько лет, вы бы не удивились. А здесь человеческая плоть, которая дышала, двигалась, которая наводила трепет на подданных. Но когда в плоти нет духа, она тоже становится похожа на камень. И сейчас вы спокойно взираете на неё, тем самым спрессовывая тысячелетия в один миг, и становитесь сопричастными этому мигу.

– А где Вы учились русскому, – поинтересовался я, – хорошо излагаете тему.

– В Москве, в Университете Дружбы народов имени Патриса Лумумбы. С удовольствием вспоминаю то время.

– Считайте, что Вы уговорили нас ехать к пирамидам, но капитан сможет отпустить только шестерых. На случай перешвартовки на судне должен остаться штурман, механик и два матроса.

– А я, например, и даром не поеду в эту Гизу, – потягиваясь плотно сбитым телом, вымолвил боцман. Не Божье это место. Проклятье фараонов витает над пирамидами. Сам читал. Все, кто соприкасался с предметами из гробниц или просто посещал их, умерли не своей смертью. Это установленный факт. Я лучше на пароходе придавлю минуток шестьсот, и то пользы больше будет.

Эльчиминзаде встрепенулся, стрельнул недобрым взором в боцмана и быстро парировал только что приведённые аргументы:

– Это скорее миф, чем факт. Любой феномен человеческой деятельности порождает любителей на нём заработать. В Египте зарабатывают на фараонах, в Англии на Шекспире, в России на Пушкине и Шолохове и так далее. И больше всего зарабатывают на слухах и домыслах. Но у нас честный бизнес. Мы просто показываем уникальное историческое место, а что оно вызовет в вашей душе, это уже не наше дело. Мы берём только за бензин, за амортизацию автомобиля и сервис на месте. Если вас наберётся всего шесть человек, то поездка каждому обойдётся в 80 долларов. За эти деньги вы приобщитесь к вечности. Думаю, что за это не жалко отдать и всё своё состояние.

– А у меня на сегодняшний день это и есть всё моё состояние, – отреагировал боцман.

– Ну, тогда Вы наш клиент, – улыбнулся турагент.

И, действительно, к нашему общему удивлению боцман вдруг согласился ехать. Нас набралось шесть человек.

Рано утром к борту нашего парохода подрулил старый Фольксваген-Пассат с удлинённым пассажирским салоном: сзади, в багажной части стояло дополнительное сиденье для трёх пассажиров. Таким образом, обычный пикап, или хэчбэк, был переделан в микроавтобус на семь человек. У нас на такую переделку ГАИ потребовало бы тысячу согласований и вообще вряд ли разрешило бы такое новшество.

Из Фольксвагена вышел поджарый, смуглый водитель с густыми усами щёточкой. На нём болталась длинная полотняная рубаха, достающая почти до колен, дальше шли шорты, из которых торчали тонкие жилистые икры, увенчанные голеностопами в синих резиновых «вьетнамках».

– Ахмед, – представился он. – Грузимся быстро, время на раздумья нет.

Создавалось впечатление, что все арабские египтяне владеют русским лучше, чем мы английским или немецким, которые пять лет кряду усердно учили в наших советских школах. Ахмед предложил почему-то именно мне сесть на переднее сиденье – рядом с водителем.

Из Александрии выбирались долго. Несмотря на ранний час, улицы города были запружены. На перекрёстках постовые пытались как-то упорядочить потоки, но создавалась впечатление, что они только для приличия грациозно махали руками, указывая, кому куда ехать, а все двигались по какому-то стихийному бурному руслу, в котором и нам оказалось место. Уже на окраине дороги стали приобретать вид взлётно-посадочных полос, и наш водитель стал ускорять автомобиль до скорости отрыва от земли. Расстояние в 300 километров мы преодолели за два с половиной часа. Я изредка поглядывал на спидометр и отметил, что его стрелка ниже отметки 120 не опускалась, хотя и не заходила за 150. Причём, к скорости так быстро привыкаешь, что 60 км/час уже кажется черепашьим шагом. На заднем пристроенном сиденье боцман с механиком всю дорогу резались в «дурака». Оттуда только и слышалось:

– А мы твою шестку червонной мамзелью покроем, а королька можно и тузцом огреть – эть! – эть! – вот так мы с твоим вальтецом разберёмся, козырной сёмкой его по сусалам – вот так! А теперь – вот эдак! Э-э-э, да откуда ты чирик вытащил? Отыгралась моя оська. А под занавес получай королевича матёрого забубённого козырного…

Вот так, под этот немудрёный словесный аккомпанемент мы и доехали до юго-западной части Каирского мегаполиса – до самой Гизы. Пирамиды своими конусами уже упёрлись в жаркое акварельное небо, размытое блеклой дымкой полуденного марева. Ахмед передал нас молодому арабу – гиду по Гизе и сказал, что на этом самом месте будет ждать нас в шесть часов.

– Обратно путь будет дольше. Суббота – много машин, – пояснил он.

Новый гид, изобразив широкую улыбку на своём лице, с каждым из нас поздоровался за руку. Рукопожатие его было вялое, а рука липкая, будто вымазанная в жидком сиропе.

– Меня зовут Ахмед, – представился он, сменив приятное выражение лица на маску делового человека.

– Что это у вас тут все Ахмеды, получается? – заметил боцман.

– У вас какое имя больше в ходу? – тут же спросил гид.

– Говорят, что Иван. Хотя ни у нас в экипаже, ни среди моих знакомых Иванов нет.

– Ну, вот, друзья: у вас Иван, а у нас Ахмед. Чему удивляться? Программа у нас такая: сейчас я вас запускаю к пирамидам. Территория эта большая, за час вам её не обойти. Можете воспользоваться верблюдом. Будут подходить гиды, цену спрашивайте заранее. Здесь открыта для посещения только одна гробница – в пирамиде Хеопса. Вход бесплатный. Желаю приятно провести время. Встречаемся на этом месте через час.

Он посмотрел на часы:

– Нет, через полтора часа. Следующий визит в Каирский музей. Потом нам надо успеть на фабрику парфюма и в мастерскую сувениров, там есть хороший, дешёвый папирус. Дальше обед вот в том ресторане, – он показал рукой на довольно обширное одноэтажное здание под плоской крышей, – ну, а дальше я передам вас Ахмеду Первому. Он повозит немного по Каиру, а потом уже довезёт до Александрии. Быстро. Не успеете опомниться. Вопросы есть?

– Ахмед, где ты научился так хорошо говорить по-русски? – задал я свой контрольный вопрос.

– Э, где-где! Поживи здесь, не тому научишься. Это у вас в Союзе все при работе. Здесь такого нет и не будет. Каждый выкручивается, как может. Я, вот, выкручиваюсь так. Походите, посмотрите по сторонам, сами увидите, как здесь живут. Русский меня, по крайней мере, кормит.

Мы зашли на территорию Гизы – северного кладбища древнейшей столицы Нижнего Египта – Мемфиса. Под ногами – слежавшийся песок Ливийской пустыни. Отец ужаса – Большой безносый Сфинкс с раскрытым, как у кобры, каменным капюшоном охранял владения усопших фараонов. Рядом с небольшой пирамидой одной из цариц Хеопса лежали несколько верблюдов. К нам подбежал жизнерадостный арапчонок и с очаровательной улыбкой возгласил:

– Camel, camel! Seat down, please!

– How mach? – сразу спросили мы.

– О! Nothing, – ответил милый паренёк.

От него веяло таким доброжелательством и гипнотическим целомудрием, что мы сразу ему поверили: он хочет в силу своей жизнерадостности и любви к миру бесплатно прокатить иностранцев на своём верблюде. Среди поверивших оказались я и мой сын, который числился у нас матросом. Боцман с механиком, старпом и повар решили посмотреть на нас со стороны.

– Первый раз такое слышу, – пожимал плечами боцман, – чтобы на верблюдах и насынг. Это что, бесплатно, что ли?

– Сейчас, вот, и посмотрим, – в задумчивости проговорил старпом.

Арапчонок, узнав, что мы русские, тут же переключился на наш язык:

– Это хороший верблюд. Садись, пожалуйста. Садись – ничего не стоит.

Мы оседлали миролюбивых верблюдов, покрытых вязаными ковриками с мелким орнаментальным рисунком. Впереди седла была прикручена толстая палица, плотно обмотанная полотняным жгутом. Когда верблюд вставал на задние ноги, – а именно с них он начинает свой подъём, – я понял, что если бы не эта опора, в которую я тут же вцепился руками, то лететь бы мне кубарем с высоты седла на голову бедного животного. Да, на верблюда, как на коня, не запрыгнешь – высоковат. Да и горб не даст ногу забросить. Говорят, что езда верхом на верблюде – идеальное упражнения для позвоночника. Недаром у кочующих и оседлых феллахов-бедуинов, в жизни которых верблюд играет не последнюю роль, не наблюдается таких болезней, как остеохондроз или геморрой. При каждом шаге верблюда позвоночный столб наездника превращается в эластичный стебель, извивающийся в неком ритмичном пластическом танце. Это было очень приятное чувство.

Арапчонок сопровождал нас и ласково-подобострастно заглядывал в наши глаза:

– Гут? Хорошо?

Мы наблюдали с высоты двух человеческих ростов панораму древнейшего в мире кладбища с надгробными пирамидальными постаментами, выше которых до недавнего времени не было на земле ни одной постройки. Вот это память о предках! Не то, что наши убогие погосты с покосившимися от времени надгробными плитами. Всем усопшим, конечно, такие пирамиды не поставишь. Иначе человечество только и занималось бы возведением подобных монументов. Ни много, ни мало на строительство только одной пирамиды Хеопса ушло около двадцати лет.

– Ты слышишь, Толян? – обращался я с высоты своего положения к боцману, который сопровождал наш небольшой караван, – у нас собственной комнаты в коммуналке, бывает, за всю жизнь не добьёшься, а здесь персональная гробница на всю послежизненную смерть.

– Да, – подтверждал Толян, – впечатляет.

Арапчонок дружественно поглядывал и на боцмана, и на меня, и на моего сына, а особенно – на верблюда. Остальные члены нашей группы мигрировали несколько поодаль, вращая головами и шаря глазами по достопримечательностям.

– Ну, что, Ахмед, – обратился я к симпатичному погонщику верблюдов, – у пирамиды Хеопса останавливай свои корабли пустыни.

– Али, – поправил погонщик с обворожительной улыбкой, – меня зовут Али, с вас десять долларов.

Мы с сыном недоумённо переглянулись.

– Ты же сказал nothing – ничего не стоит…

– Я сказал правду: сесть на верблюда ничего не стоит.

– Ну, ты хитроман! Сесть – ничего, а слезть – десять долларов.

Так?

Али усердно закивал и ещё шире расплылся открытой и немного застенчивой улыбкой, весьма удовлетворённый нашей догадливостью.

– Это не мне десять долларов, – заговорил откровенный отпрыск, чтобы окончательно снять с себя все подозрения в каком бы то ни было лукавстве, – мне не надо, это хозяину…

И он указал на невзрачного араба в халате и с грязным тюрбаном на голове, сидящего у пирамиды. Хозяин верблюдов (если он вообще был таковым) даже не удостоил нас взглядом. Мы прекрасно понимали, что слезть с верблюдов без участия нашего милого и хитрого мальчика мы не сможем, так как были полностью в его власти. Именно он руководил верблюдами при помощи удил-постромок, свисающих с добродушных морд смирных и послушных животных, а также с помощью «волшебной» палочки, обмотанной по спирали тонкой пурпурной лентой. Пирамида Хеопса была перед нами, верблюды по сигналу остановились, и верблюдовод, глядя на нас снизу вверх своими честными глазами, излучающими любовь и терпение, ждал от нас платы за приземление. «Если он не посадит своих верблюдов, – подумал я, – восседать нам на них до воскрешения самого Хеопса». У меня в кармане была лишь стодолларовая купюра. У этого мальчугана сдачи не дождёшься – в этом я был более чем уверен.

– То лян! – закричал я недалеко маячившему от нас боцману, – влипли! Выручай, если можешь.

То лян, оценив обстановку и показав всем пустые вывернутые карманы своих необъятных белых брюк, побежал за подмогой. Подмога подошла в виде нашего старпома.

– Палыч, у меня только одна десятка, остальные все крупные, – объяснил он ситуацию.

– Отдай этому опричнику, – попросил я, – иначе мы с Димоном войдём в историю, как вечные всадники Гизы.

– Десять долларов с каждого, – поправил наш арапчонок. Старпом протянул ему десятку и веско произнёс:

– Держи, пока дают, а то получишь у меня по шее, бизнесмен хренов!

Взмахнув своей «волшебной» палочкой и потянув за постромки удил, он поочерёдно посадил своих верблюдов, и мы смогли слезть с сёдел. Я подошёл к верблюду спереди и заглянул ему в глаза. В них не было и тени насмешки, а таилась глубокая, таинственная и неспешная мудрость. Сколько в этом животном было человечности и терпения. Он не просил у нас ни долларов, ни рублей за свою работу и смиренно принимал свою участь, не нуждаясь в излишней опёке. И какая ему нужна опёка, если он месяцами обходится без воды, а питаться может одними колючками, днём он аккумулирует тепло, а холодной ночью использует его для поддержания своего теплового баланса. Человек – примитив по сравнению с ним. Ну, плюнет он иногда в сердцах на кого-нибудь, но это же от чистой души. Благороднейшее животное.

На стуле у входного проёма в пирамиду Хеопса сидел надзиратель в голубой форменной рубашке.

– Как ты думаешь, Валера, – спросил я у старпома, – вход в пирамиду платный?

– Ахмед сказал, что нет. Выход может быть платным. Ты же видишь, что они тут творят.

Пока мы стояли, чтобы убедиться, что на выходе служитель денег не берёт, к нам сбоку подошёл интеллигентного вида египтянин и предложил рассказать всё, что известно на сегодняшний день о пирамиде, в которую мы вознамерились войти. Валера сразу спросил о цене предложенной услуги.

– О! я возьму всего пять долларов.

– С каждого? – предусмотрительно спросил мой сын Дима.

– Нет, нет. Весь мой рассказ будет стоить именно пять долларов. А сколько человек меня будет слушать, не имеет значения.

– Пусть говорит, – решил Валера, – этот вроде внушает доверие. На нём и рубашка форменная. Правда, штаны зелёные малость подкачали, но ничего – посмотрим, что он нам наговорит на эту сумму.

– А со ста у тебя сдача будет, – спросил я, чувствуя, что здесь нужно иметь мелкие деньги.

– Ноу проблем, – улыбнулся добровольный гид и вытащил из кармана довольно толстую пачку замусоленных денег, давая тем самым понять, что говорит правду.

– Верим, – обнадёжил его наш повар Петерис, – валяй, рассказывай нам, кто, зачем и как строил этот погребальный ансамбль.

– Друзья, – начал наш неожиданный гид, – перед нами древнейшее культовое сооружение – усыпальница фараона Хеопса или Хуфу – крупнейшая из египетских пирамид, единственное из Семи чудес света, сохранившееся до наших дней. Она получила название «Ахет-Хуфу» – «Возрождение Хуфу». Предполагается, что её строительство началось около 2560 года до Рождества Христова, во времена четвёртой династии фараонов. Хотя здесь находятся гробницы и фараонов первых трёх династий. Известны десятки египетских пирамид. На плато Гиза самые крупные из них, кроме названной, – это пирамиды Хефрена и Микерина. Архитектором Великой пирамиды считается визирь и племянник Хеопса. Он также носил титул «Управляющий всеми стройками фараона».

– Или начальник стройтреста, – сострил боцман.

– Более трёх тысяч лет, – невозмутимо продолжил рассказчик, – до возведения в 1300 году кафедрального собора в английском Линкольне, пирамида являлась самой высокой постройкой на Земле…

– А что ты заканчивал? – прервал я связный рассказ нашего симпатичного араба.

– Факультет журналистики при МГИМО.

– Тогда понятно. Непонятно другое – почему ж тогда не журналюкаешь?

– При Анваре Садате меня стали преследовать по политическим мотивам. Пришлось уволиться из газеты «Аль Нил». Теперь прикармливаюсь у пирамид. Кстати, вам не приходил в голову вопрос, почему пирамиды, и в частности эта, не погружаются в пески Ливийской пустыни? Основание более чем зыбкое, а вес пирамиды превышает шесть миллионов тонн.

– С ума сойти! – отреагировал боцман Толян.

– Это говорит о том, что древние египтяне знали, что делали. Они начали строить пирамиду на природном скальном возвышении высотой в центре около девяти метров. Оно-то и держит пирамиду на поверхности. Сложена она из блоков известняка, базальта и гранита. Первоначально пирамида была облицована более твёрдым, чем основные блоки, белым известняком. Верх пирамиды венчал позолоченный камень – пирамидион. Облицовка сияла на Солнце персиковым цветом, словно сияющее чудо, которому сам бог Солнца Ра отдал все свои лучи. В 1168 г. нашей эры арабы разграбили и сожгли Каир. Жители Каира сняли облицовку с пирамиды, для того чтобы построить новые дома. Сегодня довольно трудно определить первоначальные параметры пирамиды, поскольку её края и поверхности большей частью разобраны и уничтожены.

– А какая здесь высота? – спросил Петерис, почёсывая затылок.

– А ты на глазок сколько дашь? – предложил задачку боцман.

– Метров двести точно будет, – прикинул наш заслуженный кок.

– Глазомер часто обманывает в ту или другую сторону, – внёс коррективы гид, – высота пирамиды почти сто пятьдесят метров.

Площадь основания более пяти гектаров, периметр около километра. Средний вес каменных блоков две с половиной тонны, самый тяжёлый блок пятнадцать тонн, а их количество приближается к двум с половиной миллионам.

Валера вынул из своей барсетки калькулятор, с которым он почти никогда не расставался, и стал что-то вычислять. После нескольких манипуляций на клавиатуре он сообщил:

– Исходные данные говорят о том, что древним египтянам только при строительстве этой пирамиды приходилось закладывать в среднем по 350 блоков в день, что равнялось приблизительно тысячи тоннам чистого веса. То есть получается, что если они работали 24 часа в сутки, примерно за четыре минуты ставили один блок. Такие темпы не под силу даже современной технике. Это же не домик из кубиков складывать. Ну, я допускаю, что основание ещё можно было наращивать с такой скоростью. А остальные венцы? Особенно верхние. Нет, я не верю в это. Здесь какая-то тайна. Или изначальные данные неверны, или строили здесь голиафы.

– Да, тайна остаётся. Недаром пирамида является чудом. Но, тем не менее, все данные установлены и проверены не раз. А ведь в пирамиде имеется ещё сеть внутренних ходов, вентиляционных каналов и три погребальные камеры, расположенные одна над другой.

– А зачем три?

– Верхняя для фараона, средняя для царицы. Назначение нижней, подземной, не выяснено. Сегодня туристам открыт доступ только в нижнюю камеру. Семнадцатиметровый пролом в неё сделали в 820 году при халифе Аль-Мамуне. Он надеялся найти там несметные сокровища фараона, но обнаружил там только слой пыли толщиной в пол-локтя.

– Это сколько? – поинтересовался боцман.

– Пол-локтя и есть пол-локтя – примерно 25 сантиметров. Настоящий вход в пирамиду находится на высоте пятнадцати с половиной метров на северной стороне. Вход образуют каменные плиты, уложенные в виде арки. Этот вход в пирамиду был заделан гранитной пробкой. Если есть желающие, можете спуститься по пролому к нижней погребальной камере.

Желающих опять оказалось двое: я и мой сын, делающий свой первый в жизни рейс. Боцман опять ссылался на проклятие фараонов:

– Лучше туда не спускаться. Подцепишь какую-нибудь древнюю бактерию, она тебя с потрохами и съест потом. Ну их к лешему этих фараонов. Мне и рассказа хватает за глаза.

Мы спустились с Димой по узкому длинному наклонному лазу длиной не менее ста метров: под ногами постелены широкие доски, вместо поручня – тоже доска. Мрак слегка разжижали редкие тусклые лампочки. Приходилось идти на полусогнутых, да ещё пригибать голову. К фараону, или духу фараона, видимо, иначе не ходят. Со встречными туристами, которых было очень немного, расходились впритирку. Наконец, нисходящий коридор вышел в короткий горизонтальный, заканчивающийся просторным прямоугольным помещением примерно в сто квадратных метров. Высота свода достигала 3–3.5 метров. Воздух – спёрт. Действительно, казалось, что атмосфера осталась здесь со времён возведения пирамиды и древние микробы и бактерии, неизвестные современной медицине, витают в этой прямоугольной и сумрачной погребальной яме. В таком случае посетителям нужно было выдавать респираторы. Задерживаться тут долго не хотелось.

Потом мы ходили между лапами откопанного от песка бесстрастного Сфинкса. Потом Саид повёз нас на площадь Ат-Тахрир в Каирский музей, насчитывающий до 120 тысяч экспонатов из захоронений владык Древнего Египта – наместников бога на Земле. Мы бродили по залам среди артефактов истории, обнаруженных археологами во время раскопок в Гизе, в Бубасте, в Саккаре, Гелиополе, Асуане, Нубии. Почти к каждому залу с экспонатами был приставлен служитель в чёрной униформе, похожей на полицейскую. Наконец-то, мы дошли до главной реликвии музея – посмертной маски Тутан-хамона, усыпанной множеством драгоценных камней. Служитель в этом зале зорко приглядывал за обстановкой: посетителей тут собралось гуще, чем в остальных пространствах музея, а к витрине с маской так и вообще стояла очередь. Удовлетворив любопытство и оставив в стороне очередь, я остановился посреди зала в некоторой растерянности – мои коллеги-соплаватели уже успели разбежаться, и я не знал, куда идти дальше. Видимо, уловив моё настроение, ко мне тут же подошёл дородный служитель и с внимательным и ласковым выражением на лице поинтересовался:

– Mask good?

– О! Mask is very good!

Служитель удовлетворённо кивнул головой и, подняв вверх указательный палец, с гордостью произнёс:

– Eleven kilograms! Pure gold!

– Eleven kilograms? Fantastic!

– Were are you from? – поинтересовался любопытный служитель. France?

– Нет, из России. Наш пароход стоит в Александрии. А сюда – на экскурсию.

Было видно по глазам, что служитель ничего не понял. А я, после нескольких встреч на Египетской земле, пребывал в полной уверенности, что здесь все знают русский.

– Russia, – повторил я.

– Russia? – с некоторым недоверием произнёс он. Russia is very good.

И он повторил жест цезаря, дарующий жизнь гладиатору.

– What town? – задал он контрольный вопрос, чтобы окончательно убедиться в моей искренности.

– Санкт-Петербург, – сразу и без запинки отреагировал я.

Было видно по глазам, что он окончательно поверил:

– Saint-Petersburg – good town! Kairo good?

– Kairo – very good! – с удовольствием отметил я. Смотритель сглотнул слюну так, будто проглотил кусочек редкого деликатеса. Далее он стал спрашивать насколько гут Гиза, сам Каирский музей, пирамиды, Большой Сфинкс. Потом он перешёл на личности: начал с короля Фарука. Напомнил мне, что Абдель Насер был Героем Советского Союза. И долго не мог смириться с тем, что Анвар Садат, по моим представлениям, not so good, поскольку все остальные были good, вплоть до Хосни Мубарака. Закончив с египетскими деятелями, он перешёл на наших. Начал он почему-то с Горбачёва:

– Gorbachov good?

– Not so good! – возразил я.

Служитель выразил крайнее удивление:

– Gorbachov, Perestroyka – not good?

– Yes, very bad, – подтвердил я своё мнение.

Служитель сокрушённо покачал головой и не стал продолжать длинный список наших деятелей. Ему было достаточно и Горбачёва. Он отошёл в сторону и время от времени искоса поглядывал на меня. Создавалось впечатление, что как только я покину этот зал, он тут же позвонит куда надо, и меня схватят или на выходе из музея, или даже раньше, и наденут кандалы за нелояльность к высшему руководству своей страны.

На выходе из музея стоял наш экипаж в полном экскурсионном составе. Они-то и взяли меня под белы руки и повели к нашему импровизированному автобусу.

– Ахмед торопит, – пояснил старпом на ходу, – отстаём от графика.

Фабрика парфюма расположилась в двухэтажном вытянутом доме, где на втором этаже нас уже ждали. Были приготовлены стулья и небольшие столики, похожие на ломберные. На них выставили продукцию фабрики – пробы различных духов, разлитых в пузатые бутылочки матового стекла с длинными конусными притёртыми пробками. Каждая бутылочка имела бумажную этикетку с арабской вязью. Ахмед на этот раз был при деле – он переводил то, что неспешно говорил нам представитель местной фабрики. Представитель в длинной до пят домотканой одежде цвета камуфляжа военных кораблей, который на профессиональном языке называется шаровым цветом, с видом потомственного философа разъяснял нам историю зарождения и развития «духопроизводетва».

Местные духи, оказывается, уходят своими корнями в четвёртое тысячелетие до нашей эры. Доказательство тому – сохранившиеся в гробницах фрагменты барельефов, отображающих производство духов. В будущей Франции, в пещере Кро-Маньон ещё обитали последние кроманьонцы, а в Египте уже закладывали основу для Шанель № 5. Хотя духов в привычном для нас понимании тогда не существовало. В те времена использовали разнообразные мази и бальзамы. Ароматные вещества играли в жизни древних египтян огромную роль. Ароматы использовались в двух сферах: для окуривания помещений и в качестве благовоний для тела. Духов с использованием спирта тогда не знали. В Древнем Египте самыми распространенными компонентами благовоний были мирра, мастиковое дерево, можжевельник, семена пажитника, фисташки. Обычно их растирали в порошок, а затем смешивали с «основой», в качестве которой служили смолы хвойных деревьев или мёд. В моде были сладкие, тяжёлые запахи.

– А откуда это известно? – с интонацией явного сомнения вопросил вдруг Толян, громко зевая. Я не помню, какой запах духов был у моей невесты в день свадьбы. А здесь – до нашей эры, да ещё – тысячи лет.

Менеджер местного «духопроизводства» в шаровом балахоне сделал внушительную паузу и посмотрел на боцмана с профессорской гримасой, вызванной репликой безнадёжно тупого и нерадивого ученика. Когда Ахмед перевёл на арабский откровенный посыл нашего боцмана, докладчик сделал знак рукой, и из-за высокой деревянной полки со склянками выбежал тёмнокожий мальчик. Получив какой-то наказ, он очень скоро вернулся с круглым подносом, на котором стояли две джезвы и запотевшие бутылки с кока-колой и водой. Всё было расставлено по столикам, и Ахмед предложил:

– Господа, выбирайте сами – кофе, кола, – и, посмотрев на боцмана, добавил, – не беспокойтесь – всё за счёт фирмы.

– Я водички попью, – решился Толян, – знаю я их «счёт».

– Вода – это обязательное приложение к кофе, – пояснил наш переводчик, – кофе очень крепкий. Если его не запивать водой, будут проблемы с желудком.

Кофе разлили по маленьким чашечкам, и строгий представитель фирмы продолжил свой рассказ:

– Может быть, это покажется невероятным, но сейчас прилагаются усилия для воссоздания запаха очень древней композиции, которой пользовалась царица Хатшепсут. Она жила 3.5 тысячи лет назад. Уже точно известна одна составляющая – ладан, или запах богов. В те времена его привозили из страны Пунт.

– Дело осталось за малым, – добавил наш кок Петерис, – найти ещё 33 ингредиента.

– Вы не смейтесь. Если бы все древние папирусы сохранились целиком, то составы благовоний были бы давно уже найдены. Беда в том, что прочитываются только фрагменты. Но надежды есть. Так что приедете к нам через год-два, мы предложим вам духи царицы Хатшепсут. А пока начнём с духов «Клеопатра». Это лучший подарок для жены. Здесь собраны в неповторимый букет жасмин, роза, лимон, бергамот, бобы тонка, пахучая смола опопонакс, ваниль, ирис…

Ахмед взял указанную нашим лектором склянку, открыл притёртую стеклянную пробку с тонким наконечником, и с него на запястье скатилась капля Клеопатры. Тыльной стороной ладони Ахмед энергично растёр это место, понюхал и, подняв вверх подбородок, сказал: – Вах-х! Он сразу же поднёс своё запястье под мясистый нос боцмана, который никак не отреагировал, а только сказал:

– Для меня, кроме Тройного одеколона, других духов не существует. И вообще, моё обоняние давно атрофировано. Мне что Клеопатра, что нашатырь – всё одно. Все эти букеты не для моего носа.

Ахмед с презрительным сожалением посмотрел на нашего боцмана и подошёл к моему сыну, тянущему из длинного, тонкого стакана чернильную кока-колу.

– Молодой человек, у тебя девушка есть?

– Жена, – честно признался Дмитрий.

– Тогда это для неё.

И Ахмед повторил манипуляцию с каплей душистого парфюма на руке возможного покупателя. А у нас уже не оставалось сомнений, что все мы – потенциальные жертвы местной коммерции, организованной весьма тонко и профессионально.

– Да-а, – протянул наш матрос-рулевой, – это запах!

Чтобы подтвердить эффект, Ахмед капнул из флакончика и остальным сидящим невольникам парфюмерного эксперимента. Я уловил дурманящие восточные запахи с едва уловимым привкусом мускуса, пачули, ладана и ванили. Цветочных запахов я почему-то не почувствовал.

– Запомните, друзья, что у женщины, от которой пахнет плохими духами, нет будущего. А у нас только первоклассные духи. Ещё со времён Древнего Египта качество отмечалось специальным знаком – крестиком в кружочке. Чем больше таких символов, тем выше качество. Заметьте, на наших пробных духах везде по три символа. Это означает – высший сорт.

– Я тебе таких крестиков хоть сейчас десять нарисую, – с маской сарказма на лице признался боцман.

– Больше трёх не бывает, – парировал Ахмед, не глядя в сторону оппонента. А теперь – внимание!

Ахмед снял со спиртовки стакан с закипевшей водой, уронил в него каплю всё той же «Клеопатры» и стал, как опахалом, махать ладонью над благовонным испарением. Мы, действительно, почувствовали ароматы древнего Востока. Даже боцман зашевелил своим толстым носом, лишённым обоняния, и высказался так:

– Чувствую, вроде берёзой запахло, как в русской бане. Это – по мне.

Ахмед заметно оживился:

– Аромат Клеопатры пробьёт самую толстую кожу. И я должен открыть маленькую тайну: именно вам фабрика предлагает не духи, а концентрат духов. Из этого флакончика, который стоит у нас всего 25 долларов, делают сто флаконов стандартной «Клеопатры». На сто граммов спирта вы добавляете десять капель этого концентрата, и вы – обладатель лучших духов в мире. И стоят они в магазинах Европы… Как вы думаете – сколько?

– Сто долларов, – тут же, как в трубу, «бухнул» Толян.

– Наконец-то, наш уважаемый боцман начинает что-то понимать. Именно – сто долларов.

– Да, я это так – наобум, – скромно признался добровольный «оценщик», потупив глаза.

Валера опять достал свой калькулятор и уже через минуту заключил:

– Четыреста процентов прибыли. Поздравляю. У вас хороший бизнес.

– Не забывайте, друзья, что пока этот эликсир дойдёт до Европы, расходы на транспорт, рекламу, упаковку и блеск парфюмерных магазинов съедают все доходы. Поэтому нам выгоднее продать наш товар здесь по минимальной цене, а вам выгоднее купить его у нас, а не где-нибудь в Париже.

– Мы не коммерсанты, – заметил наш кок Петерис, – нам голову над этим ломать не надо, живём по схеме: нас толкнули – мы упали, нас подняли – мы пошли. И самое главное – за это ещё и деньги платят. Отработал честно контракт, получку получил и – гуляй, рванина.

Ахмед очень неодобрительно посмотрел на нашего повара и, оттопырив ладошку в его сторону, будто это был старый забытый экспонат в Каирском музее, назидательно произнёс:

– Не коммерсант – это очень плохо. Надо хотя бы чуть-чуть быть коммерсантом.

– Для этого ещё и ум нужен, – подвёл черту боцман, как бы солидаризируясь с поваром.

– Умный коммерсант может быстро разориться, – как формулу, вывел Ахмед, – хитрый никогда.

– Вот, то-то я всё время чувствую, – зачесал боцман затылок, – что ты всех нас тут обхитрить хочешь.

– Это неправда! Моя хитрость честная, открытая. Хитрить – ещё не значит врать. А выгода в коммерции должна быть обоюдной. Вот, я вам предлагаю духи. Для нас это выгодно? – Да! А для вас? – Тоже! Вы получаете дорогой товар по низкой цене. Мы получаем свою цену без головной боли о накладных расходах.

Ахмед говорил очень убедительно.

– Вам не нравится Клеопатра? Берите Нефертити.

Он взял у представителя фирмы ещё один пузырёк и проделал те же манипуляции:

– Нюхайте-нюхайте! Давай я капну тебе, и тебе тоже…

Боцмана он обошёл стороной.

– Ну, как?! Здесь собраны ароматы дурманящего иланг-иланга, пряной орхидеи, китайского пиона, египетского жасмина.

– Маловато будет! – произнёс обиженный боцман, которого обнесли тестом.

– И хочу обратить внимание, – невозмутимо продолжал Ахмед, знающий дело не хуже самого служителя фабрики (по всей видимости, он имел хороший процент от этой презентации), – для производства только этого количества экстракта необходимы более 10-ти тысяч цветков жасмина и более 300-т роз.

– Про розы ты ничего не говорил, – подловил его боцман.

– А вот сейчас говорю.

– И что? – Тоже 25 долларов? – поинтересовался боцман.

– Эти духи стоят дороже, но для вас – 25. Только из уважения к вашему боцману. Есть ещё экспериментальные букеты за 20. Вот, например, этот: здесь присутствуют цитрусовые ноты. Нюхайте, пожалуйста. А здесь в основании заложены тубероза, сандаловое дерево, мускус и животный запах цибетовой кошки – здесь таится легенда любви юных наложниц.

– Про наложниц понятно, – отозвался опять боцман, – а вот что за тибетовая кошка? Тибетская, наверно?

– Цибетовая! – твёрдо поправил Ахмед. – Водится в Африке и в Индии. Её ещё называют вивера – животное из семейства хорей. Крупнее обычной кошки, имеет специальные железы, в которых и содержится пахучая жидкость цибет – очень дорогой компонент при производстве элитных духов. Если вашему боцману они покажутся очень пикантными, могу предложить что-нибудь попроще и, соответственно, подешевле. Например, вот эти мускусные духи с оттенками можжевельника и древесины ценных пород.

– Сколько?! – выпалил боцман.

– Всего 10 долларов.

– Беру! – неожиданно решил наш старый просоленный моряк, обросший по уши ракушками. – Запах можжевельника обожаю с детства. Буду закапывать в нос от насморка. Старпом, одолжи мне 10 долларов до первой выплаты.

– Жена будет довольна вашим выбором, – подтвердил намерение клиента Ахмед.

Поддавшись на Ахмедовы уговоры, возбуждённые крепким кофе, от которого тряслись руки и прыгало сердце, мы все взяли по флакону – кто «Нефертити», кто «Клеопатры». Мой сын решился на два флакона, особенно оценив запах экспериментальных духов с цибетом. Все были очень довольны.

График нашего экскурса сместился, – наступило обеденное время, – и вместо сувенирной мастерской мы поехали в обещанный Ахмедом ресторан. Там он тоже был своим человеком. Нам выделили стол и предложили отведать местных блюд. Для начала выставили на стол большую глубокую чашу с салатом под названием «Порт-Саид». Для разжигания аппетита, как пояснил Ахмед.

– Это чисто мужское блюдо, – развивал тему Ахмед, – в нём есть сельдерей, яблоки, бананы, листья салата, помидоры…

– Оксюморон, – с видом знатока заключил старпом.

Мы все переглянулись в недоумении, и на наших лицах обозначился знак вопроса.

– Это ты кого так обозвал? – с вызовом спросил кок.

– Салат, – пояснил старпом, – сочетание несочетаемого – мужское начало.

– А что, женщинам есть его нельзя? – с неподдельным изумлением спросил боцман.

– Вы же не хотите, чтобы у женщины, например, росла борода, – своего рода притчей вклинился в наши разборы Ахмед, – тогда ей незачем есть и мужской салат.

– Логично, – хором ответили мы и принялись за салат, обильно политый жёлтым майонезом.

После салата всем захотелось мяса.

– А к нему бы ещё и пива, – мечтательно прошлёпал толстыми губами боцман.

– Алкогольные напитки здесь не подают, – заметил я к неудовольствию любителей пива. В лучшем случае подадут чай фараонов.

– Я предлагаю очень древнее блюдо, – обратился к нам Ахмед, – варили его ещё во времена строительства пирамид. Предназначалось оно в основном для рабов. Называется кошары. Бобы, фасоль, чечевицу и злаки варят в одном котле. Потом всё это смешивается с жареным луком. Очень сытно.

– Им-то хорошо было, они на свежем воздухе работали. А нам ещё в машине три часа ехать. Не выдержим. И потом, мы что, рабы? Нам мяса давай. Или рыбу, в крайнем случае.

– Специально для боцмана можно заказать барабульку по-александрийски, – предложил Ахмед.

– А почему не по-каирски?

– По-каирски тебе подадут в Александрии, – предположил наш кок.

– Что есть барабулька?

– Рыба.

– А мясо?

– Тогда предлагаю на всех мусаку! – как бы заканчивая тему, возвестил Ахмед, – это жареные баклажаны, прослоенные бараньим фаршем и запечённые под толстой сырной коркой.

– Годится! – с удовлетворением махнул рукой боцман, будто дал отмашку на старт.

Тарелки с мусакой были огромные, еле помещались на столе. Блюдо отличалось пикантной остротой и умеренной жирностью. Поэтому ярко-красный с кислинкой чай фараонов «каркадэ» оказался очень кстати в конце нашего обеда.

– Делают его, – пояснил Ахмед, – из лепестков ибискуса, или суданской розы. С каждого по десять долларов.

– Эльчимин сказал, что обед входит в стоимость поездки, – возразил было старпом, а боцман активно подтвердил этот тезис.

– Какой Эльчимин?

– Заде!

– Ну, это вы у него и спрашивайте, – с явным укором в наш адрес протянул Ахмед.

– Повторение истории с верблюдами, – толкнул я в бок сына.

Деваться было некуда. Боцман опять взял в долг десять долларов, и мы все расплатились за «шаровый» обед. Но жить всё равно стало веселей.

Ахмед быстро усадил нас в поджидавший недалеко пикап-автобус, и мы понеслись по улицам Каира теперь уже в мастерскую сувениров. Наш гид и там оказался своим человеком. Он стал показывать нам изделия местных промыслов: различные женские украшения из непонятных нам камней, медные чайники, подносы различных размеров, ажурные лампы, кофейные мельницы, джезвы из кованой меди с деревянными ручками и многое другое. Поскольку большого энтузиазма эти вещи у нас не вызывали, Ахмед стал нахваливать изделия из кожи: всевозможные восточные пуфики, очень прочные сумки из верблюда, витые красивые плётки. Одну из плёток Ахмед снял с полки и, как дрессировщик в цирке, протянув её по полу, резким движением хлёстко щёлкнул тонким концом будто бы в воздухе.

– Пять долларов, – произнёс он вслед щелчку.

– Это для садо-мазохистов, – решительно прокомментировал боцман.

– Скорее для жены, – пошутил кок.

– Ну, да, – добавил наш матрос-рулевой, – сначала её духами подушить, а потом плёткой огреть для профилактики.

Почувствовав, что показанные предметы не вызывают в нас никакого воодушевления, Ахмед подвёл нас к стене с развешенными на ней папирусами, на которых красовались яркие рисунки: там можно было найти и головы Нефертити, и Клеопатры, и изображения египетских богов. Ахмед показал нам бога Ра, бога Ночи, Хоруса, священную птицу Ибис.

– Папирусы – это визитные карточки Египта. Стоят они от одного до пяти долларов, в зависимости от размера. Главное, что это настоящие папирусы, а не подделки из листьев пальмы и кожуры банана. У местных продавцов очень легко нарваться на подделку с грубым трафаретным рисунком. Здесь всё нарисовано кистью на настоящем папирусе, сделанном по древней технологии третьего тысячелетия до нашей эры.

– Получается – пять тысяч лет назад, – без всякого калькулятора подсчитал старпом.

– Вот именно! В Каире, кстати, есть музей папируса, но в него мы уже не успеваем. Роль папируса в формировании египетской цивилизации очень велика. Со временем из Египта папирус проник в другие страны Ближнего Востока, в Грецию и Рим, где он был принят как основной материал для письма. И это после того, как на Ниле он прослужил для этой цели тысячи лет. Даже жители Месопотамии, которые предпочитали писать на глиняных табличках, параллельно пользовались и папирусом. Но Египет не только положил начало использованию папируса как материала для письма, но он был и главным поставщиком этого материала на протяжении всей древней истории. В сравнении с папирусом и пергаментом наша современная бумага использовалась совсем недолго, хотя в течение определенного периода все они были в употреблении одновременно.

– Не помню чего-то такого времени, – с удивлением протянул боцман.

– Восьмой век, уважаемый. Именно тогда бумага, изобретённая в Китае, начала завоёвывать старый рынок. В древние времена папирусные чащи тянулись вдоль всего Нила вплоть до дельты. Сырье для изготовления папируса добывали из ствола растения. Его раскладывали волокнами вдоль и поперек, а затем прессовали. После прессования лист просушивался на солнце. Затем для устранения неровностей лист выглаживали с помощью инструментов из слоновой кости и раковин, а также отбивали молотком. Свиток получали, склеивая несколько листов. Писали на нём густыми черными чернилами из сажи при помощи заострённого тростника или пера. Древним египтянам папирус служил не только материалом для письма: он шёл в пищу, служил строительным материалом, из него изготовляли одежду, обувь, циновки, плели корзины и многое другое.

– Ну, например, – опять пристал боцман.

– Что «например»?

– Что – многое другое?

– Например, лекарства.

– От чего?

– От ослабления потенции, например. Можете, кстати, приобрести в местных фармациях. Оно так и называется «Свиток папируса».

– Так это получается – на все случаи жизни, – восторженно заключил боцман.

– Именно так! Могу привести интересный пример из истории: в 5-ом веке до нашей эры, когда персидский царь Ксеркс наводил мост через Босфор, чтобы завоевать Грецию, использовали канаты, свитые из папирусного волокна. А Нил в те времена бороздили быстроходные прочные папирусные лодки. Изображение одной из них вы можете видеть на одном из этих рисунков. Всего за три доллара.

– Беру! – тут же согласился боцман. Повешу дома рядом с картиной Айвазовского «Девятый вал». Люблю морскую тему. Старпом, одолжишь ещё три доллара?

Валера вынул калькулятор и, не глядя на него, подытожил:

– Итого: двадцать три доллара.

Заразившись примером боцмана и впечатлённые рассказами Ахмеда, мы тоже набрали себе папирусов с изображениями богов, фараонов, сцен из давней египетской жизни и смерти. Ахмед сворачивал их в трубочки и стягивал кольцевыми резинками. Выходили мы все из мастерской сувениров довольные, и у каждого в руках был цилиндрический свиток папируса. Боцман приставил свой свиток чуть ниже своего живота, похожего на бурдюк с вином, и с сарказмом, достойным старого моряка, произнёс, философски упёршись взглядом в какую-то далёкую точку в центре Земли:

– И в фармацию идти не надо. Вполне достойный свиток.

Ахмед Второй в целости и сохранности передал нас Ахмеду Первому, пожал нам руки. Ладонь на это раз у него была сухая и крепкая.

– Привет России! – на прощанье почти пропел наш вездесущий гид. Передайте, что без неё и нам тут не прожить. Приезжайте ещё!

Смеркалось. Обратный путь в Александрию напоминал большие гонки в египетской ночи, подсвеченной фарами множества машин, едущих на максимально возможных скоростях. Всё напоминало какую-то бешеную беготню тараканов, спасающихся от действия дихлофоса. И наш железный таракан о четырёх колёсах тоже участвовал в этом сумасшедшем забеге. Всё это напоминало ралли без правил, громадную центрифугу светящихся молекул, метеоритный дождь – всё, что хотите, но только не мирную поездку после каирского турне. Машины следовали друг за другом на расстоянии вытянутой руки. Скорость на спидометре нашего модернизированного «Фольксваген-Пассата» никак не могла упасть ниже отметки 120, поскольку медленнее никто не ехал. Ахмед периодически ударял кулаками по баранке своего автомобиля и причитал в сердцах:

– Что они плетутся, как индюки!

И жал-жал на газ, забыв, что есть на свете такое устройство, которое называется тормоз. Это напоминало нескончаемое броуновское движение, в которое мы были вовлечены волею случая. Я опять сидел на переднем сиденье, рядом с Ахмедом, который пытался прорваться сквозь мчащийся поток автомобилей в тёмную даль александрийского горизонта. Он ловко лавировал в текущей лавине автомобилей, пробивая малейшие бреши, возникающие на пути нашего стремительного движения. Лихорадочная гонка на генеральной трассе Каир-Александрия скорее была похожа на некую игру – кто кого обставит на пути в райские кущи, куда попадают только первые десять лидеров. Создавалось впечатление, что все рвались в эти лидеры. И мы поневоле тоже были захвачены этой гонкой, и сердце иногда замирало, когда чуть не цеплялись бортами с попутным, урчащим моторами и шелестящим шинами железом. На одном из затяжных прогонов, когда минут пять Ахмед не мог найти свободного места, чтобы протиснуться хотя бы на корпус вперёд, он буквально уткнулся передним бампером своего автомобиля в багажник впереди идущего и стал часто нажимать на клаксон и мигать фарами. В этот момент я взглянул краем глаза на спидометр: так и есть – всего 125 кэмэ в час. Ахмед недвусмысленно подгонял и подталкивал медленно едущую колымагу, крутил пальцем у виска, вытягивал ладонь вперёд, потом сжимал её в кулак и костяшками пальцев стучал по своей голове, показывая тем самым, что впереди едет ненормальный. «Ненормальный», видимо, выжимая из своего авто весь его потенциал, делал последнее усилие, и наш ряд медленно сдвигался вперёд по отношению к попутному соседнему. Ахмед нырял влево в образовавшееся на короткое время пространство и, поравнявшись с недавно подгоняемым им автомобилем, опять гудел и крутил пальцем у виска. На что «медленный» водитель, как бы извиняясь, кидал густой карий взор себе за спину – в салон, где гурьбой расположилось шестеро таких же кареглазых ребятишек. На переднем сиденье рядом с папашей сидела совершенно невозмутимая женщина с накинутой на голову чадрой, скорее всего – его жена. Она только мерно покачивалась в такт блуждающему из стороны в сторону автомобилю, мчащемуся по направлению к пока ещё невидимой Александрии.

В Александрийский порт въезжали мы в полночь. У борта нашего временного обиталища – небольшого грузового парохода с языческим именем «Тор» – нас встречал капитан.

– Поздненько, поздненько, господа туристы. Завтра утром, – он посмотрел на часы, – какое завтра? – уже сегодня у нас перешвартовка и выгрузка.

– А где погрузка? – поинтересовался старпом.

– Дают порт Кавала на севере Греции.

– Значит, пойдём в балласте, – в некотором раздумье констатировал старпом, вынул из кармана флакончик с египетским концентратом духов, открыл пробку и дал понюхать капитану.

– Что за гадость? – спросил он.

– «Привет от Нефертити» называется.

Надо отдельно сказать, что все склянки с духами, которые мы скупили на фабрике парфюмов в Каире, благополучно доехали до наших европейских квартир и домов, но запах из них довольно быстро улетучивался, и тех букетов, которыми мы наслаждались, будучи в Египте, не было и в помине. Единственным исключением оказались духи боцмана. Стойкий можжевеловый запах не выходил из них ни на йоту и даже, казалось, усилился от времени. Он с успехом применял их у себя в русской бане: три капли на черпак горячей воды и – на каменку. Дух стоял! – неделю не выходил.

– Как поддам черпачок, – уже потом поделится боцман впечатлениями, – так будто по уши в Египет погружаюсь.

Матрос-полковник

Звали его Володей, но это имя начисто заслонилось прозвищем Полковник. И имя стали забывать. Спроси сейчас любого, кто знал Полковника, вряд ли и скажут, какое у него настоящее имя и фамилия. Работал Полковник матросом на судне «Океанограф», бывшем немецком логгере водоизмещением в 400 тонн. Это было самое маленькое, старое и не очень благоустроенное судно класса СРТ[25], переделанное в своё время под научные нужды. На фоне двух новых красавцев-лайнеров, входящих тогда в сформированную «флотилию» одного из старейших научно-исследовательских институтов Ленинграда, оно выглядело весьма убого. При появлении этих больших «свежих» судов, построенных на верфях Восточной Германии, «Океанограф» превратился как бы в место ссылки. Отбор кандидатов на «ссылку» происходил по неведомым никому схемам: туда мог попасть и ведущий специалист по океанологии еврейской национальности, и русский матрос по прозвищу Полковник, замеченный где-то по пьяному делу. Назвать его настоящим пьяницей трудно. Но волевое пристрастие к спиртному имел немалое. Кто тогда не пил! Да и сейчас – тоже.

В число «ссыльных» попал и я. Не знаю, за какие грехи мне предложили «Океанограф»? Водки я почти не употреблял, устава морской службы не нарушал, языком много не болтал. Видимой причины для увольнения не было, но избавиться от меня почему-то хотели. Возможно, кто-то заметил во мне не совсем пролетарское поведение при моём абсолютно пролетарском происхождении. Но как бы там ни было, мне предлагали место, несоответствующее моему первоначальному статусу, понижая по всем статьям, то есть переводили с большого комфортабельного судна, на котором я занимал самую интеллигентную среди рядового состава должность электрика, на старый валкий пароход в роль «маслопупа». Так называли моряки промеж себя грязную «вонючую» должность моториста. Ожидая от меня заранее предсказуемую реакцию, начальник отдела кадров уже заготовил моё личное дело в надежде оставить там стандартную запись «уволен по собственному желанию». Моя реакция вызвала у него удивление и досаду, поскольку на его предложение я отреагировал, как сейчас любят выражаться, неадекватно. Дело в том, что маленький старый «Океанограф» я отождествлял с пиратской шхуной времён Фрэнсиса Дрейка, а непопулярное сейчас и почти ругательное слово романтика сидело гвоздём в моей голове.

Это было подарком судьбы, знамением – ласковым и добрым прикосновением Фортуны. Я почти взвыл от восторга, что привело в тяжёлое замешательство начальника, но он был просто вынужден исполнить своё столь лестное для меня и теперь уже невыгодное для него предложение.

Итак, я оказался на маленьком, с виду неказистом пароходике, построенном в далёком даже для тех времён 1952 году. Мне отвели место в носовом четырёхместном кубрике, где проживал инженер-гидролог Никанорыч, радионавигатор Олег и сам Полковник. С Полковником я оказался в одном коечном секторе: его койка была внизу, моя вверху – почти под самым подволоком.[26] Преимущества этого столь узкого пространства я смог оценить только в хорошую штормовую погоду.

А пока мы стояли у причалов Канонерского судоремонтного завода, завершая текущий ремонт судна. Я наслаждался своим новым ковчегом. Всё было для меня своим и как бы давно знакомым: и судовые специфические запахи, и узкие крутые межпалубные трапы, и внутренние вибрации работающих механизмов, и композиция жилых и служебных помещений. Их отделка и своеобразный уют создавали некую резонансную гармонию с вибрирующей от рвения к странствиям душой. Этот старый, изношенный, но ещё крепкий пароход был носителем романтики, лоцманом стихий, летящей кометой для непосед и скитальцев. Складывалось впечатление, что я, наконец-то, попал на накатанные рельсы судьбы, с которых давно съехал, а, может быть, никогда на них и не вставал.

Предрейсовое время, помимо основной работы, заполнялось обязательными посиделками в свободные часы, которые приходились, в основном, на выходные дни и вечерний тайм-аут, когда заканчивались заводские ремработы. В это отведённое Богом время люди отдыхали от трудов праведных и, в основном, физических и переходили к трудам умственного порядка – спорили о смысле жизни, о роли замужних и незамужних женщин в мире, о глобальной политике, о новейшей истории, о последних палеонтологических находках. Поскольку в экипаже присутствовала научная братия, планка обсуждаемых тем иногда приподнималась так высоко, что Полковник явно не дотягивался до неё и начинал нести такую ахинею, что его почти сразу же понижали до старшего лейтенанта. А это, в свою очередь, давало право по++слать его в не близкий от места нашей стоянки магазин за очередной бутылкой. Это было вполне закономерно, поскольку ближайший к полковнику чин имел наш второй механик Акимыч. Он числился капитаном запаса. Согласитесь, посылать полковника за бутылкой кому бы то ни было званием ниже по меньшей мере бестактность. Поэтому всегда искали повод на временное понижение полковника до старшего лейтенанта, а то и ниже, поскольку в своём истинном звании Полковник наотрез отказывался исполнять чьи-либо просьбы, унижающие его достоинство. Но когда подходил нужный момент, дискуссия сразу же приобретала сугубо научный оттенок, и можно было слышать приблизительно следующее:

– Вы ничего не смыслите в этом, Полковник. Да будет Вам известно, что дискретность абвивалентных полей намного превышает уровень полярных изотерм в период активных геомагнитных возмущений.

Полковник недовольно морщился, после чего, как по заказу, вклинивался капитан запаса Акимыч:

– Господа, выношу вопрос на голосование: ввиду явной неспособности вести дискуссию на установленном уровне, предлагаю понизить Полковника, – он делал тягостную паузу, давая понять всем мучительность выдвигаемого им предложения, – до младшего лейтенанта (ниже его никогда не понижали, мог обидеться). Восстановить же звание будет уместно только после принятия допинга, улучшающего мозговую деятельность.

Все тут же голосовали «за». Это значило, что всё было выпито и бывшему полковнику, а ныне младшему лейтенанту, нужно было бежать за бутылкой для восстановления своего статус-кво. Что он, подчиняясь обстоятельствам, и делал, зная, насколько сурова жизнь и как трудно вернуть враз утерянное. Другого способа вступить в прежний чин для него не существовало.

Полковник был скор на ногу. Возможность реабилитировать себя придавала ему сил и резвости. И компания, ещё не успевшая переменить темы разговора, только-только скинувшаяся по рублю и проводившая Полковника с лучшими напутствиями, чрез мгновение ока (так казалось) могла видеть его, но уже с двумя бутылками «Московской особой». На его ватнике, пока ещё смутно, но уже проступали полковничьи погоны.

– Если бы наш Полковник участвовал в скачках, – говаривал в таких случаях гидролог Никанорыч, – я ставил бы только на него. Беспроигрышный вариант. А специально для Полковника учредил бы кубок «Золотое копыто».

– Тут важна мотивация, – вставлял своё научное слово младший научный сотрудник Виталий, – а более весомой мотивации, чем эта, – и он щёлкал ногтем указательного пальца по только что принесённой бутылке, – трудно и представить. С такой мотивацией, или идеей, если вам угодно, можно за час весь Земной шар обежать.

– Вот за это и выпьем, – предлагал капитан запаса Акимыч, – за неугасающую идею и за неумолчный стук копыт по мостовой.

Все зажимали ладонями горла стаканов с разлитой в них «Московской» и чокались краями гранёных донышек, изображая глухой цокот копыт.

– Поехали, – добавлял при этом Акимыч, – по булыжничку, да по раскатанному.

После принятой дозы Полковника единогласно восстанавливали в должности, и его добродушное лицо, похожее на скомканный блин, расплывалось в благодушной улыбке.

Перед самым выходом в рейс Полковника понижали особенно часто, но к приходу на борт таможенников и пограничников для оформления отхода его обыкновенно восстанавливали в прежнем звании. Потому что стоять вахту на руле в чине старшего лейтенанта, или даже капитана, он наотрез отказывался. Вахта на руле была обязанностью не лёгкой. Можно сказать, что это была каторжная работа. Дело в том, что в связи с малыми размерами и особенностью обводов корпуса, судно плохо лежало на курсе, часто рыскало, особенно на волне, и его приходилось периодически одерживать, перекладывая перо руля то вправо, то влево. Привод же к рулю был ручной, как на старых парусных баркентинах, и приводился в движение с помощью длинных штуртросов, проложенных от большого колеса штурвала с множеством рогулек-рукояток через редуктор к баллеру руля. Проходил этот трос через ходовой мостик по верхней палубе через систему шкивов. Провернуть всё это хозяйство стоило определённых усилий. А крутить штурвал, удерживая судно на румбе, приходилось постоянно. Попробуйте вот так простоять четыре часа кряду, думаю, пропадёт у вас охота ко всему прекрасному. Ног под собой не будете чувствовать, аппетит пропадёт от усталости, и единственной мыслью, свербящей в вашей голове, будет как бы скорее рухнуть в койку.

Мы совершали плановый рейс в Северную Атлантику. Наш пароход должен был нарезать её, как пирог, делая так называемые гидрологические разрезы по живому телу океана вплоть до кромки плавающих льдов. Гидрологи на этих разрезах делали свою рутинную работу: опускали в воду батометры Нансена и со всех глубинных горизонтов вплоть до самого дна брали пробы воды, определяя её солёность, температуру и что-то ещё, о чём нельзя было говорить вслух. Переход Балтикой был утомителен, короткая крутая волна «била по зубам», то есть шла навстречу. Почти весь экипаж укачался. Принятая в обед пища выблёвывалась за борт. Народ зеленел, слабел и тянулся к горизонтальному положению. Единственным исключением являлся Полковник. Ни качка, ни четырёхчасовое кручение массивного штурвала, ни понурый вид укачавшихся моряков не влияли на самочувствие нашего бравого рулевого. Он лихо закручивал большой деревянный штурвал, который был вровень с его ростом, удерживая тем самым судно от чрезмерного рыскания. Нужно было видеть Полковника во время исполнения им прямых служебных обязанностей. Это был не матрос-рулевой, а ловкий наездник океанских стихий, нежданно получивший чин вице-адмирала. Его глаза горели, как перед ожидаемой морской баталией, цепкие руки подбирали нижнюю рукоятку штурвала и с энергией метателя молота запускали рулевое колесо во вращательное движение, и оно иногда за один мах силой инерции проворачивало перо руля градусов на пятнадцать. И почти сразу же он бросал колесо штурвала в другую сторону. При этом он зорко поглядывал на картушку компаса и на аксиометр, согласовывая показания этих приборов с курсовым румбом.

– Давай, давай, Полковник, – говорил довольный, но сильно укачавшийся капитан, – заруливай, держи курс струной. Выберемся из Балтики – там полегче будет.

После вахты на руле Полковник плотно обедал в штормовом режиме (во время сильной качки тарелки на стол не ставили, а держали на весу в руке) и шёл в носовой кубрик отдыхать.

– До второго пришествия не будить! – во всеуслышание объявлял он, прежде чем завалиться на свою нижнюю койку.

В штормовую погоду носовой кубрик был в самом невыгодном положении. Носовую часть судна мотало на волне особенно активно. Наши с Полковником койки были смонтированы перпендикулярно борту, и при сильной бортовой качке спящие в них люди иногда принимали почти вертикальное положение: их ставило то на голову, то на ноги. Промежуточное горизонтальное состояние было очень непродолжительным. При моём достаточно высоком росте я распирался в ограждающие коечные перегородки и в таком заклиненном состоянии мог даже временами забываться тревожным сном и видеть короткие красочные сны. Хуже было, когда судно шло на волну и его приподнимало сначала к облакам – ближе к ангелам небесным, исполняющим на своих звонких трубах гимн торжества и победы. Тогда «спящего» вжимало в койку с ускорением, близким к первой космической скорости. Мы наверняка испытывали те же ощущения, что и космонавты при старте космического корабля. Когда же судно падало с гребня набежавшей волны (а волны бывали и с пятиэтажный дом) в разверзнувшийся водяной провал, то чувство свободного падения было абсолютным. Это было похоже на падение в преисподнюю к бесам мглы и холода, воющим, аки шакалы. Опять же космические ощущения – пять-шесть секунд полной невесомости, а за ней удар корпуса о воду и – полная остановка. Если не успел расклиниться, то это было чревато падением на койку примерно с метровой высоты, на которой ты до этого находился прилепленный к надкоечному подволоку, когда судно стремительно проваливалось в межволновую ложбину.

При своём малом росте Полковник летал в надкоечном пространстве, как костяной кубик в стакане нервозного игрока. Его бросало то пятками в борт, то головой о переборку, а то он прижимался животом к металлической сетке верхней койки, на которой почивал я, чтобы в следующее мгновение рухнуть на нижний рундук, прикрытый старым волосяным матрацем. Очень редко его просто выбрасывало на середину кубрика, и он ударялся о массивную ножку деревянного стола, намертво вделанную в палубу. Но это случалось только тогда, когда наше многострадальное судно делало уж слишком сложный кульбит в пространстве под напором небесных и морских стихий, вовлекших его в свой неистовый круговорот.

В таком хаотичном состоянии Полковник мог находиться восемь часов – тот промежуток между вахтами, который отводился на отдых. Когда его будили, он обычно сонным голосом спрашивал:

– Что, уже второе пришествие?

Его тут же заверяли, что это именно так, и он бодро вставал для исполнения своих прямых обязанностей. Нужно было добраться до ходовой рубки, а это всего-навсего – преодолеть дистанцию между носовой тамбучиной, под которой находился наш кубрик, и главной кормовой надстройкой. Это расстояние, составляющее каких-нибудь десять метров, проходило по открытой палубе, и требовалось выждать момент между валами, чтобы успешно добежать до скобтрапа, ведущего на палубу мостика. Все двери в надстройку были наглухо задраены по причине частой заливаемости межпалубного пространства, называемого шкафутом. Заливаемость была такая, что по главной палубе, в момент нагона очередной волны, просто гуляла океаническая вода, сметая всё на своем пути, а иногда и доставая до высоких лобовых иллюминаторов ходового мостика. Эти широкие квадратные иллюминаторы в деревянных рамах под внезапным напором воды имели свойство опускаться, как окна в старых вагонах, поскольку были сконструированы по тому же принципу. Это спасало их от выдавливания, но не спасало мостик от заливания. В такие моменты люди, несущие вахту, то есть штурман и матрос-рулевой, оказывались по колено в воде, которую вахтенный помощник обычно выпускал через боковые двери обратно в океан. По этой причине идти на вахту и стоять её приходилось в высоких резиновых сапогах. Другого способа остаться сухим не существовало.

Поэтому, собираясь на работу, Полковник облачался в прорезиненный штормовой костюм и на ноги надевал охотничьи ботфорты, доходившие своими широкими раструбами ему до самых ягодиц. Мне приходилось делать то же самое, потому что, удачно пробежав по палубе между очередными валами, ты всё равно настигался шальной волной, когда протискивался по скоб-трапу в лаз верхней шлюпочной палубы и ходового мостика. Именно в этом узком коварном лазе чаще всего подмывало снизу так, что приходилось пробкой выскакивать наверх и мокрым влетать на мостик. А при плохой погоде только через ходовой мостик можно было попасть во внутренние помещения главной надстройки и в машинное отделение, которое я посещал для несения своей вахты.

По стечению обстоятельств нам с Полковником выпадало одно и тоже вахтенное время, поэтому приходилось частенько страховать друг друга при перебежках по открытой палубе. Полковник, бывало, высовывался по пояс из двери, уставившись в надвигающуюся гору воды, потом приседал, будто в испуге, быстро задраивал дверь, а по ней сразу же многотонным молотом ударяла Северная Атлантика, после чего на счёт пять-шесть дверь снова открывалась, моментально оценивалась обстановка и Полковник давал отмашку:

– Давай, Серёга, с Богом! – говорил он в таких случаях, и я сразу же бежал по мокрой качающейся палубе к спасительному лазу.

Бежать вдвоём было бессмысленно, всё решали секунды: замешкайся один в лазе, второго обязательно накроет волной. У Полковника даже была такая присказка, мол, в море каждый гибнет в одиночку. Он просто ещё не знал, что на земле – тоже.

Смена вахты на мостике происходила всегда в штатном режиме и озвучивалась примерно одинаково:

– Матрос Верёвкин вахту сдал. На румбе двести семьдесят.

– Полковник вахту принял. На румбе двести семьдесят.

– Так держать, – подтверждал вахтенный штурман.

Это означало, что мы продвигались строго на запад, и штурман давал добро именно на этот курс.

Да, в Атлантике всем было легче, несмотря на высокую волну и сильный ветер. В Атлантике ясней, чище, понятней и проще. Здесь волна идёт на тебя гигантским валом и поднимает, как пёрышко на свой гребень – ближе к небесам, откуда видно всё окрест на много миль. Недельный же переход по Балтийской луже был похож на толчею в ступе, когда вода вокруг будто кипит и бьёт часто и спонтанно по бокам, и пароход ходит во всех плоскостях, не известных классической геометрии. Даже Полковнику, которому было наплевать на погоду, в Атлантике нравилось больше. Не знал он только одного, что рейс этот на «Океанографе» был для него последним, впрочем, как и для всех остальных. Но об этом позже.

После месячных мытарств по Фареро-Шетландскому разрезу мы зашли в Рейкьявик – столицу Исландии. Понизив полковника до морского чина капитан-лейтенанта, послали его в город за спиртным. Не ходить же ему по загранице в звании младшего лейтенанта.

– Не бери только ихнего самогона типа виски-шмиски, бренди-шменди, – напутствовали его провожающие, – только водку.

В напарники ему дали матроса Верёвкина, который очень укачивался на нашем маленьком судне, и ему, как никому, требовалась твёрдая земля под ногами. Вернулись они примерно через час пустые, пребывающие в состоянии лёгкого нокдауна.

– Представляете себе, господа офицеры, – в полном изумлении обрисовывал обстановку Полковник, – во всей округе, миль десять в диаметре, нет ни одного винного магазина. Только безалкогольное пиво в универмагах. Мы с Верёвкиным перекрещивающимся галсом больше половины города прошли – алкоголем даже и не пахнет.

Чудеса! – удивлённо возопила корабельная братия, но Полковнику поверила. Если уж он не нашёл искомый продукт, значит, его точно нет на этой далёкой северной земле.

Сухой закон, что ли? – предположил самый сообразительный из научного отряда младший научный сотрудник Виталий.

Спросили у капитана, и он подтвердил:

– Вы почти угадали. Алкоголь здесь можно купить в магазинах, далеко вынесенных за городскую черту, и стоимость его такова, что пить не захочешь. Зато есть масса бесплатных крытых бассейнов с водой из геотермальных источников. Идите, освежитесь, пользы больше будет.

Все, кто хотел, вяло поплелись искать бассейн. Они здесь были почти на каждом углу. При входе за чисто символическую плату выдавался маленький кусочек мыла, а в душевых отделениях в дезинфицирующем растворе валялись деревянные щётки на длинных ручках, чтобы перед бассейном можно было помыться. Народу в бассейне оказалось мало. Узнав, что мы моряки с советского научно-исследовательского судна, смотритель открыл специально для нас пятиметровую вышку, с которой мы все по очереди стали прыгать. Полковник особенно лихо разбегался по качающейся доске и, оттолкнувшись от края, группировался калачиком, потом, у самой воды, распрямлялся и штопором входил в бассейн.

– Настоящий Полковник, – комментировал прыжки Полковника наш «дед», – всё лучше, чем водку пить.

– А думаешь, я люблю её, водяру эту злосчастную? – отвечал на это новоявленный прыгун. Просто, чтоб поддержать компанию пью. А так, она мне даром не нужна.

– Так и все так, – подбодрил Полковника «дед», – тоже мне открытие сделал. Если б не компания, никто бы и не пил тогда. Исландцы, верно, поэтому и не пьют особенно, что любят одиночество, а тёплого общества чураются.

– Вот именно, – в тон ему проговорил второй механик Валерьевич, – вот вернёмся мы сейчас на пароход, коллектив в сборе, а делать нечего. То ли дело в родном порту.

– Да что ты причитаешь, – возразил на это «дед», – потерпи месяц, зайдём мы в Шотландию, возьмёшь там ящик «Вокера» и будешь при деле.

– А компания… – промямлил второй.

– Позовёшь меня, Полковника, Палыча, вот тебе и компания, не одному же ящик порожнить.

После Рейкьявика район наших исследований переместился ещё севернее – ближе к Гренландии, к кромке плавающих льдов. Там в Датском проливе, где зарождаются лютые северные циклоны, мы получили такую взбучку, что ни до, ни после мне не приходилось видеть и испытывать на себе такое. После недельного ураганного шторма мы имели три крупные неприятности: первая – лопнуло одно из креплений фундамента главного двигателя; второе – разошёлся сварной шов на топливной цистерне и третье – потеряли буйковую станцию, поставленную накануне. Крепление фундамента «дед» кое-как подварил, цистерну освободили, перекачав топливо в резервную, а вот буйковую станцию так и не нашли. Видимо, её сорвало с якоря или обрезало льдами якорный трос и унесло на юг. Искать её по всему океану было бесполезно. К этим бедам добавилось ещё и то, что ураган сопровождался сильнейшей магнитной бурей, и в эфире не было прохождения радиосигналов: мы не могли связаться не только с нашим радио-центром, но и вообще находились в полнейшем эфирном вакууме.

У руководства нашего института это обстоятельство и плюс к нему неблагоприятные метеосводки из района нашего плавания вызвали наихудшие предположения. Наше судно на неделю пропало с горизонта. Никаких сигналов, никаких сведений. Поэтому, когда мы появились в эфире и доложили обстановку, уже тогда в морском отделе института созрел план списать наш пароход по старости. Кабы чего не вышло в дальнейшем. Металл корпуса стареет, устаёт, ржавеет, швы начинают расходиться, дальние районы плавания для него пора уже закрывать. Ещё один плановый рейс по Балтике и всё. Но мы пока ещё ничего об этом не знали.

И только в Ленинграде после очередного осеннего рейса в Балтийское море нам сообщили о продаже нашего парохода в Клайпеду. Это было сродни трагедии. Терять старый проверенный временем пароход, на котором испытал свою судьбу и счастье, на котором врезался в сине-зелёные зыби, буравя форштевнем далёкие моря, заходя для короткого отдыха в гавани чужих, пропавших туманом и рыбой городов, равнялось концу вольной романтической жизни. Здесь кончалась бесшабашная юность и задор покорителя морских волнующихся далей. Большие океанские лайнеры, на которые нас всех распределили, не давали такого близкого и романтического ощущения моря, как наш добрый старый «Океанограф». Полковник был вне себя от скорби и негодования:

– Продать такой пароход! Да где ещё такой сыщешь? Один штурвал чего стоит. Разве сейчас такие штурвалы делают? Нынче всё на кнопках: нажал одну – вправо руль пошёл, нажал другую – вся спина мокрая. Нет, чтобы вместе с экипажем продать. Литовцы, видать, хотят своими людьми укомплектовать. А я не хочу на большой пароход, мне там делать нечего.

В итоге экипаж с «Океанографа» распределили по двум большим пароходам. Капитана, второго механика и меня направили на «Профессор Визе». Полковника – на «Профессор Зубов». Капитан превратился во второго помощника, я – опять в электрика. Полковник же, как был матросом, матросом и остался. Его коллега Верёвкин, не зная дальнейших пертурбаций, не выдержал и списался на берег. Море любил до слёз, но укачивался бедолага до того, что и так не склонный к полноте, приходил из рейса тощий, как мумия.

Встретились мы с Полковником на острове Тенерифе в порту Санта-Крус. Наши два красавца-парохода стояли тогда рядом борт к борту. Команды хорошо знали друг друга. Собралась компания. Полковника, как положено, разжаловали и послали с группой увольняющихся на берег, наказав без водки не возвращаться.

Разжалованный Полковник принёс два объёмистых портфеля водки «ORLOFF», и первый раз в жизни его забыли восстановить в прежнем звании. Компания была большая, сборная, Полковника так близко, как на его родном судне, никто не знал. Я, к сожалению, в том застолье участия не принимал, иначе бы обязательно напомнил о незамедлительной реабилитации. От расстройства наш Полковник принял спиртного больше ровно настолько, чтобы все видели, что он пьян не как настоящий полковник, а как настоящий сапожник. В таком состоянии он и вышел на палубу проветриться.

Я уверен, что все дальнейшие события не произошли бы или потекли в ином русле, если бы Полковника не забыли восстановить в его истинном звании. А произошло вот что. Когда наш герой покинул компанию и оказался на шлюпочной палубе, то у него хватило ума понять, что он находится на чужом судне и ему каким-то образом нужно перебраться на своё. Короткий трап, перекинутый с борта на борт, явно не подходил для этих целей. Полковника могли заметить. Трап хорошо просматривался со всех ракурсов, и уж кто-нибудь наверняка отметил бы неровную походку и неестественно плавные движения нашего героя. Доброхотов на судне много. И до начальства судовые вести доходят быстро.

Чтобы избежать лишних неприятностей, разжалованный Полковник подался ближе к юту. Там борта судов уже отступали друг от друга, и между ними имелся метровый просвет, что показалось Полковнику вполне достаточным для взятия своего судна на абордаж. Главное, как ему казалось, его никто там не видит. Без суеты и криков Полковник вскарабкался на широкий деревянный планшир и хотел, было, дотянуться до фальшборта своего парохода, но малый рост надёжно не перекрывал межбортовое расстояние, и он успел лишь скользнуть рукою по заветной опоре и рухнул с шестиметровой высоты в прозрачнейшие воды портовой бухты. Все, кто был на палубе, кинулись к месту происшествия. Полковник долго не показывался на поверхности. Наконец мы увидели всплывающее тело упавшего. Прозрачная вода давала возможность наблюдать, как, мощно загребая руками и пуская мелкие пузыри, похожий на Ихтиандра, из придонных глубин к нам поднимался Полковник. Зрелище было захватывающее. Как раз в это время кто-то из команды кинул в воду спасательный круг, который торцом полетел в воду и встретился с головой только что всплывшего на поверхность Полковника. Удар был достаточно сильным, потому что под его воздействием наш герой снова пошёл ко дну. На этот раз, правда, ненадолго: через пять секунд все мы услышали хриплый голос снизу, который перемежался кашлем и фырканьем:

– Гады! За что убиваете? Чтоб я ещё хоть раз вам за водкой бегал? – Не дождётесь!

Вслед за кругом кинули подвернувшийся под руку бросательный шкерт, за который Полковник вцепился мёртвой хваткой, обмотав его змеёй вокруг руки, и его благополучно втащили на борт.

На этом карьера матроса Полковника закончилась. По приходу в Ленинград его списали с судна и уволили по известной статье.

На место Полковника, чтобы продолжить династию, пришёл его брат. Тоже матрос. Его все так и звали – брат Полковника. Он сразу попал на наше судно, которое уходило в район Антарктиды на шесть месяцев. На пятом месяце, когда мы уже взяли курс к дому, брат Полковника сошёл с ума. И его тоже пришлось списать и уволить по приходу в родной порт, но уже по другой причине.

Больше ничего о Полковнике и его младшем брате я не слышал.

Сюрпризы «шоколадного» капитана

Трилогия

I. Купание между Африкой и Южной Америкой

Если спускаться по двадцатому меридиану на юг, – а в 73 году мы как раз и спускались по этому меридиану, – и немного перейти двадцатый градус южной широты, откуда до Южного тропика рукой подать, то можно оказаться как раз посередине Атлантического океана. Далеко справа будет жизнерадостная Бразилия со своими феерическими карнавалами, которые как раз и проходили в ту февральскую пору, когда лето в нижнем полушарии в самом разгаре. А слева на таком же расстоянии – жаркая Намибия, народам которой было не до карнавалов: они стойко боролись тогда с белым апартеидом (до полной независимости оставалось ещё 13 лет).

Мы остановились как раз в точке посреди дуги большого круга, соединяющей такой известный всем город, как Рио-де-Жанейро и менее известный Винхук – столицу Намибии. В этой точке, – в самом пупе Атлантики, – месяц назад, в канун православного Рождества, наш белоснежный красавец НИС «Профессор Визе» поставил буйковую станцию и сейчас, выйдя на старые координаты, собирался её снимать. Каково же было наше удивление, когда застопорив машины и став в дрейф, мы обнаружили, что наше судно окружило громадное стадо дельфинов. Они большим ровным кольцом, будто очерченным гигантским циркулем, опоясали выбранную нами акваторию и оказывали нам признаки всяческого внимания, которые заключались в том, что вся стая, как по команде, всплывала на поверхность, после чего каждая особь, приняв вертикальное положение, почти наполовину высунувшись из воды, начинала клацать своими челюстями. Звук был громким и напоминал частый стук друг о друга деревянных колодок. Всё это они проделывали одновременно и слаженно, как в дружном сыгравшемся оркестре.

«Морды» дельфинов были добродушными, создавалось впечатление, что все они улыбались нам и в порыве беспричинного счастья приветствовали своих собратьев по плаванию в столь отдалённых от берегов водах. Конечно, они были здесь радушными хозяевами, а мы случайными гостями. Они были у себя дома, а мы – в отрыве от привычного места обитания. Но они давали понять, что рады нам и как бы приглашали в свой хоровод.

Наш капитан именно так и понял их поведение:

– Так они же, черти, зовут нас купаться! От такого приглашения отказываться нельзя. Главное, что они уберегут нас от акул. Где есть дельфины, акулы не сунутся. Это факт. Они между собой старые враги и нас в обиду не дадут. Думаю, нужно для страховки спустить шлюпку и объявить команде – купаться. Это надолго останется в памяти.

– Октавиан Витольдович, рискуем всё-таки, – усомнился первый помощник, – может, не стоит?

– Я беру ответственность на себя, – парировал капитан, – во всяком случае, возможность уплыть за границу здесь исключается. Что Вы думаете на этот счёт Владимир Карбиолович?

Ему хотелось сделать что-нибудь приятное для своего экипажа. И вот, случай, место и обстановка предлагали такую возможность. Наш кеп, старый морской волк, одессит и потомственный моряк знал морскую службу с тринадцати лет, когда ещё юнгой начинал ходить на судах Акционерного Камчатского общества, он старался облегчить нелёгкую жизнь подопечных ему моряков и, если позволяла обстановка, делал им неожиданные сюрпризы.

На воде уже болталась моторная шлюпка, быстро спущенная со шлюп-балок. Она дефилировала в импровизированном бассейне под руководством старпома, с которым находилось несколько опытных матросов. Откинули на талях парадный трап и, не опуская его вниз, создали таким образом импровизированную площадку для ныряния. Ниже, из лацпорта, сбросили шторм-трап, по которому можно было забраться обратно на борт.

После всех этих приготовлений третий помощник объявил по судовой трансляции:

– Желающим окунуться в воды Атлантики подойти на правый борт к парадному трапу. Объявляется всеобщее купание. Всем – за борт!

Капитан зарядил ракетницу и положил в карман светло-бежевых тропических штанов несколько резервных патронов на случай, если дельфины вдруг пропустят в круг какого-нибудь опасного хищника. С касаткой им, конечно, не совладать. Да и ракетница – больше для того, чтобы напугать. Главное – соблюсти все меры безопасности. На большее мы были не способны и делали ставку на то, что всё пройдёт без происшествий. Хотя купание посреди Атлантики уже своего рода происшествие.

Услышав объявление по трансляции, народ стал сбегаться к правому борту в полной боевой готовности: кто в трусах, кто в плавках, женский персонал, соответственно, в купальниках. Прыгали в воду в основном головкой. Женщины – солдатиком, чтобы не попортить причёску. Отдельные смельчаки поднимались палубой выше и уже оттуда торпедой уходили в синеву океана. Мы с охотой отдавались во власть океанской стихии. Только погрузившись в неё, почувствовав переливы контрастных слоёв водной массы, которые обдавали то приятным теплом, то не менее приятным холодом, ощущалась живая переменчивая жизнь воды.

Минут через десять весь экипаж, – а было нас вместе с научным составом около 140 человек, – оказался за бортом. На палубе оставались только капитан с первым помощником, который зорко следил, чтобы мероприятие в своих основных аспектах не расходилось с политикой партии и правительства. Машинная и ходовая вахта, – а это ещё восемь человек, – тоже не могли покинуть борт. Но остальные не удержались от соблазна погрузить своё тело в первооснову видимой материи, из которой, предполагают, всё и вышло. Это было своего рода крещением в океанской купели в охранении наших дальних (а, может быть, не таких уж и дальних) сородичей дельфинов, которые даже сузили свой круг оцепления и не менее зорко, чем наш первый помощник, наблюдали за нами своими лукавыми глазами.

Капитан поигрывал ракетницей и был доволен, что всё идёт гладко и народ весел, аки малые дети. Шлюпка покачивалась на мерной волне, наши головы тоже колтыхались на поверхности, как рыболовецкие кухтыли. А наш красавец-теплоход почти недвижно стоял рядом, готовый принять нас обратно в своё уютное чрево. Прежде всего, мы были благодарны капитану. Это его идея и его решение. Ходили слухи, что в давние времена он, решив потрафить экипажу, истратил так называемые «общественные» деньги, положенные исключительно на культмассовые мероприятия за границей, на покупку английского шоколада, который и распределил на всех поровну. Дело, конечно, в какой-то степени даже благородное. В наших скучных магазинах не было тогда изобилия, к которому мы так напряжённо стремились, и лишние несколько плиток добротного английского шоколада для детей и жён моряков тоже было своего рода сюрпризом. Ведь не истраченные по целевому назначению деньги всё равно пропадали. Правда, при этом нарушалась финансовая дисциплина. Но кто же мог вынести сор из избы, если все понимали, что подведут капитана, который сделал добро, использовав для этого положенные всем безналичные деньги, обратив их в наличные, а потом в реальный продукт. В пароходстве всё-таки узнали об этом случае. Кому-то было невтерпёж поделиться информацией. По-видимому, шоколад оказался не очень сладким. Факт нарушения выявили. В итоге нашего капитана перевели в каботажный флот, на неопределенное время закрыв визу. Весть разнеслась по всему флоту, и он получил заочное прозвище «Шоколадный Капитан». Насколько была правдива эта история, трудно сказать. Но слухами мир полон.

Вдоволь накупавшись и нанырявшись, команда постепенно стала выходить из вод, карабкаясь по шторм-трапу в лацпорт. Когда акватория импровизированной купальни очистилась, начальники подразделеий доложили о наличии своих подчинённых на борту. Слава Богу, все были на месте. Подняли рабочую шлюпку, задраили лацпорт, привели в исходное положение парадный трап. Дельфины ещё раз хором вынырнули, поклацали своими зубастыми челюстями и, как по команде, скрылись в голубых водах Атлантики. Их благородная миссия была выполнена, а наше крещение закончено. Духи океана теперь должны стать для нас более благосклонны. По внутрисудовой трансляции объявили:

– Внимание экипажа, наше судно находится в координатах 23 градуса 15 минут южной широты, 20 градусов 43 минуты западной долготы, глубина под килем 8 тысяч 125 метров.

Мой сосед по каюте Гена Желтяков прокомментировал это объявление так:

– Ни хрена себе! При такой глубине я ещё не плавал. Честно говоря, мне хватило бы и 125 метров. Восемь тысяч – это уже перебор. Назвали бы эти цифры до купания, я ещё подумал бы, нырять или не нырять.

– Ну, а если бы назвали, что – никто купаться бы не пошёл?

– Нет, пошли бы, конечно. И я, может быть, пошёл… Но всё равно боязно как-то было бы. Всё-таки восемь с лишним километров. Даже представить трудно. Я такое же расстояние от поезда до своей деревни два часа пёхом иду. А здесь – глубина!

– Дело-то не в глубине, – промолвил я в задумчивости, – а в том, что сто с лишним человек нырнули в самую серединку Атлантики, и наверняка ты не найдёшь среди людей, – ни тех что жили, ни тех, что будут жить, – хотя бы ещё одного, который сделал или сделает то же самое. Спасибо за это нашему капитану. Жаль, что некому объявить ему благодарность с занесением в личное дело.

II. Освоение дрейфующих айсбергов

В конце 1972 года, когда мы уходили в очередной плановый антарктический рейс, настроение у экипажа было подпорчено двумя обстоятельствами. Первое – увеличивалась вдвое продолжительность рейса: с трёх до шести месяцев. Второе и самое неприятное было то, что нам предстояло сделать несколько переходов между нашими антарктическими станциями, а это означало значительную потерю инвалютного довольствия, которое начислялось с момента отхода нашего теплохода «Профессор Зубов» от причалов Ленинградской гавани. Стоило нам обогнуть чуть ли не половину Земного шара и через десять тысяч миль ошвартоваться где-нибудь за 90 миль от советской антарктической станции Мирный, зацепившись ледовыми якорями за припайный лёд, белым панцирем тянущийся до берегов Шестого континента, как сразу же обрезалась валютная добавка. Такая стоянка приравнивалась к заходу в родной советский порт. Поэтому экипажи старались как можно быстрее выгрузиться, высадить новую и принять старую смену зимовщиков, чтобы опять капала на счёт валюта, являющаяся существенным материальным стимулом у моряков советского флота. Самым паршивым в этой ситуации являлось ещё и то, что если судно, не дай Бог, следовало далее на другую нашу станцию, то переход этот, составляющий порой десять-пятнадцать суток, засчитывался, как каботажный, то есть, как переход между советскими портами. Всем известно, что валюта в таких ситуациях тоже не выплачивается – это неоспоримый факт. И чем больше мы будем посещать места дислокаций наших научных станций, расположившихся по всему периметру Антарктиды, тем больше будет усугубляться денежная ситуация, выражающаяся в долларах, фунтах, дирхемах, песетах, которых мы лишимся. Надо заметить, что в те времена на побережье Антарктиды находилось до семи-восьми объектов обеспечения, включая как постоянные зимовочные станции, так и сезонные базы.

Мы посчитали все переходы и пришли к неутешительному выводу, что половина рейса, то есть порядка трёх месяцев, у нас пройдёт в сверхдальнем каботаже, и мы недополучим очень весомой суммы в валютном исчислении.

Через месяц, с промежуточным заходом в Монтевидео, мы достигли первого пункта назначения, где прерывалось, как говорил четвёртый помощник, ведающий денежной бухгалтерией, наше инвалютное удовольствие. Мы кинули якорь в живописной бухте Ардли, в глубине которой расположилась советская антарктическая станция Беллинсгаузен и аргентинская – Президент Эдуардо Фрэй. Выгрузив часть экспедиционного груза на имеющиеся на станции плавсредства и сменив зимовочные партии, мы, огласив окрестные скалы громким рёвом судового тифона, срочным порядком направились ко второму пункту – к станции Молодёжная, являющейся в те годы центром советских научных исследований в Антарктиде – столицей всех наших станций.

Уже на подходах к Молодёжной наш капитан стал интересоваться ледовой обстановкой и, разглядывая большие фотографии спутниковой информации, принятые с американских спутников «ESSO», вслух комментировал:

– Да, в море Космонавтов матёрый лёд. Да и на подступах ледовый пояс миль в пятьдесят, не меньше. Легче выгрузиться на плавучий айсберг и вызвать из Молодёжной вертолёт.

Штурмана думали, что это он так шутит. Но когда вышли на траверз станции, капитан приказал, не приближаясь особо к ледовому полю, которое простиралось далеко на юг и которое по идее нужно было преодолевать, искать дрейфующий в океане айсберг. На поиски потратили ночь. Благо в летние январские ночи солнце в тех широтах почти не заходит, а «пишет» длинную замкнутую синусоиду над горизонтом. По словам капитана нужен был свежий и крепкий айсберг небольшого размера, чтобы на нём оборудовать площадку для посадки вертолёта. Наконец, на глаза попался одиноко плавающий айсберг с отвесными ледяными берегами. Он напоминал осколок сахарной головы, один край которой имел пологий спуск к воде. К этому спуску и направил наш теплоход Октавиан Витольдович Андржеевский – капитан от Бога и сонма ангелов.

Экипаж сразу оценил задумку. Если таким образом нам удастся выгрузиться, то заход на станцию, который равнялся заходу в советский порт, зафиксирован не будет. Далее мы следовали на французский остров Кергелен, находящийся в субантарктических водах Индийского океана, а от него, придерживаясь графика, наш путь лежал в Западную Австралию. Это значило, что наш длинный переход от станции Беллинсгаузен будет зачтён не как каботажный, а как заграничный со всеми вытекающими валютными последствиями. «Ура! – прокричали мы все внутренним голосом, – только бы всё срослось». И постучали по дереву.

Когда форштевень нашего «Профессора» уткнулся в ниспадающий окатанный край выбранного капитаном айсберга, верхняя кромка баковой палубы оказалась чуть ниже верхнего среза ледяного монолита. Матросы тут же перекинули длинную деревянную сходню, по которой сошла группа разведки. Ледовая поверхность айсберга от места нашей швартовки медленно поднималась вверх. Группа в составе пяти человек, связавшись одним линем, друг за другом, в цепочку, стала преодолевать этот не крутой подъём. Впереди размеренной поступью шёл опытный полярник и длинным шестом, буквально вколачивая его в наст, прощупывал перед собой путь на предмет скрытых трещин и воздушных пустот, которые являются естественной принадлежностью многих ледников. А что такое дрейфующий в океане айсберг? Это и есть часть отколовшегося материкового ледника.

Группа успешно преодолела подъём и оказалась на сравнительно плоском верхнем плато. Она и там исходила всё вдоль и поперёк и, наконец, дала отмашку, что айсберг проверен. Слава Богу, что никто никуда не провалился. А если бы и провалился, то связка удержала бы его от дальнейшего падения. Целостность обследованной территории давала шансы на успешную высадку и приём тяжёлого вертолёта.

Были собраны бригады добровольцев для доставки негабаритного груза на верхнее плато. Груз состоял в основном из багажа полярников. На плато была размечена посадочная площадка: по углам поставлены бочки с горючим, а в центре сухим ярко-оранжевым суриком просыпали наружный контур круга. Полярная смена приготовилась к десантированию на айсберг. А мы, сложив горкой предназначавшийся для отправки груз, стали поодаль на покатом возвышении водружать большой красный советский стяг. Чтобы он не упал от крепких ветров Южного океана, приладили к древку несколько растяжек и закрепили их на вбитые в ледяной фирн длинные деревянные клинья, сделанные из досок. И только наша бригада успела сфотографироваться на фоне водружённого флага, как послышался гул вертолёта.

Ми-8 зашёл с юга, сделал циркуляцию над айсбергом, завис над размеченной площадкой и стал медленно снижаться, создавая лопастями атмосферу ветровой турбуленции. В результате от сложенного горкой груза отделился чей-то фибровый чемодан и покатился вниз к самому краю айсберга. Стоявший рядом полярник тут же бросился опрометью догонять его и, судя по его решительности и скорости бега, подумалось: «Вот, сейчас чемодан докатится до ледяного среза, упадёт вниз с пятнадцатиметровой высоты в океанские воды, а за ним, не снижая темпа, бросится этот героический полярник». Мысленная пролонгация этого сюжета во времени не оставляла сомнений в исходе его безумного поступка. Все мы, – и люди, находящиеся на айсберге, и экипаж, наблюдающий за ходом развернувшейся перед нами сцены, – застыли в немом ожидании и не могли ничего предпринять. Даже кричать было бесполезно, поскольку звук турбин снижающейся машины по децибелам, в принципе, перекрывал не только одинокий человеческий голос, но и рёв толпы. Чемодан не доехал до края обрыва пяти-семи метров и вдруг остановился на небольшом заструге. Вертолёт к этому времени опустился на площадку и заметно сбавил скорость вращения винта, и полярник с чемоданом были спасены волей невидимого и всесильного Провидения. Все мы с облегчением вздохнули, а некоторые покрутили пальцем у виска. А начальник морского отряда, случайно оказавшийся рядом с нами сказал:

– Та линия не обследована: провалиться и под айсберг ухнуть можно в любом месте. И тогда безумству храбрых пели бы мы соответствующую песню… Хорошо, что всё обошлось. Этот чемодан мог сыграть злую шутку с тем энтузиастом, дай Бог ему здоровья. Наверное в нём было что-то более ценное, чем человеческая жизнь.

Вертолёт сделал четыре рейса на выбранный нами айсберг, забрав тем самым грузы и часть новой смены полярников станции Молодёжная, до которой ни много ни мало лёту было триста километров. Когда мы проводили последний рейс, то всей бригадой ещё раз сфотографировались у развёрнутого флага и направились нахоженной ледяной тропой к нашему теплоходу, уткнувшемуся форштевнем в белый край плавучей ледяной скалы. «Профессор Зубов» медленно подрабатывал винтами, чтобы удерживать себя в заданном положении, и казался маленьким игрушечным макетиком по сравнению с айсбергом, который тоже считался небольшим, но всё равно подавлял своими габаритами. Это сопоставление наводило на мысль: «А что тогда мы – человеки? Что мы по сравнению с этим плавающим ледяным монолитом? Что мы по сравнению с океаном, с континентом, с планетой, с мирозданием? Преимущество осознания нашей мизерности лишь в том, что на краткий миг мы проникаемся бесконечностью этого мира в надежде, что эта всевездесущая бесконечность каким-то глубинным невидимым нам оком видит и нас, поскольку в данный момент мы являемся её частью. А когда уйдём, то растворимся в ней без остатка, оставив неясный след нашего бесцельного присутствия в виде тонкого почти невидимого рисунка запечатлённого мгновения».

Вертолёт улетал, уменьшаясь в размерах, превращался в точку, растворялся в белёсом полярном дне. Айсберг опустел. Как будто и не было ничего на нём. Лишь большой развевающийся красный стяг с серпом и молотом в верхнем углу развевался над его поверхностью. И так он пойдёт в своём неминуемом и неостановимом дрейфе под этим стягом, повинуясь воле ветров, волн и течений, пока не истает и не растворится в водах Южного океана.

Земля Эндерби, где находился советский антарктический метеорологический центр Молодежная, оставалась далеко по правому борту. Мы не коснулись ни её, ни припаянного к ней морского льда, а значит, сохранили статус заграничного плавания со всеми валютными выплатами.

– Но разве это главное, – сказал мне мой сосед по каюте Гена Желтяков, – главное то, что мы, может быть, единственные в мире высадились на плавающий в океане айсберг и, оседлав его, прокатились на нём по Индийскому океану. Никакой валютой это не измеришь. И кто на Земле может повторить такое?

– Кто, кто, – передразнил я его, – хрен в пальто.

– Вот именно, – подтвердил Гена.

По приходу из рейса нашего капитана, говорят, отчитали за принятие нестандартных решений, приведших в итоге к дополнительным валютным начислениям экипажу. Но и придраться к нему тоже не было веских оснований. Судовой журнал скрупулёзно и точно отобразил правомерность всех его действий. Это вам не английский шоколад из культмассового валютного фонда.

III. Добро на заход

«Профессор Зубов» возвращался из очередного рейса, и последний наш заход планировался в Санта-Крус де Тенерифе, что на Канарских островах. Поскольку 70-е годы прошлого века характеризовались войной интересов капиталистического и социалистического мира, то отношение к нам и нашим научным судам менялось в зависимости от текущей политической ситуации. То нас пускали в отдельные порты стран натовского альянса и присных с ними, то давали запреты на заход, подозревая нас в морском шпионаже. Определить текущую международную обстановку иногда можно было именно по этим проявлениям к нам со стороны портовых властей отдельных государств, которым наверняка были спущены соответствующие установки от главных заправил политических игрищ.

За сутки наш капитан Октавиан Витольдович по радио дал информацию портовому агенту о времени подхода к острову и запрос на заход в порт. Очень скоро радист получил ответ, что заход в испанские порты судам нашего типа временно закрыт. Это был большой облом, как выражался наш четвёртый помощник. Экипаж старался всю заработанную за рейс валюту сохранить именно до Санта-Круса, где отовариться можно было под самую завязку дешёвым «колониальным» товаром, в который входили японские зонтики, женские трусики, газовые платочки, мохер, синтетические пальто, бренди «Фундадор», отрезы гипюра, кофейные сервизы, радиоаппаратура и прочий отстой капиталистической индустрии. Капитан дал указание начальнику радиостанции каждые три часа давать в порт радиограммы прежнего содержания с добавлением запроса валюты для экипажа на полтора миллиона песет, а также питьевой воды, топлива и продуктов.

– Будем делать вид, что мы их не слышим, – добавил он. Экономика должна перевесить политику. Весь мир пронизан коммерцией. Они вряд ли откажутся от такого лакомого куска.

Мы знали, что имя нашего капитана было известно не только в Союзе. При заходах в аргентинские и бразильские порты портовое начальство обычно упрощало сложные таможенные процедуры, когда под запросными радиограммами значилось – Андржеевский. В 1972 году англичане, зная его послужной список, доверили ему без лоцмана подняться вверх по Темзе до самого центра города, развели Тауэр-Бридж и дали добро ошвартоваться у легендарного крейсера «Белфаст» – участника Арктических конвоев времён Второй Мировой. У нас была надежда, что и на этот раз всё получится, и наш красавец теплоход встанет у причала в Санта-Крусе. Уже на третий запрос береговая радиостанция острова не ответила. Это был хороший признак. Значит, на берегу задумались.

Думали там до самого нашего прибытия на внешний рейд, с которого наше судно хорошо проглядывалось с береговой черты острова. Мы подняли бело-красный флаг, означающий ожидание лоцмана. Стали ждать. Утро было раннее, подёрнутое лёгкой прохладной дымкой. Часам к шести пришло сообщение: «Даём добро на заход без лоцмана. Становитесь левым бортом к шестому причалу».

– Сработало! – удовлетворённо промолвил наш кеп. Бизнес он и на Канарских островах бизнес. Найти одного покупателя – уже удача. А здесь сразу полторы сотни. И все оптовые, – усмехнулся он. Кто ж от этого откажется?

Когда мы подошли к причалу, агент и таможенные власти уже ждали нас. Оказалось, что агент заранее привёз заказанную сумму, а это значило, что решение на наш заход было принято ещё вчера. Наверняка сыграл свою роль дипломатический пассаж капитана. Сразу после завтрака мы отдельными группами стали рассыпаться по знакомым улочкам южного островного города.

В первую очередь для рекогносцировки навестили так называемые индусские кварталы, где в маленьких магазинчиках торговали в основном выходцы из Индии. Некоторые из них сносно говорили по-русски. В первом же магазине нас встретили настороженно, долго приглядывались. Нас же в свою очередь удивили низкие цены на все товары по сравнению с ценами прошлого года, когда мы посещали эти же места. Это потом мы узнали, что слишком рано пришли за покупками: продавцов по своей внутренней горячей линии ещё не успели проинформировать о нашем появлении. Причём торговые кварталы Санта-Круса оповещались очень подробно: все узнавали и название судна, и страну его приписки, и количество членов экипажа, и общую сумма заказанных денег. Поэтому поначалу мы были для них полной неожиданностью, и индусы в некоторой растерянности, не понимая, кто мы и откуда, называли цены наверняка близкие к реальным.

– Нужно зайти в другой магазин, – предложил один из нашей группы, – может быть, там ещё дешевле.

В соседнем магазине при взаимном недоумении нам назвали те же цены. Мы зашли в третий магазин. По всей видимости, тут как раз и заработала горячая линия – один из продавцов только-только оторвался от телефона, и цены тут же преобразились: всё стало в полтора раза дороже. Никакие уговоры не действовали. Тогда инициатор захода в другой магазин выставил веский контраргумент, показывая пальцем на идущую под уклон улицу:

– Вот в том магазине всё дешевле!

Темнокожий хозяин в грязной чалме карминного цвета с сожалением и сочувствием посмотрел на говорящего и, взмахнув несколько раз кистью, будто отгоняя больную голодную птицу, проговорил на плохом русском:

– Дешефле? Ну, ити, покупай там.

Ещё пребывая в святой наивности, мы пошли обратно – туда, где дешевле. Однако там нас встретили, как новых незнакомцев, и никак не хотели вспоминать те цены, которые называли десять минут назад. Всё – процесс купли-продажи начался. И правила в этом процессе задавала местная торговая «мафия», юрисдикция которой, по всей вероятности, распространялась далеко за пределы самих торговых кварталов. Из многолетней практики торговцы знали, что мы всё равно потратим все деньги. Но ведь дураку понятно, что лучше продать меньше товара за большую цену, чем больше за меньшую. Законы рынка неумолимы. Расчёт был точен.

Наш электрик Коля в сердцах плюнул себе под ноги и произнёс сакраментальную фразу:

– Хрен я у них буду покупать!

– Хрена у них нет, – пошутил я.

– Нет, сегодня я буду пить пиво в кабачке на набережной. Пошли эти индусы со своим залежалым товаром к Браме с Вишной.

У нас вдруг тоже появилась потребность в пиве.

– Пошли! – согласились все.

И мы вчетвером пошли вниз по горбатому переулку, уставленному открывающимися для торговли магазинами и лавочками, и упёрлись в набережную с одиноко стоящими пальмами, под которыми приютились уютные забегаловки со столиками и барными стойками. Город пробуждался к жизни. Мы сидели, расслабленно вытянув ноги, потягивали из запотевших бутылок местный «Pilzner» и посматривали на проплывающие мимо катера и рыбацкие фелюги, на проезжающие мимо автомобили, на деловую умеренно суетливую жизнь местных торговых точек, выставляющих на тротуары гирлянды сувениров и множество разноцветных, привлекательных и ненужных вещей. Мы были чем-то похожи на престарелых мачо, выдубленных солнцем и также сидящих поодаль над своим дневным бренди и кофе и поглядывающих выцветшими, но мудрыми глазами на всё то, что наблюдали и мы. У нас была только разность в возрасте и индивидуальном опыте. Но в нас была ещё общая сопричастность к жизни и её видимым здесь и сейчас проявлениям. Через картину видимого мы приобщались к миру, к земле, к человеку, к Вселенной. Мы наблюдали жизнь, как пришельцы с родственной планеты, далёкие от мирских забот созданной здесь цивилизации. Пиво наполняло наши внутренности необходимой влагой, а окружающая действительность привносила некое равновесие в вечно мятущуюся душу. Как будто мы разглядывали картину неизвестного художника, написавшего далёкую экзотическую натуру, пейзаж наступающего дня, жанровую сцену на фоне потухшего вулкана Тейде.

– Разве это не чудо, – произнёс один из нас, – вода, запах океана, выжженные солнцем далёкие горы, чужая приветливая жизнь, свежее пиво и – никаких забот.

– Надо отдать должное нашему капитану, – добавил другой, – если бы не его уловка, шли бы мы сейчас, укаченные волнами Атлантики, в какой-нибудь заштатный европейский порт. Говорят, ещё до войны он сделал пять сквозных арктических рейсов по Северному морскому пути. Дважды пришлось вынужденно зимовать в Арктике на теплоходах «Моссовет» и «Петровский». А в сорок первом был мобилизован с теплохода «Старый большевик» и направлен на Белорусский фронт. Слава Богу, что его вовремя отозвали в школу командиров тральщиков Краснознаменного Балтийского флота. «Шоколадный» он капитан или нет, но моряк до мозга костей.

Отдать якорь (или Загадка русской души)

Стояли мы в капитальном ремонте долго. Все наши заграничные заработки ушли коту под хвост: морякам на пропой, жёнам на шмотки. Это только со стороны кажется, что у моряка вольготная и сытая жизнь. А на самом деле, что на берегу денег хватает только от получки до получки, что в море – от рейса до рейса. В море, правда, они не нужны, так как на всём готовом: и накормят, и оденут, и кино бесплатное покажут. А вот на берегу, ежели пересидишь больше положенного времени или на ремонт попадёшь, где от тощего рублёвого жалования ещё и тридцать процентов снимут, завоешь волком от скудности жизни.

Ремонт наш заканчивался, а долги только начинались. Жёны-то привыкли к инвалютным прибавкам. За них, собственно, и работали. На дневное жалование, составляющее у того же боцмана 65 копеек, – а это в переводе один американский доллар, – на Канарах, скажем, можно было приобрести один складной японский зонтик. Японские зонтики в те времена были в большом дефиците и стоили у нас от 30 до 40 рублей – треть месячного жалованья. Правда, таможенные ограничения не давали отовариваться в коммерческих масштабах. Всё ограничивалось пределами личной потребности. Но моряки народ дошлый, находили способы прятать лишнее в потаённых местах. Десять зонтиков удачно спрятал – вот тебе и мебельный гарнитур в комнату. Пять лишних нейлоновых пальтуганов привёз, укрыл от таможенного носа – жене мутоновая шуба. Лучшие порты для отоварки, где процветала беспошлинная торговля, были Лас-Пальмас на Канарских островах и Гибралтар. Моряки промеж себя называли их Лас-Пальтос и, соответственно, Гибралторг.

На ремонте же подобных способов заработать не было по природе, да и быть не могло, так как стояли мы не в Лас-Пальмасе и даже не в Монтевидео, где за две-три банки селёдки пряного посола можно было выменять шубу или женскую дублёнку, а в портовом городе Риге на лучшем в Союзе судоремонтном заводе ММФ. Всё, что было в заначках: зонтики, газовые платочки, плащи «болонья», мохер – всё было давно уже разнесено по комиссионкам и продано перекупщикам. Операция «Хрусталь» (сдача мешками стеклотары), которая проводилась регулярно примерно раз в две недели, не имела под собой основы, так как по укоренившемуся морскому поверью пивная и водочная стеклотара при безденежье сама собой не появляется. Боцман ходил недовольный и угрюмый. Срывался по пустякам. За случайно брошенный в ватервейс окурок давал такую выволочку – чертям тошно.

– Полностью теряется смысл существования, – говорил он, – денег нет, жена в другом городе, в бане три недели не был, вроде не в море, и в то же время не на берегу.

– Выйдем в рейс, всё уляжется, встанет на свои места, – успокаивал его подшкипер, – и смысл сразу появится, на суше его всё равно нет, как ни ищи. Здесь всё какое-то мельтешение, броуновское колоброжение, маята, а в море – свободное движение в пространстве, чистый ветер и звёзды, по которым путь выверен, и главное, нет этой повседневной бытовухи. Всё распределено, каждый делает своё дело, и в итоге – корабль движется. А в движении жизнь. Вот, поэтому-то в море мы живём, а здесь прозябаем.

– И валюту в море платят, – добавил баковый матрос.

Слушая этот разговор вполуха, к ним присоединился третий механик:

– Кому-то всё время денег не хватает: рублей, валюты, а они, к вашему сведению, под ногами валяются. Только порой лень нагнуться, поднять.

– И где же это они валяются? – усомнился боцман. – Сколько живу, один раз только трояк видел, и то за ниточку привязанный – дети баловались: нагнёшься, а он прыг и в сторону.

– Сегодня в конце рабочего дня приведу на борт крановщика, который наше судно обслуживает, – сообщил третий механик, – ему там с высоты больше видать, где трояки валяются, а где, может, и сотенные.

Действительно, после работы третий привёл на судно плотного, коренастого мужичка ленинского роста. Отвели его в боцманскую каюту. Боцман заварил грузинский чай, выставил банку со сгущёнкой.

– Чем богаты, – возгласил он, – указывая мозолистой ладонью на скудный стол.

Крановщик представился Гошей и, прихлёбывая пустой чай, сообщил, что может принять металлолом в любом количестве и с оплатой на месте. У него мол всё схвачено: и погрузка, и вывоз за территорию завода, и сдача в пункт приёма.

– Расценки у меня такие, – он выложил заранее заготовленный лист, вырванный из ученической тетради, – расчёт после взвешивания, не отходя от кассы.

Боцман глянул и заключил:

– Где ж я тебе достану металл? У нас всё к месту приварено и прилажено. Лишнего нет. А бронзовый кругляк, который у тебя самый дорогой в списке, «дед» в кормовую кладовку перетащил под замок. Так что, кругом голый васер. В крайнем случае, могу выделить свайку для клетнёвки концов и шкрябку для отбивания ржавчины. Но на этом не заработаешь. Даже на бутылку пива не хватит.

– Здесь нужно что-то потяжелее, – продолжал крановщик, – больше килограммов, больше денег. Сами понимаете. На предыдущем судне, например, мы отгрузили старый нерабочий компрессор. Тонна с хвостиком! Вот это была кунда!

– Потяжелее у нас будет только главный двигатель, – не то с иронией, не то с издёвкой проронил третий механик, – но без него в море не выйдешь, вручную винт не покрутишь.

– Тогда остаётся якорь, – подыграл ему баковый матрос, – тоже тяжёлый.

Все задумались.

– А что? – глядя в подволок, спокойным голосом произнёс боцман, – это предложение нужно хорошенько обдумать. Якоря и якорные цепи у нас сейчас выгружены, в цехе их уже отпескоструили и покрасили. Завтра всё это выложат на пирсе, мне останется только смычки отмаркеровать, и будем цепи в цепные ящики затаскивать и якоря в клюзы ставить. Вот здесь уже, Гоша, с тобой будем в одном тандеме работать: ты на кране, я на брашпиле.

– Работа привычная, – подтвердил Гоша, – но выгоды с неё я никакой не вижу. Только зарплата месячная капает и всё.

– Погодь, погодь со своей зарплатой. Она у тебя, кстати, не маленькая. Знаем, и до трёхсот иной месяц с премиальными доходит. А у меня с ремонтными вычетами 67 рублей 70 копеек. Не разгуляешься.

– Ну, вы в море своё наверстаете, – озвучил свою мысль крановщик Гоша.

– До моря ещё дожить надо. А вот якорь один мы, наверное, сможем оприходовать. Но только левый. Правый ни в коем случае трогать нельзя.

– А чем они отличаются? – в недоумении поднял брови баковый матрос.

– Ничем они не отличаются. Один две тонны кованого чугуна и другой столько же. Это вам не компрессор списанный, а классический якорь Холла. Без него ни один Регистр в море не выпустит. Наша задача сделать хороший муляж, а настоящий якорь сдать во Вторчермет.

– А вырученные деньги пропить, – с готовностью подключился баковый матрос.

– Ну, это кто во что горазд. Если удастся изготовить точную копию нашего якоря, то можно будет смело затягивать её в левый клюз. Левый якорь наш капитан никогда не отдаёт. Я с ним уже двадцать лет хожу. В любых ситуациях он становится только на правый. Левый для него не существует. Даже старается не упоминать о нём, считает плохой приметой. Моряки вообще народ суеверный, но наш кеп – случай особый. Весь экипаж уже знает, что с трапа на палубу нужно ступать только правой ногой, свистеть – упаси Господи, показывать пальцем на проходящее судно – верх морского бескультурья, женщина на борту – несчастья не избежать, уронить швабру за борт – к большой беде и так далее.

– В понедельник и тринадцатого числа выход в рейс практически исключён, – добавил третий, – всегда найдёт причину дождаться следующего дня.

– Вот-вот, поэтому, если наш доблестный «колобаха» выстругает нам деревянный якорь, и для большей убедительности мы покрасим его чернью, то будет он стоять на своём месте до самого списания судна в утиль. А судну уже двадцать семь стукнуло. Ходить ему ещё года три, максимум пять, больше торговые суда, как правило, не живут. А наш капитан как раз решил на нём до пенсии доходить. Так что вариант беспроигрышный. Никто не догадается о замене. Воспользоваться им всё равно не придётся.

– Так кто ж тебе трёхметровый якорь выстругает? – изумился крановщик. – Это ж уму непостижимо.

– Это твоему уму непостижимо, а наш судовой плотник Предыбайло Адам Моисеевич не такое может. Он в своё время в Кижах реставрацией Преображенской церкви занимался. Там всё «в шип» сделано, ни одного гвоздя. Ему якорь сварганить – плёвое дело. Только не говорите для чего. Я ему задание дам, он и спрашивать не будет: надо, значит, надо. Семён, – обратился боцман к баковому матросу, – зови сюда «колобаху».

Когда Семён привёл «колобаху» Предыбайло, боцман сразу предложил чаю.

– Чаю? – переспросил Адам Моисеевич, – это мы завсегда. Без чая-то, что за жисть?

– Моисеич, – начал боцман, – такое дело намечается: надо якорь из дерева собрать, макет, так сказать. Но только точь-в-точь, как наш. Смогёшь?

– А чего ж не смочь? – прихлёбывая грузинский чай, отозвался Предыбайло, – мне только материал соответствующий дай, я тебе не то что якорь, Эйфелеву башню из дерева повторю. Одним топором срублю без единого гвоздочка.

– От! Это мне и надо, Моисеич. Возьмёшь в подшкиперской аварийные брусья – матерьял объёмный, – и руби себе на здоровье. Желательно, чтоб к завтрашнему дню готово было.

– Ну, ночи мне хватит, – ответил искушённый в плотницком деле Адам Моисеевич.

– Ночь лучшее время для такого дела, а я тебе в помощники Семёна дам. Он и стружку соберёт, и с крановщиком договорится, чтоб подцепить его, когда нужно, и вертлюг вставит. Размеры будешь снимать? – спросил напоследок боцман, доставая из кармана рулетку.

– У меня все размеры в голове, – сказал на это «колобаха» Предыбайло, – мне стоит один раз на вещь посмотреть, и я в дереве её один к одному выстругаю. Неважно якорь это или ещё что-то.

К утру, действительно, якорь был готов. А баковый матрос Семён успел его даже кузбасс-лаком закатать.

– Ну, Адам Моисеевич, ты у нас не плотник, а настоящий скульптор с большой русской душой, – заключил боцман, – похож, не отличишь. Иди отдыхай. С меня бутылка.

– Водку не пью отродясь, – ответил на это деревянных дел мастер, – а вот кефир с удовольствием, лучшая для меня затея.

– Тогда на эти деньги я тебе кефир и подарю. Десять пол-литровых бутылок получится.

Якорь выгрузили на причал, днём из цеха подтащили цепи. Гоша на своём кране марки GANZ работал в тот день особенно красиво и чётко. Всё было сделано по уговору. Настоящий якорь – в утиль, самодельный – на штатное место в левый клюз. Крановщик получил свои комиссионные, команда «заговорщиков» – нигде не учтённую тринадцатую зарплату, которую поделили по братски, а «колобаха» – обещанные десять бутылок ацидофилина. Вечером новый якорь, как следует, обмыли и стали готовиться к рейсу. А третий механик всё время ходил за боцманом и назидательно напоминал:

– Говорил же тебе, что деньги на земле валяются. Просто нужно чаще под ноги глядеть и успевать нагибаться. Смотришь, и семья с голоду не опухнет.

– Да, да, – отзывался боцман, – теперь верю. Главное, чтоб зрение в этом плане не притупилось. Ремонт успешно завершался.

Рейс у нас был не длинный. Два месяца мы блуждали по Европам, потом зашли в большой английский порт Кардифф в Бристольском заливе, а далее, пересекши довольно широкий пролив Святого Георга, со стороны Кельтского моря зашли в просторное устье реки Барроу. Это графство Уэксфорд на юго-востоке Ирландии. Устье быстро сужалось, и в районе Ватер-форда нам пришлось взять на борт ирландского лоцмана. Конечной точкой для нас был небольшой городок Нью-Росс. Дальше морские суда уже не заходили: берега сужались, фарватер мелел. Да и в Нью-Росс можно было попасть только по большой воде, когда океанский прилив поднимал собою мутные артерии многочисленных рек Ирландии до уровня, достаточного для прохождения судов малого и среднего тоннажа. К таким рекам относилась и Барроу, по которой мы шли средними ходами, красиво вписываясь во все её причудливые изгибы.

При подходе к порту назначения лоцман предупредил, что река в районе Нью-Росса довольно узкая, будем разворачиваться на 180 градусов через якорь и становиться к пирсу правым бортом. Значит, в нужном месте нужно будет бросить левый якорь и, застопорив якорь-цепь, разворачиваться, используя силу приливного течения. Капитан, услышав про левый якорь, так высоко поднял брови, что его служебная мица переместилась на затылок.

– А нельзя ли развернуться через правый якорь? – веско спросил он. – У нас рабочий якорь именно правый. А левый резервный, отдаём только в крайних случаях.

Он подошёл к старпому, который тоже находился на мостике, и сказал ему в сердцах, нервически качая головой:

– Ну, как ему объяснишь, что левый якорь отдают только идиоты? Я двадцать лет на этом пароходе и всегда пользовался только правым. Левый – плохая примета. Разве ирландец сможет это понять? Боюсь, плохо это кончится.

Наконец, поравнявшись с нужным причалом, лоцман отдал команду застопорить машину, переложить руль лево на борт и сбросить левый якорь на длину одной смычки.

Поскольку по морской субординации за лоцманом всегда остаётся последнее слово и его командам должны неукоснительно подчиняться, капитан поставил машину на «стоп» и с видимой досадой просипел в микрофон внутрисудовой связи:

– Отдать левый якорь!..

Боцман в это время стоял на баке у брашпиля в ожидании ослабить правый ленточный тормоз и, услышав команду, не поверил своим ушам.

– Что за комиссия, Создатель? – взмолился он. В кои веки мы отдавали левый якорь? Это же катастрофа?

Баковый матрос Семён, зная все тонкости якорных пертурбаций, аж присел на корточки и, сжав голову руками, произнёс сквозь зубы:

– Что ж теперь будет, Господи?!

– А что будет, то и будет, – в отчаянии произнёс боцман, – видно, так лоцман велит.

Он перешёл к левому якорю, ослабил ленточный тормоз и стал ждать. Поскольку якорь большого веса не имел, то долго стоял в клюзе задумавшись, но потом всё-таки стал медленно сползать в воду. Сначала по инерции он погрузился до самого вертлюга, а потом благополучно всплыл и лежал на воде, как купальщик, отдыхающий на спине. Боцман, как и положено, доложил по переговорному устройству:

– Мостик, мостик, якорь отдан, но тонуть не хочет! Как поняли?

Капитан поправил мицу на голове и удовлетворённо произнёс:

– Та-а-ак! Я ж предупреждал! Говорил же – плохая примета! Вот она и сбылась тут же, Иван Петрович!

Обстановка стала критической, лоцман стоял в явном мускульном ступоре, часто хлопал глазами и раздувал ноздри, как беговая лошадь. За всю свою многолетнюю деятельность ничего подобного он не видел. Капитан понял: ещё минута и наш пароход снесёт причал. Он подбежал к рулевому, переложил руль на другой борт, поставил ручку управления главным на полный назад и приказал старпому:

– Кричи на бак – отдать правый якорь!

На этот раз якорь с шумом ушёл в воду, и судно стало разворачиваться по оси якорной цепи, как стрелка на циферблате. Ошвартовались к пирсу в одно касание.

– Вот так сразу надо было! – заметил капитан лоцману.

Лоцман, ещё не до конца отошедший от шока, только и сказал на прощанье:

– Считайте, что я ничего не видел. Разбирайтесь тут сами, почему у вас якоря плавают.

Когда капитан позвал к себе боцмана для разъяснений, тот честно признался:

– Необъяснимо всё это, Пётр Сергеевич. Как русская душа загадка, так и всё, что творится вокруг неё, тоже есть загадка и недоумение.

Tomorrow

В 70-е годы стали мы часто захаживать на западный берег африканского континента. Заходы были весьма экзотические. И самое интересное, что куда бы мы ни попадали, – будь то Дакар, Монровия, Сьерра-Леоне или Пуэнт-Нуар, – всюду происходили какие-либо приключения или просто мелкие, а то и крупные, недоразумения, которые обязательно оставляли неизгладимый след в памяти.

Одно из таких недоразумений, которое можно отнести к разряду средних, произошло на внутреннем рейде столицы Сьерра-Леоне, что в переводе с французского означает Львиная Гора. Мы стояли в ожидании причала в глубокой бухте, в которой отражались обступившие её зелёные холмы Африки, похожие больше на горы. Поэтому и вода в бухте казалась зелёной, а вернее – иссиня-зелёной. По этой прекрасной тёмной поверхности ходили, пересекаясь под разными углами, узкие африканские пироги. Пироги эти были классическим образцом долбёжного искусства, т. е. выдолблены из цельного куска дерева, к которому для пущей остойчивости привязывался на поперечных шестах вынесенный вдоль борта плавучий балансир – вторая, но гораздо меньшая пирога, являющаяся противовесом первой и препятствующая случайному переворачиванию. Всё сооружение напоминало своеобразный катамаран, на котором, наверняка, местные жители выходили и в прибрежную зону океана.

Одна из пирог направилась в нашу сторону и подъехала к самому борту. На корме сидел пожилой сьерралеонец с веслом-лопатой и, задрав голову вверх и открыв от удивления рот, разглядывал наш современный научный лайнер, как некую диковину. На носу, ничем не отличавшемся от кормы, притулился более молодой, но менее любознательный соплеменник с веслом поменьше и с совершенно потрясающей копной чёрных мелко завитых волос, скорее напоминающих плотно сваленную шерсть. Оба были худы и ребристы. Вся пирога была завалена «колониальным» товаром. В середине горой свешивались чуть не до самой воды связки бананов весьма непрезентабельного вида, рядом можно было видеть такие же горки не известных нам корнеплодов, всяческой зелени, папайи, манго. Отдельно лежали изделия из кожи и шкур местных животных: дамские сумки, разнокалиберные тамтамы, цилиндрические пеналы (наверное, для стрел), длинные бичи с ручками из тугих сложных узлов. Ближе к кормчему сидела группа мартышек, связанных между собой хвостами (по-видимому, для того, чтобы не разбежались). Рядом были свалены чучела небольших крокодилов с разинутой пастью. А у молодого африканца в ногах стояла большая плетёная клетка с красивым многоцветным попугаем.

Конечно, хотелось бы увезти какой-нибудь из этих африканских сувениров, но денег на руках у нас не было, а на адекватный натуральный обмен у нас не хватало воображения. Впоследствии оказалось, что для обмена принималось всё, вплоть до старых нестираных носков. Пирога подплыла под иллюминатор нашей каюты, и в него просунулась голова пожилого лодочника.

– Good day[27], – сказал он, обнажая сразу два ряда белоснежных зубов.

– Смотри, – обратил я внимание моего соседа по каюте Гены Желтякова, – они, кажется, по-аглицки могут.

– Want do you want?[28] – спросил я на всякий случай.

– Goods, fruits, monkeys, crocodiles – only for you[29], – c той же улыбкой ответила голова в иллюминаторе.

– Спроси, сколько стоит обезьяна, – поинтересовался Гена.

Лодочник каким-то образом угадал желание моего соседа и, просигналив ладошкой с растопыренными пальцами три раза, сообщил:

– Only 15 dollars. Very chip![30]

– Not money[31], – поделился я нашими проблемами.

Чёрная голова с толстыми губами, прокрутив по кругу выпуклыми глазными яблоками, с недоверием оглядела нашу каюту.

– Change?[32], – коротко произнесла голова.

– Это другое дело, – сказал я и вынул из рундука выданную накануне новую робу ядовито-зелёного цвета.

Роба мне не нравилась и была для меня лишней, поскольку старая служила мне не хуже. Для начала я протянул ему брюки.

– Good trousers[33], – похвалил я свой товар.

Лодочник взял штаны, вытащил наружу и, растянув в поясе, долго смотрел сквозь них, пытаясь, наверное, увидеть загороженное ими солнце. Самое неприятное в этих действиях было то, что наш торг могли увидеть с других палуб судна, – стоило только взглянуть кому-нибудь вдоль борта, – и донести первому помощнику, если он сам уже не наблюдал в это время за действиями непрошеных гостей. Но хозяину пироги, по-видимому, бояться было нечего, поэтому он был нетороплив и очень обстоятелен. А что такое помполит, или первый помощник, он даже в кошмарном сне не мог представить. Опять просунув голову в иллюминатор, он указал на куртку и подёргал бровями:

– Komplekt, I take.[34]

– Э, нет, – возразил я, – сначала давай обезьяну или крокодила, а потом уже будем говорить о комплекте.

Лодочник каким-то образом понял мои требования без перевода и с видимым неудовольствием стал перебирать предметы народных ремёсел. Он вялой рукой выудил рога местного буйвола, прикреплённые к небольшой костяной плошке, отдалённо напоминающей контур головы быка. Я понял, что это была плата за штаны от моей казённой робы. Так он их оценил. Торговаться я не стал. Время было дорого. Если пирогу кто-то видел у борта, номер нашей каюты можно было вычислить. Мы просто не знали, что в этот момент к судну подошли другие торговцы, и с обоих бортов вёлся активный обмен товарами, способствующий укреплению экономики небольшой африканской страны. Мой сосед Гена уже приготовил на обмен фирменную белую тропическую рубашку с накладными погончиками и, нетерпеливо топчась на месте, ждал своей очереди.

– Давай скорее, – торопил он, – а то сейчас кто-нибудь ворвётся в каюту – и хана всему бизнесу.

Чернокожий лодочник не знал, конечно, всех тонкостей нашего быта, но он, по-видимому, догадался, что мы по каким-то причинам находимся в невыгодном и скованном положении, стал тянуть резину, приглядываться к нам, но глаз на мою зелёную куртку (явное приложение к только что полученным штанам) положил. Я потряс курткой.

– Давай крокодила, – затребовал я, – такого же зелёного.

– Let’s looking shirt[35], – протянул руку афрокоммерсант.

– Сначала просовывай сюда крокодила, а потом получишь куртку.

С этими прохиндеями от бизнеса нужно держать ухо востро, это я знал и по Дакару, и по Монровии. Облапошат в два счёта.

– Crocodile 15 dollars, shirt 3 dollars[36], – сообщил он, – not same.

– Хитроман! Ну, давай – что у тебя там есть на три доллара?

Я уже понял, что можно говорить и на русском, он всё равно каким-то образом понимал. В результате я получил от него дамскую кожаную сумку, отделанную мехом антилопы. Сумка была так себе – с запашком от некачественной выделки, но выбирать не приходилось. Хозяином положения был африканец. Он быстро это уразумел. Настала очередь Гены, и он тут же, не раздумывая и ничего не спрашивая, сунул ему заготовленную рубашку от выданной на судне тропической униформы. Негр долго тряс рубашкой перед глазами, а потом решил примерить на себя, благо, его торс был совершенно голым. От нервного напряжения Гена мелко подпрыгивал на двух ногах, как через скакалку.

– Настоящий разэмбай! – всё время повторял он. – Сейчас «помпа» застукает, тогда мне не то, что крокодила, визы будет не видать.

Лодочник надел на себя белую форменную рубаху, взял весло и, оттолкнувшись от борта, голосом медиума произнёс:

– Тomorrow, my young friend, tomorrow.[37]

– Куда туморроу?! – крикнул вслед Гена, – а рога?

А я мысленно добавил: «Рога тебе может наставить только жена». – Tomorrow, – махал рукой лодочник.

Гена боялся высовываться наружу, чтобы не обозначить себя. В круглом абрисе иллюминатора он только и мог видеть медленно удаляющегося аборигена в его недавно выстиранной и хорошо отутюженной рубашке.

– Нет, ну каков разэмбай!? Ты видел таких?

– Ещё не таких видел, – успокоил я его. Васю из Сенегала помнишь?

– Помню, конечно.

– Ну, тогда чего тут удивляться. Этот тоже, наверное, местный Вася. Только уже из Сьерра-Леоне. Помельче, конечно, сошка. Но тоже не дурак. Он же наверняка во Фритауне живёт. А Фритаун в переводе означает Свободный Город. И люди в нём должны быть тоже свободны. Что хотят, то и делают. А нам остаётся только ждать завтра, то бишь, – туморроу. Тогда, может быть, и мы заживём такой же свободной и вольготной жизнью.

И так оно и случилось ровно через двадцать лет. И мы все очень хорошо прочувствовали эту свободу на собственной шкуре.

Лапы точить не яблоки мочить

К нам на пароход прислали курсантов из ЛАУ. Когда говорили «лау», все знали, что это Ленинградское Арктическое училище, находящееся в Стрельне в бывшем Константиновском дворце (сейчас это загородная резиденция российского президента). Там готовили специалистов не только для районов Арктики, но и плавсостав для советского торгового флота.

Перво-наперво курсантов проверяли на «вшивость» – давали им поручение с уже известным флотским приколом: или сходить на клотик за паром (при этом для начала у кочегара нужно было выпросить для этого пару мешков), или принести от механика пол-литра «шайзы» для заделки трещин в корпусе (иначе до порта назначения не дойдём – протечём и потонем), или заточить напильником лапы у резервного якоря. Последний прикол пользовался особенной популярностью у боцманов. Поэтому наш боцман Миша Греков, особенно не ломая голову, послал двух наших практикантов, будущих штурманов, запиливать концы якорных лап. Эти лапы смутно напоминали стреловидный наконечник Нептунова трезубца и как бы сами напрашивались, чтобы их заточили. Для этих целей боцман выбрал старые стёртые напильники и, вручив их молодым зелёным курсантам, веско наказал:

– Точить до состояния лезвия бритвы. А то в последнее время якоря что-то стали плохо грунт цеплять.

Боцман подвёл салаг к резервному якорю, принайтовленному на главной палубе к лобовой надстройке, и провёл пальцем по лапам:

– Совсем затупились. Это от сырости. Точите, ребята. Это вам первое флотское задание. Чтоб на всю жизнь запомнили. На флоте зряшной работы не бывает. Ты давай на левую лапу, а ты, – и он вдавил рабочим заскорузлым пальцем блестящую пуговицу на бушлате молодого курсанта, – на правую. Кто быстрей заточит, получит от меня приз. И запомните – лапы точить – это вам не яблоки мочить.

С этими словами боцман удалился, слегка пританцовывая и насвистывая «Вихри враждебные веют над нами». Наши курсанты, ни сном ни духом не ведая о том, что данная им работа является классическим морским приколом, приступили к заточке массивных якорных лап. Курсант Коля подсел на левую, а курсант Толя, соответственно, на правую лапу. Тупые напильники только царапали толстый слой краски, напластования которой можно было сравнить с годичными кольцами дерева. Славному пароходу исполнилось, слава Богу, 25 лет.

– Чтобы добраться до железа, тут не напильник нужен, – предположил Коля, – а топор.

Толя поднял голову наверх и увидел рядом с резервным якорем пожарный щит, на котором как раз и висел топор с длинным красным топорищем. Взяв его в руки, он стал скалывать с якоря сухую чешую старого сурика, черни и Кузбасс-лака. В это время мимо проходил матрос-рулевой Г. Был он из поволжских немцев. Увидев сцену рубки якоря пожарным топором, он остановился и, открыв от изумления рот и слегка присев, стал наблюдать за процессом. Толя от старания высунул язык и явно был в ударе.

– Это за что ты его так? – спросил старый опытный матрос Г.

– Боцман задание дал заточить лапы, – стал пояснять курсант Коля, – а мы инициативу проявили: сначала краску решили сбить, а потом уже можно и напильником работать.

– Ах, вот оно в чём дело! – сообразил, наконец, Г. – Так я вам тогда посоветую шлифмашинку взять. Там абразивный камень в два счёта заточит вам лапы так, что бриться ими можно будет. А напильниками – это вам до утра пилить. Боцман, бедолага, всё по старинке привык. Я вам сейчас всё настрою.

Они с Колей сходили в подшкиперскую, принесли ручную пневмомашинку, подсоединили шланг к разъёму сжатого воздуха, и Г. показал, как надо запиливать. Бешено вертящийся круг стачивал железо прямо на глазах, только искры летели. Коля в один присест запилил под острый клин левую лапу, а Толя – правую.

– Вот, это настоящая флотская работа, – заключил Г., – а то – топором по якорю. Некультурно как-то. Только не говорите боцману, даже под пытками, что воспользовались техникой. Он это страшно не любит. Воспитан на старых традициях. Нововведения не выносит.

Боцман в это время лежал на диване в кают-компании и в полной нирване внимал эстрадной певице Майе Кристалинской, которая с экрана телевизора пела ему лирическую и задушевную песню про любовь: «Может, ты на свете лучше всех, только это сразу не поймёшь…» И когда курсант Толя доложил ему о проделанной работе, он понял, что теперь разыгрывают именно его. Но кто? – Зелёный курсант!

– Так, говоришь, заточили лапы? Напильниками? За, – он посмотрел на свои трофейные наручные часы, – час и двадцать минут? Ну, если это так, – произнёс он, кривя рот в саркастической полуулыбке, – тогда завтра на меня наденут погоны генералиссимуса, не сойти мне с этого места. Ладно, пошутковались и будя. Идите в кубрик, отдыхайте. Завтра работы невпроворот. Боцман потянулся на диване и уже вслед ушедшим курсантам миролюбиво пробубнил:

– Ушлые ребята. Лапы они заточили. А что, собственно, они имели в виду? – на челе боцмана появилась озабоченность, и голос Кристалинской стал заслоняться пока ещё неопределёнными подозрениями.

Эти подозрения усилились, когда в кают-компанию ввалился третий помощник в форменном кителе с разодранным правым рукавом.

– Боцман! Какого хрена ты тут лежишь?! Ты знаешь, что какой-то мудрозвон заточил лапы на резервном якоре так, что хоть пожалте бриться. Я, вот, рукавом случайно задел, теперь китель – на выброс. Ты хоть знаешь, что у тебя на судне делается?!

У боцмана медленно, но уверенно стала разглаживаться кожа на лице, а глаза приобрели состояние дутых оловянных пуговиц. Он вскочил с дивана и кинулся на палубу. Проведя пальцем по заточенной лапе и убедившись в полной правдоподобности сотворённого, он медленно произнёс:

– Точно, быть мне завтра генералиссимусом…

На следующий день намечался выход судна в рейс. До капитана дошли все подробности истории с резервным якорем, и он вызвал к себе курсантов.

– То, что вы выполняли приказание боцмана, я не сомневаюсь и за такую работу могу объявить даже благодарность. Но скажите честно, чем вы затачивали лапы?

– Боцман дал нам только напильники, – честно признались курсанты.

Капитан долго молчал и курсант Коля добавил:

– Мой дед работал слесарем на Путиловском заводе. Так он напильником форму танкам придавал, спиливал броню, как рубанком состругивал. Так что передалось по наследству. Это у нас потомственное.

– Ну, ну, – только и сказал капитан.

Боцману он всё-таки объявил строгий выговор за порчу судового оборудования. А сам боцман долго не мог прийти в себя. За всю его многолетнюю службу так его ещё никто не разыгрывал. И главное – кто? Курсантишки неотёсанные. Но чувствовалась за всем этим ещё чья-то рука.

Увидеть Париж и не умереть

– Вы в этом году не были в Париже?

– Нет, в этом году мы не были в Берлине, а в Париже мы не были в прошлом году.

Из светского разговора

В середине семидесятых зашли мы во французский порт Гавр. Наш белоснежный красавец-теплоход «Профессор Визе» впечатлил гавровцев. А мы жаждали впечатлиться Парижем, который отстоял от нас всего-то в тридцати лье. Ближе к нему по морю и не подойти. Париж! Кто в те времена мог похвастать, что стоял под Эйфелевой башней, прогуливался по Елисейским полям и видел своими глазами Триумфальную арку. Про Лувр я уж и не говорю.

В те жуткие застойные времена зарплата моряка складывалась из основной ставки в рублях и инвалютной добавки, которая в среднем равнялась одному доллару США в сутки. При тех ценах и соотношениях к денежному довольствию это было немало. Помимо всего на экипаж выделялись ещё культмассовые деньги по две валютные копейки на человека в день. При ста пятидесяти членах экипажа за трёхмесячный рейс набиралась хорошая сумма. Но деньги эти были целевыми и тратились исключительно на экскурсии, кино и другие культурные мероприятия. Заход у нас был последним, и решили мы, чтобы не пропадал этот весомый безналичный капитал, спустить всё на Париж. Однако экскурсионный автобус стоил дороже, и первый помощник капитана предложил каждому жаждущему Парижа скинуться ещё по двадцать франков, чтобы полностью оплатить поездку. Иначе век Парижа не видать.

Однако, наш новый моторист Володя Кудрявцев (фамилия невыдуманная) наотрез отказался возмещать капиталистам стоимость поездки:

– Чего я там не видел? У них всё везде одинаково. Двадцать франков! Я на эти деньги кожаные перчатки себе куплю. Вчера на витрине видел – ровно двадцать. Так это ж вещь. Руки хоть греет. А Париж что? Увидел и забыл. Ни душе, ни сердцу.

Подумаешь – я в Париже! Добираться до него только три часа. Всю задницу себе в автобусе отсидишь. Мне и здесь, в Гавре, неплохо дышится.

Многие смотрели на него с сочувствием, особенно наша научная половина экипажа. Надо же, так опроститься, что даже Париж ему не нужен. Все скинулись по двадцать франков и поехали.

Поздно вечером автобусы вернулись, подъехали к борту. Мы, усталые, но опариженные, стали подниматься по парадному трапу, где наверху нас встречал Володя Кудрявцев. Он держал руки вверх, как Юрий Гагарин перед стартом, и покручивал ладонями в чёрных блестящих перчатках:

– Ну, как, парижаны? – со злорадной ехидцей в голосе вопрошал он, – навидались достопримечательностей? Эйфелева башня на месте? А я вот, простой человек, перчаточки себе кожаные отхватил, и очень доволен этим обстоятельством. И режим не нарушал: обед, адмиральский час, ужин, всё вовремя. А вы, небось, всухомятку? Ну, да, Париж стоит не только мессы, но и язвы, – язвил он.

– Чего-то не похожа твоя перчатка на кожаную, – заключил подошедший к нему Коля Макаров – курсант Высшего Мореходного училища им. Макарова, который проходил у нас морскую практику, – кожа так не блестит.

– Как это не похожа?! Я ж в магазине ещё спросил: «Кожа?» А мне продавщица: «Уи, уи – кожа, кожа».

– Так это проверить можно в два счёта. Кожа от огня не куксится, – и Коля чиркнул своим американским примусом-зажигалкой, – подставляй свою кожу под огонь, раз уверен.

Володя, не раздумывая, накрыл ладошкой пламя, и перчатка сразу задымилась. Отдёрнув руку, он взял ноту ля и, заголосив на ней, стал махать кистью в дымящейся перчатке, как раненая птица крылом. Наконец, приложив её к деревянному планширу, прервал пение и с трудом стащил французскую перчатку с руки. Она так и осталась прилипшей к лакированному планширу. На ладони красовался свежий пунцовый ожог.

– Бляха-муха! Ты чего натворил?! – уже на более низкой ноте запел Володя.

Коля Макаров подошёл к прилипшей перчатке, с силой оторвал её от планшира и, увидев в ней большую прожжённую дыру, заключил тоном знатока:

– Нет, это не кожа, клянусь Великой Французской Революцией.

Когда в мед блоке наш док накладывал повязку на поражённый участок, Володя морщился от боли и повторял:

– На хрена мне сдались эти перчатки? Лучше бы в Париж поехал. По Елисейским полям погулял бы, на парижских тёлок хоть одним глазком бы взглянул. Говорят – ого-го, бабцы! А?

– Ну, что – Елисейские поля, – отвечал на это доктор. Был я там сегодня. Кафе, бары, огни, богемная прослойка, разбавленная мелкими буржуа и гнилой аристократией, сидит за столиками, тянет пиво, пьёт кофе мелкими глотками, гложет лобстеры. А я среди всего этого, как дерьмо в проруби. Приткнуться даже некуда. Я себе лучше на эти двадцать франков купил бы… нет, не перчатки, конечно, а курительную трубку из настоящего бриара. В витрине вчера видел. Ровно двадцать. Дымил бы сейчас «Кланом». Одно удовольствие. А увидеть Париж и не умереть, значит не стоит он того, чтобы на него смотреть.

Яхта

Шёл 1974 год от Рождества Христова. Мы пересекали штормовой Бискай и приближались к месту встречи с флагманом – научно-исследовательским судном «Профессор Визе». Сильный северо-восточный ветер не привносил тепла в наступившее лето, он срывал мелкую водяную пыль с бегущих крутых волн, наполнял воздух влагой и напрягал атмосферу статикой небесного электричества. Создавалось впечатление, что ударили по туго натянутой струне какого-то большого вселенского инструмента, и струна эта, войдя в резонанс, бесконечно звучит в окружающем нас пространстве.

Редко удаётся проскочить этот залив, чтобы тебя не зацепило хотя бы краем проходящего циклона. И конец июня не был исключением: нас валяло в изгибах серо-голубой воды, рваные стремительные облака под стать океаническим валам неслись в том же направлении в размытую ветрами даль, чтобы слиться с потоками встречных течений, ослабеть или, наоборот, – усилиться, завернувшись в спирали разрушительных торнадо.

Неспокойное это место, продувное, любое для вольных ветров. Кильватерный след за кормой, образованный двумя работающими гребными винтами, быстро таял и исчезал в беснующейся водной стихии.

Я стоял на шлюпочной палубе, держась за ограждающие борт релинги, и любовался представшей передо мной картиной. Моё внимание привлекла одинокая двухмачтовая яхта, лежащая в глубоком дрейфе, без парусов и, очевидно, совершенно неуправляемая. Она сильно кренилась на крутой волне, и иногда казалось, что верхушки мачт вот-вот коснутся того или иного гребня. Яхта дрейфовала по ветру милях в двух от нас, не больше, и, когда мы оказались на траверзе, я понял, что наши судоводители её не заметили. Я решил подняться и показать яхту.

На ходовом мостике находился капитан и третий помощник. У рулевой колонки стоял вахтенный матрос, направляя судно на показавшийся вдали флагман.

– Иммануил Николаевич, – обратился я к капитану, – по правому борту яхта. Похоже, неуправляемая.

На моё сообщение капитан отреагировал замечанием штурману, чтобы тот внимательнее следил за обстановкой, а сам вышел на правое крыло мостика и долго смотрел в бинокль на дрейфующую яхту. После небольшого раздумья он как бы для собственного успокоения сказал:

– Под мотором идёт…

Но в его словах и интонации не было уверенности, а больше проскальзывало лёгкое раздражение оттого, что праздный наблюдатель отвлёк его от дела и вмешался в непреложный ход вещей. Напрасно я ждал команды: «Руль право на борт, держать на дрейфующий объект». Мы все прекрасно понимали, что при такой волне различить след слабосильного мотора с двухмильного расстояния невозможно даже в морской бинокль.

Наш курс остался прежним. Наверное, разворачиваться на виду у флагмана считалось неприличным. Мы вовремя подошли к месту нашего рандеву.

Яхта скрылась из поля зрения, и больше о ней никто не вспоминал, а у меня появилось чувство досады и какой-то глубинной вины. Конечно, я не мог приказать капитану изменить курс, подойти к яхте, выяснить обстановку, при необходимости помочь экипажу, если таковой вообще имелся на её борту. Действительно, случай мог быть вполне тривиальным: или экипаж просто штормовался, предоставив своё судно стихии, или яхту элементарно сорвало с якорной стоянки какого-нибудь прибрежного порта и, она свободно дрейфовала по воле ветра и волн.

Но в любом случае, осадок от этого случая у меня до сих остался. И осадок этот имеет привкус горечи, чего-то не до конца сделанного и свершённого, что должно быть обязательно сделано и свершено.

Примечания

1

Золото, золото. Всего две с половиной тысячи. Это недорого для чистого золота (англ.).

2

Не понимаю. Сколько вы предлагаете? (англ.)

3

Мерзавцем» или «мерзавчиком» в те далёкие времена называли всегда быстро раскупаемую бутылку водки ёмкостью 250 граммов.

4

Одна тысяча. Только одна тысяча за чистое золото (англ.).

5

Первое в мире благополучное приводнение пассажирского авиалайнера в августе 1963 года.

6

У советских людей не бывает проблем, потому что у нас есть идея, и мы верим в неё.

7

О! Это замечательно! Пойдём на корабль.

8

Я жду вас здесь. Цена остаётся прежней.

9

Только для вас! Триста.

10

Триста – это очень дёшево

11

Это не хорошо! Моя вещь стоит гораздо дороже.

12

Я даю только эту сумму. Больше у меня нет. И мне не нужна ваша вещь.

13

Хорошо! Только для Вас.

14

Школа морского обучения

15

МАЗ – тяжёлый пятитонный грузовик Московского Автомобильного завода с очень шумным выхлопом.

16

Добро пожаловать на наше пиратское судно (англ.).

17

паспорта моряков

18

Это мой документ. Его выдал такой же сумасшедший, как ты. Ты не имеешь права держать меня в этой вонючей зоне. Мне нужно срочно на моё судно (англ.).

19

БМРТ – Большой морской рыболовный траулер.

20

Особые места на промысловой палубе (в основном по бортам, ближе к корме), куда распределяют излишки улова, которые должны пойти на последующую обработку.

21

Деревянная доска на длинной палке для заталкивания рыбы по «карманам» и в бункера.

22

Обработка (обезглавливание, потрошение) рыбы при помощи шкерочного ножа.

23

Центрально-восточная Атлантика.

24

Сама болезнь – это лекарство природы (лат.)

25

аббревиатура СРТ – средний рыболовный траулер.

26

подволок – потолок или палуба над головой.

27

Нет денег.

28

Что тебе нужно?

29

Вещи, фрукты, обезьяны, крокодилы.

30

Только 15 долларов. Очень дёшево.

31

Нет денег.

32

обмен?

33

Хорошие брюки.

34

Комплект, я беру.

35

давай досмотрим куртку.

36

крокодил 15 долларов, куртка 3 доллара, не подходит.

37

Завтра, мой юный друг, завтра.

Content

Сергей Воробьёв
Отдать якорь. Рассказы и мифы

Вася из Сенегала

Боб & Кэтти

Буферная зона

Волонтёр невидимого фронта

Лисы из монтевидео

На Джорджес-банке (Рассказ тралмастера)

Пересекая Тропик Рака

Нико (Запахи Греции)

Дважды крещёный (Рассказ «деда»)

Суматоха во фреоне

Дверь

Форс-мажорные обстоятельства

Боевая тревога по всему флоту

Беретта

Погружение в Египет

Матрос-полковник

Сюрпризы «шоколадного» капитана Трилогия

I. Купание между Африкой и Южной Америкой

II. Освоение дрейфующих айсбергов

III. Добро на заход

Отдать якорь (или Загадка русской души)

Tomorrow

Лапы точить не яблоки мочить

Увидеть Париж и не умереть

Яхта

Примечания