Яна Лехчина

Лихо. Медь и мёд

Не буди лихо, пока оно тихо.

Русская пословица

© Лехчина Я., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

Догорела одна из лучин, и в землянке стало ещё темнее, чем было.

Раздался тихий вздох – нет, мол, так никуда не годится. Не хватало ещё ворожить, подслеповато щурясь.

Пальцы нашарили другую лучину. Подожгли её, вставили в светец, но перед этим поднесли огонёк к лицу мужчины. Это был молодой дружинник из Стоегоста. Веки его дрогнули, но не поднялись – хорошо, значит, чары одурманили на славу.

Лицо дружинника до сих пор выглядело растерянным и хмурым. Оно было красиво, это лицо, – совестно портить то, над чем корпела природа, но что поделать? Легче было бы работать над тем, кто, ударившись в разгул, давно утратил человеческий облик, но такого ещё попробуй найди. Да не простого, а с раскроенной душой – чтобы проще распарывать. Не срослось. Как получилось, так получилось. Что теперь размышлять?

Рука метнулась выше, и лучина осветила стол целиком. Пожалуй, затащить сюда дружинника оказалось сложнейшим из всех дел. Стоегостский господарь не держал при себе хлипких юношей, а жаль – сослужил бы добрую службу тем, кто подыскивал себе жертву для тёмной ворожбы.

Снова – вздох.

Ах, ворожба.

Скажешь «Вольные господарства», и люди представят себе соборы и терема, пёстрые базары и разудалых воинов, что борются на поясах в ярмарочный день, – подходите ближе, румяные зеваки, да полюбуйтесь, каких силачей рождает эта страна!.. Люди вспомнят о хитрых бравых господарях, которые то воюют с соседями, то сватают за них своих дочерей. Вспомнят и об их господарынях: пока одна кротко прячется в глубине расписных хоромин, другая подаёт послам чаши с ядом.

Все знают, что Вольные господарства – богатые, дикие земли. Их леса раскидисты. Их реки полноводны. Их полям не видать конца и края – чёрная почва благодатна для любых семян, но лучше прочего здесь всходят семена колдовства.

По лицу дружинника скользнула полоска света. Огонёк перекинулся с лучины на маковку восковой свечи. Одна свеча, вторая: фитили распускались колыхающимися цветами, совсем как в златоглавых соборах.

Это становилось почти смешно. Нет уж, сейчас не до соборов, и думать хотелось совсем не о них, а о колдовском ремесле.

Если скажешь «колдуны Вольных господарств», люди – и чужаки, и сами господарцы – скорее переиначат сплетни о чародейских дворах пана Авро и госпожи Кажимеры, словно и нет других дворов. Охотно расскажут о тысячеликом старике, который учит своих подопечных менять внешность, точно одежды, и вспомнят о женщине, в чьём тереме живёт множество чародеек-птиц – эти девушки распутывают ниточки человеческого разума и ловко свивают их заново. Они играют чувствами и воспоминаниями так же, как двор пана Авро – телами. Но эта волшба – для дворцовой борьбы и шёлкового наушничества, а Вольные господарства – больше, чем стольные города.

Не правда ли, дружинник?

Скрипнул стул. На стол поменьше высыпались ножи и иглы, причудливые щипцы и исписанные листы пергамента и жёлтой бумаги. На одних виднелись только крючковатые буквы, на других – ещё и чернильные рисунки. Это было грозное существо – получеловек-полуволк, нарисованный с одного бока и другого, по грудь и в полный рост.

Волчьи шкуры лежали тут же, на полу. А рядом – череп, скалящийся пустой хищной пастью.

Это была славная задумка: страх неведомого зверья у господарцев в крови. Узнаешь, где оно рыскает, если выглянешь за городские стены и посмотришь на север – туда, где туманные боры и бездонные реки. Здесь между соседними деревнями – долгие, долгие вёрсты да перекошенные избы, огороженные частоколом. На дверях – охранительные знаки, ибо никогда не знаешь, кто попросится на твой порог. Живой или мёртвый? А может, то принесло чародеев из лесных чертогов?

Все в господарствах суеверны, но никто не блюдёт древние обычаи ревностнее, чем жители далёких селений. Они-то знают – промашка дорого обойдётся. Так и следуют старым заветам: не ходи проверять, если ночью услышишь, как кто-то скребётся в твои ворота. Не купайся в цветущем озере. Не позволяй человеку, которому не доверяешь так же, как самому себе, увести тебя в чащу – даже если твой проводник выглядит безобидным.

Или особенно, если твой проводник выглядит безобидным. Из тех, что дружинников на стол играючи не закидывают.

Уголок рта оттянулся, насмешливо прищёлкнул: да уж, этому воину следовало быть осмотрительнее! Если он и покидал родной Стоегост, то наверняка по поручению своего господаря – собирать дань и усмирять непокорных. Едва ли няньки пели ему о зимних ночах и волках-оборотнях, воющих на белолицую луну. Скорее баяли о ратных подвигах, но где они сейчас, эти подвиги? Помогут ли дружиннику его кинжал или лук? Выручат ли крепкие кулаки?

Не помогут. Не выручат. Потому что в этих землях есть сила куда страшнее.

Стул заскрипел снова – довольно рассиживаться. На стену, медовую в отблеске свечей, легла тень.

Руки ощупали скулы, челюсть и подбородок – крепки ли у дружинника кости, толста ли кожа? Перед тем как начать, следовало оценить гибкость суставов, измерить частоту дыхания и сердечного стука… А потом – стянуть с тела одежду и обтереть его тряпицей, смоченной в крепкой настойке.

Тень на стене удлинилась, сгорбилась.

Пальцы продолжили скользящий бег, но теперь под подушечками заклубилась чёрная волшба. Прикосновения оставляли на дружиннике следы, похожие на сажевые росчерки. Метки на лице и шее, животе и рёбрах, конечностях – словно портной подготавливал ткань к раскрою.

Из инструментов на столе выбрать тонкий нож, прокалить его над свечным огнём… Лезвие не успело проложить первую линию вдоль грудины, когда дружинник встрепенулся и приподнял веки. Глаза его были шалыми, невидящими.

Зрачки тревожно забегали и с трудом остановились на чужом лице.

– Ты? – Дружинник облизнул губы. Ему не было больно, только страшно. – Что… где…

В глазах – ни единой целой мысли.

– Всё хорошо. – Голос успокаивающий и почти ласковый, будто дружинника не удерживали здесь силой. – Не тревожься.

Рука подхватила чистую тряпицу и промокнула начатый разрез.

Дружинник мотнул головой, но не сумел завершить движение – на него с новой силой навалилась дурманная колдовская тяжесть.

– Отпусти, – прохрипел только. – Пожалуйста.

– Обязательно отпущу. – Это даже не ложь, а изящная полуправда. – Чуть позже.

Взгляд дружинника снова дёрнулся, остекленел. Слепо скользнул по заколоченному оконцу и низенькому потолку.

– Сейчас, – повторил упрямо. Волшба не оставила в нём ярости, и по его щеке, едва не смазав росчерк, скользнула бессильная злая слеза.

В этот раз ему не ответили – чары окрепли, и дружинник вновь провалился в сон. А тонкий нож продолжил своё дело – сместился и замер над дружинниковым сердцем. Оно билось ровно, но медленно, и сквозило от него грубым чародейством: точно хотели осторожно поддеть жилку, но вместо острого инструмента использовали тупой – вот и пробили, расковыряли… Обыкновенно ученицам госпожи Кажимеры ничего не стоило приворожить такого молодого воина, как этот, но, видно, над беднягой орудовала совсем неумелая девица. Вот и истаскала душу так, что теперь та сама расслаивалась и отходила от тела, как переваренное мясо – от костей. Удобное сырьё для ворожбы, ничего не скажешь. Режь и шей как вздумается.

Вот и оставалось резать и шить – кожу и связки, жилы и мышцы… Отчаяние и жажду мести. Переворачивать, полосовать и накладывать ровные стежки. Сплавлять человеческое тело с чёрными дымными чарами и приваривать его к волчьим шкурам. Крошить душу и лепить из неё новую, поизмученнее.

Свечи таяли и капали воском. Тень на стене то устало распрямлялась, то сутулилась ещё сильнее.

В корыто на полу падали намокшие тряпицы и иглы с затупленными ножами: кровь на них была уже не красная, а вязко-чёрная, словно смола. Такая принадлежала не человеку и не зверю – чудовищу.

Обе руки были заняты. Правая шила, левая придерживала края раны – оттого упавшую прядь волос пришлось убирать неловко, движением предплечья. Но лоб взмок, и прядь никак не убиралась.

Тяжело, конечно, но лишь потому, что долго – наверняка займёт не один день. Работа эта была кропотливая, требующая сноровки и особой внимательности, а что о колдовстве… Если умение ляжет на характер – нет, совсем не тяжело. Напротив, не сыскалось бы дела легче, чем превращать человека в чудовище.

Иногда для этого даже не требовалось плести чары.

Глава I. Терем в чаще

Тук-тук-тук.

Сердце билось громко и горячо – того гляди и лопнет.

Грудь пылала, а язык присыхал к нёбу. По ногам хлестала холодная трава. Руки с трудом удерживали ребёнка: Ясек был мал, но здоров и тяжёл, так тяжёл, что Ольжана не знала, сумеет ли его донести, – а над полем неумолимо вставало солнце.

Хрусть. Хр-русть.

Земля замёрзла за ночь, и теперь под подошвами ломалась ледяная корка. Ольжана бежала на восток, и у неё рябило в глазах от розовых и рыжих полос. Всё виделось в розовом и рыжем: заиндевевшая трава, светлеющее небо и холм, на котором стояла родная деревня.

Только лес, оставшийся за их с братом спинами, был чёрным.

Ольжана оглянулась – над деревьями с граем кружили птицы. В их деревне говорили: никогда не знаешь, какое животное в Чернолесье взаправду животное, а не ученик колдуна, живущего в чаще.

Превеликие Персты! Или Тайные Люди, Ольжана не знала, к кому ей взывать. У неё кололо в боку, а на глаза наворачивались слёзы. Колдун из леса сказал: если Ольжана не успеет вернуть брата домой до рассвета, то он его заберёт, – а солнце вставало так быстро…

Ольжана споткнулась и покатилась кубарем по траве. Ясек выскользнул из её хватки, но не заревел, только захныкал – недаром колдун сморил его чарами.

В голове зазвенело. Мир стал расплывчатым, и мгновение Ольжана не понимала, где верх, а где низ. Подтянув к себе брата, она взбрыкнула ногами и попыталась встать – ничего не вышло. Ольжана промучилась всю ночь, надеясь выбраться из леса, а сейчас, когда уже видела свою деревню, понимала, что у неё не осталось сил.

Конечно, всё это было неспроста. Ольжана не понравилась колдуну, назвавшемуся ей Йоваром, хозяином Чернолесья. Он хотел поизмываться над ней и сделать всё, чтобы в его тереме остался Ясек, а не она. «Твой брат, – говорил он ей, – окажется полезнее, чем ты». Ольжану, по словам колдуна, будет трудно обучить, она слишком взрослая – тринадцать лет, а зимой – уже четырнадцать. К тому же она девка, а с девками – тут он сплюнул – всегда много хлопот. Если уж можно выбирать, то кому нужны слуги, с которыми полно мороки?..

«Не на меня злись, – хмыкал Йовар, – а на своего папашу. В следующий раз неповадно будет врываться в мои владения».

А толку злиться?

Ольжана стиснула зубы, перехватила Ясека и поднялась на ноги одним неуклюжим рывком. Ей было до тошноты жарко – хотя здесь, на севере, не стоило бегать осенним утром в простом сарафане. Но ещё в лесу Ольжана стянула свою душегрею и обернула ею брата, чтобы тот не замёрз.

– Нам недалеко осталось. – Она торопилась, неловко подволакивая ногу. – Слышишь?

Ясек, наверное, не слышал, лишь морщился в чародейском сне.

– Чуть-чуть совсем. – Ольжане не хватало воздуха, но ей казалось, что если она замолчит, то развалится на части.

Чтоб его, колдуна! Он сам предложил отцу Ольжаны: если у того есть другие дети, пусть любой из них придёт и займёт место этого младенца. Видно, Йовар надеялся на кого угодно, только не на мягкотелую купеческую дочку – по Ольжане с первого взгляда было видно, до чего же она домашняя девочка.

Её губы были сухими и лопнули, стоило Ольжане утереть их рукавом. Она любила шитьё и сплетни и боялась не то что чёрного леса – своей тени; но это она была старшим ребёнком купца, свернувшим с большака в чащу, и это она подслушала, что отец – воротившийся без Ясека, за ночь постаревший лет на десять – рассказывал опешившей матери.

Солнце показалось наполовину. Ольжана поднималась по холму.

– Этот колдун – дурак, ты знаешь? – Она шумно дышала и смотрела перед собой стеклянным взглядом, а Ясек сопел ей в ответ. – Он решил, что я не успею и отдам тебя ему.

Она криво улыбнулась и перехватила Ясека под спину.

– Но я тебя не отдам.

* * *

Юрген даже не удивился, когда отыскал мальчишку на кухне. Где ещё отсиживаться новеньким? Чародейский терем был огромен, но никто бы не решился прятаться в чужих спальнях. Во дворе же часто упражнялись старшие ученики Йовара, напускавшие на себя такой грозный вид, что Юрген сам предпочёл бы держаться от них подальше, если бы был не юношей, а маленьким несмышлёнышем, только попавшим в услужение к колдуну.

– Ну. – Юрген пригнулся, чтобы не задеть дверной проём. – Давай знакомиться.

Их кухня была маленькая – даже чересчур маленькая для избы, где жило и воспитывалось больше десятка чародеев. Здесь редко готовили, за стряпню у них отвечала Букарица, и Юрген решил, что надо будет показать её мальчишке. Только не сейчас – попозже, когда тот слегка привыкнет.

Мальчик сидел за столом. Он был тощий, взлохмаченный и рыжий, уже дочиста выкупанный. Торопливо черпал кашу огромной ложкой, но, когда Юрген вошёл, поперхнулся и замер. Скосил глаза на Бойю, крутящуюся у печи, – кто это, мол? Опасный или не очень? Но Бойя варила зелье и даже ухом не повела. Перекинула за спину чёрную косичку, выбившуюся из высокой причёски из кос и распущенных волос, и вытерла руки о передник – белый, как сорочье брюшко.

– Не пугайся. – Юрген устроился на скамье напротив. – Ешь.

Мальчик продолжил, но настороженно. Навскидку ему было лет восемь – Йовар обрадуется, когда вернётся. Дети легко учатся, и из восьмилетнего ребёнка можно вырастить искусного колдуна. Йовару это важно, ученики для него – глаза и уши с тех пор, как он рассорился с другими главами чародейских дворов и потерял право выходить за пределы родного леса.

– Ну раз ты пришёл, – произнесла Бойя, измельчая травы в ступе, – забирай его и возись с ним сам. Извини, Сава, но у меня других дел полно. Понимаешь, у каждого из нас свои обязанности и раньше за желторотиками присматривала Ольжана, но что прикажешь делать, если её теперь нет? – Бойя развернулась и вскинула тонкую чёрную бровь. – Ха! Попробуй уговорить кого-нибудь заняться новенькими – у нас же тут все важные чародеи, у всех свои серьёзные чародейские дела, одни мы с Юргеном бездельники. Да, Юрген?

Тот улыбнулся. Они с Бойей были единственными, кого новенькие не боялись, – или, может, единственными, кто не хотел их шугать.

Бойя шутливо потрясла большим ножом.

– Возмутительно. К слову, Савушка, я нашла тебе ещё одежду, забери её… Да, вон там, на скамье. Чего ты удивляешься? Посмотри на нас, мы все ходим в чёрном, синем или, ну, скажем, каком-нибудь вересковом… Можно сказать, что это негласные цвета нашего двора.

– Цвета чего? – переспросил Сава, а Юрген вздохнул.

– Я объясню. Спасибо, Бойя. – И добавил, не удержавшись: – Только не трещи, пожалуйста, а то совсем как сорока.

Наверное, по Бойе сразу можно было понять, в кого она превращалась – шумная и тонкокостная, любившая блестящие серебряные украшения едва ли не больше, чем Ольжана.

– Хорошо, не буду. – Бойя сощурилась. – Ну тогда ты уж рассказывай, не отмалчивайся. Правда ведь: не бойся собаки брехливой, а бойся молчаливой.

Ответ был засчитан.

Юрген перевёл взгляд на мальчишку. Теперь Сава облизывал ложку и посматривал из-под бровей иначе – не испуганно, а с любопытством. Великое ли дело – рассказать ему обо всём!.. Но Юрген смешался, внезапно понял, что не знает, с чего начать. Помедлил, прочистил горло и мысленно признал: да уж, Ольжана знакомилась с детьми куда непринуждённее.

– Что ж, Сава… – пробормотал он. – Ты слышал, меня зовут Юрген. Я один из учеников Йовара.

– Он его любимчик, – бросила Бойя через плечо. – О, не бойся, я не говорю так Хранко. Ах уж эти выросшие мальчишки, Сава, вечно соперничают!..

Юрген удивился и хотел было ответить, что делить им нечего, но промолчал. Подумал: неужели Хранко рассказал Бойе что-то, заставившее её подумать об их соперничестве?

– Не слушай её. Мы живём дружно. – Юрген почесал нос. – По большей части. А теперь скажи, что ты уже знаешь?

Сава заёрзал на лавке.

– Это изба лесного колдуна. Когда он вернётся, то возьмёт с меня клятву. Я буду служить ему восемь лет, а взамен он станет обучать меня всякому ведовству. И кормить меня будет, и держать в тепле. Но это если я ему понравлюсь. А если не понравлюсь, он меня сожрёт.

Бойя криво усмехнулась. Юрген закатил глаза.

– Последнее – кто сказал?

Сава раскинул руки:

– Парень. Высокий такой. И широкий.

– Это Якоб, – произнесла Бойя, кружа над своим варевом. Ненадолго обернулась: – Познакомитесь ещё. Ну, Юрген, перестань играть желваками, что с Якоба взять? Не первый год его знаешь. Нет, Савушка, никто тебя есть не будет. Разве что я сейчас в зелье закину, если слабоватое выйдет…

Шутки Бойи не казались угрожающими, и Сава только фыркнул. Но Юргену всё равно стало за него обидно: ясно ведь, что мальчишка – беспризорник и, как и многие другие, отправился в эту избу в надежде, что здесь ему дадут пропитание и приют. Нашёл Якоб кого запугивать.

– Никто не сделает тебе дурного, – сказал Юрген. – Но ты должен понимать, что клятва есть клятва. Слово, данное колдуну, нельзя нарушить. Если надеешься обхитрить кого-то из нас, лучше сразу уходи, иначе добра не сыщешь. То, что прикажет Йовар, надо исполнять беспрекословно: скажет учить – будешь учить. Скажет бежать или лететь через лес – будешь бежать или лететь. Служба у него суровая, а лентяев он не терпит. Но если согласишься, то постигнешь чародейскую науку и станешь как мы. Тебе есть куда возвращаться, Сава?

Тот махнул головой.

– Мамка недавно померла. Батя ушёл на заработки в Борович, только от него много лет ни слуху. – Ковырнул столешницу грязным ногтем. – Я с тёткой жил. У неё своих детей полно, она едва меня терпела. Прошлый год вышел совсем голодным, и тётка как с цепи сорвалась. Колотить принялась больнее, чем обычно, ну я и дал дёру.

Почти все ученики Йовара выросли из детей, которым некуда было податься, – голод казался им страшнее неведомого колдовства. Только Ольжана родилась в богатой семье: её отец был зажиточным купцом из местечка под Боровичем. В год, когда она пришла, Йовару настолько не хватало учеников, что он заставил купца свернуть с дороги в лес – а потом наигранно рассердился и потребовал плату ребёнком.

Эх, Ольжана-Ольжана.

Сава заглянул Юргену в лицо.

– Я лениться не буду. Тётка говорила, что я ленивый, но это неправда. – Помедлил, начал осторожно: – Господин колдун, вот ты сказал: «Скажет лететь через лес». Меня научат летать?

Глаза – восторженные и большие, как позеленевший от времени тяжёлый господарский медяк.

Юрген хмыкнул.

– Господин колдун! – повторил эхом. – Не вздумай так назвать Йовара, озвереет. И к нам обращайся только по именам.

Он поднялся, докинул мальчишке ещё каши, а горшок предусмотрительно отставил подальше от печи – Бойя бросала коренья в свой котелок, и брызги летели во все стороны.

– Нас зовут перекидышами или перевёртышами. – Юрген снова сел напротив. – Иначе – чародеями-оборотнями. Первое, чему учится каждый из нас, – обращаться в животное. Это может быть зверь, рыба или птица, насекомое или пресмыкающееся – словом, всё что угодно, но всегда одно и то же. Оборотничья форма способна многое рассказать о нраве чародея, но кто ты, узнаешь, только когда впервые перекинешься. И если обратишься в птицу, конечно, сможешь летать – как Бойя-сорока.

Сава так и не донёс ложку до рта.

– Превеликие Длани!

Бойя засмеялась и сказала ласково, с жалящей хитрецой:

– Оставь своих Дланей за порогом, Савушка. Мы тут чтим духов и Тайных Людей.

– Обыкновенно, – продолжал Юрген, – чародей впервые перекидывается через год учёбы.

– Ольжана перекинулась только спустя три, – напомнила Бойя, помешивая зелье веточкой шиповника. – Йовар ей за этот срок чуть всю душу не вытравил. Но Ольжана была старше – не помню, чтобы сюда ещё приходили подростки… А ты, Юрген?

– Помню, – отозвался неохотно.

– Понимаешь, – начала Бойя, – Юрген застал больше учеников, чем я. Когда заканчивается срок службы, не все покидают Йовара. Если чародей преуспел в волшбе, отчего бы ему не остаться? Мы продолжаем постигать колдовство, уже не связанные никакими клятвами, как свободные люди. Я при Йоваре тринадцать лет. Хранко – сердце моё – семнадцать. Юрген младше нас, но живёт здесь дольше всех.

– Сколько? – спросил Сава с набитым ртом.

Юрген догадывался, что считать он не умеет, но покорно ответил:

– Двадцать.

Сава нахмурил жиденькие рыжие брови.

– А лет тебе сколько?

– Двадцать, – повторил Юрген, чувствуя себя бараном. – Это ничего не значит.

– Не скромничай, – усмехнулась Бойя. – Колдуны не любят брать себе в обучение младенцев, кому охота с ними нянчиться? Поэтому Юрген исключителен. Он говорит: «Чародей впервые перекидывается через год», но попробуй спросить его, когда он впервые перекинулся сам, не вспомнит – так был мал.

– Ну хватит. – Юргену это не нравилось. Будто Хранко поддразнивал его через Бойю.

Сава подпёр щёку ладонью.

– В кого ты обращаешься?

– В собаку. – Вздохнул с облегчением: сменили тему. – В большого чёрного пса. Якоб, которого ты видел, – в вепря. Хранко, жених Бойи, перекидывается в ворона, а Йовар, как хозяин леса, конечно же, в медведя. Тоже чёрного – да, многие из нас превращаются в чёрных животных.

Сава поскрёб ложкой о дно тарелки:

– А Ольжана, про которую вы говорили?

Во рту у Юргена стало горько.

– В малиновку, – ответила Бойя вместо него. – Перистый шарик с оранжевой грудкой. Мы должны были заметить, как сильно она отличается от чародеев нашего двора, но отчего-то не заметили.

Лгунья. Бойя была подругой Ольжаны, и уж кто-кто, а она наверняка многое знала и подмечала.

– Что с ней стало? – нахмурился Сава. – Её убили?

– Нет, – быстро произнёс Юрген. – Срок её клятвы истёк, и она ушла. Вот и всё.

Конечно, никакое не «вот и всё» – то, куда Ольжана ушла, поразило их всех, и Юргена – едва ли не больше остальных. Ольжана была ему как родная сестра.

Бойя переставила котелок в печь и, поймав взгляд Юргена, сверкнула белыми зубами.

– Расскажи ему, – предложила она. – Пусть знает.

Ладно уж. Пусть.

Юрген встал и пошарил по столам вдоль стен – на кухне валялась тьма чужих безделиц. Наконец он нашёл среди вещей Бойи узловатую веточку и огарок свечи и выложил их перед Савой вместе с камешком и затёртой пуговицей. Для наглядности.

– В Вольных господарствах, – сказал он, – есть четыре чародейских двора. Раньше был пятый, но теперь он уничтожен. Дворы как мастерские, и у каждой из них свой подход к волшбе. Во главе дворов стоят искуснейшие чародеи, объединившиеся друг с другом в совет, названный Драга Ложа.

– Совет. – Бойя закатила глаза. – Чародеи Драга Ложи давно друг с другом не советуются. Йовар вообще с ними в великой ссоре – они запретили ему выходить за границы его владений.

– Так вот, – продолжал Юрген, указывая на ветку; Сава следил за его пальцем и не дышал. – Это мы, Дикий двор. Не знаю, кто придумал название – может, сам Йовар, чтобы посмеяться над тем, что нас считают дикарями. Мы живём в Чернолесье и черпаем силы из природы. Подчиняем себе реки, и деревья, и землю, и свет солнца и звёзд.

Юрген постучал по камешку.

– Это – Горный двор. Его ещё зовут Горестным, потому что у них вечно кто-то о чём-нибудь да скорбит. Им правит господин Грацек – кажется, единственный из чародеев Драга Ложи, которого Йовар хоть сколько-нибудь выносит. Колдуны Горного двора обитают в замке, высеченном прямо в скале, и ворожат над драгоценными камнями, металлами и огнём.

Вряд ли Сава считал, что он всерьёз. Может, принимал за красивую сказку, но не перебивал.

Юрген приподнял свечной огарок и царапнул ногтем по воску.

– Во главе Двора Лиц стоит пан Авро, хитрый, как тысяча лисиц. Он и его ученики не только перекидываются в животных – они знают, как сменить одно человеческое тело на другое. Я слышал, они способны вылепить себе любое обличье. Ну а это, – Юрген пододвинул к Саве пуговицу, – пусть будет Звенящий двор. Двор госпожи Кажимеры и её учениц – она берёт к себе только девушек, перевёртывающихся в птиц. Госпожа Кажимера – злейший враг Йовара и могущественная колдунья, способная управлять человеческими чувствами и волей. Как и пан Авро, она не прячет свой двор от обычных людей.

Юрген вздохнул.

– Госпожа Кажимера обитает в Стоегосте, и я знаю, что юный стоегостский господарь считает её своей главной советчицей. И это к ней ушла Ольжана, когда закончился срок её службы Йовару.

Сава поморщился.

– Так можно?

– Нет, конечно. – Лицо Юргена стало непроницаемым. – Нельзя менять один двор на другой. Вернее… Я не знаю, чтобы кто-то так делал. Йовар не всегда жаловал Ольжану, но в конце концов признал, что она – хорошая колдунья. И предложил ей остаться у нас, ведь куда она могла пойти? Семья, может, и приняла бы её, а остальные? Если человек преуспел в чародейском ремесле, он уже не сможет жить так, как раньше. Тем более что все знания и силы – при чародейских дворах… – Юрген помотал головой. – Не знаю… Полгода прошло, а я до сих пор не верю, что так вышло.

Он уже говорил не с Савой, а сам с собой – многое ли может понять ребёнок, если дело касается таких важных для колдунов вещей?

– Так что, Савушка, – произнесла Бойя назидательно, – ты сбегать не думай. Йовар Ольжану упустил, а других уже не упустит. Ты наелся, солнце?

Сава послушно закивал.

– Вот и славно. Устал, наверное? Ещё бы, столько случилось за день… Хватит с тебя. Юрген, отведи его отдохнуть.

Юрген дождался, пока Сава спрыгнет с лавки и возьмёт куль с одеждой, и провёл его по коридорам к одной из комнат, где жили младшие. Сейчас там было пусто. Юрген с Савой быстро приготовили тому место для сна. Разморённый и наевшийся, наслушавшийся разных историй, неизвестно сколько блуждавший по лесу, мальчишка уже дремал на ходу.

– А если хозяин воротится, – спросил Сава, зевая, – разбудишь?

– Разбужу, – пообещал Юрген. – Но ты его пока не жди. Йовар ушёл далеко в лес – вернётся через несколько дней.

Сава кивнул, шлёпнулся на кровать и зарылся носом в подушку. Юрген прикрыл ставни, через которые в комнатку бился вечерний свет.

– А он точно меня не покалечит?

– Ну что ты. – Юрген развернулся. – Йовар не калечит тех, кто пришёл у него учиться.

Нет, было однажды – помнишь?

Ещё бы. Кому помнить, как не ему?

Юрген посмотрел на закрытые ставни. Перевёл взгляд на ребёнка.

– С тобой-то уж точно ничего не случится, – произнёс он уверенно. – Не беспокойся.

* * *

Весна в этом году пришла поздно, хотя будь на то воля Юргена, она вообще бы не приходила.

В Борожском господарстве, а уж особенно в Чернолесье, зимы были долгими и суровыми, но Юрген всё равно их любил. Зима – время, когда люди объединялись, чтобы совладать с природой. Господари не начинали войн, а соседи-крестьяне старались не ссориться друг с другом. Ученики Йовара держались вместе – тишь да гладь, будто весь свет впадал в затяжную спячку, и не было никаких дел, кроме мирного хозяйства и колдовства.

Зима-зима… Снега выпадало по пояс, и весь лес был бел и пушист. Вот вернёшься в терем, сам похожий на исполинский сугроб, скинешь шубу и пойдёшь в кухню – а там уже битком народа. Все тянутся к обычному человеческому огню: можно было, конечно, разводить чародейские костры, но Йовар считал колдовство тончайшим из ремёсел и редко позволял прибегать к нему в быту. У колдовства всегда есть цена, говорил он. И повторял с ворчанием старика, что чары не берутся из ниоткуда – это силы, ум и здоровье чаротворца. «Если спросить у художника, как пройти в лавку, разве он начнёт писать картину в ответ? А станет ли танцовщица прыгать и кружиться вместо того, чтобы просто пересечь комнату и взять чашу с водой?..»

Чем старше и сильнее становились ученики, тем больше Йовар им позволял – уже не так боялся, что чары выпьют их досуха. Однако множество хозяйственных дел Юрген делал руками, а не колдовством. Поэтому зимними вечерами он возвращался – как услужливо поясняла Ольжана – усталым как собака. Сколько раз он так садился у печи среди других учеников Йовара, ставших ему родными? Помнил как сейчас: кухонные окна – в морозных узорах, через которые пробивался лунный свет. Ольжана беседовала с младшими, собравшимися вокруг неё, и ткала новое заклинание – в эти моменты она выглядела как обыкновенная деревенская девушка за шитьём. Бойя грелась между котлов с зельями, лениво перелистывая страницы книг. Якоб врывался в кухню с разудалым грохотом, всегда забывая закрывать за собой дверь, – за ним тянулся холод, а с его одежды сыпался снег. Иногда он наступал на Чарну, свернувшуюся под скамьёй чёрной кошкой, и та свирепо шипела на него в ответ. В те зимы, о которых думал Юрген, Чарна только перешла из младших учеников в старшие и ещё свыкалась со своей оборотничьей формой. Вот и проводила в ней много времени.

Порой к ним заглядывал Хранко. Это было невиданное событие: обычно он коротал дни в своей деревянной, пристроенной к терему башне в окружении рукописей и ручных воронов. Он выглядел чужеродно в шуме и жаре кухни. Морщил горбатый нос, устраивался рядом с Якобом, который чуть не сбивал его кувшином с сидром, и косился на хохочущих Бойю, Юргена и Ольжану – Юрген догадывался, что Хранко и приходил-то к ним только ради Бойи. Как бы там ни было, он не ворчал и не цедил яд, а степенно выдерживал их трескотню.

Да уж, зима – славное время.

А вот весной начинались раздоры.

– О чём задумался, господин колдун?

Юрген поднял глаза. Сава ковырял землю длинной веткой.

– Поднатужься вспомнить моё имя, – посоветовал он.

– Юрген. – Сава улыбнулся хитроватой улыбкой. К новому дому он привыкал быстро. – Звучит странно.

– Это из древней льёттской песни. – Чернолесье находилось на самой границе Вольных господарств. Севернее – только морской пролив и каменистые острова льёттов. – О конунге Юргене, которого в младенчестве нашла семья простого рыбака.

Тут же подумал, что это прозвучало вычурно, и смутился. Но Сава только задумчиво наморщил нос.

– Кто же тебя так назвал? Главный колдун?

– Нет. – Юрген улыбнулся уголком губ. Едва ли Йовара можно назвать ценителем песен. – Давным-давно у Йовара был ученик, Чеслав. Очень одарённый.

– Он сейчас здесь?

– Ну сказал же – был. – Юрген обвёл двор страдальческим взглядом. Небо подёрнули первые тени сумерек, а с востока тянулись тучи. – Он уже много лет как не здесь.

Если Саве и было дело до бывших учеников Йовара, то только по одной причине.

– А в кого он обращался? – спросил будто бы ненароком, поддевая носком ком земли.

Младшие всегда с жаром вызнавали об оборотничьих формах – не успевали попасть к Йовару, как уже размышляли, в кого могли бы перекинуться.

– В волка. Серого. – Юрген перехватил тяжёлую палку. Посмеиваясь, он уселся на заднее крыльцо и достал из-за пазухи нож. – Что, впечатлился?

Глаза Савы блеснули – он подался вперёд и плюхнулся на крыльцо рядом с Юргеном.

– О. – Выдохнул. – Я тоже хочу превращаться в волка!

Ещё бы. Никто не хотел становиться щукой или жуком-оленем, и Юрген не мог их за это винить.

– Всякое может случиться, – сказал он осторожно, принимаясь вытёсывать кол. – Но знай, что обычно так не бывает. Не припомню, чтобы в Вольных господарствах, а уж тем более – при одном дворе, появлялись чародеи, которые превращались бы в одних и тех же животных.

– А я другим волком буду. – Сава хмыкнул. – Чёрным как ночь.

Юрген приподнял брови.

– Ты же рыжий.

– О-ой, скажешь тоже. – Сава скривился. – Сам-то вон какой белобрысый! А превращаешься в чёрного пса.

Юрген был вынужден согласиться.

– Но рыжий – цвет поприметнее, – развёл руками. – Вдруг на тебе отразится? Ольжана была рыжей и перекидывалась в малиновку с рыжей грудкой. Ещё у нас есть Грынь, он немногим старше тебя и недавно впервые обратился в дятла с красным лбом. – Юрген повертел в руках нож. – Слушай, а если ты обернёшься красноголовым шакалом… Это довольно близко. Как тебе?

– Фу, – обронил Сава. – Не хочу в шакала.

Юрген спрятал улыбку в сгибе локтя. Конечно, мальчик бы не обратился в шакала – в их землях они водились разве что в сказках, пришедших из южных господарств.

– Воля твоя, – сказал он примирительно. – Дождись Йовара – может, он сразу догадается, кем ты обернёшься. У него глаз намётан.

Сава лениво помахал веткой – не расставался с ней с тех пор, как они с Юргеном вернулись из леса.

– А если я превращусь в жабу? – спросил он печально. – Я не хочу быть жабой. Или в свинью? Что может быть хуже того, чтобы превращаться в свинью?

– Справедливости ради – дикий свин у нас тоже уже есть. – Юрген указал на забор. – Видишь? Его работа.

Терем окружал высокий частокол – Юрген как раз решил заменить одни покосившиеся колья другими, крепкими. К задним воротам был прибит звериный череп.

– Якоб добыл, – кивнул Юрген.

Сава уже крутился у черепа, пока Юрген разбирал притащенную из леса вязанку. Разглядывал внимательно, подлезал с одной стороны и с другой – но ни о чём не спрашивал. Сава привык к Юргену за пару дней и уже совершенно его не боялся – но, видно, жизнь приучила его не задавать вопросов не к месту. Даже ребёнок бы понял, что этот череп принадлежал не простому животному.

Но раз Юрген заговорил сам, то грех не вызнать.

Сава сузил глаза.

– Чей это череп? – спросил он беспечно. – Медвежий?

– Если бы Якоб убил медведя, ты бы сейчас смотрел на череп Якоба. – Юрген приподнял палец. – Это ужасное оскорбление для колдуна – причинить вред животному, в которое он перекидывается.

О духи, подумал Юрген отвлечённо. Как он говорит! Может, поэтому Бойя и считает его занудой?..

– Это пущевик, – продолжил рассказывать, снимая стружку с кола. – Нечисть из чащ. У него змеиный язык и волчьи лапы, а челюсть как у медведя. Видишь, вон там? Были рожки, как у козла, только Якоб их обломал. В одно лето этот пущевик слишком расшалился, и…

С неба спикировал ворон. Перекувыркнулся в воздухе и ударился оземь, расправив бархатные паслёновые крылья.

Зашелестела трава. Затянул лёгкий ветерок, уже пахнущий дождём.

Колдун шагнул, приземлившись точно на ноги в начищенных сапожках. Он вывернулся с изяществом существа, отдавшего полёту половину своей человеческой жизни. Оправил ворот рубахи, откинул с лица упавшую прядь. Волосы его были черны – чуть вились у концов, обрезанные по край чёткой, будто из камня высеченной нижней челюсти.

Хранко сощурился. Смерил взглядом Саву – изумлённо застывшего. Перевёл глаза на Юргена – невозмутимо скребущего ножом.

– О, – обронил сухо. – Нянчишься?

И скривил губы.

Сава подобрался и затих, как готовый к прыжку кот.

– Вроде того, – ответил Юрген простодушно. – Знакомься, это Сава. Сава, это Хранко – мы про него говорили.

Лицо у Хранко было такое, что молоко бы скисло.

– Надо же. – Хмыкнул. – Ну и что ты про меня рассказывал?

Сава неуютно заёрзал на месте.

– Что у тебя удивительный дар не нравиться людям с первого взгляда. – Юрген легонько толкнул мальчишку в бок: – Расслабься, он тебя не тронет.

Начал крапать дождь. Хранко подставил ладонь под первые капли – помедлил, посмотрел на тучи.

– Ты знаешь, когда вернётся Йовар?

– Обещал к полнолунию. – Юрген попробовал пальцем остроту кола. – Значит, завтра.

Хранко ненавидел признаваться, что знает меньше, чем другие. Особенно о Йоваре. А сейчас он прилетел, чтобы спросить об этом Юргена, и выдал себя с головой: мол, да, учитель не посвятил меня в свои дела.

Поэтому Юрген насторожился.

– Что случилось?

Хранко тряхнул головой и вмиг показался Юргену совсем растерянным – ничего общего с колдуном, только что метавшим презрительные взгляды.

– Не знаю, – сказал так тихо, что Юрген едва разобрал. – Птицы принесли странные вести с юга.

Юрген отложил кол. Дождь усилился, а вдалеке ухнул гром. Сава шмыгнул под резную крышу крыльца – от греха подальше и подальше от недружелюбных колдунов.

– Ну и чего ты там стоишь? – Юрген насупил брови, поднялся. – Иди сюда, а то промокнешь. Сава, будь добр, подвинься.

Мальчишка попятился назад, к стене. А Юрген, затащив Хранко под крышу, принялся расспрашивать – что, мол, за вести? Хранко часто отпускал своих воронов летать над господарствами. Когда те возвращались, он выуживал картины происходящего со дна их глаз – это было сложное, непонятное и не подходящее Юргену колдовство, вызывавшее у него одно лишь восхищение.

Хранко неодобрительно посмотрел на Саву. Скрестил руки на груди, а потом задумчиво провёл по губам костяшками пальцев.

– Под Стоегостом объявилась какая-то тварь, – сказал он наконец. – Чудовище.

Юрген присвистнул.

– У госпожи Кажимеры новый сосед?

– Очень смешно.

– Брось. Не нас уж пугать чудовищами. – Юрген указал на лес. – У самих такого добра навалом. Тем более та тварь далеко на юге.

Хранко ужалил его взглядом.

– Я не чудовища боюсь, Юрген.

– А чего тогда? – Пожал плечами. – Если чудище завелось под носом госпожи Кажимеры, она быстро с ним справится.

Раздался невесёлый вороний смешок.

– Ну пока вот не справилась.

– Что ж, – Юрген опёрся о перила, – если госпожа Кажимера окажется бессильна, то так и быть, пусть просит помощи у нас. Не оставлять же стоегостцев на растерзание.

Хранко посмотрел на него как на умалишённого.

– Она – и попросит помощи? У нас? Ты рехнулся?

– А что? Спокойствие своего господарства важнее. – Юрген постучал по перилам. – Что это за тварь? Откуда она?

Хранко поджал губы.

– Ох, – Юрген скривился, – ладно. Не хочешь – не говори.

Хранко любил докладывать Йовару обо всём первым, и Юрген даже не спорил – его право.

– Мне отыскать Йовара?

– Нет. – Хранко угрюмо смотрел на небо, затянутое тучами. – Если завтра не вернётся, я сам пошлю ворона.

Сава прильнул к двери, и Юрген успокаивающе потрепал его по голове.

– Не понимаю, чего ты так распереживался, – признался он. – Далось тебе какое-то южное страшилище.

По бледному, тонкоскулому лицу Хранко скользнула тень. Черты исказились, лоб пересекла складка, точно Хранко никак не мог решить, продолжать ли отмалчиваться или всё-таки разделить с Юргеном тревогу.

Хранко берёг свои тайны, однако прожил с Юргеном бок о бок семнадцать лет – достаточный срок, чтобы увидеть в Юргене не только соперника, но и брата.

– Мне… – он замялся, перекатился с пятки на носок, – показалось, что это чудище рукотворное.

Юрген нахмурился.

– Кто-то из учениц Кажимеры случайно сотворил чудовище?

– Такое случайно не сотворишь.

– Не понимаю. – Юрген затряс головой. – Сама госпожа Кажимера постаралась?

– Довольно. – Хранко стиснул виски. – Слушай, мне никто ничего не рассказывает, ясно? Мои вороны видели чудовище, и оно явно оказалось в Стоегосте не просто так. Остальное я передам Йовару, не тебе.

Юрген кивнул.

– Да пожалуйста. – И перевёл взгляд на Саву. – Эй. С тобой всё хорошо?

Мальчик смотрел испуганно, исподлобья.

– Всё хорошо, – передразнил Хранко. – Нашёл когда выспрашивать о чудовищах – при ребёнке. Раз записался в няньки, веди себя соответствующе.

Юрген рос среди лесных чудищ разных мастей – от маленьких и безвредных, прячущихся по кустам, до грозных, увлекающих путников во тьму духмяной чащи. Едва выбравшись из пелёнок, он уже знал их повадки и играючи находил их следы, поэтому никогда не боялся. Только опасался, как опытный охотник – дикого зверья.

– О, – потупился он, – извини.

Хранко шагнул назад и снова осмотрел Саву с головы до ног.

– Ты уже перекидывался при нём?

– Ещё нет.

– Почему? Ты не догадываешься, как для них это удивительно? И что они все хотят посмотреть, как обращается колдун?

В мире Юргена не существовало вещей более естественных, чем оборотничество.

– Сначала я решил рассказать, как мы живём…

Хранко закатил глаза.

– Мне так-то всё равно. – Он придал голосу вальяжную ленцу, точно ему и вправду не было дела до мелких колдунят. – Но когда я был на его месте, то с большим удовольствием смотрел на чары, а не слушал пустой трёп.

Он вытащил из ножен кривой кинжал, очень подходящий ему, высокому, скроенному по-птичьи заострённо.

– Ладно, – сказал. – Увидимся позже.

Деревья гневно шелестели от ветра. Над их кронами то и дело проносились молнии, освещая небо – тёмно-синее, в лиловых закатных пятнах. Юрген кивнул в сторону туч.

– Крылышки не подмочишь?

Хранко усмехнулся.

– Потявкай мне ещё тут.

Он приподнял ворот рубахи и шагнул с крыльца во двор, под дождь. Одним резким движением воткнул кинжал в сырую землю.

Юрген сел на корточки возле Савы и сказал негромко:

– Чтобы перекинуться, чародею-оборотню всегда нужно пересечь границу.

– Какую? – Голос Савы звучал взволнованно и хрипло.

– Какую угодно. В самом начале это бывает поваленное дерево или пень – чем больше и видимее граница, тем легче. Потом – ветки или порог. Когда колдун осваивается, он сам выбирает, через что ему удобнее обращаться. Смотри.

Хранко подался вперёд полунырком, будто хотел приземлиться на темя. Правой рукой вырвал из земли кинжал, кувыркнулся глубже и выкрутился вороном. Громко каркнул, сложил крылья и рванул в вышину, к крыше терема.

Лес за частоколом шумел сумеречной темнотой.

Сава потрясённо замер.

– Нож, – произнёс он. – Даже нож забрал! И одежда – в одежде перебросился? У нас в деревне говорят, что оборотни, когда обращаются, совсем нагие.

– Может, это какие-то другие оборотни, – предположил Юрген. – Вначале будешь перебрасываться в одной одежде – это твои крылья, шерсть, чешуя, что угодно. Потом получится взять с собой небольшую сумку или кошель, на что хватит мастерства. Очень пригождается в дороге. Я слышал, пан Авро, глава Двора Лиц, может обратиться, даже если на него надето чужое обличье – а колдовская кожа страшно тяжела.

Он вытащил свой нож и покрутил им перед Савой.

– Опытные чародеи всегда забирают с собой то, через что перебрасываются. Если уничтожить границу – разрубить дерево или унести с собой кинжал, – оборотень не сумеет вернуться обратно. А так ему достаточно просто удариться оземь. Поэтому мы стараемся перекидываться через небольшие вещи. Говорят, госпожа Кажимера способна перекинуться через собственный волос… Представляешь толщину волоса? То-то же.

Сава облизнул губы.

– А были те, кто не вернулся? Так и остались… животными?

– Может, и были, но не у нас. Слухи ходят разные. За новичками Йовар следит, ты не переживай. – Юрген похлопал его по плечу. – Научишься.

Сава до сих пор смотрел на небо, словно хотел разглядеть на нём следы Хранко. Юрген поднялся.

– Ветер усиливается, – заметил он. – Пойдём в дом.

Сава нехотя подчинился. Спросил только:

– Слушай, Юрген… – И запнулся. – А что про чудище? Будет ли нам какая-то беда?

Юрген рассмеялся.

– Глупости. Вот посмотришь на Йовара и решишь – но, будь я чудовищем, постарался бы держаться от него подальше.

Он отворил дверь и пристукнул по косяку.

– Это крепкий терем в колдовском лесу. Нас здесь ничто не достанет.

Затем распрямился, с наслаждением вдохнул запахи дождя, ягод, свежей травы – и шагнул за порог.

Глава II. Птицы и колокола

Здесь говорили, что ладанный дым пугает чудовищ. Ольжана сомневалась, что в Стоегостском господарстве многое знали о чудовищах, – там, откуда она родом, предпочитали осиновый кол и круг из соли. Но ей нравился запах ладана и тот звонкий голос, которым в церкви читали стихиры.

Ольжана была ведьмой, но всё равно любила церкви – поэтому сейчас сидела на скамейке и смотрела, как дождь стучал по витражам, сложенным из стёкол медовых оттенков. Таких, как она, в церквях не жаловали, но скрыться было несложно. Достаточно не касаться вещей, выкованных из чёрного железа: решёток, подсвечников, перил. Церковь в этом городке была маленькой, и чёрного железа – раз-два и обчёлся.

Чёрное железо уважали и в Вольных господарствах, и в Иофате – их западном соседе. Иофат – страна рыцарей, туманных холмов и королей в каменных усыпальницах; это они подарили Вольным господарствам веру, в честь которой строили церкви. «Юрген бы сказал, что навязали», – подумала Ольжана. Но сама она верила и в Тайных Людей, и в северных духов, и в иофатские Длани. Она знала по именам всех их пророков – Перстов – и с молчаливым восхищением разглядывала церковные фрески с картинами из их жизни. Юрген смеялся и рассказывал: иофатцы считают ересью то, во что господарцы превратили насаженную им религию. «Персты, которых чтят у нас, – замечал он, – это наши старые языческие боги». Ольжана только отмахивалась. Когда она могла отлучиться из Чернолесья, то при случае зажигала свечи в деревенских кумирнях – некогда в них поклонялись идолам, а теперь восславляли Длани.

Что бы ни говорил Юрген, ей это нравилось: верить, что выше них была мудрая сила. От этого становилось спокойно и хорошо.

Насколько Ольжана вообще могла быть спокойной.

Она сжала ладонь, сминая складки платья на бедре. Да, здесь говорили, что ладанный дым пугает чудовищ, – но, когда появилась тварь, прозванная Сущностью из Стоегоста, её не сумели остановить ни ладан, ни железо. Ни обычное, которым были вооружены люди господаря, ни чёрное – верное средство против нечисти и колдунов.

Сущность напала ночью. Проломила двери хоромин, в которых спали младшие ученицы госпожи Кажимеры – Ольжана жила с ними, потому что постигала с азов волшебство Звенящего двора и была в нём удивительно неуклюжа. Эта неуклюжесть и привела к тому, что она оказалась в безымянной церкви, бегущая куда глаза глядят. Но той ночью Ольжана ещё ничего не знала, лишь проснулась от грохота, а выскочив из своей комнаты, босая, в одной рубахе, увидела его.

Голос чтеца за алтарём бархатно выводил стихиры. Вкрадчиво шептал дождь. Ольжана смотрела сквозь горящие свечи, но перед глазами стоял огромный волк: он поднялся на задние лапы и ссутулился, как раненый человек. Его шерсть была черна. Его глаза пылали, а вместо морды скалился голый волчий череп, похожий на натянутую костяную маску. Чудище выглядело как рисунок из чёрных книг Йовара: так изображали оборотней. Не перекидышей, которыми были все чародеи Вольных господарств и за их пределами, а волколаков – обыкновенных людей, изуродованных чужой волей.

Ольжана знала, что была трусливым ребёнком и выросла в трусливую женщину. У неё перехватило дыхание, и она бессознательно попятилась. Но как спасаться самой, если рядом визжали ученицы госпожи Кажимеры? В комнатах рядом с ней жили девочки-подростки. Большинству было около двенадцати – младше Ольжаны на десять лет; некоторым тринадцать или четырнадцать. Они игрались с разумом и чувствовали куда ловчее её, обученной Йоваром, и, бывало, хихикали над её неловкими попытками творить тонкие чары. Но это не имело никакого значения – особенно в ту ночь.

Чудовище заслонило собой тесный проход между их комнатами. Ольжана крикнула, надеясь обратить на себя внимание. Это потом она узнала, что Сущность и так пришла именно за ней – и будет идти по её следам, пока не околеет. Но тогда ей казалось важным отвлечь чудовище от девочек. Спокойным голосом Ольжана велела им обращаться и бежать через окна в своих комнатах, – а у самой зуб на зуб не попадал от изумления и страха.

Чудовище оскалилось и рухнуло на передние лапы, готовясь к прыжку. Его зубы были белыми, как туман, и длинными, как кинжалы. Никто не считал Ольжану сильной колдуньей, и что бы она ни делала, то заслуживала насмешки Йовара куда чаще, чем сдержанную похвалу. Но восемь лет в Чернолесье ни для кого не проходят даром – она взяла лунный блик из окна и раскроила на ломти, чтобы изрезать жёлтые волчьи глаза. Свет скользнул, ослепив Сущность лишь на мгновение.

Она попыталась заклясть прохладный весенний ветер, но не успела. Чудовище прыгнуло на неё, а у Ольжаны не оказалось ничего, через что она сумела бы перекинуться. Тем же лунным светом она обожгла чудовищу колени и правую лапу и этим смягчила удар. Когти скользнули по её ноге, глубоко рассекая кожу, – а могли бы пропороть насквозь.

Ольжана бросилась в свою комнату. Чудище было куда быстрее её, неповоротливой, и тотчас бы её смяло, если бы ему не пришлось выламывать узкий дверной проём. Ольжана на ощупь схватила свечу, которую держала у своей кровати, зажгла её чародейским огнём – и рассеяла искры так далеко, как могла. Простыни загорелись сразу же, а вот доски под волчьими лапами никак не занимались. Ольжана перебросила на шкуру чудовища сноп искр, но те соскользнули с шерсти, как вода с перьев, обмазанных гусиным жиром.

Сердце её стало холодным и маленьким. Из рассечённой голени текла кровь, и Ольжана чуть не поскользнулась на накапавшей лужице.

Чудовище не могло развернуться в её маленькой комнате, и его это раздражало – оно смело стол, в ярости перевернуло сундучок. Ольжана была крупной и здоровой девушкой: надеясь выгадать время, она что было силы толкнула кровать на середину комнаты. Чудовище будто и не заметило этой преграды – кинулось напрямик через полыхающие простыни. Огонь задержал его лишь ненадолго. Язычки пламени погасли, извившись чёрными тенями.

Тем временем Ольжана распахнула окно, опёрлась ладонями о подоконник и с разбегу через него перекинулась – мир изменился, закрутился вокруг неё, уменьшающейся до размеров малиновки. Но Сущность чуяла её и в человеческом теле, и в птичьем – поэтому продолжила преследовать. Вывалилась через окно, ломая раму и цветные наличники. Приземлилась в саду.

…Свеча, на которую смотрела Ольжана, догорела – она стояла в круглой чаше, наполненной песком и водой. Коснувшись воды, огонь погас, оставив после себя комочки растаявшего воска.

Ольжана переплела пальцы и сжала их до боли. В ту ночь там, в саду, всё и закончилось – чудовище окружили стражники и господаревы воины. О случившемся узнала и госпожа Кажимера: она прилетела, чтобы расправиться с тварью, но даже она – чародейка Драга Ложи, могущественнейшая из колдуний – не смогла усмирить Сущность. Чудище задрало одного из стражников, вырвалось из кольца копий и умчалось в лес, как ветер.

Сущность убегала куда быстрее, чем нападала. Должно быть, тот, кто её создал, так это и задумывал.

Ольжана поднялась. Она не останавливалась подолгу на одном месте с тех пор, как появилось чудовище – и как все поняли, что это она, Ольжана, была его главной целью. Прошло две недели, две напряжённые недели пути, и Ольжана не знала, сколько ещё выдержит. Она подхватила пухлый сак с пожитками – перекидываться с ним было сложно, и в человеческом теле Ольжана оставалась дольше, чем ей хотелось бы. Птице на дорогах безопаснее, чем женщине.

У выхода она бросила монетку в фиалу для пожертвований. Отправляя её в путь – ради безопасности Стоегоста и, быть может, самой Ольжаны, – госпожа Кажимера дала ей туго набитый кошель. Она обещала, что свяжется с ней и без помощи не оставит, но за две недели Ольжана не получила никакой весточки. Она не питала ложных надежд: госпожа Кажимера приняла её к своему двору не потому, что испытывала к ней тёплые чувства или сочла её одарённой колдуньей. Видно, она не могла отказаться от удовольствия насолить Йовару. И если госпожа Кажимера обращалась с ней любезно, это ещё не значило, что она бы бросилась помогать Ольжане, позабыв про беды Стоегоста.

Сущность Ольжана больше не видела. Ей наказали не оставаться на одном месте дольше одной ночи, и она слушалась. Она плохо спала и всё больше просто лежала в постели, с тревогой поглядывая на окна постоялого двора и принимая за лязг когтей каждую ветку, царапающую ставни.

Знать бы, где ей остановиться на ночлег сегодня.

Церковь стояла на рыночной площади – сейчас торговля не шла. Горожане разбегались от дождя. Крутобокая торговка прикрывала горшечную лавку отрезом ткани – и со смехом кричала соседу, толкавшему телегу с овощами. Дети плескались в лужах. На церковной колокольне зазвонили колокола, созывая к дневным бдениям.

Всё вокруг казалось живым и таким беспечным, что становилось завидно. Ольжана растянула узел на платке и перехлестнула его длинные концы на груди, укутавшись с плечами и головой. Длани, ей так нравится колокольный звон! Может, стоило бы переждать дождь в церкви – но, с другой стороны, нужно спешить.

Ольжана закинула сак за спину и пошла через площадь. С утра она изучала карту: по большаку на запад будет небольшое местечко, где она, может быть, найдет постоялый двор, – хорошо бы добраться до темноты. Сперва, размышляла она, нужно отыскать укромное место и переброситься. Ольжана не то что Юрген или Хранко, у неё не получалось долго путешествовать в оборотничьем теле, да и крылья её никогда не были быстры. А уж как будет тяжело лететь в дождь… Может, имело смысл нанять извозчика – вон сколько телег на площади; но пока Ольжана тратила деньги лишь по мелочи, а в такую погоду с неё взяли бы втридорога. Да и кто знает, что за человек попадётся?

Мимо неё пронеслась горожанка в красивом вишнёвом платке. Двое мужчин, бранясь, катили к повозке огромную бочку. Дождь шумел, перебивая колокольный звон.

– Госпожа Ольжана! Госпожа Ольжана!

Она обернулась, но не увидела никого знакомого – только залитую площадь и бегущих по ней людей.

Может, звали вовсе не её. Не такое уж у неё редкое имя. Но на всякий случай она ещё раз осмотрелась по сторонам.

– Госпожа Ольжана! – прокричали снова. – Подождите!

Ольжана протёрла глаза и разглядела человека в чёрном, спешащего к ней странной ковыляющей походкой.

Она нахмурилась. Из-за дождя никак не получалось рассмотреть его лицо, только одеяние, похожее на подрясник. Возможно, это служитель церкви, из которой она только что вышла. Но откуда ему знать её имя? И зачем она ему сдалась – если только в ней не узнали колдунью?

Час от часу не легче.

Ольжана остановилась, но навстречу не пошла.

Незнакомец наконец-то нагнал её на середине площади – торопясь, он сильно припадал на одну ногу и сутулился. Оказавшись рядом, он выдохнул и смущённо ей улыбнулся:

– Хвала Перстам, я вас нашёл.

Ольжана настороженно всматривалась в его лицо.

Это был мужчина лет тридцати с небольшим, темноволосый, стриженный довольно коротко: пряди даже не прикрывали уши. На его щеках отросла щетина. По одной стороне лица – от виска до нижней челюсти – тянулись неровные рытвины шрамов. Человек закрывался от дождя длинным чёрным рукавом, но сейчас опустил руку, чтобы Ольжана могла его рассмотреть.

– Я вас знаю, – сказала она оторопело. – Вы Ла́ле. Я видела вас в Стоегосте.

Плечи его ещё были перекошены, и он вежливо, полупоклоном, качнулся к ней.

Ольжана знала, что он был бродячим лекарем – или выдавал себя за него. Пару раз она встречала его при госпоже Кажимере, но не разговаривала с ним сама. И точно – он ведь хромал. Внутренности обжёг стыд: она заставила калеку бежать за ней.

– Если вы не против, давайте поговорим не под дождём, – предложил Лале, едва успев отдышаться. И указал на окраину площади. – Там… можно укрыться.

Ольжана кивнула, поправив насквозь промокший платок.

– Я давно вас ищу, – сказал Лале весело, мимоходом. – Сегодня даже отчаялся. Решил, что вы уехали и я опоздал.

Ольжана удивлённо промолчала.

– Я от госпожи Кажимеры, – продолжил он и выдохнул с рваным смешком. – Длани, ну и погоня! Госпожа Кажимера мне вас описала – так, как могут чародейки вроде неё. Ну, вы понимаете… Оттиск собственных воспоминаний, картина волшебством. Но вас трудно узнать с покрытой головой, госпожа Ольжана. Да и я не узнал, если бы… А впрочем, потом.

Он махнул рукой. Ольжана заметила, что только одна рука Лале была в перчатке, и это придавало ему ещё более взъерошенный вид – как у бродячего пса.

– Представляете, даже лошадь не привязал, так поспешил к вам! Хорошо, что она у меня смирная, никуда не уйдёт.

Тут уже стало понятно, куда он её ведёт: к кибитке, в которую была впряжена лохматая коричневая лошадка. Лале погладил лошадку по шее и, подковыляв, откинул тканевой полог.

– Прошу. – Приглашающий жест.

Ольжана с сомнением глянула внутрь. Две длинные скамейки и уйма разных вещей – книги, травы, склянки, мешочки… Что находилось дальше, было не разобрать.

Может, даже кто.

Ну нет. Ольжана не сядет к незнакомцу в полутёмную кибитку лишь потому, что когда-то мельком его видела и он представился посланником госпожи Кажимеры. Ладно бы ещё рядом стояли другие повозки – но Лале, как назло, остановился на пустом краю площади.

– Вы уж меня извините, – сказала Ольжана учтиво, коря себя за то, что сама согласилась сюда идти. – Но я… Не обижайтесь, но я совсем вас не знаю, и мне не хотелось бы дёргать Жавору за усы.

Она решительно поправила ремешок сака на плече.

– Буду… признательна, если мы поговорим в людном месте. У церкви. Или если вам не хочется возвращаться… – Конечно, не хочется, он едва волочит ногу. – То прямо здесь. Мне не так страшен дождь.

– Ах. – Лале коротко кивнул. – Моя вина. Подождите. Где же…

Он тряхнул рукавом, вытащил из поясной сумки узорное пёрышко. Ольжана признала: перо сипухи. Не настоящее, конечно, – при Звенящем дворе, не в пример Дикому, считали варварским использовать частички животных. А ученики Йовара верили, что добытые без насилия клыки, перья или когти «своего» животного являлись оберегом для колдуна.

Перо сипухи, которое Лале выложил себе на ладонь, было соткано из чар тоньше, чем самый прозрачный волос, – оно светилось мягким светом и слегка подрагивало. Острый кончик смотрел прямо на Ольжану.

– Вот так я вас и нашёл, – объяснил Лале. – Меня вело перо.

Это всё меняло. Госпожа Кажимера превращалась в сипуху, и Лале держал в руках знак её доверия – раз перо не жгло его и не расслаивалось на части, он и вправду выполнял волю госпожи Кажимеры.

– Не лучшая вещь, чтобы рассматривать её у церкви, – заметил он.

– Да. – Ольжана подняла глаза. – Вы правы. В кибитку так в кибитку.

Он подал ей руку, чтобы помочь забраться на ступеньку. Эта рука – правая – была без перчатки, и на безымянном пальце Ольжана увидела простенький перстень из чёрного железа.

Лале проследил за её взглядом.

– Осторожнее, – предостерёг он. – Не коснитесь.

Один подрясник ещё можно было бы списать на притворство, но перстень…

– Вы – служитель Дланей? – удивилась Ольжана. – Монах?

Она устроилась на скамейке, положила сак рядом и стащила с волос мокрый платок. Лале сел напротив – полог он не опускал, и из кибитки было хорошо видно и площадь, и церковь, и соседние дома.

– Да, – ответил он. – В некотором роде – служитель.

В кибитке пахло лекарскими порошками, пылью и бумагой. Ольжана вздохнула. Что ж, раз госпожа Кажимера так решила, значит, здесь безопасно. И всё же…

Ольжана слышала, что чёрное железо носили на себе только самые ревностные из последователей Дланей. Но Лале имел дела с госпожой Кажимерой – вправду ли он был так благочестив?

– Надо же. – Ольжана разглядывала его кибитку с нарочито восторженным любопытством. – Там, откуда я родом, чёрное железо не в чести, и я никогда не видела таких перстней. Вы не возражаете, если я попрошу его подержать? – И хохотнула. – Не убьёт же оно меня?

Лале удивлённо приподнял брови.

– Нет, конечно. Только обожжёт. – Он снял перстень и протянул ей.

Ольжана взяла его платком и почувствовала жар даже сквозь мокрую ткань. Осторожно тронула пальцем свободной руки – будто горячей сковороды коснулась. Когда она отдёрнула руку, на подушечке пальца остался след, как от сажи.

– Говорят, чем сильнее чародей, тем больнее его обжигает чёрное железо. – Ольжана вернула Лале перстень через платок. И продолжила беспечно: – Я слышала, будто бы исключений не бывает, но, наверное, это байки.

След на её коже начал бледнеть.

– Спасибо, что удовлетворили моё любопытство. – Посмеиваясь, она тряхнула кудрями. – При обычных людях чёрного железа не коснёшься, а я всегда хотела подержать его в руках.

– Едва ли. – Надевая перстень, Лале мягко улыбнулся в ответ. – Скорее вы хотели проверить, настоящее ли железо я ношу.

Губы Ольжаны свело судорогой.

Повисла неловкая тишина.

– Извините.

– Ничего страшного. – Лале пожал плечами. – Я понимаю. Вы ничего обо мне не знаете, а госпожа Кажимера послала меня вам в помощники.

Её глаза расширились.

– Вас? – Ольжану бросило в дрожь. Значит, это помощь, которую ей обещали? – То есть… Длани Великие, Лале, вы уж не берите близко к сердцу… Но вы даже не чародей.

Он развёл руками. Мол, да кто ж спорит?

– И, наверное, вы даже не знаете, на что вас послали. Чем же вы сможете мне помочь? Бедный вы мой человек!.. – Она стиснула пальцы в замок. – Вы ведь только себе сделаете хуже.

Ольжана подалась вперёд, облокотилась о колени. Она не сразу заметила, что смотрит на Лале прямо, в упор. Ей не было дела до его шрамов, хотя Лале мог подумать иначе. Но если его и смутило её внимание, то виду он не подал.

– Я знаю, что вы бежите от чудовища из Стоегоста, – тихо проговорил Лале. – У меня есть кибитка, и я могу возить вас по Вольным господарствам до тех пор, пока Драга Ложа его не уймёт. Госпожа Кажимера рассказала, что оно чует ваш след, но это не значит, что его нельзя запутать.

Ольжана спрятала лицо в ладонях.

– Чем вы провинились перед госпожой Кажимерой, раз она отправила вас ко мне?

Не дожидаясь ответа, Ольжана отвернулась и посмотрела на площадь. В глаза летели косые капли дождя.

Казалось, Лале замялся.

– Я в добрых отношениях с паном Авро. Недавно мои товарищи попали в большую беду – вместе мы многое пережили в песках Кел-Гразифа, и я не хотел их оставлять. Помочь им смогли только пан Авро на пару с госпожой Кажимерой, и когда меня попросили об ответной услуге, я… не смог отказать.

Ольжана выпрямилась и ошарашенно уставилась на Лале.

– Как вы сказали? – переспросила она. – В песках Кел-Гразифа?

В Хал-Азаре, далёкой стране, о которой Ольжана знала только из сказок и гримуаров Йовара, находилась гробница одного из почитаемых иофатцами Перстов – вблизи загадочного города Кел-Гразиф. Иофатские военачальники раз за разом начинали походы и сражались с хал-азарцами за эти земли.

Ольжана обвела кибитку куда более цепким взглядом. На её беду, она нашла то, что искала, – к стене, увешанной мешочками с травами, был прибит маленький меч из чёрного железа, перечёркнутый кованой веточкой оливы.

– Лале, – начала Ольжана севшим голосом, – вы что, башильер?

Меч и ветка оливы – Хранко чертил углём этот символ на печке, рассказывая Юргену и Ольжане о религиозном ордене, ненавидящем чародеев. Орден башильеров – братьев Меча, или, как говорили в простонародье, меченых братьев, – основали в Иофате, но позже их влияние распространилось далеко за пределами страны.

Все башильеры носили перстни, подобные тому, что был у Лале, но некоторые шли дальше: Хранко красочно описывал, как тяжелы вериги из чёрного железа.

– Если уж на то пошло, то брат Лаза́р, – произнёс он осторожно. – Один мой знакомый, моряк из Хал-Азара, как-то обтесал моё имя до двух смешных слогов, и всем понравилось.

Не думала же она, что его правда зовут Лале? Ла-ле – мягкое, восточное, почти женское.

Ольжана похолодела.

– Я не понимаю. – Во рту стало сухо. – Вы настоящий башильер?

– А я не понимаю, что вы имеете в виду, госпожа Ольжана. – Он ободряюще улыбнулся. – Жгу ли я ведьм? Нет, не жгу. Я бродячий лекарь, травник и библиотечный крысёныш – в отличие от многих моих братьев, прославленных воинов, бившихся под Кел-Гразифом. Ненавижу ли я колдунов или хал-азарцев? Я признался вам, что вожу знакомство с паном Авро и ношу прозвище, данное хал-азарским моряком.

– Длани, а я ведь упомянула при вас Жавору. – Знала бы, выбрала бы кого-нибудь другого, а не языческого нечестивого.

– Но вы также упомянули Длани, так что мы в расчёте. – В его глазах заплясали искорки смеха. – Так что делает меня настоящим башильером, госпожа Ольжана?

– Клеймо, – предположила она, ещё не оправившись от потрясения. С ума сойти, живой башильер! – У вас на груди есть клеймо? Меч и олива.

– Да, иначе какой же меченый брат без метки. Показывать, с позволения, не стану… и, пожалуйста, не будем об этом. Такие разговоры меня смущают, а я, если вы помните, монах.

Неожиданно Ольжане тоже стало весело от его тона.

– Какая чепуха! – простонала она. – Чародейка Драга Ложи отправляет вас, башильера, помогать мне, ведьме.

– …предварительно наказав, как следует вести себя в дороге. Раз вы до сих пор живы, значит, чудовище можно обогнать. Да и мне по роду службы положено много знать про чародеев и тех, кого они лепят из своих чар… – Невыносимо смешило, что Лале её успокаивал. – Не думаю, что наше путешествие продлится долго: госпожа Кажимера обратится к пану Авро, и вместе они поймают чудовище.

Ольжана взглянула на него с грустью.

– Не знаю, как пан Авро, а вот госпожа Кажимера, похоже, не слишком-то вас ценит. – И её заодно. Она могла бы отправить к ней на подмогу стоегостских воинов или своих опытных учениц, слишком ловких и быстрых, чтобы их схватил получеловек-полуволк. Но выбрала хромого травника в кибитке, задолжавшего ей услугу. – Что же вы так, Лале? Ваши башильерские книги не научили вас тому, что не стоит ничего просить у чародеев? Дороже обойдётся.

Дождь затихал. Замолкли и колокола, а по площади раскатились задорные крики зазывал. Засновали продавцы с лотками, полными пряников и сахарных кренделей, а торговцы – те, что не боялись мороси, – вновь открыли свои лавки. Запах стоял чудесный – чистая весенняя свежесть.

Лале откашлялся.

– Не отчаивайтесь вы, госпожа Ольжана. Уверен, мы придумаем, как не пересечься с чудовищем.

Духи! Самому-то не страшно?.. Ольжана понимала, что это постаралась госпожа Кажимера – кто-кто, а она любого бы убедила, что путешествовать с девушкой, за которой идёт тварь из северных сказок, не так уж и опасно.

– Его зовут Беривой. – Ольжана смотрела, как ребёнок выклянчивал у отца крендель. – Он дружинник господаря Нельги, и он оказался в этой шкуре по моей вине. Вы слышали об этом? Может, вам рассказывали: тот, кто создал Сущность из Стоегоста, улучил момент. Он выбрал себе в жертву дружинника, которого покромсало моё колдовство. Госпожа Кажимера выяснила это после того, как на меня напала Сущность, – и то, что чудище рукотворное, и то, что оно меня ненавидит. Ну и то, что под этой шерстью – Беривой.

Ей ужасно захотелось рассказать это – всё сразу, как водой плеснуть. Объяснить, во что Лале ввязался.

– Я будто вязала кружево мясницким крюком. Да, вот такие были мои чары… Возможно, вы услышите, что я безответно влюбилась, поэтому и взялась за привороты. Но я лишь упражнялась в искусстве госпожи Кажимеры и думала, что такого человека, каким был Беривой, моё колдовство не проймёт. Но нет, нет… Я ошиблась и не рассчитала силы.

Она провела рукой по волосам. И без того кудрявые, они распушились от дождя.

– Я глубоко поддела его сердце: разум, мысли, чувства – всё в Беривое перемешалось. Я прибежала к госпоже Кажимере в слезах, но она объяснила, что я не первая и не последняя, чьи приворотные чары оказались слишком грубы – правда, обыкновенно такое творили девицы намного младше меня. Госпожа Кажимера сказала, что это пройдёт. Вопрос времени, и Беривой исцелится. Раны, оставленные моими чарами, заживут, как вскрытый нарыв.

Ольжана криво улыбнулась.

– Но не сбылось. Тот, кто создал Сущность, добрался до Беривоя раньше и превратил его в чудище.

Лале смотрел на неё, нахмурившись.

– Единственное, что я слышал о вас, госпожа Ольжана, – это то, что вы попали в беду, потому что были неопытны и юны.

Она невесело засмеялась.

– Я не юна. Я просто дура. Да и какая я вам госпожа, брат Лазар? Я купеческая дочь из Борожского господарства. Я прожила восемь лет в ученичестве у лесного колдуна, который выкрал моего брата.

– Слукавил, – признался Лале. – Это я тоже слышал.

Ольжана взяла смятый платок и бережно его развернула.

– Думаю, мы с вами заболтались. Не пора ли в путь? Я нашла одно местечко на карте – может, вы знаете, пригодно ли оно для ночлега…

Лале с ней согласился. Обсудив дорогу, он придержался за скамейку и осторожно спрыгнул наземь; Ольжана смотрела ему в спину, чуть сощурившись. Да уж, решила она, странный человек. Надо расспросить повнимательнее.

Птицы на площади купались в лужах. Мужики, бранясь, везли неповоротливую телегу. На церковное крылечко вышел человек в подряснике, совсем как у Лале, и стал подавать милостыню – хотя, помнится, Хранко рассказывал, что придуманная иофатцами вера немилосердна.

Выглянуло солнце, и Ольжана отвернулась.

Пусть хоть кто-нибудь – Длани, духи, боги – окажется милосердным, и Сущность изловят к началу лета.

* * *

– …байки не байки, госпожа Ольжана, а чёрное железо – инструмент простой, но рабочий. – Лале слегка натянул поводья. – Если человеку хватает сил на то, чтобы перекинуться в животное, железо оставит след.

Лошадка мерно цокала копытами. Мимо проплывали невысокие цветущие холмы, усыпанные маргаритками и колокольчиками. Дорога была пустая, ехать – одно удовольствие. Лале правил лошадкой, а Ольжана, устроившись внутри кибитки, высовывалась к нему через полог для разговора.

Она спрашивала то одно то другое – и понимала, что, как бы ни старалась, весь их разговор напоминал допрос. Ольжана вызнавала, как работало чёрное железо, и хотела поймать хоть полуслово, способное её насторожить.

Мог ли Лале быть не башильером, а подосланным чародеем? Вдруг он лишь выдавал себя за монаха, не слишком чтящего законы Дланей?

– А что, если чародей ещё не обрёл свою оборотничью форму? – Ольжана сидела, подперев щёку кулаком. – Железо ведь его не выдаст.

– Не выдаст, – легко согласился Лале. Он смотрел на дорогу, блаженно прищурившись от солнца. – Но все известные мне чародеи – хоть в Вольных господарствах, хоть в Хал-Азаре – оборотни-перекидыши. Какой спрос с перекидыша, который ни в кого не превращается?

Да, мысленно согласилась Ольжана. Если чародей не умел обращаться в животное, значит, он не умел ничего. Это первое, чему учились новоиспечённые колдуны – кроме, пожалуй, её самой. Но она обратилась удивительно поздно.

Тут ей стало любопытно.

– А что делают ваши братья, если им попался такой чародей? Маленький ученик колдуна, которого взяли под стражу.

– Об этом написан трактат мессира Гирайона из Селизы. – Лале улыбнулся, чуть повернувшись к ней. – Что бы вы ни спросили у башильера, госпожа Ольжана, скорее всего, он так и ответит: «Об этом написан целый трактат».

Сейчас Ольжана видела его лицо со стороны без шрамов и решила, что может позволить себе его поразглядывать. На её вкус, черты Лале были приятными – нос с крохотной горбинкой, широкие брови, тёмные глаза.

– Мессир Гирайон, – продолжал он, – пытался выяснить природу колдовства.

– И что? – хмыкнула Ольжана. – Преуспел?

– Увы. – Лале вздохнул. – Люди до сих пор спорят, что есть колдовство – наука или ремесло, которому можно обучиться. А может, родовое проклятие или греховная болезнь. Мессир Гирайон предполагал последнее и считал, что – вы уж простите – дитя, притронувшееся к колдовству, уже испорчено.

– Какая тягомотина, – ужаснулась Ольжана.

Лале рассмеялся.

– Так и живём.

Что ж. Поболтали немного о пустом – и снова за дело.

– Ну послушайте. – Ольжана вывернулась, уселась поудобнее. – Быть такого не может, что ваше чёрное железо никогда не ошибается. Я с севера Борожского господарства. В наших домах мало кто такое железо держит – считается, что оно не столько укажет на нечисть или колдуна, сколько их разозлит.

Лале смиренно отвечал на её вопросы и никак – ни движением брови, ни лёгкой насмешкой – не выдавал своего неудовольствия.

– Хотите примету? Чем ближе дом к Иофату, тем больше в нём чёрного железа. – Пожал плечами. – На север его возят мало, и ваши земляки научились бороться своими средствами. Да и если в дом придёт покойник, которого третий день как схоронили, я думаю, его семейство и без чёрного железа заподозрит что-то неладное.

Трудно поспорить.

– Чёрное железо – не столько оружие, сколько зеркало, – объяснял Лале спокойно. – Оно причиняет боль, но убивает не лучше обыкновенного.

– А что про обман?

Только здесь он усмехнулся краем губ.

– Всё-то вас одно заботит. Да, чёрное железо можно обмануть – если изгаляться и не касаться его… разными способами. Человек изобретателен, госпожа Ольжана. Особенно тот, кто боится разоблачения. На их беду, мои братья, что называется, тоже не лыком шиты. А что же, вы кого-то собрались дурить?

«Главное, – подумала она, – чтобы ты меня не обдурил». Ольжана была недоверчива и считала, что впитала это с молоком матери: в их землях многие такие. Может, потом ей станет за это стыдно, но сейчас она вызнает всё, что сумеет.

– А нельзя ли… – она замялась, – обмануть железо, если что-нибудь выпить?

– Или съесть, – развеселился Лале. – Если только яд. Хотите обмануть зеркало – заставьте себя исчезнуть.

Кибитка катилась по влажной земле, но, к счастью, не застревала. Случись это, у Ольжаны бы сердце из груди выпрыгнуло: солнце тянулось к горизонту. А госпожа Кажимера сказала ей на прощание, что твари, сродные Сущности из Стоегоста, предпочитают охоту по ночам. Днём их не застать – «вот тебе и возможность спастись, ясочка».

Хочешь не хочешь, а нужно укрыться до ночи, иначе они помогут Сущности взять след.

– Смертельный яд? – уточнила Ольжана рассеянно. – Я слышала, что в западных господарствах колдунов хоронят в сапогах из чёрного железа.

– Напрасно. Вместе с жизнью человек теряет все умения – значит, и железо не оставляет на нём след.

Ольжана оправила пыльный полог. И прикусив губу – Длани, какой же она выглядит дурой! – продолжила выспрашивать голосом, полным вежливого участия:

– Если бы я хотела обмануть зеркало, я бы использовала заклятие сильнее, чем оно. Вы никогда не встречали чары хитрее, чем ваше железо?

– Работа моего железа предельно проста: жжёт, если касается кожи перекидыша. Все хитрости в пределах этого. – Лале тяжело вздохнул. – Чародеи Двора Лиц могут держать чёрное железо, если на них надето чужое обличье. Но… вы ведь понимаете… Можно обмануть случайного стражника, велевшего вам коснуться решётки у церкви. Прикроетесь рукавом или только сделаете вид, что коснулись, – но совсем другое дело, если за вас взялся мастер.

Он покачал головой, показывая, что не подразумевает ничего хорошего.

– В Иофате и Хал-Азаре я встречал братьев, которые так управлялись с железными кольями, что могли бы пробить и слой колдовской кожи.

Ольжана проглотила ком в горле, но ничего не сказала.

– Чародеи Двора Лиц, – продолжал Лале, – не могут носить чужое обличье вечно. Если посадить их в темницу, рано или поздно они его сбросят. А там – снова железо.

Он помолчал, а потом произнёс осторожно, с мягкой смешинкой:

– Вот что скажу, госпожа Ольжана. Если вы встретили человека, а он, допустим, взъерошен, подозрителен и колченог… Ну бывает же такое, кого только не встретишь на дорогах… Так вот: если он носит перстень, как у меня, то, скорее всего, перекинуться в оборотня у него силёнок не хватит, и нет смысла ловить его на слове.

Хорошо, думала Ольжана, вдыхая дорожный запах – цветочный, лошадиный и сырой. «Допустим, ты всё-таки не чародей, раз постоянно носишь свой перстень. Но тогда ты действительно башильер, а это ещё хуже».

Наверное, ей стоило замолчать, пока Лале не вышвырнул её на большак. Но она ехала в его кибитке по дорогам, которые он наверняка знал лучше неё, раз путешествовал по Вольным господарствам и лечил людей. Слишком уж большая власть для человека, о котором она знала совсем немного.

– Как же вас занесло к башильерам? – спросила она, разглаживая платье на коленях. – Вы ведь господарец, как и я. По говору слышу. Даже несмотря на то, что обратились ко мне на «вы», на иофатский манер.

Лале рассмеялся и обернулся к ней так, что она увидела кусочек его изуродованной щеки.

– Вы даже не стесняетесь признавать, что исследуете меня, госпожа Ольжана. Да, я господарец. А сможете понять, из каких я мест?

Ольжана решительно не могла это понять. В Стоегосте, при госпоже Кажимере, она встречала людей из разных господарств, но Лале говорил одновременно похоже и непохоже на всё, что она знала.

– Не старайтесь, – успокоил он. – Моё произношение безнадёжно испорчено. Я прожил в Хал-Азаре одиннадцать лет – треть своей жизни – и столько же не говорил на родном языке. От прежней господарской речи мало что осталось.

– Одиннадцать! – поразилась Ольжана. А думала о другом – фразу назад ей показалось, что Лале вот-вот рассвирепеет. – Духи, что же заставило вас вернуться? Вам там не нравилось?

– Очень нравилось. – Лале задумчиво посмотрел на горизонт. – Но… времена там изменились.

Он огладил небритую щёку.

– Госпожа Ольжана, – произнёс он спокойно-вежливо. – Я готов объяснить то, что вас смущает, но в душу вы мне, пожалуйста, не лезьте.

Так Ольжана поняла, что кусок его души остался в Хал-Азаре.

– Простите. – Она смотрела ему в затылок. – Я буду рада узнать всё, что вы сочтёте нужным рассказать. Сами ведь понимаете: вы – башильер, а до нашей с вами встречи я думала, что… случайных людей туда не берут.

Лале издал сухой смешок.

– А я и не случайный человек. Орден башильеров огромен. Среди моих братьев, помимо религиозных фанатиков, есть тьма учёных мужей – от математиков до философов, от архитекторов до врачей. Я знаю множество бродячих проповедников и лекарей, которые и мухи не обидят. Да и я примкнул к ордену не потому, что хотел бороться с колдунами.

Лошадка шумно фыркала и махала хвостом – на неё слетались мошки. Солнце наливалось пылающим, закатно-розовым цветом.

– Я сделал это ради знаний, – продолжал Лале. – Сотни книг в башильерских библиотеках, тысячи свитков и манускриптов… Невиданное богатство для мальчика из господарской деревни, как считаете?

Ольжана слышала, что проповедники-башильеры не только разъезжали по Вольным господарствам, но принимали к себе мальчишек, готовых постигать их науки. Правда, в этих землях трепет перед Дланями никогда не был сильнее трепета перед старыми богами и Тайными Людьми.

– Как же я сдружился с колдунами? – Лале уже сам задавал себе вопросы, и Ольжана решила, что, должно быть, она его ужасно раздражает. – Смотрите.

Он стянул перчатку с левой руки, и Ольжане пришлось приподняться с места, чтобы разглядеть, что же он имел в виду.

– Мои братья часто носят перчатки. Руки для служителей Дланей – особенная часть тела, но я ношу по другой причине. – Он пошевелил пальцами, сжимающими поводья. – Ничего не замечаете?

Левая кисть Лале была смуглее и шире, чем правая. Пальцы – короче и толще.

– Думаю, по мне заметно, что некогда я попал… в передрягу. – В голосе – ни тени скорби, как у человека, который давно всё отстрадал. – В награду мне достались не только разорванное лицо и хромая нога. Тогда мне отняли руку – и вернуть её смог лишь хал-азарский чародей, достопочтенный Залват из города Шамбол.

Ольжану было трудно впечатлить колдовством. Она видела чудищ – больших и малых, спящих в озёрах и резвящихся на погостах. Она наблюдала, как звёзды катились с небосвода, точно яблоки по тарелке, и застывали в ручье блестящими серебряными монетами. Она знала, что вьюга может рыдать человеческим голосом, как девушка – по убитому жениху, а болотные огни способны свести путников с ума. Но сейчас – сейчас Ольжана не сразу нашла слова.

– Вам пришили чужую руку? – Она вытянулась ещё сильнее, рискуя вывалиться из кибитки. – И она… двигается?

Лале снова игриво пошевелил пальцами.

– Хуже, чем было, конечно. Эта рука не так послушна, как моя собственная, но великое счастье, что она вообще есть. – Лале посмотрел на Ольжану, приподняв брови. – Как после этого мне презирать чародеев и считать их противными Дланям?

Ольжана села обратно, восхищённо охнув.

– Ваш Залват, должно быть, могущественный чародей. Я не слышала, чтобы кто-то из Драга Ложи делал нечто подобное.

– Да, – кивнул Лале, – он великий человек. Придворный лекарь одного эмира, если хотите знать… Кажется, я отвлёкся. Вы спрашивали, как я познакомился с паном Авро.

Она не спрашивала. Но вопрос висел в воздухе, и Ольжана была благодарна, что Лале не заставил его озвучивать.

Солнце разгоралось всё ярче и ярче, закат разливался полосой поперёк холмов. Мимо их кибитки рысцой проехали два всадника.

Лале рассказывал, как давно – лет шесть или семь назад – встретил ученицу пана Авро. Чародеи Двора Лиц, прекрасные актёры, лицедеи и интриганы, всегда много путешествовали по свету, и одна из них – Лале не назвал её имени – попалась башильерам, остановившимся в Хал-Азаре.

– Я уже был при двух руках, так что испытывал к чародеям уважение напополам с любопытством. У меня получалось помочь ей, и я помог. – Лале повёл плечом. – Она вернулась к пану Авро, и так мы заочно узнали друг о друге: я – о нём, а он – обо мне.

Ольжана подумала, что между Лале и ученицей пана Авро могла быть любовь, но, конечно, ничего не спросила.

– Позже я ещё не раз встречал его учеников в разных частях Хал-Азара. Они рассказывали мне о своём ремесле, а я помогал им не попадаться моим братьям. Такое вот незамысловатое приятельство. – Лале прищёлкнул языком. – А когда я вернулся сюда, то уже познакомился с паном Авро лично. Мир тесен, госпожа Ольжана, – оказалось, что пан Авро водил дружбу с достопочтенным Залватом из Шамбола и слышал о многих известных мне хал-азарцах. – Лале усмехнулся. – А некоторых по молодости дурил, облачаясь в чужую кожу. Весёлый он человек.

Ольжана вздохнула, посматривая на пылающее небо. Снова заморосило. Успеть бы до ночи…

Она не убирала свою карту и поглядывала на неё время от времени. Не то чтобы совсем уж не доверяла Лале и думала, что он повезёт её не теми дорогами, но осторожность ещё никому не мешала. Сейчас Ольжана выспросила всё что хотела и решила, что Лале нужно отдохнуть от разговоров с ней. Но неожиданно он обратился к ней сам:

– А что о вас, госпожа Ольжана? – Он осторожно разминал шею. – Среди нас двоих это вы – обладательница силы, о которой мои братья написали бессчётное количество книг. Может, мне тоже не по себе ехать с вами.

Ольжана фыркнула.

– Да уж, опасная ведьма. Могу раскурочить вам сердце приворотом, а там, глядишь, ещё какой чародей подтянется.

Лале улыбнулся.

– Что вы, нельзя на меня привороты. У меня целибат.

Ольжана расхохоталась.

– Мне жаль, Лале, но мне даже нечего вам рассказать. Я проста, как господарский грошик.

– Неужели? – Он смотрел не на неё, а на смеркающееся небо, но, казалось, был полностью вовлечён в разговор. – Вы упомянули, что учились у лесного колдуна. А теперь вы при дворе госпожи Кажимеры.

– И смыслю в её искусстве не больше, чем девочки-подростки.

– Говорят, – произнёс Лале мягко, – что самоуничижение – высшая форма гордыни. Я кое-что знаю о чародеях, госпожа Ольжана. Я слышал, что вы сбежали от своего прежнего учителя, и сдаётся мне, это требует определённого… мастерства: обвести вокруг пальца колдуна Драга Ложи.

«И определённого склада характера», – дополнила Ольжана мысленно. Не это ли читалось между строк?

Ольжана, как и её учителя, всегда признавала, что не хватала звёзд с неба в чародейском ремесле. Но до появления Сущности она считала себя разумной молодой женщиной. Неглупой, осторожной, умеющей добиваться своих целей.

– Мы успеем до темноты? – спросила она вместо ответа.

Лале оглянулся на неё с удивлением.

– Да, пожалуй.

Она глубоко вздохнула. Раз спросили, будет честным рассказать.

– Наверное, при дворах это считается предательством. – Ольжана перекинула через плечо толстую косу, задумчиво потрепала кончик. – Йовар думал, что я останусь в его тереме, а я сговорилась с его соперницей за его спиной.

Над кибиткой проплывали облака – подсвеченные закатным солнцем и лохматые, как чудовища.

– Может, вы знаете, Лале: ходят слухи, что Сущность из Стоегоста – дело рук Йовара, взбешённого моим побегом. Но кем бы он меня сейчас ни считал – предательницей или плутовкой, унёсшей с собой тайны его двора, – я отслужила ему обещанный срок, все восемь лет, которые он потребовал у меня, когда выкрал моего брата.

Ольжана сощурилась.

– Я жила в его доме, я выполняла его поручения, я терпеливо сносила несправедливости и жестокие уроки – все восемь лет, и ни днём меньше. Может, он и надеялся, что я останусь при его дворе, как другие. Но если уж я, добившись его доверия, и обещала что-то кроме – взамен на потаённые знания и терпкую ворожбу, – то мои слова не были подкреплены чародейской клятвой. И значит, они ничего не стоили.

Повисло молчание. Только цокала лошадка, под её копытами хлюпала грязь – и слабый ветерок шелестел придорожными кустами.

– А говорите – просты, как грошик, – произнёс Лале с лёгким смешком. – Не беспокойтесь. Мы скоро приедем.

Приехали они затемно. Оконца постоялого двора горели уютным светом, из трубы валил дымок. Ольжана спрыгнула на землю и с наслаждением потянулась.

– Глядите, – сказала она устало-весело, обводя двор рукой. – Здесь хватит места и для вашей кибитки. Давайте попросим кого-нибудь её посторожить.

На удивление, Лале потупил взгляд и сказал, что намеревался заночевать прямо в кибитке, чтобы её не ограбили; слишком уж там много книжек и дорогого ему барахла. А вот Ольжане следует побыстрее снять комнату и спрятаться от чудовища в доме – как наставляла госпожа Кажимера.

– Вы с ума сошли, – поразилась Ольжана. – Где же вы будете спать? На этой скамеечке?

– Да я привык.

– Вам что же, совсем себя не жалко? – Ольжана упёрла руки в бока. – У вас есть лишняя спина? А может, среди ваших рукописей и нога запасная завалялась? Нет, так совершенно не пойдёт. Вас втянули в это дело из-за меня, и пока есть возможность, будете спать по-человечески. Не беспокойтесь, госпожа Кажимера оставила мне денег, хватит на комнату и вам.

Лале сказал, что деньгами на путешествие не обделили и его, и Ольжана кивнула.

– Тем лучше. За щедрое вознаграждение и сторожить будут охотнее.

Лале поспорил для виду, но не слишком усердно: должно быть, он признавал, что ему и вправду будет лучше спать в постели, а не на жёсткой лавке. Он уложил вещи у полога в одном только ему ведомом порядке, чтобы сразу заметить, не залез ли кто, и направился на поиски сторожа.

Ольжана метким взглядом заметила, как в его руке блеснула золотая монета, вытянутая из поясной сумки.

– Вы что? – воскликнула она, преграждая Лале путь. – Нельзя давать так много. Вы явно очень цените свои книжки, но кажется, вы очень устали с дороги и не понимаете, что делаете. Уберите.

Она заправила за ухо выбившуюся прядь.

– Если дадите сторожу столько, – зашептала она, – он решит, что вы страшно богаты – не станете ведь ему объяснять, что вас одарила могущественная колдунья. И сам же заберётся в вашу кибитку. Сребреника более чем достаточно – обещайте ему столько же, если утром найдёте вещи нетронутыми.

Лале согласился с ней, застенчиво улыбнувшись.

– Зато вы сразу видите, что я из тех башильеров, которые бедны как церковные мыши и не привыкли к тяжёлым кошелькам.

Пока Лале договаривался, Ольжана прижала к себе свой сак и шагнула за двери постоялого двора – в тепло и чад. Народу было не слишком много: мужчины пили и доедали поздний ужин, а хорошенькая подавальщица шмыгала между их столами. За стойкой скучал парень в засаленной рубашке, глядящий на всех ленивыми котовьими глазами. Он посмотрел мимо Ольжаны, почесал ржавую щетину на горле.

Ольжана вздохнула и потуже затянула платок под подбородком.

– Доброго вечера, – сказала она парню, подходя. – Есть ли свободные комнаты с видом на двор?

Чтобы Лале мог посматривать за своей кибиткой.

Парень окинул её вальяжным взглядом, от которого Ольжане сделалось неуютно.

– А что же, – спросил, – ты одна?

Путешествовать в одиночку было небезопасно, поэтому Ольжана сообщила со скрытой радостью: «Нет, с родичем, достопочтенным служителем Дланей». Жаль только, что за её брата Лале никак бы не сошёл, слишком уж они были не похожи. А родич – мало ли, какой дальний…

– Ты не ответил, – напомнила она сдержанно. – Комнаты?

Тут появился Лале – хлопнула дверь, перемежающе заскрипели половицы, – и парень перевёл внимание на него.

– Добрый вечер. – Лале учтиво поклонился. – Мне и моей племяннице нужен ночлег.

Парень присвистнул, оглядывая его с ног до головы.

– Ох ты, – он прищёлкнул языком, – тебя что, саблями рубили, монашек?

Лицо Лале вытянулось.

Ольжана закатила глаза. Чуть отодвинула Лале, выступая вперёд.

– Охал бы ты, дядя, на себя глядя, – процедила она. – Сдаётся мне, ты здесь не хозяин. Может, мне потребовать сюда кого-нибудь, кто вычистил бы тебе язык и объяснил, как следует обращаться с гостями?

Ольжана скрестила руки на груди. Она была готова к тому, что парень взъерепенится – пришлось бы отвечать в похожей манере, – но тот только скривился и начал рассказывать про комнаты. Да, мол, есть две свободные, из одной видно двор… У Ольжаны даже возникла шальная мысль выторговать у него цену поменьше, но решила, что это уж слишком – так и до склоки недалеко, а ей не хотелось бы оказаться ночью на дороге с Сущностью.

Ольжана сказала, чтобы им принесли еду, и подцепила один из ключей. Их с Лале комнаты оказались наверху – взлетев по скрипящей лесенке, она развернулась и дождалась, пока поднимется Лале.

– Доброй ночи, – сказала она, проглатывая зевок. И невесело пошутила: – Надеюсь, утром мы найдём это место в целости, а друг друга – в живых.

Лале посмотрел на неё усталым и спокойным взглядом.

– Госпожа Кажимера сказала, что ваше чудовище не так уж и быстро. – Он протянул ей мешочек. – Возьмите, повесьте на ручку двери. И немного рассыпьте по подоконнику. Это аконит, волчья отрава.

Ольжана хотела бы рассмеяться, но сдержалась из вежливости. Наверное, это ему для успокоения посоветовала госпожа Кажимера – боги, какая наивность!

– Видели бы эту тварь, не надеялись бы, что от неё можно откреститься травами. – Ей подумалось, что Лале, если встретит Сущность, передумает возить её по Вольным господарствам, и даже Драга Ложа его не удержит. – Но спасибо.

Лале кивнул ей:

– Доброй ночи.

А перед сном Ольжана, уже дождавшись еды и рассыпав лиловые лепестки аконита, проверила, крепко ли заперты окна и дверь. Она понимала, что и это – наивность, но как иначе?

Она вытянула из сака две восковых свечи и зажгла их, сжав фитили пальцами. Очистила тарелку от кусочков пищи, поставила на неё свечи и водрузила на столик при кровати. Затем разделась и, забравшись в постель, принялась смотреть, как от огоньков поднимались полупрозрачные струйки дыма.

Может, дым от церковных свечей не хуже ладанного и тоже пугает чудовищ.

Глава III. Время раздоров

Юрген знал: тот, кто назвал Чернолесье так, никогда здесь не был. Только слышал страшные сказки о колдуне и его учениках, обитающих в сердце чащи. Их лес был величественен и дремуч и раскрывался тысячами оттенков. Чернолесье могло быть тёмно-лиловым, как сливовая ночная тень, а поутру разлетаться пестротой зелени – глубинно-изумрудной, травяной и мшистой. На закате верхушки деревьев становились красными, как кораллы, привезённые Хранко из путешествий, или золотыми, будто растёкшийся церковный воск. Осенью их лес пылал жёлто-алыми кострами, чтобы, сгорев, обратиться в зимнее серебро. А то скажешь – Чернолесье, – и кажется, что Дикий двор окружают лишь тьма да голые ветви, похожие на костлявые руки.

Никто из учеников Йовара не знал и не любил Чернолесье так, как Юрген. Он никогда надолго не покидал эти места, а вот Хранко, когда был помладше, по велению Йовара отправился смотреть мир и набираться разума вне Дикого двора. Юргена же Йовар пока не отсылал, говорил: всему своё время.

Юрген не сомневался, что мир удивителен, но не рвался за пределы Борожского господарства. Пока ему хватало величавого покоя Чернолесья и северной красоты скал, омываемых морем льёттов. Хватало деревушек и городков, в которые ученики Йовара выбирались время от времени, уюта их праздников, тепла их огней. Что бы ни случилось дальше, думал он, его сердце всегда будет принадлежать этому радушному холодному краю, полному позабытого волшебства. Поэтому Юрген жил свою мирную жизнь, творил колдовство, искал тайные тропы и молча смотрел, как люди, которыми он дорожил, покидали его дом.

Он задумчиво потёр костяшки пальцев.

Тем временем Сава разбежался и издал протяжное «ух», затрезвонившее между берёз. Он запрыгнул на исполинский – такой ширины, что и трём взрослым мужчинам не обхватить, – дубовый пень.

– Эй, – свистнул Юрген, – прояви хоть каплю уважения. Это друг всех новых учеников.

Сава потоптался с сомнением. Пень под ним давно раскололся и порос лишайником – теперь он высился на поляне, как голова древнего бородатого идола, наполовину ушедшего в землю.

– Новеньким нравится перекидываться через него, – объяснил Юрген. – У многих впервые получается именно здесь.

Сава спрыгнул.

– А где впервые получилось у тебя?

– Если б я знал. – Он со смешком опёрся о ствол. – Может, через какой-то порог в тереме Йовара. Знаешь, забавная вышла история… Мне тогда было года три, я случайно перекувыркнулся в щенка и не понимал, как вернуться обратно. Я рычал и метался, и ко мне сбежались все, кто был рядом, – но от страху я не различал никого, кроме Ратмилы.

Юрген вздохнул, прикрыв глаза.

– Ратмила была чудесной молодой женщиной, – поделился он, будто Саву заботили люди из его прошлого. – Она попала к Йовару, сбежав от мужа, который её бил. И она очень обо мне заботилась – можно сказать, она заменила мне мать.

– А в кого она превращалась? – Сава сосредоточенно топтал траву у пня.

Юрген приподнял брови. Надо же, младших и вправду больше ничего не заботило! Хотя глупо было бы ожидать другого.

– Ни в кого. Когда она пришла, ей было двадцать с лишним, и она так и не сумела перекинуться. Говорят, чародей, не умеющий обращаться, ничегошеньки не смыслит в колдовстве, но Ратмила научилась простым вещам. – Сава нахмурился и открыл было рот, но Юрген поспешно добавил: – Сейчас с ней всё хорошо. Она ушла от нас, потому что познакомилась с добрым человеком и решила связать с ним жизнь.

Поняв, что ничего волнительного и страшного в этой истории не было, Сава продолжил шаркать по траве.

– Она помогла тебе обратиться?

– Нет, она пыталась успокоить меня, но безуспешно. Потом позвали Йовара – и я испугался ещё сильнее, когда услышал его шаги собачьим ухом. Грохот, будто ко мне подошла гора и попыталась ухватить меня здоровенными ручищами. Поэтому я благоразумно забился под кровать, но выскользнул, когда меня попытался достать Валда – предугадывая твой вопрос: этот парень превращался в ужа.

Юрген скрестил руки на груди и заулыбался. Было приятно вспоминать эту суету – как за ним, маленьким и ошалевшим, носился весь Дикий двор.

Сава склонил голову вбок.

– А что потом?

Ветер играл в кронах. Юрген прижимался спиной к берёзе, блаженно щурясь на солнце.

– А потом я выскочил во двор и промчался мимо Чеслава, возвращавшегося в терем.

– Чеслав, – усердно вспоминал Сава, – это чародей-волк?

– …он-то и поймал меня у ворот. Отнёс назад, в комнаты, чтобы я не вырвался в лес. Но мне тогда расхотелось от него сбегать – я только скулил и тыкался носом в его ладони. Чеслав успокоил меня и объяснил, как обратиться.

«Юрген», – говорил тогда Чеслав степенно-мягко, очень глубоким для юноши голосом. Казалось, что для него не было ничего естественнее, чем успокаивать маленького перекидыша. Чеслав повторял его имя, пока до Юргена не дошёл смысл слов и он не поднял щенячью морду и не затих. «Юр-ген». Чеслав исчез из его жизни так давно, что от него почти ничего не осталось. Но Юрген в пёсьем обличье до мелочей запомнил своё первое превращение – и даже от голоса Чеслава остались тени звука.

В груди потянуло холодком. Юрген хмыкнул и досадливо почесал шею.

Да, Чеслав страшно обрадовался его превращению. Говорил с гордостью: Юрген превратился в собаку, и значит, теперь он по-настоящему его младший брат. Брат. А Юрген старался не вспоминать его последние… сколько прошло? Лет пятнадцать? И продолжал бы в том же духе, если бы не ушла Ольжана, которую он любил как старшую сестру. Тут-то и понял: с ним это уже случалось. Он уже знал, каково это – терять человека, которого считал своей семьёй. Это оказалось неожиданнее и больнее, чем отпустить ребят, никогда не собиравшихся оставаться при Йоваре дольше, чем требовала их клятва, – всех, даже Ратмилу.

Чеслав пришёл сюда, когда ему было четырнадцать. Из-за этого Йовар отказался его принимать – переросток, заявил он, никакого толка не выйдет. Он выгнал Чеслава, не предложив никакой другой работы, и сейчас Юргену казалось, что Йовар заупрямился неспроста. Почуял – быть беде. Но Чеслав был настойчив. Он ночевал под Йоваровым забором, и никакая сила – ни ветер, поднятый в лесу, ни зловещие огоньки хищных глаз – не могла заставить его уйти. Ратмила рассказывала, что он был согласен на всё, лишь бы Йовар принял его к себе – мести пол в тереме, готовить еду. А сам-то, должно быть, понимал, что кто-кто, а вот чародей из него получится удивительный.

Йовар подивился такому упорству и уступил.

– Целый го-од, – тем временем стонал Сава, блуждая вокруг пня. – Мне учиться целый год, прежде чем я обернусь!

– В лучшем случае, – великодушно заметил Юрген. – Да ладно, шучу я. Ты ведь смышлёный малый, за год легко управишься.

Сава подбоченился и с вызовом посмотрел на пень.

– Может, и раньше превращусь. Бывало же такое, а? Да наверняка бывало!

Усмехнувшись, Юрген подобрал отломанную ветку.

– Как раз с Чеславом и было. Он обратился через несколько месяцев. Случай из ряда вон и для ребёнка, не то что для подростка.

Сава поджал губы и протянул:

– Наверное, главный колдун им очень гордился.

Как Юрген ни старался его успокоить, Сава заранее побаивался Йовара и раздумывал, чем бы мог ему угодить.

– Да нет. – Юрген кольнул воздух веткой, как мечом. Её конец смотрел на Саву. – Сам я этого не помню, но мне говорили, что Йовар не слишком жаловал Чеслава.

Почки на ветке раскрылись. Из них показались зелёные ростки – они тянулись всё выше и выше, распускались молодыми листьями. Сава смотрел на колдовство настороженно-угрюмо.

– Что-то мне кажется, – заявил он обеспокоенно, – главный колдун никого, кроме тебя, не любит.

Юрген махнул позеленевшей веткой.

– Йовар – суровый человек, – признал он. – Особенно на вид. Но сердце у него доброе. Ольжана была уверена, что Йовар её не выносит, но я думаю, что он и к ней прикипел душой. Он заботится о своих учениках и дорожит нами, как родными. Только вот с Чеславом… не вышло.

Не вышло. Слишком простое обозначение для того, что закончилось у погоста на границе Йоваровых владений.

Сава потянулся за веткой, на которой начали распускаться белые цветы. Взял её у Юргена, с любопытством повертел в руках. Это было не первое крохотное колдовство, которое при нём творил Юрген, да и наверняка не последнее.

– А что…

Его отвлёк треск в кустах.

Юрген умел отличать мороки от яви, а живое – от умершего, даже если оно старалось казаться живым. Йовар научил его, как читать ход звёзд, как не попадаться в ловушки тумана и болотных огней и как понимать, где – смертный, а где – лишь чудище, влезшее в человеческую кожу. И только заслышав хруст ветвей, Юрген уже знал: то, что шло к ним с Савой, человеком не было.

Он прыгнул вперёд, заслоняя мальчишку собой. Был бы псом – оскалился бы, предупредительно зарычал.

Но потом он прислушался и узнал хрусткий перекатывающийся шаг.

Юрген расслабленно выпрямился.

– Как всегда. – Голос насмешливый и поскрипывающий, словно несмазанная дверь. – Не успеешь подойти, уже готов броситься.

– Не сердись, Букарица, – попросил Юрген извиняющимся тоном. – Ты чего, решила прогуляться?

Через кусты пробиралось существо, похожее на женщину – дородную и низенькую, как бочонок. Лицо Букарицы мало чем отличалось от лица обыкновенной борожской крестьянки средних лет, так что поначалу Сава, наверное, и не догадался, кто перед ним.

– А что б и не прогуляться, – заворчала Букарица, выходя на полянку. – Сидишь в подполе целыми днями, то готовишь, то ткёшь, как рабыня. Замучили совсем, сил уже нет.

Букарица никогда не выглядела замученной. Напротив, она была румяна и черноброва – с широким приплюснутым носом и тонкогубым ртом, который красила ягодным соком. Лохматые чёрные косы она убирала под расшитую красную косынку, завязанную сзади. Одета была хорошо – в платье, сшитое по её меркам.

Выпутываясь из колючих ветвей, Букарица чуть приподняла понёву и потрясла одной из показавшихся козлиных ножек.

Лицо Савы вытянулось.

– О, – протянула Букарица с любопытством, – новенький?

Она подплыла ближе, замерла напротив Савы. Ростом они были одинакового, так что разглядывай – не хочу.

– Рыжий, – причмокнула Букарица. – Это зря. У нас Ольжана полгода как сбежала, и Йовар с тех пор рыжих недолюбливает. Вон даже Грыня недавно за слабые чары чуть в озеро не скинул…

– Хватит, – сказал Юрген мягко. – Сава, это Букарица.

– Здешняя кухарка и прислужница.

– Не прибедняйся. – Юрген закатил глаза. – Это наша домоправительница. Она живёт в подвале терема и верховодит целым выводком шишимор. Ты знаешь, кто такие шишиморы? Они у вас есть?.. А, ну если увидишь где-то на подворье крохотную сморщенную старушку – значит, шишимора бежит по своим делам. В обычных домах они только пакостничают, но у Йовара смирно ведут хозяйство.

Букарица продолжала рассматривать Саву.

– Тайные мои Люди, – всплеснула она ручками, – худой-то какой!..

– Предупрежу сразу, – сказал Юрген строго. – Шишимор обижать нельзя. Букарицу – тем более. Мы все её очень любим и ценим.

– Да. – Букарица перестала причитать и игриво упёрла руки в боки. – Меня тут любят. Видишь, что подарили мне мои мальчики? – Она поддела монисто на груди. – Это Юрген привёз из Боровича. А это, – погладила косынку, – Хранко из-под самого Стоегоста. Это – и многое другое.

Сава всё больше смотрел не на цацки и тряпки, а на копытца, выглядывающие из-под пол юбок.

– Ясно, – выдавил он.

Букарица шагнула к Юргену, взяла его за руку и похлопала по тыльной стороне кисти.

– Что ж ты в терем не бежишь? Хозяин вернулся.

Брови Юргена поползли вверх.

– Так я не знал. Слышала что-нибудь новое?

– Да нет, мирно осмотрел владения, и всё. – Букарица отступила на шаг. – Иди, иди, а то Хранко ему сразу на уши присел. Нехорошо, что он там, а ты тут.

Юрген кивнул и обхватил пальцами рукоять ножа. Глянул на Саву через плечо.

– Ну что, – он вздохнул, – идём знакомиться с Йоваром.

Сава тревожно облизнул губы.

– Идём-идём. – Лезвие вышло из ножен с лёгким шорохом. – Помнишь дорогу до терема? Что, наперегонки?

С мгновение Сава раздумывал, стоит ли вестись на такое предложение. А когда Юрген воткнул в землю нож, сорвался с места и понёсся ко двору, вспарывая воздух локтями.

– Заблудится ещё, – проворчала Букарица. – Иди лови мальчонку.

Юрген улыбнулся, перекручиваясь, – и улыбка расплылась до пёсьего оскала. На месте подхваченного ножа чернела шерсть.

Воздух наполнился звуками иной глубины и тона. В носу защекотало от запахов, недоступных человеческому нюху. Лапы упруго оттолкнулись от земли.

Со слов Ольжаны Юрген знал, как тяжело бывает дышать, если лёгкие сжимаются до размеров крохотной птичьей грудки, и как сложно освоиться в пространстве, когда глядишь на мир чужими глазами. Чем старше впервые обратившийся перекидыш, тем мучительнее и дольше он свыкается со своей новой формой. А может, говорил Йовар, не свыкнуться никогда.

Юрген знал, что ему просто повезло. Носить шкуру пса для него было не сложнее, чем любимую удобную рубаху. Животные, в которых перекидывались опытные колдуны, часто были сильнее своих обыкновенных собратьев – а Юрген в теле собаки был быстр.

Ветви качнулись рядом, смазываясь до зелёно-чёрных полос. Юрген перепрыгнул через бурелом, проскочил между малиновых кустов. Вильнул с правого бока Савы, направляя мальчишку по нужному следу, – конечно, две его ноги никак не смогли бы перегнать четыре Юргеновых, но Юргену хотелось, чтобы он думал иначе.

Бывало, Йовар хвастался, что ни у одного чародея Драга Ложи нет ученика, который смог бы обогнать Юргена в оборотничьем теле. Юрген только отмахивался – едва ли это так. У госпожи Кажимеры и господина Грацека на службе столько хищных птиц, куда ему с ними тягаться?

Сава бежал через лес так, что пятки сверкали, – охоч до побед, значит. Он сворачивал с тропы и пробирался через заросли, сокращая путь, а Юрген краешком разума разводил ветки, чтобы те не выстегали Саве глаза. Но Сава всё равно умудрился расцарапаться, скатиться кубарем в овраг и выбраться оттуда с грозным рыком, весь облепленный прошлогодним репьём.

Что ж, отметил Юрген. По крайней мере, он уже позабыл о том, как боялся Йовара.

Когда они выскочили на лесистый холм, открылся вид на терем. Юрген приостановился – а Сава радостно побежал под горку.

Жалко, что пёсьи губы не умели улыбаться – Юрген некстати вспомнил, что свой дом Йовар ласково называл «теремком».

Такой уж был Йовар. Если он говорил, что в Тинистой реке завелась змейка, значит, там поселился огромный ящер, приплывший с северного залива, и – нет, Якоб, послушай, Якоб, там наверняка тварь длиной с сосну, давай ты не будешь нырять к ней спьяну… Зато сколько потом удовольствия – вылавливать с Хранко окосевшего Якоба, отмахиваться от рассерженного речного змея и возвращаться домой облитым холодной водой. А там – Ольжана, которая очень вовремя забывала, как высекать молнии и нагонять тучи. Поэтому Йовар, ворча, разбирал ей буквы из гримуаров и ругался как проклятый, когда она – совершенно случайно, разумеется, – взбивала тучи прямо в тереме. Йовар оказывался занят ровно до того мгновения, пока Бойя, задыхающаяся от смеха, не напаивала Якоба одним из своих сонных зелий и не укладывала его спать – а то за пробу, снятую с деревенской браги, Йовар снял бы с него шкуру.

Эх, были времена.

Юрген потрусил вниз за Савой, бросая взгляды на двор. Да, их дом был чудо как хорош – чёрный четырёхъярусный терем с треугольными крышами и кружевом наличников. Ни дать ни взять – дворец. Величественные деревянные хоромы, соединённые с башенкой-смотрильней, над которой часто кружили болтливые вороны Хранко. Их терем был обнесён частоколом с двумя прорезями для ворот – Сава побежал к главным, но, разглядев что-то, резко остановился.

На столбики по обе стороны от ворот были насажены человеческие черепа. Ученики Йовара давно к ним привыкли. Они знали, что некогда это были лихие люди, а Йовар оставил их черепа в назидание случайным путникам. Сава успел узнать о судьбах нынешних Йоваровых украшений, но сейчас глядел на них как впервые.

Юрген прыгнул к нему и ударился оземь. Сава выдавил, стараясь отдышаться:

– Глаза!.. Что с их глазами?

Пустые глазницы черепов светились туманным жёлто-оранжевым огнём.

– Ну дело к вечеру, – просто ответил Юрген. – Когда Йовар дома, черепа горят сами по себе. А в его отсутствие мы ленимся их зажигать, вот ты и не застал.

Казалось, от вида светящихся черепов Сава растерял весь боевой дух.

– Может… – Он неуверенно поскрёб грязную щёку. – Сегодня главный колдун отдохнёт, а я с ним завтра поговорю?

– Не выдумывай. – Юрген вытащил репей из волос Савы. – Давай-ка отряхивайся. Идём, тут рядом бочка с водой… да, вот. Умывайся.

Сава принялся медленно вытирать лицо и шею. Он глядел в бочку с такой тоской, будто хотел там утопиться. Как Юрген его ни поторапливал, в терем они зашли, только когда начало смеркаться.

За окнами главной трапезной мерцали лиловые сумерки. Шишиморы волокли к подполу пустые тарелки. Йовар сидел во главе стола – вполоборота к выходу. Хранко наклонялся к нему с разговором, а Якоб сидел рядом, облокотившись о столешницу. Он со скучающим видом перекатывал напиток в чарке.

Остальные уже разошлись. Жаль, что не было Бойи, подумал Юрген: её присутствие бы успокоило Саву. И она – не то что Ольжана – не стала бы отчитывать их за мальчишеские догонялки и наспех облагороженный Савин вид.

Заметив их, Хранко сощурил глаз. Но говорить не закончил, пока Йовар не поднял руку.

– Хватит. – Голос у него был низкий и густой. – Потом обсудим.

Сава попятился на полшага.

Перед Йоваром робели лесные душегубы и головорезы с большака, что уж говорить о ребёнке? Юрген не знал, сколько учителю было лет, но догадывался, что немало, – как и остальным чародеям Драга Ложи, основанной полвека назад. Но для великих колдунов время текло так, как им хотелось. Йовар, конечно, не выглядел юношей, но ни в войлоке его бороды, ни в спутанных волосах ещё не серебрилась седина. Всё в его движениях сквозило такой медвежьей мощью, что никто бы не назвал его стариком.

Юрген подумал, что для Савы это хорошо – встретить Йовара, когда он мирно сидит за столом. Ольжана рассказывала, что ночью, когда она пришла в этом терем за своим братом, Йовар явился ей сначала в обличье медведя, а только потом превратился в крупного чернобородого мужчину – и если бы не обращение, она бы приняла его за разбойника, а не колдуна. Обычно Йовар жалел своих будущих учеников и не выходил к ним медведем, но Ольжана сразу ему не понравилась. Он следил за ней, когда она ещё только искала путь к его дому, и решил, что благоразумнее оставить её младенца-брата, а не связываться с купеческой девкой.

Йовар медленно огладил бороду.

– Добрый вечер. – Юрген вежливо поклонился. – Йовар, это Сава, он…

– Без тебя разберусь. – На Саву он глянул мельком, зато с Юргена глаз не сводил. – Где тебя носило? Ты, видно, даже не торопился.

Если Йовар возвращался после долгого отсутствия, его надлежало встретить – хотя бы появиться в тот день на ужине. Такие уж у них были порядки.

– Извини, – сказал Юрген. – Я не со зла.

Хранко рядом слегка трепыхнулся. С наслаждением ждал ссоры или боялся попасть под горячую руку?

– Надеюсь, – процедил Йовар, – ты занимался достаточно важными делами, а не только квохтал, как наседка?

Юрген задумчиво посмотрел на Саву.

– Только квохтал, – признался он. – Это оказалось увлекательно.

Он сокрушённо развёл руками, мол, что тут поделать? Йовар смотрел на него, грозно насупив брови.

– По-твоему, это смешно?

Ну вот, началось.

Якоб опустил чарку со всей осторожностью, на которую был способен, – чтобы не отвлечь резким звуком. И это Якоб-то! Но если Йовар закипал, все старались вести себя тише мыши.

Хотя Юрген знал, что Йовар свирепел так же быстро, как и отходил.

– Может, я даю тебе слишком много воли, Юрген? – Рука Йовара сжалась в кулак. – А? Что скажешь?

Юрген почтительно склонил голову.

– Скажу, что на это твоя воля, мастер, – произнёс он мягко. – Я виноват. Я замешкался, не сразу пришёл к тебе и поздно привёл ребёнка. Извини.

Сава рядом дышал напуганно и шумно, как пойманный в силки зверёк.

Йовар побуравил Юргена взглядом, а потом махнул тяжёлой ладонью.

– Жавора с тобой, – буркнул он. – Совсем распоясался. На, иди садись. Есть будешь, когда я закончу.

– Хорошо, мастер.

– Перестань. – Йовар скривился. – За ёрничество и язык подкоротить могу.

– Я не ёрничаю, – улыбнулся Юрген, устраиваясь под боком у Якоба. – Ты устал?

– Устанешь с тобой собачиться.

Хранко состроил многозначительную, но беззлобную гримасу. Дескать, посмотрите, что делается: Юргену снова всё сходит с рук.

Йовар подался вперёд, грузно облокотился о колено.

– Ну, – сказал он Саве. – Подойди.

Сава стоял ни жив ни мёртв. Из-за чёрной одежды его веснушчатое лицо казалось ещё бледнее. Наскоро вычищенные волосы лохматились, как птичий хохолок, а глаза выглядели бездонными, точно зеленоватые колодцы. Сава посмотрел на Юргена, ища поддержки, и неуверенно шагнул вперёд.

– Ближе, – велел Йовар.

Говорил он в своей манере – неласково, но вполголоса. Человек, который его знал, понял бы, что для Йовара это – невиданное благодушие.

– Рассказывай, кто такой и откуда.

Запинаясь, Сава повторил свой рассказ про злую тётку, покойницу-мать и ушедшего отца. Хранко взирал на всё с отстранённо-мрачным любопытством – он был одних лет с Савой, когда пришёл сюда и так же разговаривал с Йоваром. Наверняка и он дрожал от волнения. Это потом старшие ученики Йовара делали вид, будто никогда не бывали на месте младших.

Выслушав, Йовар принялся объяснять Саве, что у него за служба. Якоб зевнул и полуразлёгся за столом, запустив пятерню в отстриженные каштановые волосы.

– У меня поживее было, – шепнул он Юргену, ухмыляясь.

Эту историю в Диком дворе слышал каждый и не по разу. Обычно Йовар сам встречал своих будущих учеников прямо у порога, но только не Якоба. Якоб, крепкий сирота лет десяти, сам забрался в его избу через окно – искал, чем бы поживиться. Якоба ничуть не смутило, что терем, куда он решил залезть, стоял в самом сердце чащи и был окружён черепами, – когда Йовар нашёл его на кухне, он пил оставленный Букарицей суп. Йовар, по его словам, так опешил от подобного нахальства, что потерял дар речи.

– …обещаешь служить мне восемь лет? – спросил Йовар. – Безропотно, беспрекословно, ни мгновения не раздумывая над приказами, – до тех пор, пока не истечёт срок твоей клятвы или я не изгоню тебя прочь.

Это «изгоню» прозвучало хлёстко, как удар плети.

Когда-то Ольжана думала, что эти слова – лазейка; она вынудит Йовара прогнать её и вернётся домой к семье. Но на памяти Юргена Йовар разорвал клятву только с одним своим учеником – Чеславом. «Ты ведь не хочешь, чтобы я искал тебя так же, как его, Ольжана? На дне реки?»

Не вспоминай, одёрнул себя Юрген. Не сейчас.

Это было не так весело, как вылавливать Якоба, не правда ли?

Йовар развернул ладонь – на ней заплясало мягкое пламя, живое свидетельство чародейской клятвы.

– Да. – Сава облизнул губы. – Обещаю.

Юрген не знал, каково это – заключать с Йоваром договор, так что в своё время расспрашивал остальных. Хранко говорил, что слова согласия ощутимо сходят с языка. Они соскальзывают в воздух плотным невидимым сгустком, обжигают горло и рот, отзываются в костях протяжным звоном.

Ольжана хмыкала, что это похоже на лихорадочный жар и петлю, затягивающуюся на шее.

Сава покачнулся и разрумянился, будто перед пышущей печкой. В ответ Йовар чуть улыбнулся в бороду – так быстро, что это можно было бы принять за наваждение.

– Садись за стол, Сава. – Он поднялся на ноги, высокий и могучий, как дуб. – Сегодня отдыхай, а завтра я начну тебя учить.

Сава мелко закивал. Йовар сделал движение пальцами, и Хранко шагнул следом.

– Идём договорим. – Йовар обернулся, несильно пихнул Юргена в плечо. – Не забудь накормить мальчонку.

Юрген приподнял брови. А что, мол, я могу забыть?

– Ну всё, не кривись, – проворчал по-медвежьи. – Иначе перекосишься.

Едва ли его напоминание имело смысл. Йовар был скор на расправу, но когда он так неуклюже пытался сгладить свои вспышки ярости – поддержать беседу, заговорить о другом, – то казался Юргену совсем родным.

Когда они с Хранко ушли, Сава плюхнулся на скамью и прижал ладони к пылающим щекам.

– Ну что, – гоготнул Якоб, вновь взбалтывая чарку. – Хочешь не хочешь, а теперь ты часть Дикого двора.

* * *

Беда.

Юрген понял это, ещё не успев проснуться.

Он лежал в своей постели и смотрел в черноту. За окном была глухая ночь: пахло весенней свежестью, и голые ветки едва слышно скреблись в ставни. Тишь да гладь – но на грудь Юргена давила тяжесть, и внутри у него было тоскливо и пусто, точно стряслось нечто непоправимое.

Растерянный, он пытался разобраться с тем, что чувствует, – и тут его лоб прострелило жаром.

Что-то творилось с их двором и лесом. Юрген наспех оделся и вышел из комнаты. Спросонья он плохо понимал, что делает, – в голове ухала горячая боль, а сердце сжималось, будто в огромном когтистом кулаке.

– Якоб! – Он застучал кулаком по двери напротив. – Просыпайся!

До Хранко не докричаться – они с Бойей в башне. Йовар наверняка у себя, внизу, но всё ли с ним в порядке?..

Дверь с грохотом отворилась. Якоб – полуголый, взъерошенный со сна – смотрел так, будто жаждал дать Юргену затрещину.

– Ты чё, – спросил он, – совсем умом двинулся? Ты чё орёшь?

Юрген задохнулся от накатившей боли.

– Не знаю, – выдавил он. – Ты… ничего… не чувствуешь?

– Злость чувствую. Ты на какой ляд меня разбудил, пёс шелудивый?!

Юрген согнулся пополам, прижимая ладонь к груди.

– …надо было заводить нормальную собаку, а то вместо неё ты у нас на любой шорох вскакиваешь… – Рука Якоба потрепала его за плечо. – Эй, Юрген? Ты чего? Эй?

В глазах потемнело. В ушах зашелестел ночной лес: здесь чужие, шептал лес, чужие… Звон монист, звон браслетов, звон-звон-звон… Звук не отсюда, отдающий в костях мерным гулом.

– В лесу кто-то колдует, – выдохнул Юрген. – Чародеи из чужого двора.

Волна боли схлынула так же быстро, как и накатила. Юрген глубоко дышал, придерживаясь за рёбра; а отдышавшись, осторожно выпрямился.

Якоб глядел на него с сомнением.

– Да ну?

Из дальних комнат выглянули младшие. Юрген различил растрёпанную макушку Савы, но дальше рассматривать не стал. Шикнул только – идите спать, мол, всё в порядке.

Якобу же он велел идти вниз.

– Да чтоб тебя… – Якоб потёр сонные глаза. – Юрген, я не понимаю.

Он не ответил. Не дожидаясь Якоба, перемахнул через перила и спустился по лестнице – на первом ярусе было темно и тихо. Юрген прислушался, надеясь различить хоть что-то; осторожно наступил на пятку, перекатился на носок – половицы отозвались лёгким скрипом.

Хруп! Ступеньки надсадно затрещали.

Юрген обернулся и выразительно посмотрел в очертания фигуры на лестнице.

– Ты это, – полюбопытствовал Якоб, – крадёшься, что ли?

– Видно, уже нет.

– А смысл? – Якоб на ходу накинул рубаху. – А-а нечистый, хоть глаз выколи… Хорошо тебе со своими пёсьими глазами, да?

Видел Юрген действительно неплохо. Он различил, как Якоб стиснул кулак и к нему из окна потянулась ниточка лунного света. Якоб разжал пальцы, вывернул ладонь, и на ней заплясал серебряный огонёк.

Свет полыхнул так ярко, что Юрген отвернулся.

Тут же ему показалось: что-то шевельнулось в углу. Какое-то животное, не различимое в темноте.

– Чарна? – предположил он.

Из темноты шмыгнула чёрная кошка. Прыгнула к лестнице, ударилась об пол – и вывернулась девушкой.

– И тебе не спится? – хмыкнул Якоб.

Чарна ничего не ответила. Она вообще была не из разговорчивых – вот и сейчас, кутаясь в накидку из шерсти, только мрачно посмотрела исподлобья.

Чарне было восемнадцать – на год меньше, чем Якобу. Она прожила у Йовара целых семь лет, а Юргену казалось, что он совсем её не знает. Вид у неё с детства был ведьминский – нависшие веки и чёрные волосы до пояса, которые она носила распущенными, видно, только чтобы прятать лицо за густыми прядями. Бойя тоже выглядела как колдунья из сказок, но совсем другая – ласковая и насмешливая, хотя могла творить чары намного более зловещие, чем Чарна. Бойя называла её неприветливой скорбной девочкой и думала, что ей ещё учиться и учиться – хотя Йовар считал Чарну куда способнее Ольжаны.

Хотя он всех считал куда способнее Ольжаны.

Ссутулившись, Чарна скользнула по Юргену быстрым взглядом.

– Если ты ищешь Йовара, он пошёл будить Хранко и его воронов. – Теперь она старательно на него не смотрела. – Больше ничего не знаю. Просто я не спала, ворожила на кухне. И… вот так.

Юрген кивнул.

– Спасибо.

В свете лунного пламени ему показалось, что Чарна покраснела.

Он и осмыслить всё не успел, как Якоб хмыкнул:

– Не к тебе пошёл, а к Хранко. Может, стоило спать спокойно, а?..

– Глупости не говори. – Бросил через плечо: – Идём.

Двор был залит лунным светом – и светом огней, пылающих в глазницах черепов. Юрген спрыгнул с крыльца. Приглушённо ругаясь, Якоб пошёл следом.

Йовара встретили у ворот. Выглядел он так грозно, что Юрген не сомневался: если поймает чародея, который нарушил покой его леса, то тут же убьёт. Хранко стоял рядом. Один ворон сидел на его плече, второй – на согнутом предплечье другой руки.

Юрген открыл было рот, но боль в груди развернулась, расправила лепестки-лезвия. Он снова задохнулся, согнувшись в три погибели.

– Что, – произнёс Йовар угрюмо, – тоже чувствуешь?

Юрген слабо качнул головой.

– Чувствует – что? – Голос Хранко звучал надменно и недоверчиво. – Какой ты у нас нежный оказался, Юрген.

На плечо ему опустилась тяжёлая рука Йовара – и вмиг боль отступила, дышать стало легче. Юрген распрямился и понял, что ни Якоб, ни Хранко не испытывали ни толики того, что испытывал он. Но чему удивляться? В жизни Юргена никогда не существовало иного дома, кроме Чернолесья. Едва ли другой ученик Йовара мог чувствовать эти земли лучше, чем он.

– Кто-то решил, что может колдовать в моих владениях. – Йовар скрежетнул зубами. – Этот кто-то совсем потерял страх.

Вороны взмыли в воздух, и Хранко жестом указал им направление к лесу.

Йовар хмуро смотрел им вслед, стискивая пальцы на ремне. На поясе у него висел серп, через который он перекидывался – и который носил так, будто совсем не боялся порезаться.

– В лес вошли на юге, у Пограничных Столпов, – произнёс Йовар. – Но сейчас колдуют не дальше Лысого Холма.

– Как они идут так быстро? – поразился Юрген.

Хранко посмеялся.

– Думаю, они уже встретили то, что поубавило их пыл. Едва ли они подберутся к нам ближе.

– Они? – переспросил Якоб. – К нам пожаловал не один чародей?

– Двое. – Йовар сплюнул. – Довольно болтать. Юрген, бери Якоба, подойдёте к Лысому Холму с севера. Если найдёте этих колдунов раньше, чем я или Хранко, приведите их в терем. Живыми.

Якоб подошёл к воротам и осторожно – как мог – снял со столба один из черепов.

– Ночь на дворе, – пояснил он удивлённому Хранко. – Темно.

– Какой ты наблюдательный. – Хранко усмехнулся. – Что ж, ты прав. Всё лучше, чем тратить силы на огонь…

– А может, – рявкнул Йовар, – вы перестанете трепаться?

Он воткнул серп у своих ступней.

– Берите что хотите и вперёд, в лес.

Хранко молча снял другой череп – держал он его бережно, за затылок, боясь проломить хрупкие лицевые кости. Йовар же переметнулся через серп. Юргену казалось, что он даже не кувыркался, просто перешагивал через границу и выступал медведем. Сейчас Йовар стоял на задних лапах – чёрный, лохматый, ростом с двух взрослых мужчин. Он тяжело опустился и посмотрел на учеников суровыми тёмными глазами.

Хлоп – Хранко обернулся вместе с черепом. У Якоба это вышло не так ловко, но череп не выпал.

Йовар дёрнул медвежьим носом. А ты чего стоишь, мол?

Юрген вздохнул.

– Сам будь осторожнее, ладно? – попросил он. – Не руби сгоряча.

И тоже вонзил нож в землю.

Ночной лес шелестел приветливо. Только незваные чародеи, должно быть, шарахались в ужасе, встретившись со слугами Йовара: духами и нечистью, принимавшими форму то кряжистых деревьев, то желтоглазых хищников. Этих чародеев Юрген совсем не боялся – кто бы там ни был, им не совладать с Чернолесьем и его тропами; если Йовар захочет, они никогда не найдут дорогу к его терему.

Юргена пугало другое. Для Йовара не было ничего проще, чем раздавить чужаков – утопить в лесном болоте или отдать на съедение пущевикам… Но не выйдет ли ему эта расправа боком?

Двадцать пять лет назад чародеи Драга Ложи запретили Йовару выходить за пределы его владений – за то, что он слишком грозно обходился с жителями соседних деревень. Йовар не скрывал, что сейчас стал куда смирнее, чем был тогда. Он не чинил чужакам зла, если те вели себя достойно и не пытались зайти слишком далеко в его лес, – пусть охотятся и собирают ягоды, от него не убудет. Но раньше… Йовар не считал, что наказание Драга Ложи справедливо, однако Юрген догадывался, что дела он творил недобрые, и сам это признавал.

Юрген тут же вспомнил об отце Ольжаны. Купец нарушил негласный договор местных жителей с Йоваром – надеясь объехать преграду на дороге, он свернул в лес и, заплутав, заехал слишком далеко. Йовар мог остановить его и вывести обратно к большаку, но ничего не сделал – слишком уж хотел обрести нового ученика. «Купец сделал выбор, – сказал Йовар однажды. – Я преградил ему путь, но он мог дождаться помощи на большаке, если бы не был так отчаян и нетерпелив. А за выбор нужно платить».

Какова же цена, которую Йовар запросит с незнакомых чародеев?..

Якоб в обличье вепря бежал рядом. Он был мощен и неповоротлив, но мог разогнаться так, что ненамного отставал от Юргена. Вместе они пересекали полянки, ручьи и колючие заросли. Небо летело над ними – поначалу синее, усыпанное звёздами, а потом – начавшее розоветь, точно один бок подпалили. Но колдуны нырнули под сень деревьев, ветки которых сплетались плотным куполом. Сюда не просачивался никакой свет – ни серебряных звёзд, ни бледного рассвета.

Юрген остановился у бурелома, принюхался.

Лошади?

Он обернулся человеком. Перелез через одно поваленное дерево, замер под вторым. Якоб превратился следом и, подобрав крупную палку, насадил на неё череп.

– Что? – спросил он возле уха.

Вдалеке мелькнул лошадиный бок цвета топлёного молока. Один, второй… Из темноты выступили две лошадки с золотыми гривами и медными копытами. Не дыша, Юрген пролез дальше под деревьями, надеясь рассмотреть получше.

Якоб держал череп над его плечом. Юрген сощурился. После того как Йовар дотронулся до него, боль от чужого колдовства стала неразличима. Только зрение мутилось, как если бы голова шла кругом.

Но разве он увидел недостаточно? Золотые гривы, медные копыта – совсем как из потрёпанной книжки о чародеях Драга Ложи, которую они с Хранко в детстве читали перед сном.

– Это кони госпожи Кажимеры, – выдохнул Юрген. – Если их заклясть, за один шаг они преодолеют несколько десятков вёрст.

Череп над его плечом шевельнулся.

– Ты врёшь, да? – спросил Якоб с надеждой.

– Если бы.

Седоков не было. Юрген выбрался из бурелома и плавно обошёл коней.

– Не трогай их, – предупредил он Якоба.

Кони были послушные, нестреноженные, они стояли там, где их оставили всадники. Со скуки били копытами и откидывали назад морды. Шерсть их лоснилась, под шёлковой кожей перекатывались мышцы. Грива лежала на шеях и сверкала, будто золотая пряжа.

Якоб обиженно фыркнул.

– Я не дурак, Юрген. – Он опёрся о палку с черепом, как на посох. – Куда дальше?

Юрген пожал плечами. Чтобы выследить чужаков, ему пришлось перекинуться в собаку ещё раз – и тогда он расслышал новые звуки.

Колдуны обнаружились недалеко от места, где оставили своих коней, в яме, на дне которой много лет назад было озеро. Держал их там исполинский палочник-буреломник – страж леса, сложенный из веток и коротких древесных стволов; прорези его глаз сверкали зеленоватым светом, а изломанные руки прижимали к земле незваных гостей, и те, как ни старались, не могли выбраться из его хватки.

Но вскоре Юрген понял: они не очень-то старались. Может быть, поняли, что лучше спокойно дождаться здешних хозяев?..

Обернувшись человеком, он присел у края ямы.

– Доброй ночи. Чем обязаны?

Якоб оказался красноречивее. Воткнул палку в землю и присвистнул:

– Ба-а, Юрген. Я думал, мы с тобой ищем чародеев. А тут – чародейки.

Юрген попросил палочника отойти, и тот, недовольно скрипя, приподнял руки. Девушки тут же вскочили. Якоб приблизил череп к яме, чтобы они с Юргеном могли хорошенько их рассмотреть.

Первая девушка была крепкой и статной, ростом с Якоба. Черты лица её были хищными, птичьими – хотя, подумал Юрген, это неуместное сравнение; госпожа Кажимера принимала в свой двор только девушек, превращающихся в птиц. Йовар считал это самодурством – ни один колдун не может предсказать или изменить свою оборотничью форму, так зачем обращать на неё внимание?.. Первая чародейка особенно напоминала птицу. Нос у неё был крупный и горбатый, слишком широкий для её узкого лица – но при этом она показалась Юргену красавицей. Желтоглазая, с длинной золотой косой, она была одета в коричневый кафтан с золотым шитьём и тёмные порты. Лет ей было, может быть, как Хранко – двадцать пять. Её спутнице – около двадцати.

Юрген глянул на вторую чародейку и тотчас отвернулся, будто обжёгся.

Он знал многих красивых девушек, но эта чародейка была красива особенно – смущающей, роковой красотой, от которой перехватывало дыхание. Её тёмно-каштановые, почти чёрные волосы змеились косами, в которых Юрген разглядел вплетённые золотые колокольчики. По слухам, чародейки Звенящего двора всегда носили с собой бренчащие вещицы – так им было легче подстроиться под ритм чужих мыслей.

Чёрные брови девушки изгибались ровными дугами. Глаза её были бездонно-карими, губы – маленькими и багряными, точно раскрашенными вишнёвым соком. До чего она, должно быть, опасна, подумал Юрген и нахмурился. Куда опаснее, чем её напарница, одетая подобно воительнице, в то время как эта чародейка носила укороченный кафтан и длинную юбку. Юргена не обманывали ни её привлекательность, ни молодость.

Да что говорить – с обеими нужно держать ухо востро.

Первая чародейка вытерла грязь со щеки.

– Меня зовут Уршула, – сказала она так спокойно, словно мгновение назад не была придавлена лесным чудищем. – А это – панна Аделяйда.

– Ляйда. – Голос второй девушки был насмешливым, бархатным. – Для вас, мальчики, просто панна Ляйда.

Ещё бы. По ней сразу было видно, что она с юга Вольных господарств, где в знатных родах не было господ и госпож, только паны и пани.

Рот Уршулы слегка дёрнулся.

– Мы чародейки Звенящего двора, – продолжила она ровно. – И мы здесь, чтобы передать вашему мастеру весть от нашей госпожи.

– А почему вы приехали к нашему мастеру ночью, как воры? – полюбопытствовал Якоб. – Да ещё принялись колдовать в его землях.

– Мы путешествуем на волшебных конях, и нам сложно рассчитать их шаг. – Уршула подняла взгляд на Якоба. – Простите за ночное вторжение. Это случайность.

В тоне – ни тени угодничества или неловкости.

– Эта случайность могла вам дорого обойтись. – Юрген подал Уршуле руку. Якоб последовал его примеру и помог панне Ляйде выбраться из ямы. – Наш мастер не жалует гостей, хозяйничающих в его землях.

Панна Ляйда усмехнулась.

– Я слышала, ваш мастер в целом гостей не жалует.

Юрген притворился, что не услышал. Он представил себя и Якоба, после чего сказал, что отведут чародеек в терем – но лучше бы им отправиться в своих оборотничьих телах, а не на спинах волшебных коней.

– Мы их не украдём, не бойтесь.

Уршула глянула на него с сомнением, но процедила:

– Я не боюсь.

Юрген нарочно замешкался, когда все превращались: ему захотелось посмотреть, через что будут перекидываться ученицы госпожи Кажимеры. Ольжана часто перебрасывалась через свой платок, но Юрген не увидел у Уршулы и Ляйды ничего, что могло бы сойти за границу при превращении. Оказалось, это им и не нужно: они перевернулись через собственные длинные косы. Уршула – в орлицу, Ляйда – в ласточку.

Тогда Юрген убедился: госпожа Кажимера послала к ним не простых учениц. Она отправила лучших. Сильнейшие из чародеев не могли перебрасываться через часть себя, одна лишь госпожа Кажимера славилась умением перекидываться через свой волос. Значит, и учениц она учила тому же.

Когда они добрались до терема, уже рассвело. Небо было серо-розовым, хмурым – Юрген любил разную погоду, но внезапно и ему стало так неуютно, что захотелось поскорее укрыться в домашнем тепле. Якоб повесил у ворот потухший череп – чародейки глядели на него без особого удивления, точно всегда знали, что у Йовара на дворе полным-полно человеческих останков. Да и что им кости, если они знали куда более жестокие чары?

Некогда госпожа Кажимера уговорила Драга Ложу пленить Йовара в его же владениях. Йовар редко рассказывал ученикам о госпоже Кажимере, но если уж и рассказывал, то злился: не ведьме, перекраивающий чужой разум, упрекать его в изуверстве.

На заборе сидел ворон и смотрел на чародеев умным чёрным глазом. Один из колов пустовал без черепа – значит, Хранко ещё не вернулся. Юрген положил руку на крыло птицы, передавая весть: «Нашли. Возвращайся». Много лет назад Хранко научил их связываться с ним через воронов. Всех их: Бойю, Ольжану, Якоба, Чарну… Чтобы они, где бы ни находились, всегда смогли рассказать о себе Дикому двору.

Юрген почувствовал на себе долгий взгляд панны Ляйды. Полуобернулся, удивлённо приподнял брови.

Она рассматривала его не таясь.

– Ах, Урыська, – мурлыкнула она. – Какая же красота пропадает в этой чаще.

Якоб подавился смешком, но Юрген снова сделал вид – на этот раз с раздражением, – что не услышал.

Уршула закатила глаза.

– Идём быстрее, – велела она Ляйде. – Ваш мастер не дома?

– Нет, конечно. – Юрген отправил ворона в небо. – Он не стал бы отсиживаться, когда по его лесу слоняются чужаки. Скоро вернётся.

Чародейки разглядывали их двор и терем, примечая детали, и Юргену стало тошно от этого – хотелось, чтобы они поскорее убрались к госпоже Кажимере. Да и зачем они пожаловали? Какое у Кажимеры дело к Йовару, если они друг друга на дух не переносят?..

В большой трапезной они встретили Бойю и Чарну. Чарна настороженно взирала на всех из угла, а Бойя, коротко расспросив о случившемся, дёрнула бровью и протянула:

– Ой-й, девочки, полуночные гостьи. Ну что же, присаживайтесь. У нас здесь, конечно, не стоегостские хоромы, но куда деваться.

Вид у неё был донельзя ядовитый – даже панна Ляйда ничего не сказала. Только молча устроилась на скамье, но не на той, где села Уршула.

Бойя положила локоть на столешницу и подпёрла щёку ладонью.

– Как поживает моя подруженька Ольжана? – спросила она. – Вы её там не обижаете?

Юрген не сумел растолковать выражение лица Уршулы, но оно ему не понравилось. Панна Ляйда недобро усмехнулась.

– А ты не знаешь, кумушка? – Она потянулась. – Твой мастер не рассказал тебе об этом?

– Ляйда. – Уршула сжала губы. – Замолчи.

Игривый настрой Бойи как ветром сдуло.

Тоска засвербела в груди Юргена. Только бы дождаться Йовара – при нём можно расспросить то, что ученицы Кажимеры не расскажут сами. Только бы дождаться…

Первым появился Хранко. Скользнул в трапезную чёрной тенью и замер рядом с Бойей. Юргену показалось, что все ученики Йовара разом стали тише и незаметнее шишимор – не до них сейчас было. Грохнула входная дверь. Раздались громоподобные шаги.

Лицо Уршулы не выдавало ни единого чувства, но пальцы тревожно сплелись в замок, звякнул браслет на тонком запястье. Ляйда сидела более раскованно – не по струнке, как её спутница, а опёршись на ладонь. Но перед появлением Йовара подобралась и выпрямилась.

Йовар вошёл и окинул обеих тяжёлым взглядом.

– Кто такие? – проговорил сквозь зубы.

Чародейки поднялись. Уршула рассказала, из какого они двора и что их сюда привело, но Йовар, казалось, едва слушал. Одним резким движением он выдвинул скамью и сел напротив девушек.

– А ваша госпожа, – бросил он с отвращением, – не предупреждала, чтобы не смели колдовать в моём лесу?

Уршула начала говорить про волшебных коней, но Йовар со злостью ухнул кулаком по скамье.

– Про своих коней, – плюнул, – будешь заливать кому-то другому. Думаешь, я колдовство волшебных тварей от человеческого не отличу? Что вы делали?

Уршула помедлила, выровняла дыхание. Затем призналась – когда кони вынесли их ночью в Чернолесье, они с панной Ляйдой зажгли чародейский огонь, чтобы осветить себе путь, и, мол, господин хозяин, они не использовали своё колдовство против стражей его леса или…

– Совсем берегов не видите? – Йовар упёрся рукой в колено и подался вперёд. – Не первый год под Кажимерой ходите, но не понимаете, чем это чревато?

Уршула слегка сузила глаза.

– Есть закон о гостеприимстве, – проговорила она. – Ученик одного чародея Драга Ложи может прийти ко двору другого в любое время дня и ночи, зная, что его не тронут.

– Не говори мне об этих законах, – процедил Йовар. – Я знаю их не хуже твоей госпожи. Нигде не сказано, что ученик одного чародея Драга Ложи смеет колдовать во владениях другого, понимая, в чьих землях находится.

Уршула помолчала и плавно поклонилась.

– Извини нас, – сказала она. – Всё, что мы делали, было не со зла.

Йовар хмыкнул.

– Ладно, – бросил наконец. – Что у тебя?

Уршула шагнула вперёд. Панна Ляйда, сцепив за спиной маленькие руки, легонько закачалась с пятки на носок.

– В Стоегосте, – начала Уршула, взвешивая каждое слово, – появилось чудовище. Оно задрало нескольких стражников и горожан, напало на крестьянский обоз, и неизвестно, скольких людей убило после этого.

– Печально, – проворчал Йовар. – Но мне-то какое дело?

– То, что сейчас называют Сущностью из Стоегоста, раньше было Беривоем, одним из господаревых дружинников. Тебе незнакомо это имя, мастер?

– Я не твой мастер, – ответил он, кривясь. – Нет, я никогда о таком не слышал.

– Что ж… – протянула Уршула. – Сущность из Стоегоста бросается на разных людей, но самую лютую ненависть испытывает к одной из учениц моей госпожи. Такую лютую, что пустилась за ней в бега.

Она внимательно смотрела на Йовара, будто пыталась что-то прочитать по его лицу. Но Йовар только фыркнул:

– Мне нет дела до того, что происходит с ученицами твоей госпожи.

Панна Ляйда издала короткий звук – то ли смешок, то ли кашель.

– Но раньше она была твоей ученицей, господин, – произнесла она медово, с легчайшим оттенком улыбки. – До неё тебе тоже нет дела?

И скользнула вперёд, к Уршуле.

Юрген похолодел. Он встретился взглядом с такой же непонимающей Бойей.

На лицо Йовара легла тень.

– Ольжана, верно? – Ляйда спросила это будто у всех одновременно. – В этом, конечно, есть её вина, но теперь она – главная цель чудовища. Хотя мы все понимаем…

Ляйда зашагала из стороны в сторону.

– Кто бы ни создал Сущность из Стоегоста, – шаг, шаг, поворот, звон колокольчиков в косах, – он сделал это совсем не для того, чтобы уничтожить твою бывшую ученицу, господин. Вернее, не только для этого.

Йовар снова опёрся о колени, расставил локти.

– Что ты имеешь в виду?

– Наша госпожа, – подала голос Уршула, – усмотрела в этом оскорбление себе и угрозу всему своему двору.

Йовар медленно огладил бороду.

– Что ты ещё принесла от неё?

Будто уже знал, чего ждать.

Уршула достала из-за пояса узорное перо сипухи.

– Моя госпожа считает, – произнесла она тоном, похожим на извиняющийся, – что ты приложил руку к созданию чудовища.

Она выпустила перо. Закачавшись в воздухе, оно мягко опустилось на пол и вспыхнуло золотыми искрами.

Когда чары развеялись, Юрген разглядел на полу знак – витиеватые буквы, вписанные в круг из согнутой, переломанной в одном месте стрелы. Это он тоже видел в книге про Драга Ложу – послание, которое другие чародеи отправили Нимхе, главе пятого, ныне уничтоженного двора.

– Что это? – зашипел Якоб ему на ухо. – Что это значит?

Конец, предположил Юрген.

Он поднял глаза на Хранко, белого как молоко.

– Это объявление войны, Якоб, – произнёс Юрген одними губами. – Всем нам.

– Моя госпожа вызывает тебя на суд Драга Ложи, – сказала Уршула, – когда другие чародеи согласятся явиться в Тержвице и на время снять чары, удерживающие тебя в лесу.

Йовар смотрел на знак не моргая. От линий, прожжённых в полу, отлетали частицы, похожие на хлопья золотой золы.

– Вызывает меня одного?

Уршула склонила голову.

– С твоими ближайшими учениками.

Йовар вперил в неё тяжёлый взгляд.

– Скажи Кажимере, что я не имею никакого отношения к этому чудовищу. Мои ученики – тем более.

– Это будут решать в Тержвице, господин, – произнесла Ляйда серьёзно. – Нечего беспокоиться, если на тебе нет вины.

Йовар резко поднялся, и чародейки отступили на пару шагов.

– Скажи ей, – потребовал он у Уршулы, – что я не позволю поступить с моими учениками так, как поступили с учениками Нимхе.

– Господин…

– Я, – прогрохотал Йовар, – не создавал никакое чудовище, и мой двор никогда не повторит судьбу двора Нимхе. Уяснили?! – Он сжал кулаки. – А теперь убирайтесь!

Трапезную тряхнуло так, будто весь терем подпрыгнул. Окна распахнулись. Снаружи поднялся ветер – он завыл и зарычал, как невидимый зверь.

– Вон, – уронил Йовар с ненавистью.

Дважды ему повторять не пришлось. Чародейки обернулись – и вылетели птицами из дома.

Йовар взмахнул рукой, и скамья, на которой он сидел, с оглушительным треском ударилась об стену. Со столов полетели горшочки с сухоцветом. Дверь раскрылась так, что едва не слетела с петель.

– Хватит! – крикнул Юрген. – Йовар, перестань!

Воздух в трапезной закружился – вместе с ветками сухоцвета, пылью, черепками горшочков, частицами чар госпожи Кажимеры. Юрген прыгнул к Йовару и, кое-как изловчившись, ухватил того за плечи.

– Успокойся, – потребовал он.

Йовар посмотрел на него пустым взглядом.

Дзин-нь. Хр-рясть. Разбитые горшочки повалились на пол.

Йовар вполсилы оттолкнул от себя Юргена и покачал головой.

– Ты просто не понимаешь, – проговорил он неживым голосом, – что сейчас начнётся.

Глава IV. Недобрые люди

Вчера они не смогли найти постоялый двор и заночевали прямо в кибитке Лале. Ранним утром остановились у речушки, чтобы умыться – Ольжана предпочла бы баню при корчме, а не холодную весеннюю речку, но что есть, то есть. В конце концов, Ольжана была северянкой, не её уж пугать холодом. Поэтому она нырнула, решив не возиться с огнём и небольшими кадками нагретой воды.

На противоположном берегу стоял лесок. Он шумел ласково и умиротворённо. Над водой висел туман – молочный под сизо-розовым небом; казалось, будто плывёшь в облаке. Ольжана выбралась на камень и принялась одеваться.

От дороги её закрывала кибитка Лале. Сам Лале, уже искупавшийся, сидел с обратной стороны кибитки и готовил еду – раньше этим занималась Ольжана, но сегодня он вызвался сам. В путешествии с незнакомым мужчиной было мало удовольствия, но Лале вёл себя учтиво – держал расстояние и безропотно сворачивал с большака к воде, если Ольжана его просила. А просила она часто – такие были дни. Мыться и стираться приходилось наспех – чем больше они проезжали днём, тем дальше оказывались от Сущности из Стоегоста. Нынешнее утро было единственным, когда Ольжана позволила себе собраться, не торопясь как на пожар, – да и то потому, что они с Лале проснулись затемно.

Она закрепила поясок с губкой и подкладкой из нескольких слоёв ткани, надела сорочку и провела рукой по голени, распоротой когтями Сущности, – на коже остался бугристый шрам. Вздохнула, подвязала лентой чулки над коленом.

Её выстиранная борожская одежда – сарафан и исподнее платье – лежала на камне. Теперь, вдали от Стоегоста, разумно было носить одежду южных господарств. У Ольжаны была такая: длинная юбка, жилет, украшенный вышивкой, и рубаха с рукавами, присборенными у запястий. Ольжана затянула шнуровку на груди и подумала, что наряды южных господарств нравились ей даже больше борожских – в них она не казалась такой бочкообразной.

В родной деревне Ольжана считалась бы красавицей. Она была крепкая, кровь с молоком, высокая, с широкими бёдрами и большой грудью. Но одно дело – северное захолустье, а другое – Стоегост и двор госпожи Кажимеры. Ольжана знала, что по сравнению с изящными, по-птичьи утончёнными ученицами госпожи выглядела как деревенская девка, дочь зажиточного купца, – но она ей и была. Куда от этого денешься?

Ольжана хмыкнула, разглядывая себя в карманное зеркальце.

Лицо у неё было круглое, щекастое и простодушное. Подбородок с ямочкой. Кончик носа приплюснут и чуть вздёрнут, как пятачок. Брови густые, но короткие. Глаза лучистые и карие. Локти круглые, запястья и лодыжки – широкие, россыпь коричневых родинок на мягкой шее. Но зато волосы! Какие у неё были волосы – длиной до лопаток, рыжие, вьющиеся упругими бараньими кудряшками. Ольжана очень их любила и думала, что только благодаря своим пушистым кудрям не слишком-то выпадала из ряда учениц госпожи Кажимеры. Поглядывая в зеркальце, Ольжана бережно заплела причёску-корзинку и спрятала её под косынку, завязанную сзади, – чтобы не испачкать волосы в дорожной пыли.

Она капнула на запястье любимые духи из Стоегоста – с запахом яблока, ландыша и ореха – и, оглянувшись, положила кисти ладонями вверх. Вокруг по-прежнему не было ни души, и Ольжана, закляв солнечный свет, принялась сушить выстиранную одежду. Она перебирала ткань тёплыми руками и озиралась чаще, чем когда, нагая, плавала в речке.

За последние столетия жизнь колдунов в Вольных господарствах несколько раз менялась так резко, будто качали маятник. Колдуны прошлого были могущественны и властолюбивы. Они охотно участвовали в междоусобицах и интригах. Воевали, упивались богатством, смещали правителей с престола. С их помощью некогда единая страна распалась, и земли охватила смута.

Ольжана знала, что в истории не было ни правых, ни виноватых и что одни тёмные времена пришли на смену другим. Господарцы призвали на помощь соседа – гордый Иофат. Они приняли новую веру, принесли вассальную присягу, и всесилие чародеев сменилось годами страшных гонений.

Ольжана приподняла сарафан и с сомнением на него посмотрела. Высох, нет?.. Весело лязгнул браслет на запястье – это отвлекло от мрачных мыслей. Что ни говори, тогда всё закончилось благополучно – Вольные господарства хоть и не объединились, но оправились от тяжёлых времён. Господари научились встречать общего врага вместе, а спустя сотню лет скинули вассальное ярмо. Иофат к тому времени ослаб, в его замках начались распри за опустевший каменный престол.

А пятьдесят лет назад пять могущественных чародеев создали Драга Ложу в ответ на преследования. Их дворы стали для колдунов оплотом безопасности. Про чародейские дворы знали и священнослужители, и господари, и обыкновенный народ, но все подчинились одному закону: пока вы не трогаете нас, мы не трогаем вас – так в Вольных господарствах установился мир. И лучшее, что мог сделать чародей за пределами своего двора, – не привлекать к себе внимания.

Куда тяжелее приходилось колдунам, не принадлежащим ни к одному из дворов. В случае чего за них было некому вступиться, и они, собирая крохи тайных учений, существовали тайно. Учудишь что – могут и вздёрнуть. Ольжана об этом помнила. Если застанут, кому что она будет доказывать?.. Благоразумный ещё послушает, а глупая толпа зашибёт и не заметит. К тому же она путешествовала с Лале. Выдать в себе ведьму – значит подставить под удар и его. Где это видано, чтобы башильер любезно возил колдунью по стране?

Ольжана свернула высушенные вещи и положила их в сак. Ох, Длани, подумала она, затягивая тесёмки. Появление чудовища нарушило хрупкий мир в Вольных господарствах. Не ровен час, господарцы обвинят колдунов в создании тёмной твари и будут правы. Что начнётся позже? Снова гонения?..

Госпожа Кажимера сказала: чудовище создал удивительно сильный чародей или чародейка. Может быть, один из Драга Ложи – тогда она уже подразумевала Йовара, но что, если это был кто-то другой? Зачем ему это – уязвить госпожу Кажимеру? Посеять раздор в Драга Ложе и Вольных господарствах?.. Ольжана считала себя слишком незначительной, чтобы ради неё затевалось такое дело. Да и к тому же, если она умрёт, Сущность из Стоегоста всё равно останется смертельной угрозой – только, как отметила госпожа Кажимера, чудовище будет труднее выследить.

Ольжана подняла сак и пошла к кибитке.

Лале сидел у огня и перекладывал в горшок еду с причудливой плоской сковороды. Он поднял глаза и спросил:

– Как вы себя чувствуете?

Ольжана пожала плечами.

– Лучше всех. А вы?

– Не жалуюсь, спасибо. – Он поскрёб сковороду длинной деревянной ложечкой. – Ольжана, если вам понадобятся… какие-то отвары от боли… вы всегда можете попросить. Я лекарь, вам не стоит меня смущаться.

Она не смущалась. Ей казалось, что для мужчины возраста Лале естественно знать, как устроено тело молодых женщин и что с ним бывает.

– Длани, какой вы хороший! – Улыбнувшись, она села на покрывало и подоткнула под себя юбку. – Спасибо, не нужно.

И кивнула на сковороду.

– Что это?

Лале выслушал её похвалу с холодной серьёзностью. Должно быть, для него это прозвучало слишком панибратски.

– Садж, – ответил он, постукивая по сковороде. Та была чугунной, с двумя гнутыми ручками. – Я привёз его из Хал-Азара.

Черноглазый и черноволосый, он сидел у костра, скрестив ноги, и сейчас как никогда напоминал Ольжане чужака из восточной страны. Даже несмотря на подрясник. Ольжана заметила, что сегодня его короткая борода выглядела ухоженнее – он сбрил часть разросшейся щетины с шеи и щёк. Чуть подрезал волосы – над ушами пряди ещё были влажные.

На груди у Лале, помимо ладанки, теперь висел знак башильеров: крохотный меч, оплетённый веткой оливы. Всё – из иофатского железа. Лале надел его недавно, признавшись, что не носил нарочно, чтобы не напугать Ольжану при первой встрече.

Ольжана вздохнула. Знак её все равно настораживал.

– Вам помочь?

– Нет, благодарю. – Лале переложил часть еды в горшок, закрыл его крышкой и объяснил: – Это нам на день.

Ели они прямо со сковороды, потушив огонь. На вкус Ольжаны, было необычно – курица с морковью и специями, названий которых она не знала. Специи всегда казались ей воплощением богатства, а богатства не вязались с Лале.

– Я думала, – проговорила она, скользя кусочком хлеба по саджу, – в Хал-Азаре готовят в таких вот горшках.

Она сложила руки треугольником.

– С вытянутой крышкой. Я видела рисунки. Их привёз один из учеников моего бывшего мастера – выкупил на каком-то базаре в южных господарствах. Может, в Мазарьском или Тачератском, не знаю.

Задумавшись, Лале погладил перетянутую шрамами щёку.

– Наверное, вы о тажине. Такой у меня тоже есть, но готовить в нём нужно долго, а мы… не располагаем лишним временем.

Ольжана согласно кивнула.

– Вы привезли с собой половину Хал-Азара, Лале?

– Я постарался. – Он скупо улыбнутся. – Посуду, травы, книги, специи… К слову, о них. Как вам?

Ольжане было слишком. Для нее еда получилась чересчур пряной, но не настолько, чтобы казаться противной. Поэтому Ольжана вежливо признала: непривычно. Расстраивать Лале ей не хотелось, поэтому она добавила, что благодарна ему за возможность попробовать что-нибудь новое.

Лале помедлил. Спросил отвлечённо:

– Ваш бывший мастер – колдун из леса. Кто же из его учеников такой ценитель востока?

– А-а, это Хранко. – Ольжана покрутила ложку. – Чародей-ворон. Однажды Йовар отправил его путешествовать, и Хранко вернулся с ворохом гостинцев и новых книг. Он страшно охоч до знаний. Думаю, вы бы поладили.

Лале поправил перчатку на левой руке. Засмотрелся на неё, пошевелил пальцами.

– Может, и поладили бы. Вы не скучаете по чародеям своего бывшего двора, Ольжана?

Вопрос застал её врасплох.

– Не знаю, – удивилась она. – Точно не по Хранко.

Она даже хохотнула, подумав об этом.

– Если только по временам, когда он рассказывал что-то любопытное, а я слушала его рядом с теми, кого могла бы назвать друзьями. Тогда мне было хорошо и спокойно. Наверное, я была счастлива. – Она вытерла губы. – Только я об этом ещё не знала.

Ей тут же стало неловко, будто сболтнула лишнего. Лале внимательно на неё смотрел.

– Почему не знали?

Ольжана отмахнулась.

– Потому что сначала хотела домой, а потом – в другой двор. Но видите, я при другом дворе, а всё равно не могу назвать себя счастливой. – Ольжана болезненно улыбнулась. – Эти полгода до чудовища тоже не могла. Думаю, я из тех людей, которые нигде не бывают счастливы. Мне везде всё не так.

Она встала, сложила ложки и потянулась за опустевшим саджем.

– Сидите, – сказала, – я вымою.

Садж был тяжёл, но не настолько, чтобы Ольжана не сумела доволочь его до реки. Возражая, Лале дёрнулся, но ловко подняться у него не получилось.

– Вам помочь?

– Длани, нет. – Он шумно вздохнул, оттягивая пальцем высокий чёрный ворот. Неуклюже встал, придержавшись за землю. – Госпожа Ольжана, я жалею, что раньше времени рассказал вам про пришитую руку. Будто хромой ноги мало. Так вы решите, что вам отправили совсем калечного помощника.

– О-о. – Ольжана закатила глаза. – Не наговаривайте на себя. Мне могли бы никакого помощника не отправлять. И нет, я не отдам вам вашу чудну́ю сковородку. Вы готовили – будет справедливо, если я вымою.

Лале сделал к ней шаг, и Ольжана тряхнула головой.

– Даже не подкрадывайтесь!

Перехватив садж за ручки, она посеменила к реке.

Она решила, что на следующей стоянке обдаст всю посуду кипятком, а пока счистила с неё пучком травы копоть и грязь, ополоснула водой. Когда она закончила, Лале уже впряг лошадку в кибитку. Ольжана перехватила садж и подпёрла его бедром, точно корзину.

– Совсем забыла спросить, как зовут эту красотку. – Она кивнула на лошадку.

Кобылка Лале была каурой и крепконогой, очень выносливой на вид. Лале смущённо погладил её лохматую гриву.

– Сэдемея.

Ольжана прыснула, ставя садж в кибитку.

– Как иофатскую королеву? Лале, я и не знала, что вы такой остряк.

– Такое имя дал ей прошлый владелец. – Лале развёл руками. – Я купил её пару лет назад, когда вернулся в Вольные господарства. Посмотрите на меня, куда мне называть лошадку в честь весёлой королевы? Я бы назвал как-нибудь занудно.

Он подошёл к Ольжане и подал ей руку. И уже поднявшись на ступеньку, Ольжана вздохнула.

– Мне очень жаль вашу лошадку, – призналась она. – В вашей кибитке столько вещей, а тут ещё я прибавилась. Я бы с удовольствием ехала в птичьем теле, чтобы ей было легче, но… я столько не выдержу. Я поздно обратилась и так и не сумела свыкнуться со своей формой перевёртыша.

– Не оправдывайтесь. – Лале заколол задний полог. – Сэдемея тот ещё тяжеловоз. Её предыдущий хозяин-иофатец говорил, что привёз её жеребёнком из земель льёттов – а льёттские лошади, мол, не то что наши.

Когда Лале занял место на козлах, Ольжана снова села на передний край скамейки и выглянула к нему из кибитки.

– Хотя, может, – пошутила она, – и вам было бы лучше, если бы я оставалась малиновкой. Тогда бы я не донимала вас беседами.

Лале прицокнул языком, и Сэдемея зашагала к большаку.

– А то вы не заметили, – он натянул поводья, – что я и сам люблю поговорить. Правда, обычно я путешествую один.

Ольжана подпёрла висок кулаком.

– Грустно, – изрекла она. – Ну ничего, ещё пара ночей под открытым небом – к нам и чудище подтянется. Втроём веселее.

Лале кашлянул, попытавшись скрыть смешок.

– Не понимаю, как вы можете об этом шутить.

– Ну а что мне, рыдать постоянно? – Ольжана отвернулась. – Пока не хочется.

Прошлой ночью она почти не сомкнула глаз. Вслушивалась в пение цикад и шелест трав снаружи кибитки, ожидая, что вот-вот тишину нарушит звериный рык. Она ворочалась на узкой скамейке и боялась разбудить Лале – кибитка не была широкой, и Ольжане казалось, что она может коснуться его, если протянет руку к противоположной скамье. Лежать так близко к малознакомому мужчине – тоже удовольствие из сомнительных.

А если Ольжана и забывалась рваным, беспокойным сном, ей снился Беривой – не чудовищем, а красавцем-дружинником, которого она решила избрать целью для своих упражнений. Он был темноволосым и ясноглазым, с жёсткой улыбкой на безбородом лице. О нём говорили всякое – будто он был одним из самых развесёлых и бесшабашных подручных господаря Нельги. Объезжая дворы для сбора дани, он вёл себя развязно и дерзко, и наверняка не один простолюдин мог назвать его своим обидчиком.

Ольжана недолго прожила в Стоегосте – всего несколько месяцев, – но успела сложить мнение о Беривое. Он был из породы молодых воинов, которые упивались силой и не признавали над собой иной власти, кроме господаря. Что остальные? Шелуха под копытами их коней. А Ольжана уже бывала на месте слабого, которого так просто обидеть, – когда Йовар отобрал ребёнка у её отца.

Может, она выбрала Беривоя не только потому, что его сердце показалось ей достаточно прочным для её неловких чар. Может, ей хотелось перевернуть фигуры на игральной доске и заставить гордого человека почувствовать себя уязвимым. Ну что, спросила она себя мысленно, доигралась? Пусть она не назвала бы Беривоя хорошим человеком, заслуживал ли он того, что с ним сотворили?

Ольжана дёрнула рукой – звякнул браслет на запястье. Захотелось сорвать его и швырнуть в придорожную грязь. Зачем он ей? Не чародейский инструмент, а так, насмешка над её неудачами. Ольжана не умела ладить с чужими мыслями и чувствами, никакой звон ей в этом не помог бы.

Кибитка ехала вдоль полей. Солнце выкатилось на небо, но вскоре скрылось за тучами. Когда они проезжали по каменному мосту, переброшенному через реку, Лале сказал:

– Мы уже в Мазарьском господарстве.

– Родина панны Ляйды, – кивнула Ольжана. Она смотрела на реку, бурлящую под мостом, и думала, не прячутся ли там русалки. Мазарьское господарство лежало южнее Стоегостского – если здесь и водились утопленницы, наверное, им было теплее и веселее, чем под Боровичем. – Вы знаете панну Ляйду?

Лале усмехнулся.

– О да. Не лично, конечно. Я стараюсь держаться подальше от опасных молодых чародеек.

– А я, стало быть, безопасная?

– Если хоть половина слухов о панне Ляйде – правда, то да, госпожа Ольжана, я предпочту путешествовать с вами и вашим чудовищем. – Лале задумчиво смотрел на дорогу. – Она ведь могла бы оказаться на вашем месте. Сколько молодых людей обезумели от её чар?

– Ну, чары у неё иные. – Ольжана снова тряхнула браслетом. – Ляйда – сильная чародейка и играется с разумом куда тоньше и искуснее меня. Но я понимаю, о чём вы. Знаете, я всегда находила общий язык с девушками легче, чем с мужчинами. Я умею и люблю дружить с женщинами, но…

Она замялась, раздумывая, действительно ли ей так сильно хочется посплетничать. И решила: да, хочется.

– Но некоторые ученицы госпожи Кажимеры меня пугают.

– Вы про…

– Ляйду и Уршулу. – Ольжана поправила юбку и подтянула к себе колено. – Мне кажется, они не ладят ни друг с другом, ни с остальными чародейками Звенящего двора, будто соперничают со всеми за благоволение госпожи Кажимеры. Но мне нравится третья любимица госпожи, Амельфа. Вы видели её?.. Превращается в лебедицу. Красивая, нежная и вежливая.

Лале чуть нахмурился, вспоминая.

– Она… – Ольжана подыскивала слово, – зазноба господаря Нельги.

– Это вы так трогательно решили не говорить «любовница»? – Лале полуобернулся. – Можете не стараться.

– Слушайте, вы всё-таки монах. Откуда я знаю, как вы относитесь к внебрачным связям.

– Не краснею, если при мне их упоминают. – Лале осторожно потёр переносицу. – А у вашего бывшего мастера есть любимые ученики?

Ольжана хохотнула.

– Вам любопытна жизнь моего бывшего мастера, правда?

Лале глянул на неё растерянно. Его плечи напряглись.

– Он… живёт скрытно, и о нём знают меньше прочих чародеев Драга Ложи. Прошу прощения, если мои вопросы…

– Ой да успокойтесь. – Ольжана махнула рукой. – Сама вон сколько у вас выспрашивала. В любопытстве нет ничего плохого.

– Мне часто советуют не совать нос в чужие дела, так что…

– Ещё бы, если ваша жажда знаний сильнее, чем предубеждения перед колдунами. – Ольжана вздохнула. – Йовар ценит своих старших учеников. По-разному, но всех, кроме меня.

Она начала загибать пальцы.

– Самый старший и ответственный – Хранко. Пытается выслужиться не хуже Ляйды и Уршулы. Хочет быть первым человеком после Йовара, но это ему удаётся не всегда. Ещё есть Бойя. – Ольжана загнула безымянный палец. – Моя дорогая подруга, колдунья-сорока. Невеста Хранко. Йовар хоть и не жалует девок, но признаёт, что Бойя умная и способная. Чуть меньше он любит Якоба-вепря – олицетворение пословицы «сила есть, ума не надо». Якоб не так глуп, как хочет казаться, но дальновидности ему не хватает. А может, она ему и не нужна.

Ольжана покачала указательным пальцем.

– Чарна, оборотница-кошка, хотя я бы сказала – тёмная лошадка. Йовар её тоже уважает. Может, его ворчание насчёт девок – способ оправдать свою нелюбовь ко мне?.. Как бы там ни было, он верит, что Чарну ждёт блестящее колдовское будущее. Но все, кого я перечислила, – это лишь присказка, а сказка впереди.

Ольжана сомкнула ладони.

– Последний, но не по значению, – Юрген. Вы спрашивали: если я по кому и скучаю, то по нему и Бойе. Йовар в Юргене души не чает. Ко всем старшим относится как к дорогим ученикам, но к нему – как к сыну.

– Юрген. – Лале тонко улыбнулся. – Необычное имя.

– Это из льёттской песни про конунга, которого младенцем оставили у побережья. Песня очень красива, вы её знаете? Конунга нашла и воспитала простая семья, а потом он вырос и стал героем. Но с именем Юргена вообще смешно вышло. – Ольжана улыбнулась. – Его подкинули в лес Йовара, а Йовар – это огромный суровый колдун. Не думаю, что он знал, как обращаться с новорождёнными. Тогдашние ученики, видно, были ему под стать – кроме Ратмилы, которая сбежала в Дикий двор от мужа-насильника. Только благодаря ей Юрген и пережил свой первый год.

Ольжана прижала руку к груди.

– Честное слово, обожаю эту историю. Ратмила несколько раз пыталась дать Юргену имя, но ни одно не приживалось, и все – все, понимаете? – целый год называли его просто Ребёнок. Пока во двор Йовара не пришёл новый ученик, Чеслав. Он узнал о том, как Юрген туда попал, вспомнил героя северной песни, и остальным наконец-то понравилось.

Ольжана пододвинулась, чтобы Лале лучше видел её краем глаза.

– Чеслав, конечно, был немного того. – Она пошевелила пальцами у виска. – Якшался с тем, чем не стоило, поднимал умертвий на погосте… В общем, закончил плохо, но, если бы не он, Юргена бы до сих пор звали Ребёнком. А в двадцать лет как-то не то, согласитесь. Так что теперь он у нас как льёттский конунг, вернувший себе престол отца.

Лале смотрел на мерно цокающую лошадку. Сказал отвлечённо:

– Такому имени сложно соответствовать.

Ольжана растроганно улыбнулась.

– Он очень хороший человек. Добрый, чуткий и бескорыстный. Благодаря ему и Бойе моя жизнь у Йовара не была такой невыносимой.

Лет в семнадцать Ольжана чуть не влюбилась в Юргена, но вовремя решила, что уж лучше ему быть её названым младшим братом – так всем будет спокойнее. А роль несчастно влюблённой оставила Чарне.

Ольжана ещё немного поговорила с Лале. Тем временем небо нахмурилось – тучи сделали его низким и вихрастым, лилово-серым.

– Ну вот. – Ольжана указала наверх. – Снова.

– Хоть бы не ливень, – согласился Лале.

Закрапал мелкий дождь – Ольжана понадеялась, что он не разойдётся. Она прижалась плечом к стенке кибитки и принялась смотреть на дорогу. Холмов здесь не было, лишь поля и лесочки за ними. Повсюду – шелестящие травы, колючие кустарники и солнечные головы одуванчиков. Однообразная картина, ровный шаг лошадки и убаюкивающий скрип колёс…

Ольжану начало клонить в сон.

– Как же ваш отец задолжал колдуну ребёнка, госпожа Ольжана?

Она потёрла глаза. Лале спать было нельзя – значит, нужно поразвлекать его беседами.

– Как обычно. Сделал то, чего не следовало. – Она подавила зевок. – Однажды он со своими рабочими возвращался домой из Боровича. Ясека – братца – взял с собой, чтобы показать городскому лекарю. За несколько дней до этого на коже Ясека появилась странная сыпь, и никто в нашей деревне не знал, что с этим делать. – Ольжана усмехнулась. – Поговаривали, что это было проклятие.

– А это было именно оно, не так ли?

– Может, да, а может, и нет. – Ольжана пожала плечами. – Кто теперь скажет? Но в этой истории все случайности оказались Йовару на руку. Представьте.

Она сделала широкий жест.

– Вы едете по дороге, совсем как эта. Правда, лес рядом куда внушительнее, не такой плешивый. Идёт дождь – настоящая осенняя гроза. Смеркается.

– Неуютно, – заметил Лале.

– У вас маленький ребёнок и ценный груз, вы страшно торопитесь домой. Дорога скользкая, обочину развезло. Деревья гнутся от ветра, птицы беснуются. И тут в свете молний вы видите, что путь вам преграждает огромная перевёрнутая телега. Вокруг – ни души. Ни лошади, ни людей. Только вот совпадение, от дороги отходит тропка в лес. Очень завлекающе, так удобно объехать!.. Что бы вы сделали?

– Сказал бы рабочим оттащить телегу.

– Не получается, телега слишком тяжела.

– Осторожно объехал бы по обочине.

– Слишком узко и скользко.

– Это вам так отец рассказал? – усмехнулся Лале. – Хорошо. Тогда я бы повернул назад, остановился на ночлег в ближайшем местечке и утром отыскал бы помощников, способных расчистить дорогу.

Ольжана закатила глаза.

– Вы слишком умный. Правильный ответ – разругаться с рабочими, вскочить на коня и поехать вместе с ребёнком в лес, о котором ходит дурная слава.

Лале досадливо прищёлкнул.

– Что-то я не сообразил.

Ольжана молча развела руками. Вот так, мол.

– Тогда мой отец был ненамного младше вас. Это сейчас он осторожен и боязлив, а раньше был деловито-бесшабашен. Он посчитал: чем быстрее доберётся домой, тем лучше для Ясека. А даже если это всё – ловушка разбойников из чащи, он объедет дорогу по кромке леса и вглубь не полезет. Но когда он ступил на тропу, его жизнь уже ему не принадлежала.

Лале перехватил поводья. Нахмурившись, он повернулся к Ольжане.

– Разве ваш бывший мастер не пленён Драга Ложей в своём лесу? Как он сумел устроить ловушку и наслать сыпь на вашего брата?

– А ученики ему на что? – Ольжана хмыкнула. – Хранко тогда было шестнадцать. Вполне по силам.

– О. – Лале кивнул. – Даже так.

– Да и вообще… Вы знаете про Нимхе? Чародейка Драга Ложи, глава уничтоженного Двора Теней.

Лале качнул плечом.

– Кое-что слышал.

– Однажды остальные чародеи Драга Ложи – кроме Йовара, к слову, – решили её низвергнуть. Они заковали её в двенадцать цепей из чёрного железа и заточили в её же владениях, подземных хоромах. Из-за того что чародеи Драга Ложи связаны договором, они не могут убить друг друга никаким из способов, с ничьей помощью.

– Удобно.

– Да, чтобы не перегрызлись, как крысы. К чему это я… Я слышала, будто Нимхе была так сильна, что могла колдовать, даже закованная в ваше железо. – («Моё», – повторил Лале со смешком.) – Немного, но могла. Её владения были недалеко от Чернолесья, вот слухи и ходили.

Ольжана зевнула, прикрыв рот ладонью.

– Вдруг и Йовар способен сам заманивать в свои сети.

Она потянулась.

– Лале, вы очень обидитесь, если я перестану трещать вам на ухо? Сил нет как хочу спать.

Лале улыбнулся краем губ.

– Ступайте спокойно.

Ольжана скользнула внутрь кибитки и задёрнула полог.

Стоило остаться одной, как вся весёлость схлынула, будто и не было никогда. Ольжана глубоко вздохнула и обняла себя руками. Ужасно захотелось вытянуть из света, пробивающегося через щёлочки в пологе, чародейский огонь – но нет, убедила она себя. Незачем колдовать лишний раз.

Ольжана вытянулась на скамье. Дождь стучал по крыше кибитки, из полутьмы выступали очертания вещей Лале – мешков, вязанок, коробов с книгами. Стоял прежний запах бумаги и трав. Может, ей следовало попросить у Лале успокаивающий отвар? Насколько могут успокоить травы, если по следу идёт чудовище?

«Трусливая девка, – одёрнула себя Ольжана. – Ты видела Сущность всего один раз, и вся трясёшься как осиновый лист. Тебя возят по господарствам – может, ты никогда больше и не встретишь эту тварь. Тем, кто попадается Сущности на пути, везёт меньше».

Где оно сейчас, чудовище? Спит ли оно при свете дня? Всегда ли бросается на случайных встречных? Есть ли у него слабое место?

Кто его, в конце концов, создал?

Ольжана закрыла глаза. Нужно спать, а не думать.

Скрипели колёса. Тихонько позвякивала посуда. Покачивался башильерский мечик, неплотно прибитый к стене – к счастью, противоположной. Но Ольжана всё равно настороженно разглядывала его до тех пор, пока не провалилась в сон.

Проснулась она от звука чужих голосов.

Кибитка стояла на месте, дождь по-прежнему накрапывал по крыше. Ольжана резко села и подтянула к груди косынку, сползшую с волос.

Полог распахнули, и в глаза ударил свет.

– Тю-ю, монах, что это ты тут прячешь? – В кибитку заглянул мужчина. – Надо же, какое сокровище. Поделишься?

Ольжана обмерла и смяла косынку в руке.

– Вы не можете её трогать. – Голос Лале. – Я везу эту женщину…

Мужчина – крепкий, бритоголовый – похабно усмехнулся.

– А разве тебе можно возить женщин, монах? – Он подмигнул Ольжане. – Скучно тебе с ним, красавица? Ну ничего, с нами развеешься.

За его спиной захохотали.

Глаза Ольжаны привыкли к свету. Она увидела, что незнакомцев было трое – все на конях, но спешился только бритоголовый. Второй мужчина – темноволосый и коренастый. Третий – худой, с лицом в оспинах.

Лале стоял рядом с кибиткой. Угрюмый и настороженный, он сжимал ладанку на груди.

Ольжана медленно выдохнула. У всех троих на поясах висели мечи. Глупо надеяться, что они не умеют с ними обращаться.

– Ну, давай. – Бритоголовый поманил её пальцем. – Иди сюда.

Ольжана не шелохнулась.

С одним крепким мужчиной она ещё худо-бедно бы справилась, но с тремя? Нет, на такое у неё не хватит сил. Первым порывом было перекинуться через косынку, пока не выволокли, – но что делать Лале? Она улетит, а что сотворят с ним?

Да и улетит ли? Опытный воин поймает её даже в птичьем теле.

– Вы не можете её тронуть, – сказал Лале.

Темноволосый присвистнул:

– Да что ты?

Бритоголовый выпрямился в полный рост, заулыбался.

– Мы – люди Рехора, господаря мазарьского. Слыхал о таком? Мы следим, чтобы на наших границах всё было мирно и по закону. По какому же закону монахи могут прятать от нас девок в кибитке?

Ах вот оно что, поняла Ольжана, накручивая косынку на запястье. Судя по оружию и коням – псы господаря, но одежда поношенная, многократно перечиненная. Значит, люди маленькие. Не хватает хлеба с господаревых рук – бесчинствуют как могут.

Лале спокойно смотрел на бритоголового, но пальцы, сжатые на ладанке, выдавали его тревогу.

– Раз прикрываетесь именем господаря, подумайте, как ему аукнутся ваши дела. – Лале чуть скривился. – Я башильер. Нужно ли вашему господарю ссориться с моим орденом?

– Ай-яй, где же твои братья, монах? – Бритоголовый огляделся. – Кажется, ты один. А может, золотишко твоего ордена осело и в твоих кошелях, а?

Темноволосый засмеялся, похлопал коня по шее.

– Развелось тут вас, иофатских выродков. Наш господарь будет рад, если вас поубавится.

Ольжана опустила руки на скамью. Если и колдовать, то без лишних движений – чтобы не признали в ней ведьму. Иначе единственное, что она себе наколдует, – петля на первом же суку. Но что она может сделать незаметно, чтобы спастись самой и не подставить Лале?

Бритоголовый потянулся к кибитке.

– Не трогай, – Лале сузил глаза, – если не хочешь навлечь беду на себя и своих товарищей. Эта женщина больна.

Темноволосый загоготал.

– А тебе, хромому, и такая сгодится, да? Захапал себе и радуешься?

По лицу Лале пробежала судорога, но, когда он вновь обратился к бритому, его голос звучал ровно и вкрадчиво.

– У этой женщины заразная хворь, и я везу её в прецепторию своего ордена в Кубрете. – Он вытащил из поясной сумки лист и протянул бритому. – Бумага от настоятеля, брата Клода, милостью Дланей протектора ордена башильеров и доверенного лица великого гроссмейстера Гильбэ. Хворь этой женщины сгубила её ребёнка и мужа. О похожей говорят в разных землях Вольных господарств, и сейчас я везу эту несчастную, чтобы представить своим братьям. Если так будет угодно небу, они найдут лекарство.

Темноволосый послал своего коня к кибитке, наклонился с седла.

– Твоя баба не выглядит заразной, – заметил он.

Он осматривал её так жадно, что Ольжану затошнило. Но она по-прежнему молчала и не двигалась.

– Ты не лекарь и не знаешь, что не все заразы оставляют следы на коже. Болезнь повредила этой женщине разум. Она лишила её речи.

Как скажешь, подумала Ольжана. Значит, будет молчать.

– О-о. – Темноволосый ощерился, показал в смешке гниловатые зубы. – Так она ещё и немая? Ну что за прелесть.

Наконец-то подал голос третий – худой, со скорбным лицом.

– Что за хворь? – спросил он обеспокоенно. – Я о ней не слышал.

– Ещё услышишь, если нас не отпустят с миром. Да и неужели ты не знаешь, как пару лун назад слегла деревня вверх по течению Кишны?

– Не знаю, – ответил худой. – Что с ними?

– Похоже на беду этой женщины. Сначала отнимается речь, потом мутнеет рассудок, начинаются судороги. – Лале добавил мягко: – Я бы посоветовал вам закрыть полог. В моей кибитке много целебных трав, но поверьте, лучше бы вам держаться подальше.

Бритый, нахохлившись, всё вертел в руках бумагу.

– Что за бесовщину ты мне подсунул? – Он смял бумагу и брезгливо отбросил. – Я не могу разобрать ни слова.

Лале равнодушно проследил, как комок упал в грязь.

– Вероятно, потому что ты не умеешь читать по-иофатски.

– Вероятно, – бритый осклабился, – потому что ты врёшь.

Ольжана шумно задышала, упершись руками в скамью. Её трясло – может, это сделает ложь Лале более правдоподобной.

Учись она лучше, сотворила бы искусное колдовство без единого жеста, но так лишь призвала ветер посильнее. Полог кибитки закачался. Потянуло холодом. Редкие капли дождя завертелись в воздухе.

– Думаешь, – бритый двинулся на Лале, – ты сможешь провести нас такой глупой байкой? Хочешь и дальше один тискаться со своей девкой, кривая ты морда?

Он был выше Лале, крупнее, и казалось, мог убить его и не поморщиться. Ольжана сгорбилась и надавила на скамью до боли.

Худой поёжился от пронизывающего ветра, поплотнее закутался в плащ.

Лале пожал плечами.

– Ну так попробуй. – Он качнул головой. – Залезь в кибитку и сотвори с этой женщиной всё что хочешь. Но не удивляйся, если потом будешь биться в припадках. И если принесёшь эту хворь своей жене и детям – не знаю, есть ли они у кого-нибудь из вас.

Он обвёл незнакомцев взглядом.

– Сначала, – снова бритому, скучнейшим из голосов, – ты потеряешь речь, потом – слух. В конце концов твои глаза лопнут, если сам не выцарапаешь их от боли. Видишь, даже я не подхожу к открытой кибитке ближе чем на несколько шагов – а я лечил столько заразных больных, сколько тебе и не снилось.

Бритый шумно выдохнул, как бык.

– Слишком высокая цена за потакание телесным слабостям, – заметил Лале.

– Жавора бы с ними, – посоветовал худой, перебирая поводья. – Идём, Винк.

– Только яйца морозить, – буркнул темноволосый. И выдал солёную шутку про то, в какой из ближайших таверн – и как – следует согреться.

Винк молчал.

Убирайтесь, выдохнула Ольжана мысленно. Чего вы ждёте?

Её пальцы дрожали от напряжения. Поднявшийся ветер гнул травы, шелестел кронами деревьев.

– Чтоб ты подох со своей девкой, – сплюнул Винк, багровея.

Он шагнул к Лале и ударил его наотмашь.

Ольжана прикусила губу, чтобы не издать ни звука. Лале покачнулся, и Винк, ухватив его за плечо, швырнул наземь. Ударил снова – кулаком в лицо, ногой в живот. Но потом отошёл и, отдышавшись, грязно выругался. Вспрыгнул на коня, хлестнул поводьями.

Когда цокот копыт затих, Ольжана разжала пальцы и выпрыгнула из кибитки. Наклонилась к Лале, помогла ему подняться.

Ей столько хотелось сказать, но она боялась сделать хуже своими причитаниями. Поэтому, подхватив его под руку, спросила просто:

– Вы как?

Лале опёрся на неё, вытер кровь из разбитого носа.

– В порядке.

Вместе они забрались в кибитку, и Ольжана задёрнула полог. Наворожила вихрастый солнечный огонь – тот спрыгнул с её ладони и повис в воздухе.

– О красноречии у башильеров тоже написан трактат?

– Бросьте. – Лале потрогал складку над губой, потёр окровавленные пальцы. – Красноречивые по лицу не получают.

С его подсказки Ольжана разыскала нужные склянки и тканевые лоскуты, сделала кровоостанавливающие примочки. Лале сидел, согнувшись. Придерживаясь за живот, он восстанавливал дыхание.

– Извините меня, – произнесла Ольжана хрипло. – Я должна была вам помочь, но не знала, как именно.

Она в сердцах сжала лоскут.

– Восемь лет при одном из сильнейших колдунов Вольных господарств – и не суметь справиться с тремя ублюдками на дороге.

Ольжана понимала, что трое противников – это много. Далеко не каждый взрослый ученик Драга Ложи справился бы, оказавшись на её месте, но ей стало так гадко и горько из-за себя, что захотелось кричать.

Глаза Лале в свете чародейского огня были внимательными и усталыми.

– Перестаньте. – Он погладил ухо, задетое первым ударом. – Спасибо, что не обернулись и не улетели. Пришлось бы оправдываться, почему я вёз несвязанную ведьму. Неизвестно, до кого бы из башильеров это дошло.

Он поднёс примочку к ноздрям.

– Ветер – ваша работа?

– Да. – Ольжана стиснула руки и добавила: – Мне очень жаль.

– Да ладно вам. – Он дёрнул плечом. – Меня же не впервые бьют.

Ольжана закупорила склянку.

– Ваш лист, который выбросили… Там было что-то важное?

– А. – Лале отмахнулся. – Письмо от приятеля, не берите в голову. – Указал на огонь. – Главное, чтобы эти, как вы выразились, ублюдки не вернулись. Давайте зажжём лампу от греха подальше.

Лампа у Лале тоже нашлась – медная, с искусной витиеватой резьбой. В сказках с картинками, которые Ольжана читала младшим ученикам Йовара, из таких появлялись джинны.

Она взяла лампу и перебросила в неё огонь.

– Сами-то как? Сильно испугались?

– Ну как сказать… – Ольжана погладила выпуклый медный бочок. – Испугалась так, будто мы с вами встретили трёх верзил, которые хотели ограбить вас и изнасиловать меня.

Лале криво улыбнулся, убрал лоскуты от ноздрей. Промокнул, прижал снова. Осторожно потрогал горбинку на носу.

– Сломан? – спросила Ольжана.

– Кто ж знает. Но дышать могу.

Лале ощупывал губы – видно, на них тоже пришёлся удар, – а на Ольжану вдруг накатила такая нежность, что ей захотелось взять Лале за руку.

– Вы умница, – сказала она.

Лале хмыкнул, посмотрел мрачно.

– Да, повалялся в грязи и выслушал оскорбления от выродков.

– Это не делает вас хуже. – Ольжана наклонилась вперёд. – Как вы говорили! Так спокойно и убедительно, что я сама бы поверила.

– Вы мне льстите.

Лале чувствовал себя неважно. Уязвлённая гордость не прибавляла ему веселья, и Ольжана решила, что похвала не повредит.

– Даже в мыслях не было, – сказала она восхищённо. – Вы так хитро всё придумали. А письмо от настоятеля? Чудо, а не ход. И выдержка у вас железная.

– Да хватит вам. Окажись они смекалистее, никогда бы мне не поверили.

Лале отвернулся, но было видно, что ему приятно.

– Ещё немного, и поедем.

Ольжана кивнула, бережно перехватила лампу. Лале снова согнулся и замер.

– Если хотите, – проговорил он, глядя в пол, – можете потушить.

– Нет, спасибо.

Не скажешь ведь ему, что она боится темноты столько, сколько себя помнит, а после той ночи в Стоегосте страх стал неуправляем. И что огонь, пляшущий на медном носике, отвлекал её от дурных мыслей.

Масло приятно потрескивало в лампе. Лале переводил дух, а Ольжана освещала уголки его кибитки – тяжёлую ткань пологов, вязанки на стенах, тощие подушечки на скамьях…

Зло боится света и прячется в тени.

Там, где свет, нет чудовищ. Ни четырёхлапых, ни двуногих. Ольжана убедила себя в этом много лет назад, когда ей приходилось искать тропы в Чернолесье.

Она провела рукой над огнём, и тот, доверчиво потянувшись, лизнул её пальцы.

Глава V. Соль и серебро

Бойя зажигала свечи в большой трапезной. Вручную, от лучины.

– Не хочешь помочь? – Она взглянула на Чарну. – Всё равно ничего не делаешь.

Чарна выдохнула. Поднялась со скамьи, ухватила свечу и сжала фитиль пальцами.

– Ну конечно. – Бойя скривилась. – Куда уж таким великим колдуньям, как ты, зажигать обычный огонь.

Чарна промолчала и вернула свечу на стол. Взяла следующую. Мельком посмотрела на Бойю, машущую лучинкой, – если она взялась зажигать огонь без колдовства, надеясь успокоиться, то у неё ничего не выходило.

Бойя была одета в своё любимое платье, вересковое, с белым передником. Она всегда хорошо одевалась, но этому платью Чарна завидовала особенно – Хранко привёз для него ткань чуть ли не из Тачераты, вотчины пана Авро, города масочников и карнавалов. Юбки Бойя шила вместе с Букарицей и Ольжаной, самую верхнюю приподнимала и закалывала по бокам, чтобы не мешалась. Ткань лежала на бёдрах красивыми складками. Так бёдра Бойи казались ещё круче, и это-то при удивительно тонкой талии и маленькой груди. Поэтому фигурой Бойя напоминала хорошенькую статуэтку.

Чарна фыркнула и отвернулась.

Бойя потушила лучинку и в сердцах ударила по столу.

– Иофатская сука, – процедила она. – С чего она вообще решила, что это Йовар?

Чарна не сразу сообразила, о ком разговор.

– Если она уверена, что чудовище сотворил чародей Драга Ложи, пусть вспомнит, как её ненавидит Грацек. – Бойя сломала лучинку. – Сидит в своём горном замке и только и думает, как поквитаться с ней за всё, что она сделала. А пан Авро? Может, не такой он уж ей и друг, как она считает? – Царапнула ногтями о стол. – Или один из господарей призвал на помощь заморских чародеев, чтобы её приструнить. Уверена, эта стерва у многих стоит поперёк горла.

– Почему иофатская-то?

Бойя будто только вспомнила, что она здесь не одна. Обернулась, смерила Чарну удивлённо-насмешливым взглядом.

– Потому что она иофатка.

Чарна пожала плечами.

– «Кажимера» звучит как господарское имя.

– Ты шутишь? – Бойя присела на край стола, скрестила руки на груди. – Её настоящее имя – Крунхильд. Кажимерой её стали называть только после того, как выдали замуж за юного господаря, который недолго-то и прожил после свадьбы. Говорят, у неё до сих пор жуткое иофатское произношение.

Чарна нахмурилась.

– Как самая могущественная колдунья Вольных господарств может быть чужеземкой?

– Хороший вопрос. – Бойя усмехнулась. – И не просто чужеземкой, а иофатской королевной, двоюродной племянницей одного из их прежних королей. Ты живёшь здесь столько лет и до сих пор об этом не знаешь?

– Я не Ольжана, чтобы меня так занимала жизнь госпожи Кажимеры.

Бойя сузила глаза.

– Да что ты. А что тебя занимает? Песни о льёттских конунгах?

Чарна помолчала. Медленно заправила за ухо прядь волос.

– Перестань на меня срываться.

– Далась ты мне, – хмыкнула Бойя. – Просто следи за языком и не говори о том, что не твоего ума дело.

Чарна смотрела исподлобья.

– Ольжана предала и мой двор тоже. Могу говорить сколько хочу. – Она оттянула рукав синего льняного платья. – А вот тебе стоило бы поостеречься. Йовар не очень доволен тобой с тех пор, как ты помогла Ольжане бежать.

Она обняла себя за плечи. Если бы Бойя не начала цепляться к ней, она бы промолчала, но сейчас…

– Дура, – обронила Бойя холодно. – Я ей не помогала.

– Но наверняка знала о её намерениях. Может, она и не говорила тебе прямо, но намекала. Я права? – Чарна смотрела не мигая. – Когда она пропала, что-то ты не бросилась её искать, как Юрген.

Сказала и осеклась. Тут же представила, что Бойя могла ей ответить – передразнить её тихое «Юрген» или рассмеяться, мол, сильно тебя задело, что он бросился искать Ольжану?.. Но Бойя только закатила глаза и отошла от стола.

Распахнулось окно. За ставнями догорал красный закат, тянуло прохладой и травяным запахами. Захлопав крыльями, в трапезную влетел ворон – кувыркнулся, ударился об пол.

Бойя слабо улыбнулась:

– Дверь с другой стороны.

Хранко отряхнулся, провёл рукой по волосам. Бойя села на скамью и постучала по месту рядом.

– Что слышно?

– Ничего нового. – Хранко сел подле неё, согнулся. – Сейчас Йовар придёт.

Бойя положила голову ему на плечо.

Чарна снова фыркнула. Она не слишком любила Хранко: деревенский мальчик, такой же, как и остальные здесь, а строил из себя надменного королевича. Но они с Бойей очень друг другу подходили – так, что Чарна не могла смотреть на них, не скривившись.

Сбежавший от мельника сирота-подмастерье и нелюбимая падчерица, которую мачеха чуть не сжила со свету, – ну чем не пара?

– Нас убьют, как учеников Нимхе? – спросила Бойя.

– Нет, что ты. – Хранко сжал её руку. – Мы не делали того же, что они. Не ловили и не обескровливали крестьян, чтобы влить их силу в чудовищ. Не насылали мор на деревни. Мы вообще благовоспитанные тихони.

– Да, но как доказать это Драга Ложе?

– Вы что, серьёзно? – Чарна захлопнула окно. – Мы, ученики одного из сильнейших колдунов, должны бояться, что о нас подумает старуха-иофатка? Пусть сама потрудится доказать Драга Ложе, что мы в чём-то виноваты.

Бойя усмехнулась.

– Приятно, что ты закрепляешь новые знания о её происхождении.

– Старуха? – переспросил Хранко. – Ты в своём уме? Лет ей не больше, чем Йовару, и что бы мы о ней ни думали, она – самая опасная женщина Вольных господарств. Её слово имеет вес и в Драга Ложе, и за её пределами. К тому же её чаяниями Йовара уже ограничили в правах.

– Гадина. – Бойя выпрямилась и сжала кулаки. – Не удивлюсь, если она сама создала это чудовище.

Чарна не успела ответить: Якоб пихнул дверь плечом. Вошёл сам – разлохмаченный, шумный; за ним тянулись голоса.

– О чём спорят? – спросила Бойя.

– А. – Якоб махнул ручищей. – Юрген собрался уезжать. Хочет вынюхать, что за бесовщина происходит.

– Духи. – Хранко страдальчески закатил глаза. – Только этого не хватало.

– …сидишь здесь, ясно? – грохотал Йовар. Он появился и будто заполонил собой всю трапезную. – Нечего тебе там делать.

По сравнению с ним Юрген вдруг показался совсем хрупким. Поджарый, ладно скроенный, точно светящийся изнутри. Посмотришь на него и подумаешь, что ребёнка, из которого вырос такой юноша, могла оставить в лесу лишь несчастная северная королевна, убегающая от преследователей. Иначе и быть не могло. Юрген казался Чарне сказочным и нездешним – таких не рожают и не бросают в чаще обычные крестьянки, пытаясь избавиться от лишнего рта или надеясь скрыть грех.

Воспитанный Йоваром и его учениками, Юрген считал себя господарцем. Но Чарна думала, что по рождению он – светловолосый и голубоглазый – мог быть и льёттом.

– А что ты предлагаешь? – Юрген скрестил руки. – Просто сидеть и ждать, когда под нашими окнами объявится Драга Ложа?

Они продолжили спорить. Чарна, слушая через слово, сгорбилась и села в угол. Угроза не казалась ей настоящей – неужели есть что-то, с чем бы не справился их учитель?.. Он ни в чём не виноват, так чего бояться?

– Мы больше не можем оставаться оторванными от мира. – Теперь Юрген яростно жестикулировал. – Нужно разобраться, что происходит.

Йовар сидел на скамье, подперев лоб рукой.

– Хранко пошлёт воронов.

– А толку? – Юрген насупился. – Он и сейчас их посылает, но мы не понимаем и половины. Его вороны даже Ольжану найти не смогли.

– Неправда, – ощетинился Хранко. – Я всё-таки её нашёл. Не сразу, да… через несколько месяцев после её побега… Но она напустила мороки на глаза моих воронов, и из-за неё мне пришлось лечить своих лучших птиц.

– Лучше уж я увижу всё своими глазами и передам вам. – Юрген зашагал по трапезной. – Из кожи вон вылезу, но добуду для вас новости – так вы поймёте, чего ждать от Драга Ложи. Отправлюсь в Стоегост и разузнаю, что произошло. Отыщу Ольжану и расспрошу её.

Хранко хмыкнул.

– Ума палата, Юрген. Ученицы Кажимеры сказали, что за ней охотится чудище. Не лучшая мысль – искать её.

– И всё же я поеду…

– Никуда ты не поедешь, – осадил Йовар. Он снова начал закипать. – Не пудри мне мозги. Сядь, не мельтеши.

Юрген остановился напротив, но не сел.

– В тереме запрёшь? – спросил он хмуро. – Прикажешь пущевикам не пускать меня со двора?

– Довольно. – Глаза Йовара полыхнули. – Не выводи меня.

Юрген чуть наклонился.

– Я всё равно уеду, и ты об этом знаешь. Более того, ты сам меня отпустишь, потому что ты умный человек и понимаешь, что я говорю верно.

Так переговариваться с Йоваром мог только Юрген. Казалось, он никогда не боялся учителя – а в гневе Йовар был страшен. Не стеснялся в выражениях, швырял и ломал вещи, колдовал так, что всё Чернолесье ходило ходуном.

Поначалу Йовар опешил. Побледнел, побагровел, тяжело поднялся с места.

– Ты совсем ошалел? – спросил он, раздувая ноздри. – Да если я скажу, ты из леса и шагу не сделаешь!..

Лицо Юргена осталось невозмутимым – самое красивое и спокойное из всех лиц, которые Чарна когда-либо видела. Точёное, любовно вылепленное, правильное от подбородка до лба, на который с одной стороны упало несколько коротких прядок, когда Йовар схватил Юргена за плечо и тряхнул.

– А что ты мне сделаешь? – спросил Юрген равнодушно. – Я человек свободный. Клятв тебе не давал.

Чарна прижала руки ко рту. Ей показалось, что сейчас Йовар ударит – или наложит на Юргена такие чары, что сам себе не простит, когда остынет.

Глаза Йовара стали совсем безумными.

– Щ-щенок! – прошипел он, вне себя от бешенства.

– Ну-ка перестаньте. – Бойя поднялась. Её голос был холодным и ясным. – Если вы друг друга поубиваете, госпоже Кажимере будет нечем заняться.

Хранко попытался схватить её за руку – чтобы не лезла.

Йовар по-прежнему сжимал рубаху Юргена над плечом.

– Неблагодарный ты сукин с…

– Дослушай, а потом швыряй, – перебил Юрген. – Я понимаю, что ты боишься. За весь двор и за меня. Но всем будет полезнее, если я уеду.

Бойя шлёпнула Хранко по кисти и кивком указала на Йовара. Дескать, вмешайся.

– Если подумать, – начал Хранко неохотно, – он прав. Я снимаю с воронов всё, что они могут увидеть, но этого не хватает. Мы запутались и не понимаем, какую игру ведёт Кажимера.

– А что, – хмыкнул Йовар, – Юрген у нас такой матёрый интриган? Сразу поймёт, что к чему?

Он выпустил Юргена, но угрожающе замахнулся – уже только для острастки.

– Пришибу однажды за твой язык.

Юрген потёр плечо.

– Вот вернусь – и пришибай.

– Да что ему понимать. – Хранко мотнул головой. – Будет всё рассказывать нам через воронов, а уж мы разберёмся.

Только тут Чарна разглядела, что скулы Юргена порозовели – видно, от напряжения, – и чуть не задохнулась от того, как это было красиво. Какой он был сам – собранный, внимательный, жаждущий всем помочь. Юрген выпрямился, потёр скулу. Пригладил волосы – куда короче, чем у Хранко, – лежавшие надо лбом выступающим завитком.

– Нужно будет дать ему карту, отметить на ней путь, – продолжал Хранко. Он притянул Бойю за руки, усадил рядом с собой. – Собраться и решить, что именно Юрген будет выспрашивать. Записать ему всё. В общем, подойти здраво.

Йовар опустился на скамью, отвернулся.

– Мне только одно непонятно. – Хранко сцепил пальцы между коленей. – Йовар не любит, когда упоминают это имя, но ладно, Юрген, раз уж ты начал… Как ты собираешься искать Ольжану, если она увезла или уничтожила все свои вещи? Между прочим, как раз для того, чтобы ты её не выследил.

– Никакую Ольжану он искать не будет, – скрипнул Йовар.

– Буду, – ответил Юрген устало. – Она явно знает больше, чем случайные горожане. А вещи… Могу взять у её семьи. Не хотелось наведываться к ним прошлый раз, но теперь дело серьёзнее.

– Серьёзнее, чем её бегство к Кажимере? – усмехнулся Хранко.

Бойя посмотрела на Юргена как на дурачка.

– Даже я не знаю, где сейчас живёт её семья.

– В смысле – сейчас? Куда они могли деться?

– Ты думаешь, Ольжана затеяла побег и не позаботилась о них? – Бойя закатила глаза. – Её семья давно перебралась в другое место. Ольжана сказала, «туда, где нет лесов». Может, это какой-то город. Борович? Торень? Понятия не имею.

Юрген отшатнулся.

– И после этого ты ещё говоришь, что не знала о её намерениях?

– Я и не знала, – произнесла Бойя твёрдо. – Её намёки я поняла только после того, как всё случилось. Раньше я думала, что её семья переехала по другим причинам. У них выросли дочери, почти все повыходили замуж… Оказалось, что Ольжана так готовилась.

– Довольно. – Йовар поднял на Бойю тяжёлый взгляд. – Можешь юлить и оправдываться сколько угодно. Я знаю: ты догадывалась, что она захочет сделать, но не посчитала нужным поделиться со мной. Смотри, до чего это нас довело.

Бойя шумно выдохнула.

– Я думаю, она подарила тебе что-то на память. – Йовар скривился, как от боли. – То, что ты у себя прячешь и что не отдала Юргену, когда он её искал. Отдай ему сейчас. И благодари всех небесных духов за то, что я до сих пор не открутил тебе голову.

Глаза Юргена расширились. Может, удивился тому, что Йовар нагрубил Бойе или мимоходом дал позволение на поиски, но спросил другое:

– Почему ты раньше так не сказал?

Чарна разгладила платье на коленях. Очевидно, почему: Йовар хотел, чтобы Ольжану выслеживали вороны Хранко, а Юрген не высовывался за пределы Борожского господарства.

– Хорошо, мастер, – процедила Бойя с лёгким полупоклоном. – Как тебе будет угодно.

Зря она так. Йовар едва отошёл от гнева, и ему ничего не стоило вспыхнуть снова.

Что и произошло: Йовара передёрнуло.

– Я ещё припомню тебе этот случай, когда мы разберёмся с Кажимерой.

Бойя положила локти на колени, чуть подалась вперёд. Хранко шикнул, но она не обратила внимания.

– Ольжана – моя близкая подруга, – проговорила Бойя ядовито-ласково, – а мы склонны прощать близким людям ужасные вещи. Правда, Юрген?

Тот удивлённо поднял бровь. Бойя осторожно усмехнулась, кивнула Йовару.

– Хорошо, что у него короткая память, да, Йовар? Эта черта у него не от тебя. Малыш Юрген прощал тебе вещи похуже, чем побег в чужой двор. Скажем, убийство.

Хранко вскочил с места.

– Бойя, хватит.

– Нет, не хватит. – Бойя тоже поднялась. Йовар молча смотрел на неё чёрными глазами. – Возможно, мы повторим судьбу учеников Нимхе. И раз уж я рискую умереть за этот двор и этого чародея Драга Ложи, я требую хотя бы не припоминать мне старое.

Она потянулась к шее, щёлкнула одной из своих цепочек. Вытащила подвеску, которую прятала за воротом, и кинула Юргену – а тот поймал на лету.

– Да, это подарок Ольжаны. Она любила эту подвеску, но я уже долго её ношу. Видишь, Юрген? Это из сердолика. Камень плохо хранит запахи, так что тебе придётся постараться, чтобы наворожить её след.

Юрген сжал подвеску, растерянно махнул головой.

– Надеюсь, – мрачно ухмыльнулся Хранко, – ты не полезешь на рожон и будешь осторожен с чудовищем?

Йовар сжал переносицу. Чарне стало его жаль – казалось, его ужасно утомила ругань с Юргеном и Бойей.

– Одного не отпущу, – отчеканил он. – Если снова начнёшь перечить, клянусь, я что-нибудь с тобой сделаю.

– Хорошо, – послушно отозвался Юрген. – Поеду не один.

– Возьмёшь с собой Якоба.

Якоб встрепенулся. До этого он старательно сливался со стеной, а сейчас удивлённо заметил, что на него смотрят.

– Якоба? – переспросил Юрген. – Нет, так не пойдёт. Якоб сильный колдун, спору нет, но чем незаметнее мы будем путешествовать, тем лучше. Якоб в оборотничьей форме… бросается в глаза. В лесах он ещё скроется, но в пригородах? Полях?

Йовар хлопнул себя по бёдрам.

– Ты издеваешься надо мной?! Ты снова пререкаешься, наглый щенок?

Юрген развёл руками.

– Да сам посуди…

– Если не Якоб, то кто?

Юрген долго не думал.

– Бойя, – сказал он. – Она умная и находчивая. Мы сможем путешествовать быстро – даже если она устанет лететь, то сядет на мою спину.

Хранко перекосило.

– На спину, – повторил он желчно. – Ты совсем оборзел? Может, тебе ещё что сделать, а?

Бойя расхохоталась и, уже успокоившаяся, вернулась на лавку.

– Юрген, золотко, с тобой хоть на край света, – сказала она мягко. – Но если ты жаждешь носиться в оборотничьих телах по стране, спать где придётся и мыться в лужах, то я не могу ответить тем же.

Хранко обернулся к ней, опешив.

– Что ты сейчас сказала?

– А я прям будто мечтаю купаться в лужах, – восхитился Якоб. – Хлебом не корми, дай по господарствам за Юргеном побегать.

– Предложение, конечно, заманчивое, но…

Чарна прочистила горло.

– Я могу, – сказала она хрипло. – Я могу поехать с Юргеном.

В трапезной повисла такая тишина, будто внезапно заговорил стол.

Чарна поёжилась под чужими взглядами, но заставила себя выпрямиться.

– Ну, – протянул Юрген неуверенно. – Не думаю, что это хорошая мысль.

Йовар внимательно смотрел на Чарну.

– О нет, – возразил он. – Напротив. Это очень хорошая мысль.

– Но Чарна ещё учится, – сказал Юрген осторожно. – Срок её клятвы не истёк.

– Спасибо, добрый человек, – осклабился Йовар. – Я ж без тебя не догадаюсь, что сделать с клятвой, которую мне же и дали.

Он поднялся и махнул рукой, показывая, что разговор окончен.

– Всё. Надоели вы мне. Юрген, поедешь с Чарной, и это не обсуждается – иначе я и вправду с тобой что-то сделаю, потом уж не взыщи. Остальное обсудим позже. А если попробуешь улизнуть раньше, чем я разрешу…

– Не улизну.

Юрген смущённо потёр шею. Чарне стало горько от того, что он выглядел расстроенным, будто не на своём месте, – а у неё самой сердце затрепыхалось от радости. Она бы смотрела на него и смотрела, если бы ученики Йовара не начали расходиться, а Бойя не скользнула к ней и не положила руку ей на плечо.

– Идём, путешественница. – Она усмехнулась. – Поможешь мне найти шишимор. Они боятся соваться сюда после того, как Йовар чуть не разгромил трапезную, а ужин сам себя не принесёт.

«Если я уеду с Юргеном, – подумала Чарна, – то несколько месяцев не увижу ни её, ни Хранко».

Если она уедет, случится столько всего хорошего – от одной мысли сладко защекотало в горле. Но Чарна запретила себе думать об этом, чтобы не спугнуть нежданное счастье.

– Хорошо, – сказала она и слегка улыбнулась. – Идём.

* * *

Йовар дал им на прощание мешочек соли, острый серебряный колышек и наказ старательно избегать чудовище. Едва ли он верил, будто существо, поднявшее такой переполох, можно испугать солью и серебром, но отказался отпускать без этого.

Он заставил Юргена завернуть для себя и для Чарны пригоршню чернолесской земли – колдуны Дикого двора были связаны со своим домом, и Йовар думал, что без родной земли их чары ослабнут. Юрген мог бы поворчать – ему и без того приходилось обращаться в пса с пузатым наплечным мешком, – но ради Йовара согласился и на ком земли в узелке, и на ворох оберегов, и на тяжёлую карту от Хранко с подробными заметками о дорогах, харчевнях и городах, половина из которых никогда бы ему не пригодилась.

Первая неделя пути вышла бесцветной. Юрген много думал, мало разговаривал – да и разговаривать им с Чарной было некогда, почти всё время они проводили в оборотничьих телах. Без Чарны Юрген шёл бы намного быстрее – он злился и не понимал, для чего Йовар навязал ему спутницу, но старался не показывать этого. В конце концов, Чарна ни при чём. Она хотела помочь, и не ее вина, что Юрген был сам не свой из-за мрачных мыслей.

Они остановились поужинать в корчме на границе Борожского и Стоегостского господарств. Место было людное – у самого большака. Внутри – не протолкнуться. Юрген с трудом отыскал в углу покосившийся столик, усадил за него Чарну с вещами и отправился раздобыть еды.

Он едва выносил здешние запахи: пот и пыль, хмель и гарь. Пряча лицо в сгиб локтя, он проталкивался между посетителями. Сунул монетку первой попавшейся подавальщице, указал на их с Чарной стол. Шмыгнул к стойке и наклонился, вклинившись между двух спорящих людей.

– Добрый вечер, – проговорил он громко.

Мужчина за стойкой вытирал пустую кружку. Он поднял на Юргена глаза – воспалённые от кухонного дыма, маленькие, поблескивающие над набрякшими мешками век.

– Чего надобно?

Юрген понял с запозданием: следовало испачкать руки. А то они у него слишком гладкие и чистые. Так он не сойдёт ни за возницу, ни за работника, ни за крестьянина. Нужно будет это исправить. Сейчас он понадеялся, что мужчине за стойкой просто некогда его разглядывать, слишком много народа.

– Да вот, разузнать хотел… – Он прочистил горло, выжидая, когда сможет вставить слово в разреженный шум. – Может, ты слышал, кому из заезжих купцов нужен работник?

Мужчина отставил кружку, наполнил её пивом и подал подавальщице через стойку. Равнодушно пожал плечами.

– Не слышал.

Ладно, ему всё равно. Можно было не начинать с выдуманных вопросов.

– А то я собираюсь в Стоегост, – продолжал Юрген. Мужчина невозмутимо взял вторую кружку. – Говорят, там завелось что-то нехорошее.

– Ну кто говорит, пусть тебе и отвечает. – Мужчина скривился, под каштановой бородой колыхнулся его двойной подбородок. – Тебе налить или что?

– Или что. – Юрген облокотился о стойку, постарался не сморщиться. На него накатил запах кислого пива. – Умираю как хочу выспросить, что там в Стоегосте. Может, мне туда и не надо. Подскажи, кто из тех мест?

В ответ ему указали на несколько столиков, попросили подвинуться и не мешать разливать напитки.

– Сейчас уйду. – Юрген убрал локти. – А свободные комнаты у вас есть?..

И не удивился, когда ему рассмеялись в лицо: не сегодня.

Чарна сидела за пустым столом, закутавшись в плащ. Поглядывая за ней – как бы не обидели, – Юрген направился к стоегостцам. Но и здесь его не ждал успех. Из самого Стоегоста никого не оказалось – только из пограничных городков. Одни ничего не знали, вторые оказались слишком пьяны и принялись пересказывать слухи обо всём подряд, третьи стали жадно расспрашивать самого Юргена – что он имеет в виду? Что это за «большое животное», которое завелось под столицей?..

Им принесли еду, и Чарна подозвала Юргена жестом. Она ничего не спросила, но Юрген плюхнулся на стул и сам процедил недовольно:

– Ничего.

Чарна приспустила капюшон, посмотрела на него сочувствующе.

– Это всего лишь первая корчма и первые люди, которых ты спрашиваешь. Куда торопишься?

Юрген запустил пальцы в волосы, сжал с силой.

Куда он торопится? Смешная. Ему нужно понять, что за неразбериха творится. Над его домом и семьёй нависла непонятная угроза. За неделю пути он жаждал выведать хоть что-то, но ему не попалось ни одного толкового человека.

Он положил руки на стол, выдохнул. Взял ложку и ткнул в похлёбку.

– Я не совсем понимаю твоего спокойствия, – сказал он холодно.

Чарна смутилась.

– А смысл терять рассудок? Дело времени, и всё встанет на свои места.

– Может встать не тем местом, – проворчал Юрген, зачерпывая похлёбку. И удивился, насколько это вышло похоже на Йовара. – Ученики Нимхе…

– Мы не ученики Нимхе.

– Да, но они были поумнее нас. Тоже, наверное, ждали, когда всё образуется, и не желали оправдываться перед Драга Ложей. Дождались. Всех убили.

– Ну не всех же, – возразила Чарна, кроша хлеб в плошку. – Одного отпустили.

– Кого? – переспросил Юрген и понял, что это прозвучало резко. – Извини. У Нимхе было пять учеников – меньше, чем у любого другого из Драга Ложи. Они были молодыми, сильными и коварными. Жестокими, я не спорю. Они создавали чудовищ, мучили крестьян и пытались стать неуязвимыми, спрятав свою смерть там, где её бы никто не нашёл. Но как бы ни старались, Драга Ложа оказалась сильнее – Йовар был там. В казни он не участвовал, но рассказывал… всякое. Так что никто не выжил.

– А как же шестой ученик Нимхе, которого пригрел господин Грацек?

– Ты путаешь. – Юрген уже не смотрел на Чарну, только ел. – Тот, про кого ты говоришь, не был учеником Нимхе. Мал, кажется. Её… слуга? Принеси-подай? Нимхе тщательно выбирала учеников, и Мал ей не подходил. Это был простой подросток, который выполнял в её подземельях чёрную работу, волочился за её ученицей Чедомилой и умолял научить его колдовству – на его счастье, Нимхе отказалась. Это его и спасло. Драга Ложа поняла, что в делах Нимхе Мал ничего не смыслил. Справедливо, согласись. Это как если бы в Дикий двор пришли убивать нас, но пощадили младших.

– Юрген!

– Что? – Он поднял глаза. – Всё может быть. Господин Грацек тогда только занял отцовское место. Ты ведь знаешь, что Драга Ложу вместе с другими основал не он, а его отец, горный чародей-коршун?.. Грацеку сейчас около пятидесяти, он в Драга Ложе самый младший. Нимхе же уничтожили… погоди-ка… тридцать лет назад. Это что же, Грацек времён падения Двора Теней был моим ровесником? Духи, никогда об этом не думал.

Юрген вытер уголок губ.

– Так вот. Он был молод и жаждал себя показать. Когда Драга Ложа решила, что безопаснее убить и Мала, он вступился за него и чуть со всеми не переругался. Уж не знаю, почему он это сделал – из упрямства или из жалости, – но Мала пощадили.

Чарна сощурилась.

– Он сейчас жив, этот Мал? Может, он за всем и стоит. Раз ученики Нимхе умели создавать чудовищ. Наверняка он понимал и видел больше, чем всем казалось, а теперь решил отомстить…

Юрген пожал плечами.

– Кто знает? Но когда говорят «шестой ученик Нимхе», имеют в виду не его. Это… что-то вроде сказки. Будто после гибели своих пяти учеников Нимхе, уже закованная в железо, взяла себе шестого, втайне от Драга Ложи. Она обучала его год или два, а потом он её убил. Просто однажды – не спрашивай почему; случайно, наверное, – в хоромы Нимхе забрели путники. Они нашли её труп, подвешенный на цепях, и рассказали об этом в соседней деревне. До сих пор никто не знает, от чего погибла Нимхе. Из-за клятв её не могли тронуть ни чародеи Драга Ложи, ни кто-то по их приказу.

Чарна обхватила плошку ладонями, хмыкнула.

– Если это сказка, то почему сразу ученик, а не ученица? Я всегда думала, что это о том слуге… Ладно. Пусть Драга Ложа разбирается с остатками двора Нимхе, а не лезет к Йовару.

Юрген болезненно улыбнулся и снова уткнулся в тарелку.

Больше у них разговор не клеился. Наверное, Чарне было неловко – Юрген видел краем глаза, как она, перехватывая ложку, беспокойно оттягивала рукава. Но Юргену не хотелось трепаться языком или пояснять ей вещи, с которыми Чарна могла бы разобраться давным-давно, окажись чуть любознательнее.

Когда, ещё в большой трапезной, Йовар спросил его, с кем ему хочется путешествовать, Юрген чуть было не ответил: «С Ольжаной». Вовремя спохватился, что Йовар шутки не оценит. Ольжана тоже многого не знала, но с ней было бы легче. Она была весёлой, обстоятельной и спокойной, лучше умела обращаться с деньгами – а их Юргену стоило беречь. Время от времени ученики Йовара помогали жителям соседних местечек – за плату, конечно. Помогали зельем, оберегами или теми чарами, которые позволял Йовар. Но Юрген не знал цен за пределами Борожского господарства и не умел торговаться – раньше деньги не казались ему чем-то, требующим его внимания. В Чернолесье можно было прожить и без них.

Юрген сделал ещё один глоток невкусной похлёбки, прикрыл глаза. В последнее время ему страшно не хватало людей, ушедших из его жизни. Злости на них не было, только любопытство и грусть. Что бы сейчас сказала Ольжана? Как бы себя повела Ратмила? Что бы сделал Чеслав?

Знал ведь: это не те вопросы, на которые он хотел бы получить ответ. Эта тоска по несуществующей семье. Станет ему легче, если он найдёт Ольжану и услышит, как ей ненавистен их двор? А если отыщет постаревшую Ратмилу, занятую хозяйством и родными детьми? Или в конце концов наткнётся на могилу Чеслава, которой никогда не было, – отпустит ли его эта расправа, случившаяся пятнадцать лет назад?

Воспоминания, спрятанные на затворках мозга. Юрген стиснул руками виски, оградился от гогота и шума. Вот ему снова лет пять, он сидит на кухне. Чеслав наколдовывает для него волчка из пара, поднимающегося над огромным чаном. Волчок прыгает по подоконнику, взлетает на печку. Юргену смешно. Чеслав треплет его волосы, обещает вернуться к ночи – и, конечно, уже никогда не возвращается.

Юрген расспрашивает о нём весь следующий день. Ждёт одну ночь, вторую, забрасывает вопросами старших учеников, пока однажды за завтраком Хранко – почти одиннадцатилетний, но уже такой же вредный, как сейчас, – не выдерживает и не сообщает, что Чеслав не придёт. «Совсем не придёт, понимаешь, Юрген? Йовар наказал его, ты что, не знаешь? Он ушёл на восточный погост и там остался». Вот так.

Йовар не появляется. Спросить некого. Ратмила и старшие ученики не пускают Юргена со двора, но он всё равно сбегает – берёт след щенячьим носом, выходит на погост и не находит ничего, кроме взрытых могил и примятой травы. След теряется в реке, отделяющей Чернолесье от владений Нимхе. Стоит ранняя весна. Юрген ныряет и ныряет. Вода холодна, она заливает ему глаза и уши. Юрген ревёт, но никуда не уходит. На дне нет ничего, даже клочка одежды. На противоположном берегу – пусто.

Дальше – темнота. Кто-то возвращает его домой, наверное, Йовар. Следующую неделю Юрген мечется в лихорадке, хнычет и зовёт Чеслава. Он различает Ратмилу, обтирающую его лоб тряпицей, и согбенную фигуру Йовара у своей постели. Позже случится много разного – и его тяжёлое выздоровление, и рассказ о том, к какому тёмному колдовству питал слабость Чеслав, и надежда Юргена на то, что Чеслав спасся, раз уж никто не нашёл его тела. Юрген будет верить в это до тех пор, пока подросший Хранко не скривится и не спросит, мол, ты правда думаешь, что после чар Йовара там могло что-то остаться?..

– Юрген. – Чарна нахмурилась, нависла над столом. – На тебе лица нет. Ты в порядке?

Он – да. А вот Ольжана – не очень.

Ольжана и Чеслав – каждый в своё время – были единственными, кого Йовар не хотел брать в ученики. Возраст? Ратмила была куда старше их обоих. Казалось, что с ними будет много хлопот? Точно не больше, чем с новорождённым Юргеном. Йовар с первой встречи невзлюбил Ольжану точно так же, как Чеслава, – глупо это отрицать.

Юрген спрятал лицо в ладонях, медленно и глубоко вздохнул. Ему стало тошно от внезапной мысли. Жаль, что этого не случилось при Диком дворе, тогда бы он решился и спросил прямо – Йовар многое ему прощал, простил бы и этот вопрос.

Это ведь на самом деле не ты?

Юргена затрясло. Он стал себе противен, словно хоть и мысленно, но предал Йовара.

– Юрген, – Чарна накрыла его руку своей ладонью, – ты чего? Эй? Всё будет хорошо. Мы всё выясним.

Его будто выбросило из воспоминаний, резко вернуло в корчму. За спиной грянул смех. У стойки шумно выругались, перевернув кружку с пивом. Нос защипало от перебродившего воздуха.

– Всё хорошо. – Юрген слегка улыбнулся и высвободил руку. – Просто задумался. Извини, если напугал.

Чарна кивнула, убрала ладонь под стол.

– Привет! – Звонкий голос.

Юрген полуобернулся. К ним подскочила подавальщица, красивая девушка лет восемнадцати. Каштановые кудряшки заколоты в пучок, на щеках розовый румянец. Невысокого роста, с маленькими руками и крутыми бёдрами. Одета она была в малиновое платье с белым передником, расшитым птичками по подолу.

– Привет, – удивлённо отозвался Юрген.

– Тебе что-нибудь нужно? – Она улыбнулась, и на её щеках выступили ямочки.

– Нам, – поправил Юрген и посмотрел на Чарну. – Вроде нет. Спасибо.

Но подавальщица явно никуда не торопилась.

– Меня зовут Ружена, – сказала она, глядя только на Юргена. Подошла к их столику, положила на него розовые ладошки. – А тебя?

Юрген приподнял брови, ещё раз скосил глаза на Чарну – та глядела волчонком – и нехотя представился.

– Красиво. Ты льётт? А так и не скажешь. – Ружена вздохнула. – Знал бы ты, как радостно встретить здесь приятное лицо.

Она наклонилась ниже, и Юрген уловил тонкий вишнёвый запах.

– Твоя спутница? – Ружена улыбнулась, стрельнула глазами в Чарну.

– Не совсем понимаю, к чему твои вопросы, – ответил Юрген мягко. – Это моя сестра.

– Сестра! – Ружена засмеялась, окинула их взглядом. – Ну конечно. Почему тогда она на меня так смотрит? Да и похожи вы, как уголёк с мрамором.

Не давая ответить, она указала на их тарелки.

– Доели? Кажется, вам нужна комната.

Юрген поражённо отодвинулся.

– Мне сказали, что мест нет.

– Надо же. – Ружена подмигнула. – Мой дядя – здешний хозяин. Если я попрошу, всё найдётся, а как ради тебя не попросить?

Юрген растерялся.

– Кажется, ты меня с кем-то путаешь.

– Да нет. – Ружена закатила глаза. – Просто ты мне понравился, вот и всё.

Она посмотрела на Чарну и расхохоталась.

– Успокойся, сестра. Ничего я ему не сделаю. Я не забираю чужих юношей, даже таких красивых. Только если они сами не настаивают.

Ружена закачала головой, и весело забренчали её серьги-подвески.

– Идём.

Юрген переглянулся с Чарной, неуверенно взял наплечный мешок.

– Да что же вы? – спросила Ружена. – Ну вот и делай людям добро… Не понравится – уйдёте.

Ладно, мысленно согласился Юрген. В этом был смысл.

Ружена повела их вверх по лестнице, поманила за собой по второму ярусу. Свернула на повороте и вновь пробежала по лесенке – на этот раз узкой, шатающейся.

– Не хоромы, конечно, – бросила она через плечо, – но на ночь сойдёт.

Она толкнула дверцу и переступила через порог, приподняв юбки. Взгляд Юргена уцепился за птичек на подоле: снегири.

В нос ударил запах пыли. Юрген поморщился, закашлялся.

– Это чердак, – удивился он, выпрямляясь.

Чарна шагнула следом, неплотно прикрыла дверь. Из круглого слюдяного окна под крышей бил неяркий свет. Вместо кроватей стояло несколько сундуков и лавок.

– Что, не нравится?

Ружена прошла в глубь комнаты, развернулась на пятках. Юрген настороженно оглядывался.

Входная дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Духи, неужели Чарна вздумала колдовать?..

– Ты зачем закрыла? – Юрген нахмурился, но Чарна испуганно качнула головой.

– Это не я.

– Это я, – улыбнулась Ружена, остановившись прямо под окном.

В закатном свете плыли пылинки. Шум зала теперь был далёк и неразличим. Юрген осмотрел углы, протяжно выдохнул и сбросил мешок с плеча.

– Снегирь, да? – уточнил он холодно.

Ружена кивнула.

Так оно обычно и бывало. Чародей узнавал чародея так же, как один ремесленник другого, – если один выдавал себя словом, жестом или делом. До этого узнать было почти невозможно. Не получалось просто почувствовать или унюхать чужие умения.

– Не бойся, – сказала Ружена. – Я скоро вас выпущу.

– А ты уверена, что это нам стоит бояться? – уточнил Юрген. – Ты заперла себя с нами в одной комнате.

– Ну, если уж дойдёт до драки, то будь спокоен: я хорошая колдунья. – Ружена усмехнулась. – Сам хозяин этой корчмы принимает меня за подавальщицу и свою племянницу.

– Мы такой тонкой науке не обучены. – Юрген пожал плечами. – У нас всё проще. Кусать, рвать, голову отрывать…

– О как запел. – Ружена скрестила руки на груди. – А выглядел таким нежным мальчиком.

– Чего тебе надо? – подала голос Чарна.

Уж лучше бы она молчала. Юрген услышал её и расстроился – если придётся защищаться, толку от Чарны будет немного. Она могла показать себя под открытым небом, рядом с природой, но на тесном чердаке?.. Да уж, хотелось бы решить миром.

– Ты тоже не выглядела как колдунья, которая заманивает людей в ловушки, – ответил Юрген.

– Да? Мне говорили, ты смышлёный. А я даже это, – она качнула звенящие серьги, – не сняла.

Точно. И птички эти на переднике. И то, что Ружена не выглядела запыхавшейся и красной, как остальные подавальщицы… Мог бы догадаться. Чтобы скрыть досаду, Юрген придал голосу грубости.

– Ближе к делу.

– Да чего ты нахохлился? – поразилась Ружена. – Расслабься, я ничего не замышляю…

Конечно. Не успели они пересечь границу, как оказывается, что их уже поджидала ученица госпожи Кажимеры. Как же их выследили?.. То ли у Кажимеры везде глаза и уши, то ли Юрген с Чарной кому-то примелькались.

– Добро пожаловать в Стоегостсткое господарство. – Ружена сунула руку в передник, вытянула золотое совиное перо. – Видишь? Ничего страшного.

Юрген понял: он её напугал. Как бы она ни старалась этого не показывать. Неужели у него сейчас такой дикий вид?..

– Что, – проговорила Чарна, – опять перо Кажимеры?

– Госпожи Кажимеры, – исправила Ружена с натянутой улыбкой. – Да, это оно.

– Не смей выпускать! – лязгнул Юрген.

Одно дело – какая-то ученица, но другое – чары, которые сама госпожа Кажимера могла вшить в своё перо.

– Что там? Если заклинание, способное причинить нам вред, то дважды подумай. – Он шагнул в сторону, закрывая собой Чарну. – Сделаешь нам плохо, улететь не успеешь. Это я тебе обещаю.

Глаза Ружены округлились.

– Да чтоб тебя… – пробормотала она. – Я понимаю, почему ваш двор зовут Диким. Ничего там нет. Это просто перо, показывающее путь. Моя госпожа узнала, что вы здесь, и она зовёт вас к себе в гости.

– В гости, – повторил Юрген.

– Вот и всё.

– Вот и всё? – Снова эхом. – Какого отношения ты ожидала, когда решила привести нас на чердак и запереть? Что я расплывусь от твоей топорной лести?

Он скривился от отвращения.

– Что нужно твоей госпоже?

– Вот она сама и расскажет. – Ружена сжала губы, протянула Юргену перо. То мягко качнулось, полетело к нему по воздуху…

Когда пальцы Юргена его коснулись, во все стороны брызнули ослепительные золотые искры.

Остальное Юрген почти не осмысливал. Рванул воздух из оконца: слюда лопнула, разлетелась кусками. По комнате завертелся призванный им вихрь. Юрген вытащил нож, перекувыркнулся из него, зарычал на Ружену псом.

– Ты бешеный, – закричала Ружена, закрываясь руками от осколков. – Там ничего нет, ты слышишь?! Никаких чар, кроме путеводных!

Вихрь шелестел на чердаке. Пыль взлетала клубами, и в них плясали искорки дотлевающих чар.

– Ну вот ты дура или нет? – сухо осведомилась Чарна. – К чему был этот маскарад? Если ты просто хотела поговорить с нами, подошла бы и позвала. Чего ты теперь удивляешься?

Она наклонилась, подобрала перо.

Юрген рыкнул последний раз, оборотился.

– Какие же вы странные, – выплюнула Ружена, чуть не плача.

– Мы? – удивилась Чарна, ещё укрытая пыльной пеленой. – Лучшие ученицы твоей госпожи заявились в лес Йовара ночью и принялись колдовать. Вы в своём Звенящем дворе все такие бесшабашные? Все верите, что пара ласковых фраз, и остальные будут смотреть вам в рот?

– Хватит. – Юрген качнул ладонями, приглушил вихрь. – Прости, если напугал. Но и ты поступила немудро.

Он с тоской глянул на перо и помолчал с мгновение.

– Как оно работает?

– Выпускаешь в воздух. Идёшь туда, куда показывает верхний край. – Ружена сглотнула, отбросила носком слюдяной осколок. Стряхнула с себя пыль.

– Хорошо. – Юрген откашлялся и запустил пальцы в волосы. – Какая глупость вышла…

Как бы госпожа Кажимера с них за напуганную ученицу шкуру не сняла.

– Передай своей госпоже, – Юрген медленно поклонился, – что мы польщены и принимаем её приглашение.

– Что? – Чарна обернулась. Она держала перо на расстоянии вытянутой руки. – Ты серьёзно? Зачем нам это?

– Затем, – проговорил Юрген тихо, – что нельзя отказываться, если тебя зовёт чародейка Драга Ложи. Это всё, что ты хотела услышать от нас, Ружена?

Она кивнула. Тряхнула серьгами, щёлкнула пальцами под их бренчание.

Дверь скрипнула и приоткрылась.

Весь чердак был укутан душной взвесью. Когда Юрген шагал, под его ногами хрустел сор. Он пропустил Чарну вперёд и вышел, не поворачиваясь к Ружене спиной – больше по привычке, чем из опасения.

– Ты же пошутил, да? – зашептала Чарна ему на ухо. – Мы не пойдём к Кажимере на самом деле?

Юрген невесело усмехнулся и пристукнул по перилам.

– О нет, – вздохнул. – Ещё как пойдём.

1. Чудовище

Беривой знал, каково это – когда тебя боятся.

Бывало, заявляешься в гости к боярину, провинившемуся перед господарем Нельгой. Проходишь во двор – молодой, весёлый, в щегольском красном кафтане. Кланяешься, улыбаешься белозубо. Ещё не кладёшь руку на сабельную рукоять и не свистишь товарищам, чтобы зажигали факелы, а боярин уже бледнеет, пятится. Говорит, что не замышлял ничего против господаря, ничего, и мысли не было… Иногда боярин падает на колени, умоляет, и слушать его приятно и сладко.

Или: едешь с друзьями с охоты. Все – распалённые, хмельные от бега и браги. Заезжаете гурьбой в случайную деревенскую избу (хоть случайность – дело спорное; выбираешь ту, что побогаче), а остальное уже за хозяевами. Если они умны, то слова лишнего не скажут, накроют стол и поднесут лучшее вино. В Стоегостском господарстве знают Беривоя и его друзей – кому они служат и что будет, если не дать им того, что просят. Господарево имя звучит громко, а хлыст его верных слуг бьёт больно, ой больно.

Хозяйская дочка подаёт чарку – цепляешь её руку и привлекаешь к себе, обхватываешь за бёдра. Девка ахает. Её отец розовеет, но сделать ничего не может. Ну а что ему дороже – честь дочки или головы домочадцев?.. Высоких гостей нужно уважить, а иначе разнесут избу по брёвнышкам.

Так когда же всё изменилось?

Беривою хорошо жилось при господаре. И дальше горя не знал бы, если бы не та сука из цветника главной стоегостской колдуньи – наложила на него чары, бестолочь. Из-за этого Беривой несколько недель ходил сам не свой, будто голова ему не принадлежала. Думал: ничего, оправлюсь; упрошу господаря поговорить со своей советницей-колдуньей, чтобы та держала своих девок в узде. Иначе Беривой размотает их кишки по мостовой – особенно достанется той рыжей дуре. Вроде молодая, а тетёха тетёхой, без слёз не взглянешь.

Но потом появился Ткач.

Так Беривой называл его в мыслях. Он не помнил, кто это был, мужчина или женщина, и перебирал разные слова: швея, портной, петельщик, пряха… В конце концов решил, что будет думать о нём как о Ткаче и для удобства – в мужском роде.

Сейчас Беривой не ответил бы, где познакомился с Ткачом и как тот заманил его в землянку. На задворках ума скреблось – кажется, Беривой был весел и пьян. Он сказал Ткачу нечто грубое, но что тот ответил?.. В остатках воспоминаний Беривоя он был таинственно тих. Может, не ответил ничего. Или проговорил насмешливо – ну что же ты бранишься, господин дружинник?

А дальше – темнота, и в этой тьме – медовые островки воспоминаний. Тесная землянка и свечи, золотящие стену. Пот, катящийся по лицу Беривоя. Запах дыма и шерсти. Вместо Ткача – тень, нависающая над столом; точно кусок памяти затемнили.

Боли не было, только усталость и странное тепло. Беривой то проваливался в тяжёлый сон, то вновь просыпался беспомощным, распластанным на столе. Он понимал, что Ткач перешивал его тело, но не мог даже закричать.

Вместо ниток клубился чёрный дым – это было колдовство. До этого Беривой не встречал колдовства, кроме того, что было у главной стоегостской колдуньи или деревенских знахарей, шепчущих заговоры на удачу. Чары Ткача были иного толка – телесные, сажево-чёрные. Волчья луна над лачугой, кровь и гарь…

Ткач орудовал ножами и иглами. Те ножи, которые видел Беривой, были маленькими и узкими – посмеялся бы, если бы не лежал, прикованный волшбой. Это не ножи воина, такими не пропорешь живот одним ударом. Но больше всего у Ткача было игл.

Наверное, следовало его прозвать Вышивальщиком, но Беривой не стал спорить сам с собой. Иглы парили над ним, ныряли в облако чар и поднимались, как юркие кораблики. Проползали под кожей, тянули за собой туманную чёрную нить. Беривой, уже пляшущий на границе между тьмой и явью, чувствовал эти иглы, но знал, что у Ткача была ещё одна – самая дорогая, серебряная. Та, которую он берёг. Та, которой он не шил.

Став воплощением чар Ткача, Беривой чувствовал и эту иглу, но не понимал, где она спрятана. Он страшно хотел её отыскать, и когда осознал почему, то выскользнул из оцепенения, взъерепенился. Дёрнулся так, что чуть не напоролся на нож Ткача, которым тот чертил линию на его руке.

Ему нужно найти иглу и сломать. Да, да, найти и сломать: Беривой знал, что тогда всё закончится, Ткача не станет. Он понял это нутром, сердцем, звериным чутьём. Испытал боль и жажду от того, как ему захотелось сжать в пальцах иглу, переломить напополам, – но тут же обмяк, и его снова отбросило в душную круговерть.

Когда Беривой очнулся в следующий раз, Ткач сидел рядом и отдыхал. Мысли Беривоя запутались, желания притупились – но он снова рванулся что было сил. Тут же понял, что привязан, и уже не чарами, а обыкновенными верёвками.

Ему померещилось, что вместо правой руки у него была чёрная звериная лапа. Беривой задохнулся от ужаса, простонал.

– Что, – спросил Ткач устало, – больно?

Не поднимаясь, он вытянул руку и положил влажную тряпицу Беривою на лоб. Обтёр ему лицо.

Беривой облизал сухие губы. Ткач заметил это, поднёс к его рту плашку с водой, но попить не дал. Сказал только:

– Пока нельзя.

И просто смочил его губы пальцем.

Беривой не мог собрать мысли воедино, но с удивлением понял, что может говорить. Выдавил:

– Зачем?

Ткач промолчал. Беривой почувствовал, что плачет – по щекам покатились горячие слёзы.

– Это месть, да?

Ткач откинулся на стул.

– А тебе есть в чём каяться?

Есть.

Громоподобный смех. Ржание коней. Хлыст, бьющий прямо по подвернувшейся спине.

В угодьях боярина-крамольника – резня. Колокола бьют набатом, сараи и дома вспыхивают, как лучинки…

– Я, – выдохнул Беривой, – убивал людей.

Ну а кто не убивал? Работа у него такая. Может, где и следовало быть помягче, но что с них взять, с крестьян?

– Ты ведь не сожалел об этом перед тем, как попал ко мне на стол, – заметил Ткач.

Беривой попытался сесть, но сумел только приподнять голову.

– Я убил того, кто тебе дорог? – догадался он. – Или кого-то обидел?

Может, какую-нибудь девку – обычно они с Беривоем сговорчивы, но порой… Всякое бывало. Неужели у одной из них сыскался защитник?

Ткач помедлил. Как показалось Беривою, он сам отпил из чарки и задумчиво оправил закатанный рукав.

– Месть – это хорошо, – произнёс он наконец. – Это я люблю. Но мщу не тебе.

Беривой оторопел.

– Как – не мне?

– Да вот так, – объяснил Ткач, поудобнее устраиваясь на стуле. – Лес рубят – щепки летят. Что, непривычно быть щепкой?

Беривою? Тому, кто силой брал то, что хотел, и никому, кроме своего господаря, не кланялся?

– Мне приятно, что и ты оказался с гнильцой, – признался Ткач. – Конечно, я тоже не образец благонравия, но всё же… Ты и тебе подобные – будет вам наука на будущее. Прежде чем лютовать, подумаете, а не прилетит ли в ответ.

Растерянность Беривоя сменилась яростью.

– Ты, смердово отродье, – зашипел он, дёргаясь в верёвках. – Ты что со мной делаешь?

И откуда только голос прорезался?

– Что ты себе позволяешь?! – зарычал Беривой. – Ты знаешь, кто я? Знаешь, что с тобой сделает мой господарь?

Ткач покачал головой.

– Ух ты. Твой господарь. – Он доверительно наклонился к Беривою. – Да я этой ворожбой таких врагов наживу, что твоему господарю и не снилось.

Беривой выгнулся, заскулил. Различил краем глаза, как согнулась волчья лапа – не может же это быть его рука, не может…

Его затошнило. Голову будто окатило кипятком – пришлось затихнуть.

– Чего ты хочешь? – спросил он хрипло. – Денег? Расколдуй меня, и будешь купаться в золоте.

Ткач поднялся.

– Забавный ты человек, – сказал он. – Но мы ещё не закончили. Какой уж тут расколдовывать…

– Много денег, – повторил Беривой жарко. – Или власти хочешь? Я помогу тебе свергнуть Кажимеру.

– Ты-то? – удивился Ткач, заново раскладывая инструменты.

– Разве не каждый колдун хочет занять её место? – продолжал Беривой шёпотом. – Прославиться, давать советы господарю… Я сделаю всё, что ты попросишь. Слышишь? Всё сделаю. Только перестань меня мучить. Пожалуйста, перестань…

Ткач положил ладони на виски Беривоя. Мир вокруг потемнел.

– Что ты со мной делаешь? – повторял Беривой сбивчиво, давясь рыданиями. – Чего ты хочешь? Отпусти меня, и я больше никогда тебя не потревожу.

– Так не получится, – объяснил Ткач мягко. – Чудовища и их создатели связаны. Конечно, я отпущу тебя, но буду за тебя в ответе.

– Я ничего не скажу господарю, – бормотал Беривой, не слушая его. – Ничего не скажу, только прекрати…

Туман застелил ему глаза, и Беривой потерял сознание.

Глава VI. Охотники на ведьм

Ольжана осторожно вышла в коридор. Дышала она через раз – от ужаса; оглянулась, сделала несколько шагов. Вокруг ни души, только снизу доносились звуки просыпающегося постоялого двора.

Она проглотила ком в горле, поплотнее закуталась в наброшенный на плечи платок. Дверь в комнату Лале была приоткрыта – Ольжана постучалась, заглянула внутрь. Лале, уже полностью одетый – строгий и чёрный, – стоял у стола и перебирал бумаги и книги. Когда только всё успел притащить?..

– Да? – Он поднял глаза. – Длани, что с вами?

Наверное, лицо у неё было говорящее. Ольжана облизнула губы.

– Дбррое утро. – Она глубоко вздохнула. Язык едва слушался. – Вы ничего не слышали?

Лале отложил бумагу.

– Что именно?

– Рык, – сказала Ольжана севшим голосом. – Я проснулась от рыка. Может, мне это показалось или приснилось, я не знаю. – Она неуверенно потопталась у входа. – Так-то непохоже, чтобы сюда заявилось чудовище.

Лицо Лале смягчилось.

– Никто не рычал, госпожа Ольжана. Проходите.

Он отодвинулся, предложил ей сесть у стола. Ольжана не отказалась – согнулась, запустила пальцы в кудри и с силой их сжала.

– Я дура, – призналась она глухо, – но мне страшно.

Она приподняла голову.

– Я так больше не могу.

Лале ничем не провинился, чтобы выслушивать её с утра пораньше, но Ольжана поняла, что умрёт, если не выговорится.

– Я ничего не знаю про чудовище и не понимаю, что мне делать. Да, госпожа Кажимера предположила, какого толка эта тварь, и будто задала мне правила игры. Не останавливаться на одном месте, прятаться по ночам… – Ольжана ущипнула себя за руку. – Госпожа Кажимера – умнейшая колдунья, она много знает про чары и рукотворных чудовищ. Но… Самое важное не знает никто, понимаете? Что делать с чудищем и как обезопасить тех, кто встречается ему на пути.

Она прикусила губу.

– Да и вообще вся это беготня… Сомнительное дело. Может, мне стоило сесть на корабль и уплыть за море. Вдруг чудовище бросилось бы следом? Утонуло бы, и всё. – Ольжана скривилась. – Но я поступаю так, как сказала госпожа Кажимера.

Лале спокойно её слушал, раскладывая книги на столе.

– Я понимаю, у неё нет причины действительно заботиться обо мне, но как же жители Вольных господарств? Её больше занимает, кто начал эту историю, а не то, как её закончить. Её не беспокоит чудовище, если оно не под Стоегостом. Пускай себе бегает, а когда будет нужно, я приведу его к Драга Ложе – разбираться, чьи же чары его сотворили.

Ольжана поправила платок, прикрыла им грудь. Продолжила, захлёбываясь словами:

– Но колдуны Драга Ложи согласятся собраться лет через сто… А ещё, знаете, ведь у госпожи Кажимеры есть чудесные кони. Их тяжело заклясть, но если совладать с ними, за один шаг они пройдут десятки вёрст.

– Моя лошадка так не умеет, – заметил Лале.

– …Но мне не дали этих коней. Ещё бы: я не настолько сильна, чтобы с ними справиться, и не так важна, чтобы меня сопровождала опытная ученица госпожи Кажимеры. Поэтому, Лале, всё выглядит так, будто мы с вами на отшибе этой жизни. И наша задача – тянуть время и гонять чудище туда-сюда, пока чародеи Драга Ложи не соизволят придумать, что с ним делать.

– Да. – Лале пожал плечами. – Всё так и есть.

Ольжана скрестила руки на груди.

– Вас это не злит?

– О нет. – Он слегка улыбнулся. – Я давно к этому привык. Наши маленькие жизни не занимают больших людей, и уж поверьте, везде всё одинаково. И в Стоегосте, и в лагерях под Кел-Гразифом.

– Это несправедливо, – сказала Ольжана обиженно. – Ваши Длани создали людей равными.

Улыбка Лале стала снисходительнее и мягче.

– Мир, созданный Дланями, – безупречный механизм, который сломался, не успев начать работу.

Ольжана нахмурилась, отвлечённо на него посмотрела. Нос Лале опух и теперь казался чуть скошенным, на горбинке синел кровоподтёк. Ольжана вздохнула:

– Наверное, вам всё же его сломали.

Лале приподнял брови.

– Простите?

– Нос, – объяснила Ольжана. – Сломали, наверное. Очень жалко.

– Да как-то не очень… – пробормотал Лале. – Если поедем через Тачерату, попрошу пана Авро его подправить.

Ольжана оживилась.

– Мы поедем через Тачерату?

– Ну а почему бы и нет, всё равно едем на запад. Вы учитесь у чародейки Драга Ложи и можете попросить приют во Дворе Лиц.

– Ух ты. – Ольжана взволнованно пригладила волосы. – Это… здорово. Я даже не надеялась там побывать.

Лале принялся сворачивать карту в трубочку. Усмехнулся.

– Вы так быстро меняете темы для разговора.

– Боюсь увязнуть в дурных мыслях. Ну и трещотка я, что поделать. – Она стрельнула взглядом в бумаги и книги. Увидела на одной странице жабообразное чудовище, похолодела. – Это что такое?

– Это для вас. Это, – Лале вытащил книгу, на которую она указала, – и не только. Вы ведь жаловались, что не считаете себя смышлёной в колдовстве, а мои братья написали о нём много умного. Но то, что вам приглянулось, не принадлежит перу башильера.

Он передал ей книгу с рисунками. Ольжана обняла её, как ребёнка, положила на колени. Стала перелистывать страницы, выискивая гравюры с чудищами: большие и маленькие, укрытые панцирем или перьями… Язык был ей незнаком. Буквы – из точек и плавных линий – извивались как змеи.

– Это иофатский?

– Нет, это хал-азарская вязь. Аль Рази, «Книга песков». О чудовищах, обитающих в пустынях Хал-Азара. Про то, как избежать с ними встречи… и как бороться, если встреча неминуема. Конечно, вашей Сущности там и близко нет, но… Может, вам будет полезно.

Ольжана смотрела на пару – мужчину и женщину – с чешуйчатыми хвостами вместо ног.

– Моим братьям книга оказалась нужна, – добавил Лале весело. – Поэтому мне даже не приходилось её прятать. Ещё вот, глядите.

Он выудил другую книгу, распахнул на первой странице и указал на красные строгие буквы – должно быть, на этот раз иофатские.

– Не узнаете фразу?

Ага, десять раз.

Ольжана насупилась.

– Вы или издеваетесь надо мной, или думаете обо мне слишком хорошо. Но скорее всего, издеваетесь. – Посмотрела с укором. – Я на родном языке чуть ли не по слогам читаю, зачем мне ваши умные книжки? Только если картинками любоваться.

Она перевернула страницу и принялась нарочито внимательно рассматривать существо с телом льва и женской головой.

– Вы обиделись, – поразился Лале. Он пододвинул себе стул, сел рядом. – И в мыслях не было издеваться. У меня есть книги и на господарском, а эти – эти я могу вам перевести.

Ольжана помолчала. Она разглядела у женщины-львицы орлиные крылья на спине.

– А фраза… Я думал, она вам примелькалась, трактат известный… Брата Бертло из Вертоскьо, если это имя что-то вам говорит…

Тайные Люди, дайте сил.

– Лале, – сказала она кисло, – я понимаю, что вы человек образованный и у вас в кибитке тажин и специи, но первую половину своей жизни я прожила в деревне, а вторую – в лесу. Вы уж поосторожнее со своими занимательными вещами. Что с меня взять, глупой девки.

Она уже пожалела, что пришла к нему разговаривать. Ольжана охотно всем восхищалась, но сейчас даже она подумала – довольно.

– Да и вообще, – обронила она. – Кто надеется узнать о колдовстве из трактатов башильеров?

Она закрыла книгу, осторожно положила её на стол. Поднялась.

– Я вас заболтала, – сказала она сухо. – Извините. Мне следует пойти и собрать вещи, а то так до обеда здесь просидим.

– Госпожа Ольжана… – Лале смотрел на неё снизу вверх. – Моя вина. Я забываюсь, но и в мыслях не было вас обижать.

– Вы меня не обидели.

– Во всяком случае, расстроил. Не убегайте. Я договорю – это не займёт много времени.

Ольжана дёрнула плечом, обхватила себя за локти.

– Да я всегда вас слушаю.

Лале вздохнул, задумчиво провёл ладонью по голове.

– Если вам кажется, что я хвалюсь, то лишь потому, что мне больше нечем впечатлять собеседников. Но вас я не впечатлять хочу. – («А что так? – подумала Ольжана».) – Я уверен, что вам это будет полезно и важно.

Он чуть подался вперёд, положил палец на красные иофатские буквы.

– Прета адерер эт. – Палец скользнул по строчке. – «У колдовства есть цена». Наверняка слышали что-то похожее.

Ольжана мельком глянула на распахнутую книгу. Отозвалась неохотно:

– Да, так говорил Йовар.

– А за сотню лет до него об этом написал брат Бертло из Вертоскьо. Не первый и не единственный трактат о природе чародейства, но самый знаковый. Нельзя сражаться с тем, чего не знаешь, а наш орден был придуман для борьбы с ересью и колдовством.

Лале выпрямился, серьёзно на неё посмотрел.

– Прета адерер эт. Чем больше жертвуешь, тем больше получаешь. Непреложный закон чародеев, который вывел и облачил в слова один из первых башильеров. Вам не кажется, что это потрясающе? Многие башильеры положили жизнь на изучение материй, которые считаются противными Дланям, потому что нарушают естественный ход вещей.

Ольжане показалось, что её голова сейчас взорвётся.

– Ну, – протянула она с сомнением, – наверное, потрясающе.

– Сядьте, – попросил Лале. – Я объясню вам, почему хочу, чтобы вы взялись за книги именно сейчас. Потом можете послать меня ко всем языческим бесам, но мысль я закончу.

Ольжана неуверенно опустилась на стул.

– Я знаю о чародеях столько, сколько полагается башильеру. То есть – достаточно; знаю, что за сильными колдунами нередко тянется шлейф горестей. Брат Бертло первый высказал мысль: колдунами не рождаются, а становятся. Чем значительней жертва, которую они приносят своему мастерству, тем больше их сила.

– А предрасположенность? – удивилась Ольжана. – Дар? Их никто не отменял.

– Дар нельзя пощупать. – Лале дёрнул уголком рта. – Неизвестно, есть он или нет. Но великие колдуны велики не потому, что родились необыкновенными. Они сами себя такими сделали. Через горы книг, десятилетия упражнений и отказ от всего во имя колдовства.

Ольжана чуть не ляпнула: «Ну и?..»

– Брат Бертло спрашивал: «Что есть колдовство без хорошей жертвы?» И он не про коров, зарезанных на капищах. – Лале развёл руками. – Стать отшельником и постигать чародейство – это добровольная жертва. А недобровольная… скажем, занять место брата у лесного колдуна. Понимаете?

Ольжана решительно ничего не понимала.

– Вы, хотели того или нет, отказались от прошлой жизни. Принесли свою жертву. Значит, учёба должна была даваться вам легче.

Ольжана расхохоталась.

– Да что вы. Вот она, ваша башильерская теория… Ничего общего с настоящей жизнью. – Она наклонилась. – Мне было очень тяжело.

Лале потёр переносицу.

– Я думал об этом. Вероятно, тогда вы упустили момент. Больше думали о доме, чем о чародействе, и не воспользовались тем, чем могли бы. Но сейчас-то…

– Что сейчас? – буркнула Ольжана. – Лале, мне кажется, вы говорите что-то не то. Давайте уже поедем.

Но Лале не дал себя перебить:

– Сейчас вы оторваны от чародейских дворов и той жизни, к которой привыкли. Обратите свои беды на пользу своему искусству.

– Ну вы и загнули. – Ольжана поднялась. – Может, сейчас и благодатное время для учёбы, но вряд ли я найду стоящее в книгах для охотников на ведьм.

Ей не понравился наставительный тон Лале – захотелось тут же закончить разговор.

– Найдёте, – проговорил Лале серьёзно, тоже вставая. – А я вам помогу. Длани, Ольжана, должно же выйти что-то полезное из этого путешествия.

Он впервые не добавил услужливое «госпожа» к её имени, и Ольжана ощутила себя неразумной ученицей.

Она закрыла глаза. Медленно восстановила дыхание.

– Слушайте. – Она строго посмотрела на Лале. – Не знаю, зачем вам это. Может, вы правда хотите помочь, – («Или поумничать, одно другому не мешает»), – но я правда плакалась и называла себя слабой, необразованной колдуньей. Наверное, на безрыбье сойдут и ваши башильерские книги. Однако.

Она стиснула зубы.

– Прежде чем вы возьмётесь мне что-то объяснять… – Ольжана поправила платок на плечах. – Я больше не позволю, чтобы на меня кричали. И меня нельзя оскорблять, даже если я не понимаю вещи, которые кажутся вам крайне простыми. Ну и последнее: я не обидчива, но с трудом терплю, когда на меня смотрят свысока.

Лале помолчал, сложил книги в стопку. Заметил:

– Похоже, ваш прежний учитель был не очень-то сдержан.

– Не то слово.

Она смотрела, как Лале обстоятельно собирал вещи на столе, – и вдруг ей стало совестно.

– Извините, – вырвалось у неё. – Я удивлена, но спасибо за то, что хотите помочь. Обжёгшись на молоке, дуешь на воду. Йовар был суров, госпожа Кажимера – строга и справедлива, но оба знали, что чародейка из меня… мягко скажем, не великая.

Лале заверил её, что всё в порядке; одно её слово – и он больше к ней с книгами на пушечный выстрел не подойдёт. Ольжана пробубнила что-то в ответ и отправилась собирать свои пожитки. Сборы не заняли много времени: она умылась водой, оставшейся в кувшине с вечера, привела в порядок одежду и повязала любимый ало-жёлтый платок. Смахнула в сак огарки свечей и поспешила уйти.

Корчма внизу была маленькой и тесной, с белёными стенами. Ольжану уже подташнивало от всевозможных таверн и харчевен, но выбор у них с Лале был небольшой – либо здесь, либо под открытым небом. Ольжана решила, что им лучше позавтракать тут – как бы ей ни хотелось проводить всё время в дороге, она понимала, что это невозможно. Так она загонит и себя, и Лале, а ему приходилось тяжелее, чем ей, – Ольжана хотя бы кибиткой не правила.

Может, подумала она, Лале дал ей башильерские книги, чтобы развлечься?.. Вдруг он отдыхает душой, когда учит кого-то. Не будет же Ольжана лишать его мелких радостей.

Она заплатила за завтрак и устроилась ждать Лале, ушедшего проверять кибитку. Из всех возможных мест выбрала то, что у стены, где – бурая на белом – была прибита трофейная медвежья голова. Лале это не пропустил: появившись, окинул стену удивлённым взглядом.

– Вы нарочно тут сели?

Ольжана пожала плечами.

– Не знаю. – Зачерпнула кашу. – Просто захотела.

Лале опустился напротив, с рассеянной улыбкой поправил ворот. Потянулся за едой.

Они немного обсудили дорогу на день, прежде чем Лале снова глянул на чучело за спиной Ольжаны.

– Место выбрали вы, а любуюсь я.

– Ну, – Ольжана сосредоточенно размазывала масло по хлебу, – можете представить, что вы – госпожа Кажимера. Думаю, она хочет повесить в Птичьем тереме такую же голову.

Лале поперхнулся.

– Шутка, – мрачно изрекла Ольжана. Она не поняла, смеялся ли Лале или же, наоборот, чувствовал себя неловко. – Любите медведей?

– Не очень, – ответил он. – А у вас на прошлого учителя острый зуб?

Ольжана дёрнула подбородком.

– Острый или нет, я пойму позже. Когда Драга Ложа выяснит, есть ли на нём вина.

Она отложила нож и осмотрела зал корчмы. Утренние посетители были заняты своими делами, но на Лале косились – ещё бы; мало того что в одеянии черноризца, так ещё и с женщиной. Наверное, подумала Ольжана, не стоит говорить слова «Драга Ложа» и «колдуны».

– А если… – Лале проследил за её взглядом, понизил голос. Видно, тоже решил говорить осторожнее. – Если даже его вины нет… Вы ведь неспроста от него сбежали.

Ольжана уткнулась в тарелку с кашей.

– Наша наука не самая лёгкая.

– Догадываюсь.

– А Йовар – не самый ласковый учитель. Я ведь вам уже рассказывала. Будь я посильнее и постарательнее, может, всё вышло бы по-другому. – Ольжана продолжила, не поднимая глаз: – Первые три года я надеялась, что Йовар разочаруется настолько, что отправит меня домой. Он это понял и однажды разозлился просто жуть. Спросил, мол, что, до сих пор хочу обратно? А кому я там нужна? Я ведь у него три года провела. Вернусь – вся деревня будет считать, что порченая.

Губы чуть задрожали. Чтобы остановить это, Ольжана усмехнулась.

– Потом сказал: «Ну, ничего. Мылен и весёлых домов в Вольных господарствах много, без работы не останешься».

Лицо Лале стало нечитаемым, каменным.

– Вот такие вот дела, – подытожила Ольжана. – С тех пор я начала бояться, что меня прогонят, и вскоре даже обратилась с перепугу. Чего вы замерли? Ешьте.

Лале не шелохнулся.

– Он обижал вас?

Ольжана задумалась.

– Ну… Оскорблял, пугал, отправлял с издевательскими поручениями, загонял в ветхую часовню, которую непонятно кто в его лесу выстроил…

Она поймала взгляд Лале – слишком уж напряжённый.

– Ах, в этом смысле… Нет, и пальцем не трогал. Он никого не насиловал и не бил. Ну хотя как – не бил. Часто крушил то, что рядом. Взрослым парням иногда и подзатыльники доставались.

Лале кивнул, немного расслабился. Продолжил есть.

– Считается, что сейчас Йовар куда спокойнее, чем был раньше. – Ольжана облизнула губы. – Помните, я рассказывала про Чеслава? Он умер задолго до моего прихода, но, кажется, я никогда не забывала: был когда-то ученик, от которого Йовар и мокрого места не оставил. – Она поёжилась. – Жалко его, конечно. А ещё жальче Юргена – по всей видимости, Чеслава он очень любил. Эта смерть здорово его поломала.

Ольжана не была уверена, что Лале помнит, кто из учеников Йовара – Чеслав, а кто – Юрген, и, наверное, ему было не слишком радостно это выслушивать. Но, в конце концов, она же выслушивала про братьев-башильеров.

– Может, – предположила она, отряхивая пальцы от хлебных крошек, – история Чеслава очень подходит под вашу, как её… Прету-грету-шмету.

– Прета адерер эт. – Лале повторил по слогам.

– Да, именно. Странный мальчик, но несчастный. Юрген рассказывал, что его мать сошла с ума – будто у неё была склонность к… э-э, нашему ремеслу, которую отрицает ваш брат на «Бэ»…

– Бертло, – холодно подсказал Лале. – Он не отрицает, но считает, что это недоказательно, поэтому не имеет смысла.

И это она ещё даже не углублялась в его трактаты!

– В общем, – Ольжана сделала жест рукой, – мать Чеслава хотела учиться, но учителей не нашла. Пыталась сама, но не получилось. Повредилась умом, умерла молодой. Чеслав родным оказался не нужен, потом случилась какая-то тёмная история, и его прогнали из деревни. Прям по вашей книжке – хлебнул горя, пришёл к Йовару и стал молодцом. Так ведь может быть?

– Может. – Лале сдержанно кивнул. – Те мои братья, что занимаются отловом колдунов, обращают пристальное внимание на таких детей.

– Отловом. – Ольжана криво усмехнулась. – Некрасивое слово.

– Какое есть. – Лале огляделся, оправил башильерский знак на шнурке. – Пожалуй, нам пора.

Ольжана равнодушно качнула головой. В дорогу так в дорогу, завтрак она всё равно закончила.

– Вас беспокоит, что на нас смотрят? – предположила она, вставая. Перевела взгляд с юркого подавальщика на тихих пьяниц, шебуршащих в углу. – Могли бы сменить облачение черноризца на обыкновенную одежду, сошли бы за моего мужа.

– Заманчивое предложение, но нет. – Лале тоже поднялся. – Это давно как вторая кожа. И думаю, в подряснике всё же безопаснее. Особенно – с железным знаком на груди.

Железный знак не защитил Лале от сломанного носа, но помог поверить в его ложь тогда, на большаке. Ольжана пожала плечами. Прикрыла лицо от яркого света, бьющего в окошко корчмы.

Новый день, новый день.

* * *

– …Маниты – общее название для всех, кто исповедует веру в Длани и их Перстов. Да, правильно говорить «маниты», а не «рукопоклонники», как любят в Вольных господарствах. Клирики – маниты-священнослужители разного ранга, не буду вдаваться в подробности; над всеми ими главенствует иерофант, главное духовное лицо манитов. Я сказал «ими»? Что с меня взять, я башильер. Наш орден – это королевство в королевстве. Конечно, мы все обязаны подчиняться иерофанту, но особый вес для нас имеет слово великого гроссмейстера Гильбэ, главы ордена. Поэтому, если мнения гроссмейстера и иерофанта не сходятся… Беда.

– Угу. – Ольжана смотрела, как птицы кружили вокруг церковного шпиля. – Очень увлекательно, продолжайте.

Они с Лале стояли на пешеходном мосту. Ольжана ела пирожок с повидлом и, слушая вполуха, любовалась открывшимся видом – речкой, улочкой напротив и, конечно, церковью. Ей было любопытно, почему на северо-востоке Вольных господарств – в борожских и стоегостских землях – церкви строили с округлыми куполами. А здесь, в небольшом мазарьском городке, – уже на западный манер: вытянутые, заострённые.

Долго думала, спрашивать ли у Лале. В конце концов решила: не стоит. Как начнёт объяснять, так потом не заткнёшь, – да и какая, в сущности, разница? Строят и строят. Нравится, наверное, западным господарствам посматривать на Иофат.

День клонился к вечеру. Солнце – медово-охряное – золотило колокольню, башню с часами и хорошенькие домики. Ольжана облокачивалась о перила и смотрела на зелёную речку, с наслаждением слушая, как шумели разбитые на мосту лавочки. Ольжану успокаивал мирный гул человеческой жизни. Всё же хорошо, что они с Лале остановились в этом городке, а не поехали дальше до темноты. Они оставили кибитку на постоялом дворе и вышли посмотреть, чем живут местные, – Ольжана даже не догадывалась, что ей так не хватало обычных прогулок.

Она развернулась, прислонилась к перилам спиной. Отряхнув руки, принялась рассматривать шатры и прилавки: Ольжана уже успела немного поболтать с торговками и поизучать их товары – простые и пёстрые, съедобные и не только; это занимало её больше, чем разговоры Лале об устройстве ордена. Но из вежливости она задавала вопросы. На этот раз мимоходом спросила, что за прецепторию он упомянул, когда надеялся отвадить тех ублюдков с большака.

– …В горах Кубретского господарства много тихих монастырей, – рассказывал Лале. – Монахи спокойно уживаются рядом с Горестным двором – дороги там крутые, путь долгий, так что это соседство необременительно. Вот и мой орден…

Раздался возглас – будто звали кого-то. Лале запнулся.

Ольжана любовалась тем, как над текстильной лавкой колыхались флажки, и не сразу сообразила, что Лале замолчал. Она повернулась к нему.

– Что случилось?

Лале, близоруко сощурившись, вглядывался в людей на мосту. Потом сказал фразу на неизвестном Ольжане языке – наверное, ругательство.

– Ведите себя спокойно, – произнёс он. – Вы – моя двоюродная племянница, ну вы помните. Что бы ни случилось, не бойтесь. Он не причинит вам вреда.

И Лале приветственно махнул рукой.

Ольжана забеспокоилась. Попыталась разобраться, кого он увидел, но не успела – в её поле зрения ворвался мужчина в чёрном одеянии. Вынырнул из-за молодой парочки, оказался прямо перед ними.

– Ф’рате Лаза’р![1] – просиял он, хлопая Лале по плечу. И продолжил нести звонкую тарабарщину.

Мужчина был молод – на взгляд Ольжаны, лет двадцати восьми; крепкий, коренастый и светло-рыжий. Правда, волосы у него были сильно подстрижены – куда короче, чем у Лале. Лицо было крупное и красивое, с ровным прямым носом и серыми глазами.

Одеяние его очень напоминало подрясник Лале. И на груди висел башильерский знак.

Ольжана сглотнула.

Мужчина улыбнулся, кивнул в её сторону.

– Сеньо’ра не иофатка? – уточнил он с ощутимым иноземным произношением. «Р» у него был мягкий, мурлычуще-картавый.

Ольжана потерялась и чуть не захохотала от напряжения – называть её сеньорой было даже нелепее, чем госпожой.

– Нет, – ответил Лале. – Ольжана из этих краёв.

– О-о, – протянул башильер весело. – Понимаю! Удивлён и ‘рад видеть тебя с женщиной, б’рат Лаза’р.

Лале принялся рассказывать историю про их родство, но башильер заулыбался пуще прежнего и замахал руками.

– Б’рат Б’риан, – представился он. – Сеньо’ра знает иофатский? Нет? Не ст’рашно. Я буду гово’рить на её языке.

– Мой товарищ из ордена, – объяснил Лале, пытаясь скрыть неловкость. – Мы не встречались лет…

– Посадил всё з’рение за книжками, ха? Так пытался меня ’разглядеть!.. – Бриан чуть наклонился к Ольжане. – Мои глаза видят ясно, потому что любят смот’реть на молодых женщин, а не на ста’рые бумаги.

Это прозвучало не скабрёзно, а насмешливо-мягко, но Ольжана всё равно была в замешательстве.

– Кажется, напугал твою сеньо’ру, Лаза’р. – Бриан покачал головой. – Что же, я такой ст’рашный?.. – Он почесал шею и сделал вид, что задумался. – Ха! Не бойтесь. Я не осуждаю своих б’ратьев за… как сказать…

Ища слова, он погладил гладко выбритый подбородок – и Ольжана заметила, что на его пальцах не было перстня.

– …за в’ремя, кото’рое они п’роводят в компании сеньо’р.

– Она моя двоюродная племянница, – напомнил Лале, но Бриан отмахнулся, подмигнул. Что-то быстро сказал по-иофатски.

Ольжана вздохнула и расправила плечи. Молчать дальше казалось неприличным.

– Вы хорошо говорите на господарском, – похвалила она.

– Сеньо’ра слишком доб’ра. – Когда Бриан улыбался, на его щеках появлялись ямочки: так он напоминал большого ребёнка. – Я давно учу ваш язык, но не скажу, что мне легко. Сейчас я служу здесь… С б’ратом Амо’ри, Лаза’р, он здесь на п’равах…

Рассказать о сане башильера ему оказалось слишком сложно – Бриан, будто извиняясь, развёл руками и объяснил Лале на иофатском.

– А я ему помогаю, – добавил радостно. – Веду дела, ’разбираю… как же… тяжбы?

– Вам тут нравится? – спросила Ольжана.

Бриан гоготнул.

– Нет. Мне н’равится в Иофате. Но это лучше, чем Хал-Аза’р.

– Брат Бриан жил в Хал-Азаре года два, – пояснил Лале.

– Два года и семь месяцев, – изрёк Бриан мрачно. – П’роклятая ст’рана! Там ужасно жа’рко, сеньо’ра, но это ещё не всё. Везде – сплошной песок и хал-аза’рские голово’резы. Они только и думают, как бы ’распороть монашеское б’рюшко.

Лале выразительно приподнял брови, но ничего не сказал.

– А ещё кожа лопается на солнце и сползает лоскутами… Фу! – Бриан переключился точно по щелчку пальцев. – Что ты тут делаешь, Лаза’р? Во имя Иоветы – любимейшей из Пе’рстов, – как мы давно не виделись!

Пока они разговаривали, Ольжана с тоской глянула на речку. Потёрла виски пальцами – от переживания и мурлычущей трескотни Бриана у неё разболелась голова. Бриан жестикулировал, перескакивал с иофатского на господарский и обратно; Лале отвечал ему приветливо, но сдержанно.

– Погоди. – Бриан взял Лале за плечи, развернул. – Что с твоим носом? Ты под’рался?

– Я?

– Ну не я же! Хотя я и не п’рочь, ха! – Бриан отвлёкся, сделал кому-то размашистый жест рукой. – Ф’рате Амо’ри! Монсеньо’р! Он же меня поте’рял… Я должен был ве’рнуться, но увидел тебя, заболтался…

Лале обеспокоенно глянул на Ольжану.

– Брат Амори здесь?

– Ну я же сказал тебе, что мы ’работаем вместе…

– Не зови его.

– Уже позвал. – Бриан простодушно пожал плечами. – Да что ты как мальчишка, он ничего тебе не скажет. – Лёгкий полупоклон в сторону Ольжаны. – Меня же те’рпит несколько месяцев… с тех по’р, как б’рат Гильбе’рт отп’равил меня в маза’рьские земли, чтобы… ’разбирать случаи е’реси и колдовства…

Лале сказал про Бриана: «Он вас не тронет» – но вот про другого башильера разговора не было.

– Пожалуй, я пойду. – Ольжана вытерла взмокшие ладони о юбку. – Дело к ночи, да и мешать вам не хочу. Ты… – Она посмотрела на Лале и поняла, что не знает, как ей правильно называть его при Бриане. Лазар – это его имя при рождении или то, что дали в ордене? – Ну… Найдёшь меня на дворе, в общем.

– Сеньо’ра, – охнул Бриан. – Нет-нет, вам не нужно уходить!

Глаза Ольжаны забегали по людям на мосту, но от страха все прохожие казались ей одинаковыми.

– Мы ми’рные, вас не обидим. – Бриан сделал к ней шаг, и она попятилась. – Куда вы пойдёте? Одна? А если что-то случится?..

И всё же брата Амори Ольжана разглядела ещё до того, как он подошёл, – худой человек в чёрном, лет пятидесяти на вид. Сердце её рухнуло в пятки.

– Монсеньо’р! – позвал Бриан весело, чередуя чужие слова с родными. – Смотрите… я вст’ретил…

Брат Амори выглядел так, как Ольжана всегда представляла себе башильеров. Крючковатый нос, усталые, но внимательные глаза. Тёмные волосы с залысинами надо лбом. Он был безбород, как и Бриан, а на его шее, помимо башильерского меча, висела ещё и тонкая цепь из чёрного железа.

– Брат Лазар. – Амори улыбнулся Лале сухими губами. – Рад встрече.

Его произношение было жёстче и точнее, чем у Бриана. Амори посмотрел на Ольжану, и у той чуть дыхание не перехватило.

– Это?..

– Моя двоюродная племянница, Ольжана, – объяснил Лале. Он был вежлив и спокоен: радостно улыбнулся, слегка поклонился. Но мельком оттянул ворот пальцем, и по этому крохотному движению Ольжане почудилось, что дело плохо. – Я помогаю ей добраться к сестре в Тачерату.

– Не знал, что у тебя тут столько ’родственников, – хохотнул Бриан.

Амори кивнул с мягкой улыбкой.

– Чудно. – И отвел взгляд от Ольжаны. – Как твоя жизнь, Лазар?

Он – очевидно, тоже иофатец – говорил на неродном языке так хорошо, что Ольжана восхитилась бы, если бы не была ни жива ни мертва.

– Хвала Перстам, не жалуюсь, монсеньор. – Теперь казалось, что Лале и вправду приятно удивила встреча с братьями по ордену. «Соберись, – приказала себе Ольжана. – Если он взял себя в руки, почему ты не можешь?» – Лечу людей, помогаю дальним родичам…

Ольжана соединила пальцы в замок и натянула благодушную гримасу. Ей нужно успокоиться. Подумаешь, башильеры! Да, пусть они и разбирают дела мазарьских колдунов, а одного из них его же братья зовут монсеньором – Ольжана не разбиралась в иерархии черноризцев, но звучало как что-то важное.

Амори вновь скользнул по ней взглядом, одновременно равнодушным и цепким.

– Что твоя сестра делает в Тачерате?

После вежливых «сеньор» и «госпож» такое обращение показалось Ольжане грубым. Ну вот, подумала она. Избаловали.

– Она… живёт там с мужем, достопочтенный… – Ольжана неловко улыбнулась. – Право, я не знаю, как могу к вам обращаться. Брат Амори? Этого достаточно? Я многого не понимаю, но кажется, вы выше своих братьев по сану…

– Не думаю, что брат Амори потребует от… тебя особых знаний, – сказал Лале добродушно-снисходительно. Ольжана заметила лёгкую заминку там, где в другое время он обратился бы к ней на «вы». – Мы называем брата Амори «монсеньор», поскольку… да, ты права, он выше нас по сану, ибо, как исполнительный служитель Дланей, занимает пост дознавателя ордена.

– Одного из. – Амори скучающе посмотрел на носки башмаков. – Нас у ордена много.

– А я с некоторых по’р его помощник. – Бриан приосанился и рассмеялся. – Я думал, что буду ловить ведьм и е’ретиков, но знаете, что я делаю, сеньо’ра? Веду п’ротоколы!

Ольжану словно ошпарило. Ей почудилось, что её щёки раскраснелись, а грохот сердца слышал весь мост.

– О-о, – протянула она благоговейно. И добавила глупо: – Ничего себе!

Амори не ответил, как ей к нему обращаться. Видимо, никак.

– Кто выдал твою сестру замуж в Тачерату, в этот гадюшник? – Он удивлённо приподнял бровь. – Если она твоя родственница, как так вышло, Лазар?

Ого. Ольжана поймала взгляд Бриана. Тот махнул рукой – не переживайте, мол.

Лале повёл подбородком и сплёл пальцы за спиной.

– Монсеньор слишком высокого мнения обо мне, – проговорил он осторожно. – И переоценивает вес моего слова для господарских родичей. Особенно – для девушек в возрасте невест.

– Это точно, – прыснула Ольжана, сама поражаясь тому, как чудесно подходит для роли господарской дурочки. – Знаете, как у нас говорят? Легче остановить дождь, чем девушку, собирающуюся замуж!

– Истина, – приободрил Бриан.

Амори устало погладил переносицу.

– Ничего нового. – Он отвернулся от Ольжаны, точно она больше не стоила его внимания. – Значит, ты сейчас не принадлежишь к прецептории, Лазар? Ни в Мазарьском господарстве, ни в Кубретском?

Ольжана с тревогой огляделась. Солнце медленно гасло за чертой города.

– …Не мне говорить тебе, что делать. – Голос Амори стал по-отечески мягок. – Но я удивлён. Ты мог бы занять должность по способностям. Наши дела тут показались бы тебе пустяками по сравнению с делом хургитанской ведьмы.

Ольжана чуть не переспросила – с чьим-чьим делом? – но вовремя прикусила язык.

– Месси’ры, – полюбопытствовал Бриан, – а сколько можно стоять на мосту? У вас ноги железные? Особенно твоя, Лаза’р, если мне не изменяет память… На ваше счастье, я знаю чудный т’ракти’р недалеко отсюда, там подают тако-ое пиво…

Амори бросил на него короткий презрительный взгляд. Обронил небрежно:

– Позорить знак, который ты носишь, будешь не при мне.

Бриан в ответ только фыркнул, пожал плечами.

– Не хотите – как хотите.

– Мы можем поговорить где пожелаете, – улыбнулся Лале. – Но перед этим, с вашего позволения, я отведу Ольжану туда, где мы остановились.

Амори хмыкнул.

– Зачем тебе её уводить? Только время терять, а уже поздно.

– Я дойду сама, чтобы не отвлекать вас, – оживилась Ольжана.

Бриан замахал руками.

– Исключено, – заявил он. – Го’род полон пьяниц и ’разв’ратников, и не все из них такие весёлые монахи, как я!..

– Довольно. – Амори устало взмахнул рукой и кивнул на церквушку. – Поговорим там. Вечерние бдения прошли, там должно быть спокойно.

Глаза Ольжаны расширились. Наверняка чёрного железа в этой церкви больше, чем во всех, где она была до этого. Не приведи Тайные Люди, ещё коснётся чего-нибудь.

– Право, я… – Она растерялась, бросила на Лале отчаянный взгляд. – Не хочу вам мешать…

– Не помешаешь, – обронил Амори. – Идёмте.

– Да нет… – Ольжана сжала кулаки за спиной, до боли впилась в кожу ногтями. – Всё же…

Амори развернулся к ней.

– Ты язычница?

Ольжана встретилась с ним взглядами. Заставила себя не вздрогнуть.

– Длани, нет. – Прозвучало искренне. – Я манитка. – (Не «рукопоклонница», оценил, Лале?) – И… я люблю читать истории из жизни Перстов…

Тупоголовая! Ольжане захотелось задушить саму себя от ярости. Откуда деревенская родственница Лале умеет читать? «Взялась разыгрывать смущённую простушку, – приказала она себе, – так веди себя соответствующе!»

– Вернее, чтобы мне их читали… – Она вжала ногти в ладони так сильно, что боль стала почти невыносимой. – Про Иовету и короля…

– И я, – обрадовался Бриан, – и я очень люблю эту исто’рию!

– Потому что она про любовь, – вклинился Лале. – Вы так похожи, вы знаете об этом?

– Ну уж точно больше, чем вы с ней. – Бриан хитро прищурился. – У сеньо’ры случайно нет иофатских к’ровей?

У сеньоры нет мозгов, подумала Ольжана. Пока Лале и Бриан поддерживали разговор, Амори не сводил с неё глаз.

– Ну раз ты не язычница, – он пожал плечами, – не вижу причин, почему бы тебе не пойти с нами в церковь.

Ольжана присела в поклоне.

– Как скажете. Вообще… я очень люблю церкви, очень люблю… – Ни слова лжи. – Они такие красивые там, откуда я родом. – («Не смей говорить, из какого ты господарства, вдруг не угадаешь? Лале окажется из другого, и они будут это знать».) – С витражами…

Амори надоела её сбивчивая болтовня, и он отвернулся. Ольжана мысленно поблагодарила высшие силы: на этот раз – с ядовитым удовольствием – Тайных Людей. Разжала кулаки, приложила к юбке саднящие ладони.

Небо потемнело и стало бархатно-сливовым. Лавочники разожгли огоньки, и мост засиял крапинками света – Ольжана, шумно дыша, втягивала запах ила и тёплого вечера. Пока они шли к церкви, Лале осторожно коснулся её локтя.

– Всё хорошо, – сказал он тихо.

Ольжана сердито на него посмотрела. Жавора тебя подери, нехорошо! Мало ей чудовища, так ещё нарисовались башильеры, один из которых – их ищейка. Да и что за дело хургитанской ведьмы он упоминал?..

Двери церкви были открыты. Ольжана вскинула голову, посмотрела на неё снизу вверх – церковь зияла ажурными арками, щерилась шпилями; на колоколенках стояли каменные фигурки Перстов.

Бриан, бурчащий – мол, ну что за место досуга? – шёл первым. Он остановился у порога, привычным движением коснулся межбровья двумя пальцами. Затем коснулся груди – там, где сердце, – и потянулся к руке из чёрного железа: на колонне слева у входа темнел отпечаток большой ладони.

Брат Амори остановился, равнодушно глянул на Ольжану. Сделал жест, предлагая ей пройти вперёд.

– Ты выглядишь удивлённой, – заметил он. – Никогда не видела, как человек входит в дом, где чтят Длани?

Ольжана судорожно выдохнула.

Видела бы, не пошла.

– Ну, монсеньор, вы же знаете эту страну. – Лале встал у колонны. – В наших краях ведут себя совсем по-другому, а Ольжана впервые на западе. Идём, я объясню.

Она повернулась к Амори спиной, неуверенно шагнула к Лале. Насупилась – вы что, возопила она мысленно, совсем сбрендили?.. Но лицо Лале осталось приветливо-невозмутимым.

– Ближе, – сказал он, подковылял чуть вбок. – Между бровей… у сердца… вот так. Касаться символа лучше там, где у ладони середина. Давай покажу.

Он перехватил пальцы Ольжаны поперёк, поднёс их к знаку. Ольжана ощутила жар, но боли не было – как если бы она просто приблизилась к пышущей печке. Она не могла разглядеть, что происходило за их руками, но догадалась: железной пластинки коснулись кончики пальцев Лале. Её руку он держал расслабленно-мягко, словно на самом деле только направлял, – но свои пальцы подставить успел.

– Быстро отдёргивать не стоит, – объяснял Лале. – Ты же никуда не торопишься. Хорошим тоном, – он выпустил её руку, перевернул ладонью вверх, – считается сделать вот так. Раскрыть ладонь после того, как коснёшься символа. В знак чистоты помыслов.

Кожа Ольжаны была розовой, не тронутой чернотой от железа.

– Проходи. – Лале указал в глубину церкви.

Ольжана боялась, что Амори велит ей проделать всё самой, без помощи Лале. Поэтому решила – надо болтать без умолку. Это рассеет внимание.

– Ух ты, – произнесла она восхищённо. – Как любопытно. Почему у нас так не делают? Это так здорово! – Подхватила юбки, шагнула через церковный порог. – Ого! Какая красота! Очень, очень красиво!..

Внутри действительно было впечатляюще – жаль только, что Ольжана не могла спокойно наслаждаться видом. Белый каменный зал, почти пустой, не считая нескольких черноризцев в алькове. Длинные прямоугольные окна – в сине-карминовых витражах. Они не светились, как днём, но бликовали от горящих свечей.

У входа, перед скамьями, Ольжана увидела неглубокий круглый фонтанчик. Крохотное озерцо, дно которого усыпали монетки. В середине фонтанчика, на каменном постаменте, замер Перст – юноша, держащий пику. Но Ольжана не поняла, кто именно это был. Она оглядела фонтанчик и удостоверилась, что нигде не торчало чёрное железо; присела на низкий бортик.

Пусть она побудет здесь, в углу, пока башильеры разговаривают. И её никто не тронет.

Бортик был приятно-прохладным. Монетки на мозаичном дне поблескивали, как крохотные рыбки. Ольжана вытянула ноги и принялась разглядывать витражи, сводчатый потолок и вишнёвую драпировку над альковом. Башильеры прошли дальше, к скамьям, – до Ольжаны гулом доносились их негромкие голоса. Они здоровались с местными черноризцами и разговаривали друг с другом на смеси иофатского и господарского. На господарском – уж точно не из уважения к ней. Возможно, Амори знал господарский лучше, чем Лале – иофатский.

Ну надо же, мысленно хмыкнула Ольжана. Башильерский дознаватель с помощником. Цепь на его шее, похоже, тоже дознавательская – видели бы её сейчас Бойя с Юргеном!.. Сидит в церкви с тремя башильерами, бултыхает в воде кончиками пальцев. Да, отметила она тут же, на её руки, конечно, без слёз не взглянешь… Из-за переживаний все ногти себе обломала…

А была бы на её месте панна Ляйда, то, наверное, не боялась бы. Если не чудовища, то хотя бы башильеров. И говорила бы с ними не как деревенская дура. Держалась бы статно и гордо. Может, смеялась бы и очаровывала, а не так, как Ольжана. Глупая, неловкая… Была нелепой девочкой – куда ни шло. Но ведь выросла, а такой же и осталась…

Она думала и думала о своём. Рассматривала витраж напротив: на нём был человек в доспехах. На другой стене – Ольжана изогнулась, чтобы увидеть, – девушка в платке, повязанном на западный манер. У их ног потрескивали свечи.

Красиво.

Знать бы ещё, кто это. В Вольных господарствах Перстов насчитывали больше, чем пальцев на руке, – и в каждых землях были свои герои. Поэтому иофатцы брезгливо относились к их верованиям: сколько нового нагородили!.. Ольжана сидела и размышляла. Отыскала на дне кармана монетку, бросила её в воду – раздался весёлый «бульк». Полезла искать монетку в другом кармане.

– Сеньо’ра щед’ра.

Ольжана вздрогнула.

– Брат Бриан, – сказала она с укором, – вы уж подходите как-нибудь погромче.

Бриан посмеялся, сел полубоком на угол ближайшей скамьи.

– Почему вы не там? – Ольжана вытянулась, кивнула на далеко сидящих Амори и Лале.

– Загово’рили о скучном, – признался он. Положил локоть на спинку скамьи, подпёр щёку кулаком. – Вам тоже скучно?

– О нет. – Ольжана стыдливо вытерла о юбку мокрые пальцы. – Мне сегодня очень весело. У меня вообще жизнь весёлая.

– Завидую. – Бриан вздохнул. – Последние несколько недель я и б’рат Амо’ри ’разби’раем дело ста’рухи. По слухам, она т’равит соседских ку’р.

– Она ведьма?

– Чё’рное железо не трогает её, но чистый огонь ведёт себя ст’ранно… И соседи её не любят… – Бриан выругался. – Это так… муто’рно, сеньо’ра… Я думаю, нам нужно ехать в Куб’рет и ’разби’раться с их колдунами. В Куб’рете хотя бы есть го’ры и вино.

– Нет. – Ольжана серьёзно на него посмотрела. – Вам туда не нужно.

Брат Амори до сих пор вёл здесь дознавательские дела только потому, что в Мазарьском господарстве не было ни одного двора Драга Ложи. Но Кубретские земли – владения господина Грацека. Лале ведь говорил, что в горах Кубрета уживаются только тихие монахи, не сующиеся за пределы своих монастырей.

– Наша страна… довольно опасна.

– Ага. – Бриан погладил щёку. – И колдунов у вас много. Поэтому б’рат Амо’ри… э-э, то’рчит тут половину жизни. Хочет извести скве’рну, а она всё не выводится.

Вот развлечения, подумала Ольжана. Полжизни бодаться с несчастными мазарьскими колдунами, которые даже к Драга Ложе не относятся.

Бриан обернулся, указал на Лале.

– Он любопытный человек, да? – Подмигнул. – Как гово’рят у нас, па’радокс. П’рек’расный собеседник, но так застенчив с женщинами, вы заметили?

Ольжана удивлённо наморщила лоб.

– Ну, он монах.

Бриан расхохотался.

– Тише вы. – Ольжана тревожно взглянула на Амори. Не хватало ещё, чтобы и он сюда пришёл.

– Сеньо’ра, вы смешная. – Бриан погладил себя по широкой груди, дёрнул башильерскую подвеску. Указал на палец, на котором его братья обычно носили железный перстень. – Знаете, куда делся? Пода’рил хо’рошенькой девушке из таве’рны. Да, был нет’резв… Длани создали много чудного, и пове’рьте, не все мои б’ратья избегают женщин и веселья.

– О, – сказала Ольжана. – Понятно.

– Думаю, – он вальяжно устроился на скамье, вытянул ноги, – это у Лаза’ра из-за… – Прочертил воздух рядом с щекой. – И всего, что с ним случилось. Жаль. С таким – как у вас гово’рят? – подвешенным языком, но такой замкнутый. И п’риятели есть, и связи, а всё же…

Наверное, было ужасно неправильно – обсуждать Лале за его спиной. Но новые сведения шли ей прямо в руки, как Ольжана могла отказаться?

– Я не знаю, что с ним случилось, – призналась она.

– Я тоже, – кивнул Бриан. – Он особо не ’рассказывает. Я вст’ретил его уже таким. Думаю, это его так в плену… И этого не знаете? Сеньо’ра! – Он пододвинулся к ней ближе, как подружка-сплетница. – Лаза’р несколько лет был в плену у хал-аза’рцев. Но всё ’равно любит эту ва’рва’рскую ст’рану. Не знаю, что там любить. Нас так ненавидели местные! Колдуны и не только. Знаете, кто у них есть? Дахма’рзу́, каста изгнанных колдунов. Они сове’ршают тяжкое п’реступление, и за это их земляки, – Бриан провёл ладонью по воздуху, как лезвием, – от’резают им кусок души вместе с колдовским умением. Дахма’рзу те’ряют возможность колдовать. Всё, что им остаётся, – жить ’ради мести за свой на’род и… э-э, этим искупать вину пе’ред со’родичами.

– Какой ужас, – ахнула Ольжана. – Как можно отрезать кусок души?

Бриан пожал плечами.

– Мои б’ратья хотели узнать это и избавить от скве’рны не’разумных. Но не узнали.

И слава Тайным Людям.

На небо взошла луна – через витражи бил мягкий серебряный свет; на каменном полу светились ажурные узоры. Ольжана облокотилась о колено, подпёрла щёку ладонью.

Амори поднялся, направился к выходу.

– Чего это, – фыркнула Ольжана тихо, – он уже наговорился?

– Ему с ут’ра ’разби’рать дела о ку’рах. – Бриан закатил глаза, неохотно сел ровнее. – Надо выспаться. Лаза’р сказал, что вы уезжаете завт’ра ут’ром, не хотите остаться подольше?..

– Нет, – отрезала Ольжана. – Это совершенно невозможно.

Амори остановился рядом с ними, оглядел их обоих.

– О чём беседуете?

– О колдунах, – ответил Бриан.

– Не удивлён. – Глаза Амори встретились с глазами Ольжаны. – Боишься колдунов?

Сейчас он не казался ей угрожающим – может, потому что Ольжана понимала, что скоро они разойдутся и больше никогда не увидятся. Лале прихромал к ним, между делом похлопал скамью по спинке.

– Очень боюсь. – Ольжана смотрела на Амори. – Когда я была подростком, в моей семье произошла страшная история. Один колдун похитил моего брата. С тех пор я лучше, чем кто-либо, понимаю, почему колдуны так противны Дланям. – Она заправила под платок выбившийся локон. – Чувствуешь себя таким… уязвимым. Понимаешь, что есть сила во сто крат могущественнее тебя. Она в любой момент может уничтожить то, что ты любишь, и ты ничего с этим не сделаешь.

Амори коротко кивнул.

– Похвально, что понимаешь.

Ольжана глянула на Лале. Здорово сказала, а?.. И даже не соврала.

С Амори они распрощались у церкви, а Бриан вызвался проводить их до постоялого двора. Возвращались тихими улочками: где-то фонари освещали мостовую, а где-то было темно и узко, но, на удивление, Ольжана не переживала. Словно всё страшное осталось позади, а чудовище… ну, что чудовище? Сегодня Ольжана ночует за городскими стенами и вскоре снова окажется за порогом.

Ночь была по-весеннему тёплой. Балконы оплетали цветы – лиловые и красные; они пахли так сладко, что Ольжана не могла надышаться. В переулке несколько юношей, смеясь, пели под окнами.

– О, – протянул Бриан одобрительно. – Вот как нужно п’роводить вече’ра.

Ольжана хохотнула, посмотрела на него в полутьме – эту улочку освещало только звёздное небо.

– Гляжу я на вас и думаю…

– Это п’риятно.

– …как же вас занесло в монахи?

– А. – Бриан махнул рукой. У него был широкий шаг, и ему то и дело приходилось замедляться, чтобы Лале от него не отставал. – Скучная исто’рия. Мой отец – доб’ропо’рядочный го’рожанин, а я у него – седьмой сын, и податься мне было некуда. Ни земель, ни наследства. Монахом быть лучше, чем п’ростым ’рабочим, – а отцу ’радостно, что его сын с детства служит Дланям.

Они с Брианом поговорили ещё немного – Лале по большей части молчал и вежливо улыбался. На постоялом дворе Ольжана засобиралась к себе в комнату – надо дать башильерам побеседовать наедине; пусть Лале хоть до утра болтает, главное, чтобы завтра у него были силы править кибиткой.

– До свидания, – сказала она Бриану. – Приятно было познакомиться.

– И мне, сеньо’ра! – Его глаза лучились. – ‘Рад, что вы с ним. – Легонько пихнул Лале плечом.

Тот вздохнул.

– Доброй ночи. – Ольжана махнула рукой.

Заперев дверь комнаты, она скинула обувь и, не раздеваясь, распласталась на застеленной кровати.

«Всё хорошо, – говорила она себе. – Однажды всё будет хорошо».

И она больше никого не будет бояться.

Глава VII. Госпожа Кажимера

Пёрышко плавно опустилось на траву, прыснуло золотыми искрами – и исчезло.

– Ну? – Чарна стояла у берёзы, скрестив руки. – Что дальше?

Юрген выпрямился. Шагнул, раздвинул тяжёлые ветви – и увидел терем, разбитый вниз по склону, на лесной поляне.

– Вот. – Он повёл подбородком. – Пришли.

Терем госпожи Кажимеры – двухъярусный, обнесённый невысоким забором – был меньше дома Йовара, но Юрген помнил: главные хоромы Звенящего двора – не здесь, а в Стоегосте. Терем напоминал хорошенький пряничный домик – с изразцами, узорными ставнями и вихрами древесного кружева на крыше. В его цветах – коричневом, жёлтом, медовом – играли крапинки солнечного света.

Вместо конька на крыше сидела фигурно вырезанная птицедева. Юрген разглядел её расправленные крылья, согнутые перистые ножки и венец на девичьей голове – неудивительно, что загородный особняк госпожи Кажимеры называли Птичьим теремом.

– Не нравится мне всё это, – сказала Чарна, выглядывая из-за его спины.

Юрген удивился бы, если бы Чарне понравилось. Он поправил лямку наплечного мешка и предложил миролюбиво:

– Ты можешь остаться тут. Тебе незачем идти со мной, я справлюсь.

Чарна скривилась.

– Нет уж.

Они стали спускаться по холму. Чарна на ходу открепила от пояса мешочек, который дал Йовар, и принялась растирать между пальцами комок чернолесской земли.

– Зачем ты это делаешь? – удивился Юрген. – Нам нельзя тут колдовать.

– Слушай, Юрген. – Её глаза сверкнули. – Я тебя, конечно, уважаю, но не согласна с тем, что ты делаешь. Всякое может случиться. И я хочу быть готова.

Юрген остановился.

– Та-ак, – протянул он с пониманием. – Мы не будем тут колдовать. Что бы ни случилось.

Чарна насупилась и резко развернулась к нему.

– С чего бы? – возмутилась она. – Если потребуется, мы будем защищаться.

Юрген тяжело вздохнул. «Не злись на неё, – сказал он сам себе. – И так в последние дни слишком сердитый». Хорошо, если бы они поговорили прежде, чем вышли на открытое пространство. Так было бы спокойнее, но Юрген решил не возвращаться. Чего время тянуть? Да и со склона открывался хороший вид на Птичий терем. Юрген подбрёл к ближайшему поваленному дереву, сбросил с себя мешок.

– Нам нужно поговорить. – Он похлопал по коре. – Присаживайся.

Чарна глянула неодобрительно.

– Не хочу.

– Как знаешь. – Юрген устроился на дереве сам. – Чарна, почему мы идём к Кажимере?

Чарна пнула веточку.

– Потому что ты так сказал.

– Нет, – ответил Юрген спокойно. – Потому что наш двор находится на пороге большой беды.

В кучерявых кронах щебетали птицы. Воздух был по-домашнему приятен – чистый, весенне-лесной.

– И наша задача, – Юрген повёл рукой, – не усугублять. Понимаешь?

Чарна потрясла головой.

– Кажимера нам не помощница.

– Да, но плохой итог хуже, чем никакой. Мы не будем здесь колдовать. Помнишь, как Йовар разозлился?..

– А если вдруг…

– А если вдруг, – Юрген посмотрел серьёзно, – то мы всё равно не сможем ей помешать. Она великая колдунья, Чарна. И мы с тобой ей на один укус.

Чарна смотрела исподлобья. Длинные пряди закрывали ей лицо.

– Поэтому я и предлагаю тебе остаться, – добавил Юрген мягко. – Так даже будет лучше. Сможешь послать Хранко ворона, если что.

– Если что, – сухо передразнила она.

– …Но я не думаю, что случится что-то плохое. Кажимера чтит мир, который поддерживают законы Драга Ложи.

– Она может убить тебя, чтобы подорвать Йовара. – Чарна обняла себя за плечи. – Она уже вызвала его на суд в Тержвице, вдруг пойдёт дальше? Йовар всегда говорил, что она жестокая сука.

– Давай без острых выражений, хорошо? – Юрген скривился. – Если мы пойдём вместе, я хочу, чтобы всё было спокойно. Без злобы с нашей стороны.

– Ладно. – Она заправила волосы за уши. – Я иду с тобой.

За те семь лет, что Юрген провёл рядом с Чарной, он уяснил: та могла быть или равнодушно-спокойной, или недовольной. Сейчас она выглядела колючей. Неласковая, взъерошенная – волосы Чарна не заплетала, поэтому в тяжёлых чёрных прядях то и дело терялись хвоинки и мелкие веточки. Одета была как парень, в тёмную рубаху и штаны, подвязанные широким плетёным поясом.

– Чего ты на меня глазеешь?

– Извини. – Юрген пожал плечами. – Я без задней мысли.

Взгляд у Чарны был острый, недобрый. Наверное, достался от её бабки, нелюдимой знахарки: когда Чарна смотрела, всегда казалось, что она тебя не жалует. Дома Чарна никогда с ним не ссорилась – они вообще мало общались, – однако Юрген думал, что она к нему благодушна. В путешествии же всё стало совсем непонятным – за один день Чарна успевала побыть и спокойно-заботливой, и такой ершистой, что не подходи.

Ну ладно, решил Юрген. Он ведь тоже сам не свой с тех пор, как ученицы Кажимеры заявились в Чернолесье.

– У тебя остались вопросы? – спросил Юрген. – Я… хм, хочу быть уверенным, что ты не начнёшь дерзить Кажимере.

Чарна выплюнула:

– Не начну.

Юрген поднял наплечный мешок.

– Тогда идём?

– Да. – Нахохлившись, Чарна распутывала волосы и стряхивала лесной сор.

Юрген кивнул в сторону терема.

– К ней лучше на «вы». Она всё-таки иофатка.

– А её ученицам, – уточнила Чарна, – пяточки целовать или пока не стоит?

– Ох, Тайные Люди. – Юрген закинул мешок за спину и зашагал вниз по холму. – Будь спокойнее.

Вблизи терем выглядел ещё пряничнее и солнечнее, чем издали. Не успели Юрген с Чарной подойти, как на воротах зашевелился медный узор. Скрученные цветочные стебли стали разворачиваться, птицы замахали крыльями, и вокруг них затрепетали лепестки. Наконец узор расползся в стороны и ворота раскрылись; Юрген заглянул внутрь.

– Можно? – спросил он громко, но не получил ответа.

Перед крыльцом был разбит сад. Он цвёл так буйно и ярко, словно сейчас был не конец весны, а разгар лета. Чарна наморщила нос и запустила руки в карманы.

– Советую тебе ничего тут не трогать.

Юрген сдержанно поблагодарил за совет. Поднялся на крыльцо, постучал в дверь.

Тишина.

– Госпожа Кажимера? – Юрген огляделся. – Мы можем войти?

– Ну, видать, можем, – пробурчала Чарна. – Что спрашиваешь? Ворота же открыли.

Юрген толкнул дверь – оказалось, не заперто.

Пройдя через сени, они попали в светлицу, залитую солнцем. Посередине, будто нарочно выдвинутый, стоял длинный стол, устланный лазурной скатертью. На нём были блюда с фруктами и пирогами, а из наклонённого кувшина сама по себе в чарку текла вода.

Юрген замер в непонимании. Это казалось таким удивительным – и чарки, и блюда, и кружевные салфетки под тарелками, и бережно отстроченные концы скатерти, свешивающейся с краёв… Для чего это здесь? Усыпить бдительность?

Ш-ширк! Юрген уловил непонятный шум. Сбросил с себя мешок, шагнул к Чарне.

Дверь из светлицы дрогнула, как на ветру, и распахнулась. В комнату влетела крупная птица. Юрген не успел рассмотреть, какая именно, но различил её мощный клюв и гнутые когти. Пока птица переворачивалась в воздухе, Юрген поймал руку Чарны, завёл за себя; потом уже разглядел – это была орлица.

Ударившись об пол, Уршула выпрямилась и оправила ворот рубахи – белой с жёлтой каймой; юбка у неё была до щиколоток, коричневая. Жёлтый, бронзово-коричневый, медовый – неудивительно, что здесь всюду встречались негласные цвета Звенящего двора. Уршула выглядела так же, какой Юрген запомнил ей в Чернолесье: острые желтоватые глаза, крупный нос на худом лице, длинная золотая коса.

– Добро пожаловать. – Она усмехнулась.

– Спасибо, – ответил Юрген вежливо. Он выпустил руку Чарны. – Красиво у вас тут.

Он решил, что будет предельно обходительным – даже если придётся выглядеть восхищённой деревенщиной, угодившей в господский дом.

– Ну, черепов не держим. – Уршула подбоченилась, указала на стол. – Угощайтесь. Это для вас.

Её взгляд был насмешливым. В голосе читалось: «В отличие от твоего учителя, моя госпожа умеет встречать гостей».

– Это любезно с твоей стороны. – Юрген слегка поклонился. – Но мы… – посмотрел на мрачную Чарну, – …не голодны.

– Надо же. – Уршула сделала вид, что удивилась. – Как знаете. Мне казалось, в господарствах принято встречать гостей хлебом. Есть такой обычай.

«Нет уж, – подумал Юрген, продолжая держать лицо. – Ты не дождёшься ответной колкости».

– А ещё есть обычай, – сказала Чарна, – при встрече запирать людей на чердаках.

Спасибо хоть не зашипела как кошка.

Юрген чуть не цокнул языком от досады, а Уршула окинула Чарну долгим взглядом.

– Да, – произнесла она равнодушно. – Ружена говорила о вас. Скажи, – это уже Юргену, – мне нужно объяснять вам, как вести себя с госпожой?

Она скрестила руки на груди.

– Я надеюсь, вы достаточно благоразумны, чтобы не наделать глупостей. Моя госпожа учтива, но не приведи боги вам узнать, каков её гнев.

Юрген слегка удивился. Значит, Уршула верила в богов? Это было любопытно – в Борожском господарстве прежние боги никогда не внушали такого почтения, как Тайные Люди.

– Ты принимаешь нас за дураков? – осведомился он с холодком.

Уршула не ответила. Толкнула дверь и махнула рукой.

– Госпожа во внутреннем саду. Вещи можете оставить здесь, не украду.

Когда Юрген рассматривал Птичий терем с высоты холма, он был уверен: никакого внутреннего сада тут нет. Но, шагнув из светлицы, они с Чарной оказались именно в нём. Юрген не знал и половины здешних растений – ветви плодовых деревьев гнулись под тяжестью фруктов, похожих на золотые яблоки с румяными боками, и на этих же ветвях распускались цветы. Цветов здесь было множество – весенних и не только, известных и незнакомых, и все пахли так душисто и сладко, что оттесняли другие запахи. Ошеломлённый, Юрген погладил переносицу. Его отвлекала эта цветочная сладость, а ведь ему нужна свежая голова.

Во все стороны разбегались узкие дорожки. Кустарники и деревья закрывали обзор: куда ни посмотри – листья, ветви, фрукты, корни… Только великая чародейка сумела бы создать сад из ничего, на месте теремных комнат. А может, решил Юрген, сада и вовсе не было, и всё это – морок? Он сорвал ягоду с ближайшего куста, и та лопнула в его пальцах, брызнув рдяным соком.

Значит, настоящее.

– Ты что делаешь? – Чарна хлопнула его по руке. – Зачем трогаешь? Вдруг ядовитое?..

Юрген успокоил её и бросил ягоду на землю.

Йовар не любил говорить о Кажимере, поэтому почти всё, что знал Юрген, они с Хранко почерпнули из песен, книг и деревенских рассказов – но чем известнее человек, тем больше о нём небылиц. Не вызывали сомнений лишь иофатское происхождение Кажимеры и её дальнее родство с нынешней королевой Сэдемеей. Настолько дальнее, что никакой иофатской королевной она называться не могла, хотя народная молва нарекла её именно так. Юрген не сомневался и в её давнем замужестве – правда, молодой господарь, её супруг, погиб от рук дворцовых заговорщиков, и вопреки легенде, Кажимера не имела к этому отношения. Напротив, его ранняя смерть подставила её под удар – тогда Кажимера была всего лишь маленькой иноземкой при чужом дворе, и ей полагалось дожить век в божнице, оплакивая свои потери. Иофатских родичей не слишком заботила её судьба – в одну из редких бесед о ней Йовар сказал, что у отца Кажимеры не было ничего, кроме бесплодных земель, благородного имени и кучи дочерей, которых следовало пристроить замуж.

Но ни в какую божницу она не отправилась. Как уж так вышло и почему из иофатки Крунхильд выросла чародейка Драга Ложи, люди спорили. Йовар только ворчал, что «эта сука умеет идти по головам».

Юрген вздохнул, смахнул с пальцев ягодный сок.

В таком саду было немудрено заблудиться, но дорожки сами вывели их к беседке. Перекладины плотно оплетал плющ, но Юрген различил: внутри – женская фигура.

– Если бы Йовар знал, что мы здесь, – прошептала Чарна, – он бы нас убил.

– Всё будет хорошо, – заверил Юрген, хотя хмурился так, что ломило лоб.

Он первым шагнул к беседке, зашёл с поклоном. Страха не было – лишь неясная тревога. Он тут же опустил глаза: разглядывать чародейку показалось неприличным.

– Что же, – проговорила госпожа Кажимера, поправляя цветок на перекладине. – Добро пожаловать.

Она сделала жест, предлагая им сесть. И закончив с цветами, сама плавно опустилась на скамейку.

Юрген снова глянул на неё сквозь ресницы. Ему показалось, что у его глаз закачалось расплавленное золото.

Наверное, госпожа Кажимера сумела бы убедить всех, что она молода и прекрасна, но её возраст был между возрастом старухи и матери – и это не притупляло её строгой царственной красоты. Она облокотилась о край беседки, чуть согнула руку – изящную, с длинными пальцами. На указательном и среднем блестели тонкие золотые колечки.

Люди лгали про её ужасный говор. Если бы Юрген не знал, что она иофатка, то, может, даже не заметил бы, что она произносит слова с жестковатым отголоском.

– Ты Юрген, верно? – спросила она с полуулыбкой. – А ты…

– Чарна. – Её голос был хриплым от волнения.

– Чарна, – повторила госпожа Кажимера. – Хорошо. – И напомнила: – Садитесь.

Скамейка тянулась вдоль всей стены – Юрген сел у входа, напротив Кажимеры. Чарна – рядом с ним.

Юрген снова поднял глаза.

У госпожи Кажимеры был прямой, словно вылепленный, нос – совсем как из набросков Хранко, зарисовывавшего иофатские скульптуры из Тачераты. Тонкая шея с едва заметными морщинками, точёный подбородок. Длинные светлые волосы, ниже висков заплетённые в две широкие свободные косы – в них струились золотые нити. Платье госпожа Кажимера носила янтарно-жёлтое, господарское, стоегостского покроя – с рукавами вразлёт и рядом пуговиц от ворота до подола.

Юрген заметил, что она тоже смотрит на него, и сглотнул. Глаза у неё оказались желтоватые – но не такие, как у Уршулы, жёлто-карие, а светлые-светлые. Цветом как жухлая листва или озёрная вода с высверком прозрачной зеленцы.

– Ю-юрген, – протянула госпожа Кажимера со смехом, хотя её глаза не смеялись. – Ты совсем не похож на него. Говорят, он относится к тебе как к сыну, я даже слышала, будто ты и есть его сын, но… – Она качнула головой. – Конечно, нет. Йовар очень дорожит тобой, правда?

У Юргена пересохло в горле, и он не сразу сумел ответить.

– Простите?

Госпожа Кажимера шевельнула пальцами в колечках.

– Зачем вы здесь? Неслыханное дело – сразу два ученика Йовара так далеко от Дикого двора.

Юрген соединил ладони. Принялся осторожно рассказывать, как они с Чарной отправились в путь, чтобы выяснить, что за чудовище появилось под Стоегостом.

– И как же вы собрались это выяснять? – Госпожа Кажимера приподняла бровь. – Выслушивать сплетни по тавернам? Если хотите знать что-то, чего не знаете, – если это действительно так, – то вам не пристало собирать слухи. Спросите прямо у меня.

Юрген оторопел.

– Не понимаю твоего удивления, – сказала госпожа Кажимера. – Я думаю, нам лучше говорить без посредников… особенно после того, как одна из моих учениц чуть не отдала небесам душу от испуга.

Юрген замешкался.

– Мне жаль, что так вышло с Руженой.

Госпожа Кажимера приподняла уголок губ.

– Тебе жаль… Да, ты совсем не похож на него. Ничего, Ружена это пережила. В следующий раз будет осмотрительнее. – Она чуть склонила голову вбок. – Что вы хотели узнать?

Юрген такого не ожидал. Он думал, что госпожа Кажимера будет надменна и горда и это она потребует от них ответов. Когда готовишься сносить издёвки, благосклонность бьёт под дых.

«Но она не благосклонна, – напомнил он себе. – Не забывайся». Всё это – её обманчивая забота и мягкая журчащая речь – сбивало с толку.

Юрген прочистил горло.

– Мы впервые узнали о чудовище от ваших учениц. Я бы…

Перед его глазами сверкнул солнечный луч. Юрген почувствовал чужие чары – ловкие, юркие, скользнувшие в его мозг золотой проволокой. Он задохнулся, но не от боли – от бессилия.

Незримая проволока не причиняла ему вреда, но Юрген знал: она могла скользнуть ещё глубже. Могла пройти насквозь, согнуться крюком и подцепить его мозг. Могла рвануть что есть силы, и что бы тогда осталось от его разума?..

Но проволока проворно выскользнула, ничего не задев. Юрген прижал руку к груди, шумно задышал.

– Говори за себя, – посоветовала госпожа Кажимера. Она по-прежнему сидела царственно-расслабленно, будто только что не колдовала. – Если ты впервые узнал о чудовище от моих учениц, не значит, что это было новостью для всего Дикого двора. Но я вижу, что ты не лжёшь.

Юрген ошарашенно потёр лоб.

– Что это было?

– Заглянула в твой разум. Так, одним глазком. – Буднично взмахнула рукой. – Извини. Но теперь я знаю, что ты ни при чём.

Юргена ещё потряхивало.

– Вы умеете читать мысли?

– Ну что за выражения, юноша. – Госпожа Кажимера скривилась. – Мы же чародеи, а не ярмарочные гадалки. Разум – не книга, его нельзя прочесть. Это череда всплесков и зарядов. Шифр, как говорят у меня на родине.

Юрген повернулся к Чарне. Та смотрела на него испуганными глазами-блюдцами.

– Ты тоже это почувствовала?

– Почувствовала что? – спросила она оторопело. – Я не понимаю…

– Нет, не почувствовала. – Госпожа Кажимера оправила складку платья на колене. – С ней, как и с большинством, так легко не получится. – Она посмотрела на Чарну. – Начну усердствовать, и ты будешь защищаться, даже не осознавая этого. А ломать тебя я не хочу.

Юрген даже забыл, что мог бы разозлиться за вторжение в свой разум, – так был впечатлён. Он вспомнил ощущение – холодок проволоки, скользящей в его мозгу, – и вздрогнул.

– Почему со мной было так легко?

– Когда я говорю «легко», я имею в виду «безопасно и безболезненно для тебя». Видно, ты открытый человек и даже не думаешь, что тебе нужно что-то скрывать. Это редкость.

Юрген растерялся.

– Значит, вы можете заглянуть в разум каждого?

– Если бы мне были доступны помыслы всех людей на свете, я бы правила миром. Но миром я не правлю. – Госпожа Кажимера откинулась на стену беседки. Её плечи были совершенно прямы. – Я не могу узнать, кто создал Сущность из Стоегоста, просто прочитав мысли всех чародеев в округе. Но смогу расшифровать кусочек их знания об этом. Если извлеку его из их разума.

– Так, значит, можете? – упорствовал Юрген.

Госпожа Кажимера снисходительно ему улыбнулась.

– Чары, которым вас учит Йовар, слишком отличаются от моих. Это не сфера земного, и боюсь, ты даже не представляешь, о каких материях рассуждаешь. Смогу ли я извлечь то же знание из твоей спутницы? Однозначно. Но её мысли о создании чудовища лежат так глубоко, так разбросаны по частям и так перемешаны с другими, что мне придётся перемолоть весь её мозг, чтобы добраться до истины. После этого от личности мало что останется.

Чарна побелела.

– Дорогая, – сказала ей госпожа Кажимера, – я объясняю на примерах, но вовсе не угрожаю. Бояться тебе нечего. В твоём разуме нет ничего удивительного, люди – скрытные существа, а их мысли – не свитки, лежащие на полках. Разумеется, я не стану переворачивать разум всех чародеев, ища того, кто нанёс оскорбление моему двору. Это, дети мои, называется «массовые пытки». И за это мы низвергли Нимхе.

Юрген снова погладил лоб. На этот раз – с разочарованием.

– То есть вы не сможете наложить на Йовара чары, чтобы убедиться в его невиновности.

– На Йовара? – рассмеялась госпожа Кажимера. – Он скорее спалит свой лес, чем позволит мне коснуться его разума. Он знает, какие последствия у моего колдовства. И как разрушительно любое случайное движение, когда чары погружены в мозг… – Она пожала плечами. – Но даже – предположим – если Йовар придёт ко мне и попросит вывернуть его разум наизнанку, едва ли у меня выйдет что-то доказать. Он великий колдун и просто не дастся. Его сознание, может, и согласится на моё вмешательство, но вот то, что вне сознания… – Она покачала головой.

Юрген согнулся.

– Жаль.

– Разве? – Госпожа Кажимера сверкнула зубами. – Способ, который я предлагаю, куда человечнее. Для этого нам и нужен суд. Чтобы чародеи Драга Ложи не обрушивали друг на друга мощь своего колдовства, выясняя, кто виноват. А иначе – война.

Она сощурила желтоватые глаза.

– Ты молод и наивен и думаешь, что у нашей беды есть простое решение. Но нет. Просто не будет.

Юрген облокотился о колено, запустил пальцы волосы.

– Почему Йовар? – спросил он. – Чудовище объявилось в Стоегосте, а Йовар не покидал Чернолесье больше двадцати лет.

– Ты его недооцениваешь. Нимхе пыталась колдовать, даже когда была увешана цепями из чёрного железа, с чёрным прутом, вонзённым в её живот. Мы, конечно, не Нимхе – в нас куда больше человеческого. Но и мы неплохи.

Она сплела пальцы.

– Йовар мог отзеркалить свою силу в ком-то из учеников. Мог подчинить себе кого-то из вас, как чернокнижники подчиняют умертвий, и отправить выполнять свою волю. Разумеется, ему это запрещено, но такие чары сложнее отследить.

Юрген выпрямился.

– Он бы не стал так делать.

Госпожа Кажимера усмехнулась.

– Да что ты.

– Боюсь, вы ошибаетесь, – сказал Юрген. – Это мог быть кто угодно. Неправильно сразу обвинять Йовара, даже если у вас с ним вражда.

Понял с опозданием: понесло. Слишком дерзко говорил. Но госпожа Кажимера вновь взглянула на него как на несмышлёного ребёнка и мягко сказала:

– У меня много с кем вражда. Возможно, я обвинила Йовара, потому что просто хочу его обвинить. А возможно, у меня были на это основания. Как считаешь?

Она раскрыла ладонь. Над кожей затанцевало медовое пламя.

– Вот как выглядит чудовище, ночью забравшееся в хоромины моих учениц. Бывший дружинник господаря Нельги. Какой был красавец… Сейчас и не скажешь, верно?

В огне появилась фигурка – волкоподобное чудище, стоявшее на задних лапах. Морду его, как маска, скрывал волчий череп. Языки пламени за ним превратились в очертания улицы, сада и стоегостских домов. Из барашков дыма вытянулись маленькие вооружённые дружинники.

У Юргена ёкнуло внутри. Ему показалось, что где-то он уже это видел.

Госпожа Кажимера смотрела на него сощурившись.

Чудище на её ладони зарычало и набросилось на маленького дружинника. Хрустнуло выставленное копьё-спичечка, и дружинника смяло когтистой лапой. Другие дружинники окружили чудовище, но бросились врассыпную, когда оно прыгнуло на них.

Юрген сжал кулак. Ему лет пять, он сидит на кухне, Чеслав наколдовывает для него волчка из пара…

Чудище оскалилось. Опустилось на передние лапы и приготовилось к новому прыжку. Его глаза сверкали сквозь прорези черепа-маски.

Волчок взлетает на стол, перескакивает на подоконник. Юрген никогда такого не видел – он зачарован, восхищён, ему весело.

Хлоп! Дружинники беззвучно закричали. Взлетели наконечники их копий. Но чудовище изворачивалось – било лапами, рвало мощными челюстями. От копий летели щепки. От тел – мелкие брызги.

– Думаю, достаточно. – Госпожа Кажимера соединила пальцы, и чары развеялись, превратившись в дымный вихор. – Что скажете?

Юрген и Чарна молчали.

– Тогда я скажу за вас, – предложила она. – Только что вы моими глазами увидели Сущность из Стоегоста. Что я поняла о его создателе? Бесспорно, это искусный чародей – или чародейка, мы не можем этого отрицать. Он – или она – заманил к себе Беривоя, перешил его тело, спаял с собственными чарами и волчьей шкурой. Может ли этот человек сравниться силами с чародеями Драга Ложи? Не совсем понятно. – Госпожа Кажимера погладила ладонь. – Очевидно, он мастер своего дела, но я вижу, что местами его колдовство не так… умело, как было бы колдовство моих соратников по Ложе. Если это кто-то из них, то он нарочно допускал ошибки, чтобы не быть вычисленным.

Госпожа Кажимера сделала жест рукой.

– Может ли это быть колдун не из наших чародейских дворов? Да, но тогда он – или она – хорошо скрывается. Я послеживаю за всеми более или менее выдающимися чародеями Вольных господарств и не знаю того, кто способен на это. Возможно, кто-то притворяется более слабым, чем есть на самом деле. С другой стороны… – продолжала рассуждать-объяснять она, – может ли это быть чародей совсем не из Вольных господарств? Безусловно. Но в таком случае ему – или ей – пришлось бы заранее войти в курс наших дел. Обосноваться в Стоегосте. Поймать Беривоя, когда тот был размягчён неумелым колдовством Ольжаны…

Юрген приподнял бровь.

– О да. – Госпожа Кажимера сухо усмехнулась. – Она наложила на него никудышные приворотные чары. Ослабила его, подставила под удар себя – ведь чары обратились не в любовь, а в ненависть – и, сама того не зная, помогла создать Сущность.

Госпожа Кажимера мельком погладила свой висок.

– Что ни говори, – протянула она задумчиво, – некоторым купеческим дочкам лучше оставаться просто купеческими дочками.

Это кольнуло Юргена. Стало обидно за Ольжану – у неё многое не получалось, но что ж теперь, списывать её со счетов?..

– Ольжана хорошая колдунья, – сказал он. – Добрая… – Захотел подобрать ещё слово, но замялся.

Госпожа Кажимера слегка закатила глаза.

– Доброта – не показатель способностей колдуньи. А о её способностях ты уж позволь судить мне.

На душе Юргена стало совсем гадко.

– Но Ольжана ещё научится, – зачем-то заспорил он. – Вы ведь сами сказали: чары Йовара и ваши совсем непохожи…

– А то в чарах Йовара Ольжана была искусницей. – Госпожа Кажимера скривилась. – Не будем об этом. Вернёмся к моему обвинению.

Она приподняла подбородок.

– Мы, чародеи Драга Ложи, хорошо друг друга знаем. Знаем почерк друг друга и особенности нашего колдовства. Мог ли сотворить чудовище пан Авро или господин Грацек? Да, умения у них бы хватило. Но здесь… – Она подалась вперёд. – Здесь я не чувствую их чар. Как они не почувствуют моих на суде в Тержвице.

Госпожа Кажимера смотрела на них и почти не моргала.

– Колдовство ведь неоднородно. Я предпочитаю чары, не связанные с грубой телесностью живых существ. Как-то это для меня… по-варварски. – Она качнула плечом. – У всех свои предпочтения. Пан Авро лепит новые тела и лица, но чтобы для этого он использовал что-то кроме своей волшбы? Он, считающий себя скульптором, сравнивающий своё колдовство с работой над воском или мрамором?.. Чтобы он столкнулся с этой кровью и грязью, взялся за волчьи шкуры и принялся истязать человеческое тело вместо того, чтобы накинуть на него иллюзию, надушенную и мягкую, как шёлк? – Госпожа Кажимера тихо фыркнула. – Нет. Или господин Грацек… Прямо скажем, он до сих пор винит меня в безумии своей дочери и не отказался бы уязвить. Но он скорее бы выковал железного голема, чем променял бы жар огня и силу горных пород на кройку и шитьё. Кто у нас остаётся?

Юрген даже забыл, что нужно дышать.

Объяснения были так подробны, что он не знал, где с ними не согласиться.

– Вспомним Нимхе, – предложила госпожа Кажимера. – О да, она любила развлекаться, создавая разных тварей. В Сущности есть что-то от её колдовства. Определённо, есть. Но Нимхе мертва уже больше десяти лет, как и её ученики.

– Говорят, – вмешалась Чарна, – она взяла себе ещё одного ученика. После падения Двора Теней.

Она с тревогой сжала пальцы, будто ждала, что её сейчас ударят или осмеют.

– Может, – добавила тихо, – это сказка…

– Это не сказка, – ответила госпожа Кажимера. Её тон был неожиданно ободряющим. – Это рассказ Кетевы, дочери господина Грацека. Слух, который она пустила по свету. Может ли это быть правдой? Я верю, что да. Кетева – одарённая колдунья, и ей доступно то, что недоступно нам. Но… слова Кетевы тяжело трактовать. – Сжала тонкие губы. – У колдовства есть цена, и за свои способности Кетева заплатила здоровым рассудком.

Юрген не знал, что именно произошло между госпожой Кажимерой, господином Грацеком и его дочерью. Судя по намёкам Йовара, что-то нехорошее. Будто бы Кетева страшно хотела учиться у госпожи Кажимеры, а не у своего отца. Грацек отпустил её в Звенящий двор, но обратно в Горный Кетева вернулась уже не в себе.

«Странно, хе? Не находишь? – спрашивал Йовар. Кажется, когда он рассказывал это Юргену, он был немного пьян. – Отправилась к любительнице поковыряться в чужих мозгах и вернулась уже без собственных?»

– Значит, – проговорил Юрген, – за созданием чудовища может стоять ученик Нимхе.

– Вполне, – согласилась госпожа Кажимера. – Но если у Нимхе и был шестой ученик, по тем же рассказам Кетевы, вряд ли он прожил у неё больше года. Чему можно научить за год? Человека, который пришёл чистым, как лист, – почти ничему. Уже состоявшегося колдуна? Другое дело. Но что состоявшийся колдун забыл в подземельях Нимхе? Мы уничтожили пять её учеников, уничтожили бы и шестого, если бы узнали. Неужели он – или она – не понимал, что играет с огнём, сидя на бочке с порохом? Хотел бы знаний, пришёл бы к кому-то из нас, а не дразнил бы Драга Ложу.

– Мал. – Юрген поднял глаза. – Подмастерье Нимхе. Почему это не может быть он?

Госпожа Кажимера снова откинулась на скамеечку.

– Хороший вопрос, – похвалила она, а на Юргена накатило отчаяние. Значит, она обдумала и это. – С того дня, как пал двор Нимхе, Мал живёт в Кубретском господарстве, но не принадлежит к Горному двору. Глаз у меня много, и у моих соратников по Ложе, я думаю, не меньше. Мы за ним… посматриваем последние тридцать лет. По крайней мере, я. Опасно сохранять побег хищного растения, даже такой бесплодный, как недоученный подмастерье. Но Мал вёл себя смирно. Конечно, разбирательства коснутся и его – они коснутся всех, дети мои, и я надеюсь, вы это понимаете.

Госпожа Кажимера холодно улыбнулась.

– Я предполагаю, что за сотворением чудовища может стоять кто угодно. Хоть и готова спорить, что ростки тянутся из вашего двора – думаю, вы догадываетесь почему… но об этом чуть позже. Единственное, в чём я полностью уверена: создатель – или создательница – Сущности даже не понимает, в какую ловушку себя загнал.

Она вновь склонила голову набок, любопытно, по-совиному.

– Потому что я переверну все Вольные господарства, чтобы его найти. Вольные господарства и не только, если потребуется. Я достану его из-под земли. Кем бы он ни был, где бы ни прятался, какие цели бы ни преследовал – этот человек посмел угрожать моему двору и господарству, за которое я в ответе, и он сполна за это заплатит.

Взгляд глаз госпожи Кажимеры, желтоватых с зеленцой, прошибал насквозь, но Юрген нашёл в себе силы сказать:

– Это не Йовар.

Госпожа Кажимера вздохнула.

– Ты видел чудовище из моих воспоминаний? Ничего не напоминает?

Юрген теснее сжал кулаки.

– А тебе? – спросила она Чарну. – Сколько ты при Йоваре?.. Семь лет? Должна уже разбираться.

Госпожа Кажимера посмотрела на них как на детей, которые ни в какую не желали признаваться в шалости, хотя их уже прижали к стенке.

– Чары, из которых скроена Сущность из Стоегоста, – произнесла она, – невероятно похожи на чары Йовара.

Да, признал Юрген мысленно. Разрази его Тайные Люди, да.

Звериные шкуры, лунная ночь, неощутимое дыхание леса, страха, северной ворожбы… Он это не глазами увидел и не ушами услышал. Он осознал это своим чернолесским нутром, учуял знакомое и родное.

Госпожа Кажимера коротко пожала плечами.

– Я бы сказала, что это сделал либо Йовар, либо чародей, которому он ставил руку.

– Это невозможно, – выдохнул Юрген. – Никто из нас такого не умеет.

– Значит, постарайся вспомнить учеников, которые были у Йовара до тебя.

Юрген спрятал лицо в ладонях.

– Йовар не брал себе учеников до тех пор, пока не рассорился с Драга Ложей. Я застал всех, кого он обучал за эти двадцать пять лет, – даже тех, кто пришёл до того, как я родился. Они доживали срок своей службы, когда я был совсем маленьким. Не было у них таких сил. Если бы были, Йовар бы их не отпустил.

– Ну вот мы тут. – Голос госпожи Кажимеры стал тих и вкрадчив. – Ты пришёл к тому же мнению, что и я. Раз это не ученики, тогда – их учитель.

– Нет, – повторял Юрген упрямо. – Нет, нет.

– Глупости, – зашипела Чарна. – Вы рассуждаете… неправильно. Йовар бы так не поступил. Вы его совсем не знаете.

Это развеселило Кажимеру. Она слегка запрокинула голову – бренькнули тонкие ниточки её серёг.

– Я знаю его дольше, чем вы живёте на свете.

– Тогда вам должно быть ясно, что Йовар не причинил бы вреда своей ученице. – Юрген шумно втянул сладкий цветочный воздух. – Ольжана – его ученица, хоть и бывшая.

– Вот давай без этого. – Госпожа Кажимера махнула рукой. – Ты лучше меня знаешь, что случилось с тем юношей-волчонком.

Сердце Юргена пропустило удар.

– Да, это дошло до нас. – Она угадала ход его мыслей. – Я ведь сказала тебе: мы послеживаем друг за другом. Тебя не смутило, что я знаю твоё имя и то, насколько Йовар к тебе привязан. Почему я должна не знать о том, как Йовар убил своего ученика? – Она хмыкнула. – Не то чтобы я удивилась. Это вполне в его духе.

– Нет. – Юрген затряс головой. – Всё было совсем не так. Чеслав творил тёмное колдовство. Очень тёмное. Он поднимал умертвий…

Госпожа Кажимера придержала лоб ладонью.

– А то Йовар сам умертвий не поднимал.

– Конечно, – заявил Юрген. – Тёмное колдовство…

– Это он тебе сказал? – Казалось, госпожа Кажимера едва сдерживала смех. – Йовар, который брызгал слюной, когда мы решили низвергнуть Нимхе? Как он кричал, что нельзя приходить в чужой двор под предлогом «твоё колдовство слишком тёмное»!.. Ибо, утверждал он, не бывает светлого и тёмного колдовства. Оно одно, неделимое. – Она красиво скрестила руки на коленях. – Знаешь, почему он так злился? Потому что понимал – когда мы приструним Нимхе, он, чернокнижник, обращающийся к диким силам природы, будет следующим. Если не научится держать себя в узде. А тогда Йовару не слишком хотелось себя сдерживать.

– Ну, – прохрипел Юрген, – он изменился.

– О небеса. – Госпожа Кажимера закатила глаза. – Изменился… Всю жизнь был один и тот же, а тут, когда мальчик поднял несколько умертвий, подался в блюстители мирового порядка. Ну поднял он их, и что дальше? Кому от этого плохо? Насколько я знаю, эти умертвия даже крестьян не погрызли.

Юрген с Чарной обменялись растерянными взглядами.

– Умертвия. – Юрген выделил голосом. – Ожившие мертвецы. Так нельзя делать.

– Так он объяснил тебе убийство мальчика? – Посмеиваясь, госпожа Кажимера погладила оплетающий перекладину плющ. Произнесла задумчиво: – Он ведь страшно боится, что ты дурно о нём подумаешь. Небеса, как же он боится…

Она глянула на него – остро, внимательно.

– Всё мастерство Йовара, – объяснила госпожа Кажимера, – весь уклад его колдовства построен на том, что нет никакого «нельзя». Весь мир, всё многообразие природы – полотно для его чар. Бери любой инструмент, не ошибёшься. Лес, вода, свет, животные, люди… Их телесная, земная, почти что животная часть. Такая… плотская осязаемость. Понимаете?

– Не понимаю, – сказал Юрген глухо. – Если он не видел преступления в том, что сделал Чеслав, почему он его убил? – И добавил резко: – Не поверю, если вы скажете, что просто так. Йовар не убивает ради удовольствия.

Госпожа Кажимера неопределённо шевельнула пальцами.

– Вопрос спорный, но допустим. Того мальчика он убил не из удовольствия.

– Тогда почему?

– Какие вы всё-таки наивные дети. – Госпожа Кажимера поманила пальцем, и к ней с куста потянулась ниточка пыльцы. С цветка спорхнуло несколько лепестков. – Не подскажете, сколько лет тот мальчик провёл у Йовара?

– Четыре года.

– Плохо учился, наверное?

– Очень хорошо, – насупился Юрген. – Он пришёл уже подростком, но впервые оборотился через несколько месяцев. Схватывал всё на лету…

Госпожа Кажимера не выглядела удивлённой, и Юрген понял: она догадывалась, что Чеслав был выдающимся учеником. Она скучающе повела пальцами, и пыльца закружилась хороводом.

– Дорогая, Йовар считает тебя способной? – обратилась к Чарне. – Готова спорить, что да, раз отпустил в такое путешествие.

– Йовар её ценит. Но я не понимаю…

– Сколько умертвий ты бы подняла на погосте?.. Нисколько? Надо быть увереннее в себе, ясочка. – Лепестки сложились в лодочку, и та закачалась на ручейке из пыльцы. – А ты, Юрген? Если предположить, что тебе срочно нужно овладеть этим знанием.

– Понятия не имею, – поразился Юрген. – Я никогда таким не занимался. Наверное, одного…

– А тот мальчик по меньшей мере поднял двух одновременно. Сколько их было на самом деле, непонятно. Но достаточно, чтобы Йовар переполошился. – Ручеек из пыльцы расширился, золотые частицы завихрились. Казалось, кораблик угодил в шторм. Госпожа Кажимера лениво поигрывала пальцами. – Это ведь древний колдовской закон. Очень, очень древний. Пришедший к нам со времён первых чародеев, живших общинами в пещерах.

Кораблик накрыла сверкающая волна.

– Каждый чародей, обучающий других чародеев, однажды неизбежно воспитает того, кто окажется сильнее его. Из семян старого дерева вырастает новое. Молодой хищник убивает одряхлевшего. Это неизбежность, которую мы все – совершенно все чародеи Вольных господарств, Иофата, Хал-Азара или Льёттланда – малодушно боимся. Даже если сами себе не признаёмся.

Госпожа Кажимера сделала резкий жест, и кораблик свернулся в трубочку, рухнул наземь. Пыльца рассеялась.

– Я не исключение. – Она развела руками. – Увы. Я люблю своих учениц. Они талантливы и молоды, красивы и умны. Я радуюсь их успехам, но не было ни дня, чтобы я не предполагала, кто из них может занять моё место. – Криво улыбнулась. – Тот, кто сидит на престоле, не хочет, чтобы его свергли.

Юрген и Чарна молчали.

– Судьба – та ещё каверзница, – заметила госпожа Кажимера. – Йовар ведь так осуждал мой подход к выбору учениц. Самодурство, не правда ли? Только женщины, только обращающиеся в птиц. Скольким одарённым девочкам я отказала лишь потому, что их оборотничья форма была не та. Но, – она чуть кивнула, – оборотничья форма многое говорит о чародее. Проще властвовать умами тех, кто на тебя похож. Мы с моими ученицами одного поля ягоды. Я легче понимаю их, легче направляю. Мне легче им помочь… и легче предугадать их следующий шаг.

Только сейчас Юрген услышал, что в глубине сада защебетали птицы. Он прикрыл глаза.

– Я не могу осуждать Йовара, – призналась госпожа Кажимера. – Думаю, он чудовищно перепугался. Посудите сами: мальчик-подросток из ниоткуда. Со значимой – для него, хозяина леса, – оборотничьей формой. Впитывает знания как губка – и не привязан к нему так, как ученики, выращенные им из сироток. Он достиг впечатляющих успехов всего за четыре года, что было бы дальше?..

– Юрген. – Холодная рука Чарны коснулась его запястья. – Тебе плохо?

– Нет. Я в порядке. – Юрген открыл глаза. Лицо госпожи Кажимеры показалось ему насмешливым и жестоким. – Я вам не верю. Йовар не мог убить Чеслава только потому, что испугался. Для этого нужно не иметь сердца.

– Для этого всего лишь нужно бояться потерять то, что имеешь, – мягко исправила она. – Но тебе не нужно мне верить. Если бы я хотела убедить тебя хоть в чём-то, я бы убедила – напомню, у меня есть определённые… таланты побуждать людей делать то, что я хочу. Но я не трогаю вас своим колдовством.

Она приподняла узкие кисти.

– Всё, что я говорю, лишь слова.

Юрген чувствовал себя загнанным зверем. Мухой, попавшей в паутинное кружево фраз госпожи Кажимеры, – она разыграла их беседу как по нотам, заставила его почувствовать себя никчёмным, разбитым, сомневающимся в том, что казалось ему незыблемым.

– Вы – враг Йовара, – процедил он. – Вам на руку его очернять.

– Юрген! – воскликнула Чарна. – Перестань.

И он ещё опасался, что Чарна начнёт дерзить?..

– Это мнение госпожи Кажимеры, не твоё. – Чарна расправила плечи. – Просто выслушай, и всё.

Госпожа Кажимера глянула на него снизу вверх – с прежней строгой полуулыбкой.

– Да, – просто согласилась она. – Я ему не друг. Твоя спутница права, я тебя ни к чему не склоняю. – (Да он уже выбит из равновесия!) – Мои мысли о нём имеют право на жизнь так же, как и его – обо мне. Что он там говорит?

Рассмеявшись, госпожа Кажимера вскинула подбородок.

– Я, алчная иофатка, приехала в его любимую страну – непроходимые леса, старые сказки, соборные купола, медь и мёд… И начала чинить свои порядки. Я убедила низвергнуть Нимхе, потому что боялась её – что не лишено истины, такая уж она была дама, – и желала власти. Уговорив всех уничтожить одну чародейку Драга Ложи, я принялась за следующего чародея – за него. Я люблю власть, люблю деньги, люблю управлять людьми и прикрываюсь законами Драга Ложи, как мне удобно. – Она кивнула. – Очень правдоподобно. Действительно, не всё здесь ложь. Ах, ещё… Кажется, когда он раньше говорил обо мне, то обязательно припоминал мужика, которого мне, с его слов, страшно не хватает – и уж он-то объяснил бы мне, где моё место.

Снова – полуулыбка.

– Но когда мы соберёмся на суд в Тержвице, я буду разбирать его дело по совести, невзирая на старые обиды. И как я вам и сказала, не забуду проверить других – а господину Грацеку и пану Авро, хотят они этого или нет, придётся мне помочь. И себя представлю их вниманию. Вдруг я сама наслала чудище на Ольжану, чтобы пошатнуть позиции соратников по Ложе. Кто меня знает?

Чик-чирик-чик.

Птицы пели в цветочных зарослях. Солнце медленно катилось к закату – у входа в беседку удлинились тени.

– У вас остались какие-то вопросы? – ласково спросила госпожа Кажимера.

Больше всего сейчас Юргену хотелось удавиться, а не разговаривать. Он смотрел на свою руку, задумчиво сжимая и разжимая пальцы.

– Если у кого из нас и хватило бы сил на это, – произнёс он с трудом, – то у Чеслава. Юноши-волчонка. Его тело так и не нашли.

Госпожа Кажимера равнодушно повела бровью.

– А его искали?

– Да. Я искал.

– Сколько тебе тогда было? Года три?

– Почти шесть, – оскорбился Юрген. – Я превращаюсь в пса, и у меня всегда был хороший нюх. Но след Чеслава обрывался у реки.

– Предполагаю, что это первое, что сделал бы Йовар. Избавился бы от трупа, чтобы его не вынюхал любопытный щенок.

Юрген стиснул переносицу пальцами.

– Как избавился? Я бы нашёл…

– Мне кажется, – сказала госпожа Кажимера с удивлением, – ты даже не представляешь, на что способен Йовар. Как ты живёшь с ним столько лет?.. Может, человек он неотёсанный и грубый, но колдун величайший. Если бы он захотел расправиться с неоперившимся мальчиком, в котором увидел угрозу, он бы без труда это сделал. Как и спрятал его тело. Может, на берегу реки выросло лишнее деревце. Или же дно разверзлось, и сама река поглотила то, что осталось после Йоваровых проклятий. М-да, какие он раньше творил проклятия… Ему ведь ничего не стоило превратить человеческую кожу в кору. И наслать древоточцев. Или… – Взгляд Кажимеры скользнул по его обескровленному лицу. – Так, похоже, тебе хватит.

Она указала в сторону терема.

– Чарна, будь добра, принеси воды.

Чарна поднялась, неуверенно потопталась на месте – не знала, стоит ли оставлять их наедине, – и выбежала из беседки.

Юргена тошнило. Голова шла кругом, в ушах стучала кровь. Госпожа Кажимера встала и скользнула на скамейку рядом с ним – от неё пахло свежестью мяты и будто бы пергаментом, хотя, наверное, так казалось в приторной сладости сада.

Прохладные пальцы госпожи Кажимеры легли ему на виски.

– Не трогайте, – запротестовал Юрген.

В мыслях раздался лёгкий струнный перезвон, и голова прояснилась. Запах перестал быть раздражающе-терпким. Наоборот, стало хорошо от того, что вокруг сад, и солнце, и качающаяся на ветерке листва…

Госпожа Кажимера убрала руки.

Юрген посмотрел на неё. В горле першило от сухости.

– Что с ним будет? – спросил он тихо, надломленно. – Его убьют?

– Нет бы спрашивать, что будет с вами. – Госпожа Кажимера легонько коснулась его плеча. Поднялась. – Не раньше, чем мы удостоверимся в его вине. Йовар – жестокий человек, но он столько лет тихо сидел в своём лесу. Я верю, что он хочет поквитаться со мной. Но так рисковать вами…

Госпожа Кажимера задумчиво поджала губы.

– Да уж. Удивил.

– А если, – Юрген глянул с надеждой, – если это правда Чеслав? Ну всякое бывает. Вдруг он выжил. Вдруг Йовар не добил его или пожалел…

Волосы госпожи Кажимеры золотило солнце. Когда она шагнула назад, по её лицу скользнула яркая полоса света.

– Пожалел, – невесело посмеялась она. – Пожалел… Надо же.

Она наклонилась к нему. Сказала то ли Юргену, то ли самой себе:

– Бедный мальчик… Ты ведь совсем, совсем его не знаешь.

Глава VIII. Ложь и другие искусства

Ночевать они решили на лесной поляне. Смеркалось, и над деревьями, обступавшими их лагерь, как исполинские стражи, догорал кусочек неба.

Чарна не любила хозяйственные дела, а Юрген брался за них с большим рвением. Но сегодняшний ужин вызвалась готовить именно она: слишком уж у Юргена был потерянный вид.

В Чарне не осталось раздражения – она была против того, чтобы идти к Кажимере, но сейчас Юрген выглядел таким несчастным, что Чарну распирало от нежности: так хотелось его приободрить. Отрешённый, Юрген сидел у костра и крутил над пламенем подвеску Ольжаны: пытался наворожить след. Он бросил в костёр ветку можжевельника, и теперь от огня шёл приятный запах.

В котелке доваривалась уха – Чарна надеялась, что вышло сносно. Она зачерпнула бульон и плеснула ложкой в кусты: в подношение Тайным Людям, хотя Чарна не знала, водились ли здесь такие. Всё-таки она не у себя в господарстве.

Юрген смотрел на пламя, лениво шевеля пальцами. Дым обволакивал подвеску, а языки костра шипели, никак не дотягиваясь до сердоликового бочка. Обыкновенно Юрген ворожил след совсем не так – с охотой заклинал огонь, и звёзды, и землю на перепутье, вынюхивал малейшие изменения в воздухе, а сейчас… Будто не очень-то хотел преуспеть.

– Ты всё же собираешься её искать?

– Ольжану? – переспросил Юрген растерянно. – Не знаю.

Свободной рукой он поднёс к губам бутылку и отхлебнул. Пил Юрген крайне редко, но мысль купить вина родилась у них с Чарной так же внезапно, как и о том, что лучше бы заночевать в лесу, а не в таверне: лес больше напоминал дом.

К своему вину, налитому в походную чарку, Чарна почти не притронулась – не нравился кислый вкус. Зато ей страшно нравился такой Юрген – тихий, беззащитный, чуть раскрасневшийся. Весь, от завитка на светлой макушке до скрещенных ног. С руками, обнажёнными до локтей (рукава Юрген закатал), и слегка воспалёнными от дыма глазами, и дрожащими бесцветными ресницами. Когда она ещё увидит его таким… досягаемым?

Чарна пододвинулась к нему ближе.

– Ты слишком легковерный, – сказала она ему. – Поэтому Кажимере было так легко тебя смутить. Ты ведь знаешь, что Йовар не виноват.

Казалось, Юрген думал о своём и слушал её вполуха. Он дёрнул бровью и неопределённо посмотрел в её сторону.

– Она показалась мне разумной женщиной, – продолжала Чарна. – И она сказала, что будет искать виновного, – значит, найдёт.

Юрген что-то проговорил в ответ, а у Чарны ёкнуло сердце.

Нет-нет, такого случая больше не представится. И весеннего леса рядом, и уютно потрескивающего костра, и глубокого тёмного неба. Особенно если они с Юргеном не станут искать Ольжану. Госпожа Кажимера рассказала всё, что они хотели узнать, и Юрген уже отправил ворона Хранко – значит, придётся возвращаться домой.

Чарне не казалось, что над их двором нависла беда. Наоборот, её успокоил разговор с госпожой Кажимерой – теперь она не думала, что та просто пожелала сжить Йовара со свету.

– Пусть Кажимера ищет ученика Нимхе. – Чарна осторожно отпила из чарки: для храбрости. – Или разбирается с чародеями вне дворов. Она ведь не отрицает, что это могли быть они.

– Не отрицает, – отозвался Юрген хмуро, – но чудище похоже на наше колдовство.

Он снова приложился к бутылке, поморщился.

– Фу какой запах, – пробормотал.

Похоже, не похоже… Чарна не заметила ничего исключительного.

– Особенно на Чеслава. – Юрген перехватил подвеску Ольжаны и отложил её в сторону. – Один в один.

– Это мог быть кто-то из прошлых учеников Йовара. – Чарна осторожно погладила Юргена по плечу. – Ушёл от Йовара и позже поучился у Нимхе, что с того? Бывшие ученики – давно не часть Дикого двора. Если это они, то их найдут. Обязательно найдут.

Ей совсем не хотелось рассуждать о бывших учениках Йовара. Лучше, если бы разговор шёл о ней и Юргене. Или о том, как тепла эта ночь – теплее, чем все предыдущие, – и как мягка трава под подстеленным плащом (хотя, конечно, трава была обычная, колючая и грязная).

– Нет, – ответил Юрген с бараньим упрямством, смотря в огонь. – Я всех их знаю. Был Валда, который превращался в ужа, – он вырос, и ему стало скучно жить в Чернолесье. Он ушёл повидать мир, а Йовар его не держал. Был Пятро, он превращался в быка. Это даже не лесное животное – бык… Вот и Пятро захотел жить в деревне как обыкновенный мельник, завёл хозяйство. Была Ратмила…

Чарна заставила себя сделать ещё несколько кислых глотков.

– …Стась превращался в короеда… я слышал, его потом зарезали в пьяной драке…

Из рассказа Юргена выходило, что сотворить чудовище особо и некому.

Пить на голодный желудок оказалось не лучшей затеей, и в голове у Чарны повис лёгкий туман. У Юргена же развязался язык – Чарна ни о чём не спрашивала, но он сам начал рассказывать ей о Чеславе. Юргену было пять, когда Чеслав погиб – удивительно, какой след тот успел оставить в его жизни. Из уважения Чарна не перебивала, только время от времени поглаживала Юргена по локтю.

– Я его первого помню, – говорил Юрген, – я с ним провёл самую счастливую часть своего детства, и без него я бы вырос совсем другим человеком. – Он снова наполнил чарку и передал её Чарне. – Когда он погиб, я стал читать книги, которые читал он, и заметки, которые он вёл. Йовар их почему-то не уничтожил… А если уничтожил, то не всё. Так мне казалось, что Чеслав ещё рядом.

Сгустились сумерки. Почудилось, будто целый мир потемнел, а в сердце этого мира – они, и их костёр, с которого Чарна сняла уху (хорошо, хоть не разлила, голова совсем пошла кругом), и комары, жужжащие над костром, и лесной можжевеловый запах…

– В заметках не было ничего преступного, – продолжал Юрген, вытягивая ноги к огню. – Только трактовки книг, размышления о заклятиях… И рисунки собак. Сколько на полях было собак… Разных форм и размеров. Это для меня. Я часто вертелся рядом с Чеславом, когда он учился. И он был не как Хранко – Хранко если читает, то не приведи Тайные Люди громко вздохнуть, сразу разбубнится… А я Чеславу никогда не мешал.

Словно не он говорил, а брошенный ребёнок, совсем недавно потерявший друга и брата.

– Ты скучаешь, – заметила Чарна, прислоняясь к нему плечом.

– Видимо. – Юрген вынул пробку из второй бутылки. – Да и ты наверняка скучаешь по бабушке.

Бабушка Чарны не принадлежала к чародейским дворам – ворожила сама как умела, и к её избе ходили жители ближайших деревень: кто – за лекарством, а кто – за порчей для соседа. Чарна жила с ней – собирала травы, варила снадобья, помогала по хозяйству; бабушка была строгая, но горячо её любила. И никто так больше Чарну не любил – ни пропащая мать, ни неизвестный отец. Когда бабушка захворала и поняла, что умирает, то не захотела оставлять Чарну чужим людям из деревенских, а отвела Йовару. Наказала, чтобы тот после её смерти учил и оберегал Чарну, а если обидит, хоть раз, хоть словом, то она, старая ведьма – как она сама себя называла, – его с того света достанет.

Неизвестно, боялся Йовар её проклятия или нет – что знахарка могла сделать такому сильному колдуну? – но Чарну он не обижал. Он относился к ней ласковее, чем к Бойе или – тем паче – Ольжане. Может, Чарна просто ему больше нравилась.

– Да. – Чарна откинула волосы с лица. – Конечно, скучаю.

Чарна никогда не была общительной, а после смерти родного человека стала совсем замкнутой. У неё не складывались отношения с другими учениками Йовара. Хранко казался ей надменным и ворчливым, Бойя – себялюбивой, Якоб творил кучу пакостей, Ольжана слишком много сплетничала и лебезила… Про младших и говорить нечего, хотя некоторые из них были приятными.

Ну зато был Юрген. Добрый и самоотверженный, как вечно юный герой песен.

У Чарны сердце в груди перевернулось, когда она положила ладони Юргену на щёки и притянула к себе его лицо.

– Что ты…

– Тише, – зашептала она мурлычуще, – тише… Всё будет хорошо…

В конце концов, не зря же она превращается в кошку? Наверняка умеет быть нежной и ластящейся, хотя такого в жизни Чарны ещё не бывало. Но ей и не хотелось, чтобы первым был кто-то, кроме Юргена.

Она стала покрывать его лицо мелкими поцелуями. Кровь стучала в ушах, внутри всё трепетало от восхищения и страха. Юрген неуверенно её приобнял, но тут же отстранил – мягко, но настойчиво. Его глаза были затуманенными, хотя смотрели цепко.

– Ты же пила, – вспомнил он. – Тебе не надо.

– Надо. – Она опалила дыханием его шею. – Я выпила совсем немного.

– Ну значит, тебе хватило. – Юрген постарался отползти, но Чарна обвила его руками. – Чарна, перестань…

Она шептала ему на ухо, что понимает, что делает. Выпитое и ей развязало язык, и Чарна прибавляла – урчаще, бархатно, – какой он хороший, какой он красивый и как ей хочется, чтобы это был он.

Чарна ведь знала, что она не уродка какая-то – у неё густые волосы по пояс, и черты лица прямые и правильные, и глаза яркие, серо-голубые. Её тело стройное и гибкое, хорошо сложенное, и на неё обращали внимание парни из соседних деревень, случись ей там появиться, – даже несмотря на то, что она их сторонилась. Неужели это всё ей не поможет?.. Чарна не знала точно, какие у Юргена отношения с борожскими девушками, но верила (и рассчитывала по мелким, с виду ничего не значащим слухам и событиям), что сейчас у него не было зазнобы. Она продолжала целовать Юргена – в лоб, щёки, шею, губы, – и тот растерянно поцеловал её в ответ.

Он обнимал её, а Чарна приподнимала его рубаху, подставлялась под его поцелуи и сама выпутывалась из своей одежды. Ей было так хорошо и волнительно, как не было ещё никогда в жизни, – хотелось прижиматься к нему ещё теснее и целовать его ещё жарче. Она гладила Юргена по спине, плечам и груди и только краем глаза заметила, как к месту их ночлега спикировала крупная птица.

Но Юрген оказался внимательнее. Он осторожно перехватил запястья Чарны, отодвинулся. Поднялся на ноги.

– Извини, – сказал он, вытягивая руку в успокаивающем жесте. Оправил рубаху. – Не надо было. Тебе вино ударило в голову. С непривычки.

Чарна перевела взгляд на птицу. Та сидела у куста и смотрела на них блестящими чёрными глазами – такими гладкими и пустыми, что в них отражалось пламя.

Ворон. И нетрудно догадаться чей.

Чарна никогда не ненавидела Хранко сильнее, чем в это мгновение.

Её губы свело. Лицо застыло, но Чарна нашла в себе силы прикрыть грудь одеждой.

– Да, – процедила. – Ударило в голову.

Ворон выжидающе перебирал лапками. Не успел Юрген поправить одежду и протянуть к нему руку, как тот закаркал:

– Дур-рак, дур-рак-рак-рак!

– О, – протянул Юрген, щурясь. – Кажется, Хранко хочет сказать мне что-то приятное.

Чарна встала, отряхнув ладони от травинок. Молча обогнула костёр и подошла к ворону со спины.

Ей хотелось заплакать от обиды, но глаза были сухими и равнодушными. Внутри точно что-то оборвалось, но пока Чарна боялась даже думать обо всём, что случилось. Как хорошо, что она не успела признаться ему в любви!.. Так она действительно сможет солгать, что была пьяна, хотя и убеждала Юргена в обратном.

Сейчас она может сказать что угодно. Ведь Юргену – хоть трезвому, хоть выпившему – она, очевидно, не нужна.

В горле встал ком. Пока Юрген разгадывал послание, Чарна изучала траву, освещённую костром, – языки пламени шипели и высоко взвивались; хотелось броситься в них и превратиться в горсть пепла. И никогда больше не вспоминать сегодняшний вечер.

На земле лежало обронённое воронье перо. Чарна глянула на Юргена – тот хмурился, касаясь птичьей шеи кончиками пальцев; наверное, не нравилось то, что Хранко передал ему с вороньими мыслями.

Послание предназначалось не ей, но Чарна была слишком зла, чтобы соблюдать приличия или ждать, когда Юрген соизволит пересказать его. Она присела, дотронулась до одинокого пера: всё послание, конечно, не узнает, но хоть что-то.

…скажи, Юрген, у тебя правда всего одна мозговая извилина, да и та отвечает за то, чтобы крутить хвостом и бегать за брошенной палкой?

Каким нужно быть бестолковым, чтобы отправиться к Кажимере и ещё потащить туда Чарну? Йовар просто В ЯРОСТИ – скажи спасибо, что я ему ещё не все твои умозаключения передал.

…Ты совсем ничего не соображаешь или притворяешься? Ты не понимаешь, что Кажимера могла начисто перешить весь ваш разум (или что там у тебя вместо этого)? Если она довела до безумия дочь Грацека, почему не доведёт тебя? Может, она уже перелопатила твои мысли так, что настроила против нас?..

…Как ты мог подвергнуть вас двоих такой опасности?!

Чарна отдёрнула пальцы. Перед глазами исчезла пелена с размытыми картинками – башня Хранко в Чернолесье, смазанное лицо, стопки рукописей, – но в ушах ещё отдавался голос Хранко, надсадный, местами переходящий в крик.

Вся нежность рассеялась, так что Чарна посмотрела на Юргена с горьким злорадством.

Она вновь коснулась пера.

…какой, мать твою, Чеслав? Если это похоже на работу Чеслава, значит, создатель чудовища хотел, чтобы это было похоже. Он хотел, чтобы все думали: «О, да это кто-то, кто выдаёт себя за ученика Йовара… возможно, сам Йовар, который так неумело замёл следы». Юрген, дурака кусок, ты правда не понимаешь, что Йовара хотят подставить? Тот, кто всё это затеял, жаждет, чтобы подумали именно на него. Да и с чего ты решил, что колдовство создателя чудовища действительно так похоже на наше? Ты смотрел на тварь из воспоминаний госпожи Кажимеры. Как думаешь, трудно ли ей их подделать?..

…нельзя быть настолько наивным. Ты ведёшься на все уловки, которые приготовили наши враги. Развесил уши перед Кажимерой… Она ведь лгать не будет, да? А может, ты уже думаешь, что за всем этим стоит Йовар? Или я? Или Бойя? Кажимера хотела бы, чтобы ты так думал.

…Сказки про учеников Нимхе оставь поехавшей дочке Грацека…

…У тебя после побега Ольжаны сплошной день поминовения Чеслава. Может, хватит нянчиться с детскими обидами? Чеслав твой зарвался и получил по заслугам…

…ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО! Йовар говорит, ты теперь до его смерти из Чернолесья не выйдешь…

Чарна выпустила перо.

Юрген сидел перед вороном и молчал. Пламя освещало половину его ничего не выражающего лица.

Наконец он посмотрел на Чарну и спросил:

– Хочешь послушать целиком?

– Нет. – Чарна выпрямилась. – Смысл я поняла.

Её пальцы цеплялись за ворот рубахи. На коже до сих пор ощущалось тепло чужого дыхания – без него было зябко.

Юрген поднялся и резко махнул ворону.

– Возвращайся к нему.

Ворон чуть склонил голову, словно спрашивал: а ничего не забыл?..

– Я не буду ему отвечать, – сказал Юрген сквозь зубы. – Прочь. Лети!

Он махнул рукой второй раз, и тогда ворон Хранко взмыл в небо. Снова каркнул – «дурак-рак-рак!», – точно прощаясь, и слился с ночной темнотой.

Повисло неловкое молчание. Чтобы сделать хоть что-то, Чарна опустилась у костра и налила себе плошку ухи. В голове не осталось ничего от винного тумана, да и Юрген, видно, мгновенно протрезвел.

– Мы тоже возвращаемся домой? – спросила Чарна холодно.

Юрген смотрел на лес, заложив руки за спину.

– Я доведу тебя до Борожского господарства. До какой-нибудь деревни, близкой к Чернолесью. Ты пойдёшь домой. А у меня ещё есть тут дела.

– Надо же. – Чарна вытащила изо рта тонкую рыбью косточку. – Может, это тебе следовало послушать всё целиком? В послании из моего пера Йовар велел тебе возвращаться.

Если Юргена и сбил с толку её издевательский тон, так не сочетавшийся с недавней нежностью, то виду он не подал. А Чарна, желая скрыть дрожь в губах, мысленно поклялась, что больше не скажет ему ни единого ласкового слова.

– Это касается меня и Йовара, – ответил Юрген спокойно, всё так же глядя на лес. – И я буду разговаривать с ним не через Хранко.

– Ну вот он и убьёт тебя, – сказала Чарна едко, – как твоего Чеслава.

Бам!

Её сердце грохотнуло о рёбра. Духи, она ведь не хотела быть с Юргеном настолько омерзительной, но всё вышло само. Чарна склонилась над плошкой и замерла.

Юрген обернулся через плечо. Он долго смотрел на Чарну, а потом проронил одно-единственное безразличное:

– Пусть.

Чарна стиснула плошку. Да, ей нужно вернуться домой. Так будет лучше. Она больше не сможет находиться рядом с Юргеном, но… Ворон Хранко успел их увидеть, а Чарна не вынесет издёвок о том, что сегодня случилось.

– Тогда ты меня подставишь, – фыркнула она. – Я пообещала Йовару, что не оставлю тебя одного.

– Ну так ты и не оставляешь. – Юрген отвернулся. – Это я делаю так, чтобы ты не смогла выполнить своё обещание. Весь спрос – с меня.

– Да ладно. – Чарна ядовито изумилась. – Йовар будет разбираться в таких тонкостях? Почему я должна оправдываться за тебя? Нет уж. Ты будешь оправдываться, когда мы вернёмся вместе.

Какой кошмар, подумала Чарна отстранённо. Ей ведь на самом деле не хочется его бросать.

– Зачем тебе это? – удивился Юрген. – В этом путешествии нет для тебя ничего хорошего. Я то тащу тебя к Кажимере, то покупаю вино, от которого тебе плохо.

Небеса, неужели он правда верит в её беспамятство от этого вина?..

– Йовар не будет с тобой строг. – Юрген запустил пальцы в волосы. – Хранко считает меня помешавшимся дураком, и может быть, он прав. Но я буду продолжать поиски. Буду вынюхивать всё, что поможет мне разобраться – наверное, это глупо, наивно и бестолково. Что ж теперь. У каждого свой путь. – Он толкнул камешек носком. – Что тебя тут держит?

Ты, могла бы ответить Чарна, но промолчала.

– Что ты будешь искать? – спросила она, скривившись. – Или кого? Ольжану?

По его лицу скользнула тень, и Чарна поняла: нет, не её.

– Чеслава, которого Йовар убил пятнадцать лет назад? – Произнесённая вслух, мысль стала ещё более безумной. – Юрген, без шуток… – Чарна слегка наклонилась вперёд. – Кажимера ничего не повредила, пока лазила в твоём разуме?

Юргена передёрнуло.

– Я просто хочу проверить, ясно? – сказал он с раздражением. – Если он мёртв, я хочу в этом удостовериться. Если кто-то так успешно выдаёт себя за Чеслава – или просто за чародея Дикого двора, – я хочу познакомиться с этим кем-то. Не думаю, что Кажимера подделывала свои воспоминания – какой смысл, если она собирается показывать чудовище в Тержвице?

Снова воцарилась тишина – только костёр трещал.

Никто бы на это не согласился, поняла Чарна. Ни Бойя, ни Якоб, ни Ольжана. Никто бы не стал волочиться за Юргеном по Вольным господарствам, пока тот пытался отыскать неизвестно чей след. Кому охота бегать по весенней распутице в оборотничьих телах, толкаться в переполненных тавернах и ночевать в лесах под открытым небом?

А вот она, Чарна, – дура дурой! – соглашается. Снова.

– Хранко прав, – уронила она, коря себя за слабость, и глупую надежду, и невзаимную влюблённость, которую сейчас, как ребёнок, пыталась спрятать за грубыми словами. – Ты совсем плохо соображаешь. Но Йовар тобой дорожит, поэтому тебя нельзя оставлять одного.

Она указала на котелок.

– Давай ешь уже. И пойдём спать. – Пододвинулась, освобождая место рядом с собой. – Завтра разберёмся, что к чему.

* * *

«Если подозреваемую в колдовстве не жжёт чёрное железо, дознавателю надлежит использовать чистый огонь. Это единственное средство, способное уличить подозреваемую в менее грубых (но оттого не менее извращённых) видах колдовства. Чистый огонь отметит даже ту ведьму, которая не умеет превращаться в животное, но использует проклятия и наговоры…»

На полях страницы с печатным текстом – заметка, выведенная странным почерком: таким прыгающим и корявым, точно писарь впервые взял в руки перо. Ольжана попыталась разобрать слова по буквам, но у неё ничего не вышло. Она даже подумала, что это другой язык, но нет – неуверенные чёрточки складывались в отдалённо знакомую картину.

– Слушайте. – Она вздохнула и заложила страницу пальцем. – Иофатцы, значит, изобретают печатный станок. Распространяют эти вот книжки для охотников на ведьм – даже на господарском языке! – чтобы как можно больше людей их прочитало. Но мне всё равно приходится разгадывать чьи-то каракули. Их же тут полно!

Она ткнула в обложку.

– Разве это справедливо? Я и так не слишком бегло читаю. И буквы вывожу как ребёнок. Но знаете, даже я пишу понятнее. Вот, сами поглядите. – Ольжана снова открыла книгу, чтобы показать заметку Лале. – Скажите, ужас ведь! Ну чей, чей это почерк?

Лале отдыхал, сидя на расстеленном покрывале. Он прикрыл глаза, щурясь от яркого солнца, и сказал смущённо:

– Мой.

– О, – проговорила Ольжана глухо. – Простите.

Пытаясь скрыть неловкость, она провела по корешку, потом перелистнула на первую страницу. Здесь темнело внушительное название:

«СПОРЫ О СКВЕРНЕ

и тех, кто её распространяет».

А ниже шло скромное:

«Трактат, написанный братом Бертло из Вертоскьо в наставление добрым манитам».

Злых манитов, видимо, решили не наставлять.

– Погодите, – сообразила Ольжана. – Я ведь видела ваш почерк в других книгах. Он совсем не такой.

Почерк Лале был мелким, летящим одной острой строкой – Ольжана тогда ещё подумала: вот, мол, как это делает человек, привыкший писать быстро и часто. Не то что её округлые детские буковки, выведенные с большим усердием.

– Так между этими надписями разница во много лет. – Лале опёрся на ладони и сел чуть ровнее: Ольжана смотрела на него сверху вниз. Она расположилась на поваленном дереве, возле которого перед этим расстелила покрывало для обеденного отдыха. – Я ведь был левшой до того, как потерял руку. Пришлось переучиваться. И это получилось… не сразу. Что хорошо видно по моим заметкам из «Споров».

– Извините. – Ольжана рассеянно гладила книгу по обложке. – Я не знала.

– Пустяки. – Он жестом попросил показать ему книгу поближе. – А-а, Длани… Нет, сейчас я тоже не разберу. Но думаю, здесь про то, как разводить чистый огонь. Это такое пламя, очищенное травами, разведённое особым способом. Оно белого цвета – может, увидите в каком-нибудь иофатском храме, если вас туда занесёт. Чистый огонь не обжигает людей, не имеющих никакого отношения к колдовству, и считается более тонким инструментом, чем чёрное железо, но использовать его муторно. Готовить сложно и долго, да получается не всегда – а не до конца очищенный огонь жжёт всех одинаково. Представляете, сколько с ним судебных ошибок?

Ольжана закивала. Лале посмотрел на неё по-особенному благодушно.

– Я ведь хотел вас кое-чему научить.

Ну вот. Только этого не хватало. Хорошо ведь сидели – под весенним солнцем, пока Сэдемея пощипывала травку; Ольжана неспешно читала скучноватую настольную книгу башильеров, и Лале у неё ничего не спрашивал. А до этого он несколько дней знакомил её с теориями происхождения колдовства, читал ей выдержки иофатских текстов о демонологии и чертил астрономические схемы мироустройства. Даже простые вещи учёные иофатцы превращали в нечто выше понимания Ольжаны, и Лале приходилось объяснять ей на пальцах. А потом он настаивал, чтобы Ольжана сама повторяла выжимки из трактатов и булл, чтобы лучше запомнить.

По мнению Лале, без этих основ невозможно было стать толковым чародеем. Он говорил, что даже колдуны Драга Ложи это знали, хотя, может, и в перефразированном виде, – они почерпнули эти основы из других источников или дошли до них сами.

Ольжана покорно слушала, и пыталась разобраться, и читала «Споры о скверне» – одну из немногих книг Лале на господарском, – хотя и не понимала, в чём тут польза. Но ей хотелось верить, что обещание Лале «дальше будет занимательнее» – не просто слова; однажды он обронил, что в его кибитке много книг иного рода – тех, что написаны чародеями. Башильеры читали их, чтобы знать врага в лицо, но пока Ольжана не вызубрит сухую теорию, практики ей не видать. Ольжана не спорила, но мысленно кривилась: уж не ему-то – человеку, ни разу в жизни не колдовавшему, – решать, что ей рано, а что – нет.

Однозначно нравились ей только два труда: хал-азарская «Книга песков» о восточных чудовищах и хал-азарский же атлас «Физиология колдовства» с удивительными картинками человеческого тела – скелета, мышц, внутренних органов… Составители «Физиологии» пытались постичь, где в человеческом теле зарождались способности к колдовству.

– Вы уверены? – спросила Ольжана, надеясь сбить его настрой. – Может, отдохнёте? А поучимся потом.

Лале тяжело поднялся. Он проводил бо́льшую часть дня, правя кибиткой, и это не шло на пользу его здоровью – хромая нога стала беспокоить так сильно, что теперь он ходил с тростью. Ольжане сказал, что не случилось ничего необычного – у него бывает такое время от времени. И отказался, когда Ольжана предложила ему отлежаться на каком-нибудь постоялом дворе – она бы провела несколько дней, улетая от чудовища в птичьем теле; ничего, не переломилась бы. Но Лале посчитал, что поодиночке легко разминуться друг с другом и угодить в беду – «нет, госпожа Ольжана, не сейчас… Но может, мы вернёмся к этому вопросу, если моя нога совсем откажет».

– Да что вы, – усмехнулся Лале, опираясь на трость. – А мне казалось, вы захотите этому научиться.

Он поковылял к кибитке. Ольжана страдальческим взглядом обвела поле, у которого они остановились. Погода была – чудо, сухая и солнечная. За спиной мягко шелестел лесок, насыщенно пахли травы.

Лале возвращался: в правой руке держал трость, а левой обхватывал плетёную корзину. Как-то он сказал Ольжане, что его пришитая рука и вполовину не заменяет настоящую – пальцы почти ничего не чувствуют и не могут выполнять тонкие действия вроде перелистывания страниц или счёта монет, для этого им не хватает ловкости. Но зато этой рукой можно брать и удерживать вещи, помогая себе в быту.

Подволакивая правую ногу, Лале чуть запнулся и едва не выронил корзину.

– Вам помо…

– Нет, – отрезал он, ставя корзину на дерево. – Госпожа Ольжана, будьте любезны: притворитесь, что не замечаете этого.

Он сел рядом с Ольжаной.

– Открывайте, – разрешил.

Под плетёной крышкой оказались вещицы из чёрного железа: оберег в форме руки, подсвечник со свечами, россыпь пуговиц, цепь и – самое впечатляющее – кол длиной с локоть.

Ольжана сузила глаза.

– Это для того, чтобы пронзить сердце чародея?

Лале вытащил из корзины свечи.

– Да. Или сердце чудовища, если оно послабее, чем Сущность из Стоегоста. – Чуть хмыкнул: – Назовут же…

Ольжана вздохнула.

– Ну и зачем вы мне это показываете?

Лале прислонил трость к дереву, облокотился о колено.

– Хочу научить вас, как обманывать чёрное железо.

– Да ну, – удивилась Ольжана. – Вы говорили, что это невозможно.

– Нет, – возразил Лале мягко. – Я говорил: «Чёрное железо обжигает кожу человека, который может перекинуться в оборотня, а все хитрости – в пределах этого». Почти дословно. Моих братьев вы, конечно, не проведёте, но так мы сможем попроситься на ночлег в мазарьские хаты. В этих землях принято заходить в дома так же, как вы заходили в церковь при брате Амори. Ну и в целом… мало ли что случится. Хорошо, если вы будете это знать.

Ольжана заглянула в корзину.

– Вы не намекали, что есть какие-то… особые приёмы.

– «Особые приёмы» есть всегда. Голь на выдумки хитра. – Лале погладил ладанку на груди. – Ну и простите, госпожа Ольжана, я не умею быть откровенен с человеком в первый день знакомства.

Ух ты, подумала Ольжана. Это значит, что он уже привык к ней настолько, что готов делиться секретами?

– Хорошо. – Она положила руки на бёдра, как послушная ученица. – Давайте. Рассказывайте.

Лале посмеялся.

– Кажется, вы ждёте от меня какой-то сокровенной тайны. Нет. Всё просто. Если железо касается кожи чародея, оно обжигает. А если не касается – не обжигает. Звучит разумно, правда?

Ольжана приподняла брови.

– Не поверите, но даже я дошла до этого своим скудным умишком.

– Не ёрничайте, – попросил Лале. – Когда мы только познакомились, вы коснулись моего перстня через платок, помните? И не обожглись. Будет то же самое, если коснуться через перчатку или колдовскую кожу, как делают чародеи Двора Лиц. То есть между кожей и железом должна быть преграда. Например, слой жира или воска.

Он передал Ольжане свечи.

– Жир или воск заметен не так, как кусок ткани. Но чёрное железо обжигает чародеев по-разному – чем больше колдовских сил, тем больнее. Так что только вы сможете определить, какой толщины должен быть ваш защитный слой. И степень нажатия… Прижмётесь к железу слишком тесно – получите ожог. Слишком слабо – на это обратят внимание. Так что следует поупражняться.

Ольжана осмотрела свечи: одна сальная, две восковые.

– Ясно, – сказала она.

– Начните с пуговиц, – посоветовал Лале. – Они тонкие, железа на них – всего ничего. Попробуйте здесь четверть часа, потом продолжите в дороге.

Ольжана поблагодарила и потёрла ладонь сальной свечой.

– Нет смысла пачкать всю руку, если вы коснётесь железа только пальцами, – наставлял Лале, выкладывая перед ней пуговицы. – Так будет менее… заметно.

– И многих вы этому научили?

– Как вам сказать… Такие ухищрения ни к чему Двору Лиц. А хал-азарских чародеев это не всегда спасало, с ними ведь работали башильеры.

Ольжана приблизилась к пуговице и отдёрнула руку, не успев дотронуться по-настоящему. Попробовала ещё раз.

– Значит, – палец скользнул по пуговице, – дахмарзу́ тоже не жжёт железо?

– Кого? – переспросил Лале.

– Ну, дахмарзу. – Ольжана перекинула косу за спину. – Я думала, вы знаете. Или я неправильно произнесла? Брат Бриан рассказал мне, что у хал-азарцев есть каста изгнанных чародеев, которым отрезают кусок души. Вместе с колдовским умением. Вот.

Ольжана ещё раз потёрла свечу о палец. Она чувствовала не жжение, а только тепло.

Лале помолчал. И заговорил он, только когда Ольжана вновь принялась за пуговицы:

– Что ж… у брата Бриана длинный язык. – Он задумчиво погладил шею. – Да, вы произнесли правильно. Что же вы тогда притворяетесь, будто не в силах запомнить слова «презумпция» и «редукционизм»? «Прета адерер эт» мы с вами несколько дней учили… А тут – с лёгкостью – хал-азарское название, сказанное Брианом в одном-единственном разговоре. Может, нужно быть Брианом, чтобы вдохновлять молодых женщин запоминать иноземные слова.

Ольжана засмеялась.

– Не расстраивайтесь. Просто это так захватывающе звучало. – Она поймала взгляд Лале. – Не так, конечно, как ваша восхитительная теория об эсогимной…

– Экзогенной.

– …природе колдовства, но тоже ничего.

Лале погладил переносицу.

– Ну так что? – Ольжана легонько касалась пуговиц разными пальцами. – Расскажете?

– Не думаю, что это хорошая тема для обсуждения. – Лале замялся. – То, что делают дахмарзу, довольно сложно…

– Ага. А то, что делают ваши башильеры-теоретики, – легко и понятно.

Тут крыть было нечем. Лале хмуро посмотрел на небо.

– Да, чародея-дахмарзу не обожжёт чёрное железо, потому что он, по сути, больше не чародей. Его колдовское умение отслоено вместе с частью души. Только Бриан не совсем прав. Некоторые из дахмарзу сами отрезают себе душу – в знак покаяния. Или в честь великой миссии, которую они обещали исполнить.

У Ольжаны даже мурашки пробежали – так это звучало жутко и сказочно. Не отрываясь, она поочерёдно тёрла ладонь о свечу и сжимала пуговицы. Страх перед ожогами притупился, но кожа раскраснелась, как от жара.

– Я слышала, ученики Нимхе хотели отделить куски от своей души. Без колдовского умения, конечно. Просто, – Ольжана заправила локон за ухо, – они считали, что так приблизятся к бессмертию. Особенно любимая ученица Нимхе, Чедомила. Говорят, Чедомила и Нимхе изучали, как можно защититься от гибели частью души, заключённой в какую-нибудь вещь – пуговицу, платок… Хотя Нимхе превращалась в огромную паучиху, и её ученики воспринимали колдовство как, скажем, прядение или ткачество. Так что скорее они думали про веретено, или челнок, или иглу…

Ольжана подняла лицо.

– Только они не успели, и Драга Ложа уничтожила Двор Теней. Удивительно, правда? Как сходны мысли чародеек из северной страны и хал-азарских колдунов.

Казалось, Лале не разделял её восторга.

– Да. – Он пожал плечами. – А одни и те же сюжеты ходят из религии в религию. Люди похожи друг на друга сильнее, чем кажется.

– Дахмарзу тоже заключают свою душу в какой-нибудь предмет? Да? – Ольжана дождалась от Лале кивка. – Ух ты. Значит, если они исполнят свою миссию – или их помилуют их же собратья, – они могут вновь… вернуть себе колдовскую силу?

Лале погладил заросшую щёку.

– Могут.

– Потрясающе. – Ольжана выпустила пуговицы. – Значит, у дахмарзу получилось бы обдурить ваших братьев. И любой чародей может отслоить кусок души вместе с колдовским умением, пережить встречу с башильерами и вернуть всё на место!

Лале улыбнулся ей одними губами.

– Как всё легко, правда? – Он покачал головой. – Госпожа Ольжана, что говорит брат Бертло в «Спорах о скверне»?

Ольжана со вздохом сжала и разжала пальцы.

– Прета адерер эт.

– Отлично, – восхитился Лале. – В теории вы можете разорвать свою одежду и сшить её заново. Но будет ли она выглядеть так, как прежде? Уверен, что нет. А если снова разорвать и сшить? И ещё? Я знал дахмарзу, которые проделывали это с собой сотни раз, надеясь извести иофатскую заразу, пришедшую на их земли. Это великая жертва, которую они приносили своему народу и искусству. Но любая жертва мучительна. Дахмарзу говорят, что боль при отрезании колдовского умения равносильна боли, когда отрубают конечность.

Лале хмыкнул.

– Поверьте, это не то, что хочется пережить снова.

Ольжана слушала его не перебивая. Она решила, что хватит возиться с пуговицами: пора взять цепь.

– А ещё культя может нагноиться, – Лале сделал жест рукой, – и тогда человек сгорит от заразы. С душой… похожая история. Конечно, дело не в гное и заразе, но когда творишь такое тонкое чародейство, можно просчитаться. Грубо говоря, пробить брешь, довести до агонии и могилы. Это не страшно, если отрезаешь душу преступнику в качестве наказания. А если – самому себе? Чтобы незаметно проникнуть в стан захватчика и совершить великую месть?

Ольжана слишком сильно прижала палец к цепи и айкнула от боли.

– Осторожно, – сказал Лале. И продолжил: – Ну и последнее… Нужно быть выдающимся чародеем, чтобы отрезать кусок души – неважно, себе или кому-то другому, вместе с колдовским умением или без него, надеясь обрести бессмертие. А зачем выдающемуся чародею так себя мучить? Чтобы просто спрятаться от башильеров? Глупости. Как будто у могущественных колдунов нет иных способов обеспечить свою безопасность.

– Ну вот. – Ольжана выпустила изо рта обожжённый палец. – Снова – никакой сказки.

– Какая уж тут сказка, – произнёс Лале бесцветно. – Я знал людей, которые наживую отрывали от себя чародейскую силу. Это несчастные люди, госпожа Ольжана. Доведённые до крайней степени отчаяния. Вы бы не захотели быть среди них.

Он кивнул на цепь из корзины.

– Так что вы уж лучше так. С воском или маслом.

Дотронуться до цепи оказалось сложнее, чем до пуговиц. Ольжана хотела растопить воск, но не решилась колдовать прямо сейчас. Вдруг кто появится? Издали чары приметнее, чем попытки обмануть чёрное железо.

Лале протянул руку и обхватил трость. Скучающе постучал ей по дереву.

– А что Бриан ещё вам напел?

Ольжана подняла глаза и встретилась с Лале взглядом. Он смотрел так внимательно, что Ольжана поняла: ответ «ничего» не подойдёт.

– Про ваш плен у хал-азарцев, – призналась она. Про проблемы с женщинами решила опустить.

Лале скривился.

– Сколько вы разговаривали? По ощущениям, несколько часов. Когда он успел столько выболтать?

– Не вините его, – попросила Ольжана, отщипывая кусочек свечи. – Он думал, я знаю. Но это личное. Я не прошу, чтобы вы делились этим со мной.

Тем более, как предполагал Бриан, именно плен подорвал здоровье Лале.

Лале издал смешок, перекидывая трость из правой руки в левую.

– Обидно. В плен попадаю я, а рассказывает о нём он. Я бы предпочёл, чтобы вы узнали всё от меня.

– Но он не сказал ничего существенного. – Ольжана даже забыла, что ей нужно упражняться. – Упомянул как часть вашего прошлого, только и всего. Не расстраивайтесь. – Она счистила остатки свечи с обломанных ногтей. – Если захотите что-то рассказать, я с удовольствием вас послушаю. А нет так нет, ваше право.

Она выделила это – «с удовольствием», – чтобы Лале не было обидно.

– Спасибо. – Он скинул обратно в корзину вещи из чёрного железа, Ольжана сложила свечи. – Давайте поедем.

Заговорил снова он уже в дороге. Ольжана, распахнув передний полог – чтобы было светлее, – сидела к Лале спиной и натирала руки расплавленным воском. Кибитка катилась по дорожке между полей, под колёсами хрустела трава.

– Знаете, – произнёс Лале задумчиво, – я ведь, в сущности, одинокий человек, и мне приятно, если кому-то любопытна моя жизнь.

Пользуясь тем, что он не видит, Ольжана выразительно приподняла брови. М-да уж, задела его словоохотливость Бриана.

Ольжана обернулась через плечо.

– Если вам одиноко, – заметила она, – почему вы не живёте в прецептории башильеров, а ездите по стране?.. Хотя, наверное, это тоже личный вопрос. – Весело хмыкнула. – Мне вот одиноко, и я меняю чародейские дворы, надеясь найти место, где буду счастлива. А что-то всё не так… Пожалуй, надо пойти замуж. Если Сущность не разорвёт, обязательно пойду. Правда, меня пока не зовут, но ничего.

Лале удивился:

– Зачем вам замуж?

– Ну как же. – Ольжана перебирала звенья железной цепи и ошпарилась. – А!.. Жавора… Простите, Лале… В общем, сейчас я в глубоком раздрае и утешаю себя иллюзией: однажды у меня будет близкий человек, с которым я буду жить и растить детей в тепле и покое. Тогда я буду чувствовать себя защищённой, нужной и любимой, и – далее по списку – вся чепуха, которую рассказывают маленьким Ольжаночкам, пока они не попадают в Чернолесье. – Она прищёлкнула языком. – Всё, довольно про меня. Вы хотели рассказать про плен.

Отдохнувшая лошадка радостно цокала копытами. Лале задумчиво протянул:

– Плен… Да, занимательная история… Я около года провёл в хал-азарском зиндане. А потом мне помогли бежать – если так можно сказать о человеке с калечной ногой и грацией лани.

Ольжана снова обернулась.

– Что такое зиндан?

– Подземная темница. Меня бросили туда как башильера – сначала пытали, потом надеялись получить выкуп… Иногда орден вызволял пленных, но не знаю, дошла ли бы очередь до меня. Меня могли убить, но узнали, что я лекарь. Вот и оставили выхаживать тех, за кого точно могли заплатить. – Судя по голосу, Лале улыбнулся. – С тех пор я отлично ругаюсь по-хал-азарски. Только так и выражаюсь в жарких дискуссиях.

Ольжана перекинула ноги через скамейку и села к Лале лицом. Подлезла ближе.

– Как вы бежали?

– Неуспешно. Первый раз. Он мог бы оказаться и последним, если бы я не привлёк внимание достопочтенного Залвата из Шамбола. Он мне подсобил, а потом пришил мне руку.

– Он же лекарь эмира, – проговорила Ольжана недоверчиво, – а вы – башильер. Башильеры вдохновили иофатцев сражаться за хал-азарские земли. Почему Залват вам помог? Из жалости?

– Из жалости? – Лале напрягся. – Обидно. По-вашему, нет других причин помогать мне? Может, я впечатлил достопочтенного Залвата умом и знаниями, или верностью своему делу, или тем, что восхищался хал-азарской культурой…

Ольжана спешно извинилась, и Лале отмахнулся: «Ничего страшного». Он сидел к ней затылком, но даже так Ольжана чувствовала, что случайно затронула его за живое, – и как она ни старалась разговорить его позже, Лале больше ничего не сказал ни о плене, ни о Залвате.

«Да и пожалуйста», – вздохнула Ольжана мысленно. Она отвернулась и снова принялась усердно сражаться с чёрным железом – сейчас она чаще обжигалась, чем нет.

– Госпожа Ольжана, – Лале оглянулся, – судя по звукам, вы надеетесь взять железо голыми руками.

Ольжана пропустила это мимо ушей.

– Скажите, – начала она, прекрасно зная, что он, может быть, и не расскажет, – а кто такая хургитанская ведьма?

Как и в случае с дахмарзу, Лале замолчал. И нарочито рассеянно переспросил: «Кто?»

– Хургитанская ведьма, – повторила Ольжана по слогам. – Её упомянул брат Амори.

– Госпожа Ольжана, я готов примириться с мыслью, что слова брата Бриана западают вам в душу больше моих, но брат Амори…

Ольжана ухмыльнулась. Раз Лале пытался отшутиться, значит, тут было что-то любопытное. Что ж, в следующий раз будет лучше стараться, чтобы Ольжана не столкнулась с его братьями по ордену… а может, для этого он и рассказал ей, как обхитрить чёрное железо? Если ночевать в мазарьских домах, меньше вероятности столкнуться с башильерами.

– Кто это?

– Ведьма из Хургитана, – ответил Лале. И прежде чем Ольжана могла бы возмутиться – «Да что вы! А я бы и не догадалась», – добавил: – Хургитан – это город в Хал-Азаре. Хургитанская ведьма, которую её соотечественники знали как Айше Хасамин – «черноглазая» с хал-азарского, – была сожжена братьями моего ордена за свои преступления.

– Кто вёл её дело? Брат Амори?

– Брат Амори никогда не бывал в Хал-Азаре. Мы познакомились в Иофате: я жил там недолго, а он в кои-то веки покинул мазарьские земли ради… другого дела, не забивайте голову. – Лале степенно правил лошадкой. – Дело хургитанской ведьмы вёл я.

Ольжана поражённо замолчала.

Всё же как мало она знала о Лале. Может, до своих увечий он носил доспех иофатского рыцаря и сражался под Кел-Гразифом, в чём никогда ей не признается… Хотя нет, решила Ольжана, окинув взглядом его узкую спину. Это вряд ли.

– Я не дознаватель ордена и никогда им не был. – Лале повернул к ней половину лица, смятую шрамами. – Изначально дело Айше Хасамин вели прославленные башильеры, прибывшие ради неё в нашу далёкую обитель, перестроенную из хал-азарского храма. – Задумался, точно вспоминая. – Это был храм за чертой города. Он обветшал, но всё равно оставался прекрасен – мозаичные стены, мраморные дорожки, запущенные висячие сады…

Лале ослабил вожжи и мельком погладил затылок здоровой рукой.

– Да… Были времена. Наша обитель не считалась почётной. Мы жили на самой границе земель, захваченных иофатцами: рядом – пустыня и озлобленные хал-азарские войска. Беспокойное место, откуда я отправился прямиком в зиндан, когда хал-азарцы отбили свои владения. Но я тороплю события. Пока в нашу обитель приехали дознаватели. Они искали того, кто распустил заразу, разгоревшуюся среди иофатских солдат.

Ольжана слушала, подперев висок кулаком. Пальцы горели от ожогов, и, если бы не чернота, можно было подумать, что это – от обжигающих песков. Она видела как наяву: хал-азарский город, который принялся описывать Лале, и шумные базары, куда прибывали караваны из пустыни Исур. Видела верблюдов, гружённых тюками с диковинками, и мужчин, чьи головы были обмотаны белыми платками-куфиями так, что на виду оставались только глаза и полоска обветренной кожи.

Со слов Лале она легко представила и их обитель – полуразрушенную, но величественную, как старый восточный дворец. В подвале, за прутьями из чёрного железа, башильеры держали Айше Хасамин, обвиняемую в том, что насылала мор на иофатцев и их сторонников. Её – и дюжину других подозреваемых.

– В то время, – рассказывал Лале, – в Хургитане и окрестностях бушевала болезнь, прозванная иофатской чумой. Конечно, она поражала не только иофатцев – на Хал-Азар выступил и король Савайара, а среди башильеров и добровольцев кого только не встречалось… Я видел, как за считаные дни сгорали хургитанцы, согласившиеся доносить на своих же соплеменников. Страшная была картина. Счастье, что болезнь не распространилась далеко за пределы Хургитана. Заражённый за день-два покрывался багровыми струпьями, и те начинали гноиться… Болезнь унесла всех дознавателей, пытавшихся найти колдуна, ответственного за мор.

Ольжана ахнула.

– А в следующий раз прецепторы ордена прислали бы нам уже не дознавателей, а приказ спалить Хургитан дотла. Со всеми жителями – виновными и безвинными, с женщинами, стариками и детьми. – Лале пожал плечами. – Уверен, так и было бы. Видите, госпожа Ольжана? Я вёл это дело не потому, что был исключительным. Просто больше никто не взялся.

Ольжана слушала, раскрыв рот.

– Вы не боялись?

– Умереть от болезни? Помилуйте. В двадцать с небольшим я уже был хромым калекой без руки – с достопочтенным Залватом мы встретились позже.

Так Ольжана поняла, что его изуродовали не в плену.

– Я считал, что моя жизнь бессмысленна и пуста и с таким здоровьем мне всё равно не дожить до седых волос. А если и дожить, то к старости я, наверное, совсем не смогу обходиться без чужой помощи: нога окончательно откажет, зрение ослабнет ещё сильнее, и с единственной рукой тоже что-нибудь случится. Нет, я не боялся ни хургитанской ведьмы, ни её колдовства. Мне было жаль город и некоторых братьев. Вот и всё.

– А что было дальше? – Ольжана снова высунулась к нему через полог.

– Ничего любопытного. – Лале махнул ладонью. – Айше Хасамин осудили и сожгли на костре. Мор прекратился. Мне в награду достались ненависть всего Хургитана и сумка Айше, где я нашёл её дневники с заметками о чародействе. А потом Хургитан отбили хал-азарцы, и мои братья из обители или погибли, или отправились со мной в зиндан. Конец.

На вкус Ольжаны, концовка была скомканная, но вредничать она не стала. Только благоговейно протянула:

– Батюшки-и…

Переваривая услышанное, Ольжана разглядывала места, которые они проезжали, – всё те же господарские поля. Так странно было смотреть на них после истории о восточных краях.

– Ну вот. – Даже не видя лица Лале, Ольжана понимала: он доволен тем впечатлением, которое произвёл. – Вместо того, чтобы обсудить с вами что-то полезное, я рассказывал это.

Лукавил, конечно. Ольжана тряхнула кудрями.

– У вас остались записи Айше?

– Разумеется. Я берегу их как зеницу ока.

– Ла-але, – вздохнула Ольжана, – вы что, серьёзно? Вы давали мне читать башильерские трактаты, когда у вас есть дневники такой могущественной ведьмы?

– Госпожа Ольжа-ана, – передразнил он, – вы что, серьёзно? – И вмиг собрался, полуобернулся. Его тёмные глаза блеснули. – Хургитанская ведьма была моим врагом, но она делала то, что считала благом для своего народа. Я могу её понять. Звучит чудовищно, но так и есть. Не обижайтесь, госпожа Ольжана: я хочу, чтобы к её дневникам относились уважительно. Это не безделушка и не лёгкий способ стать сильнее. Это – труд выдающейся колдуньи, к которому нужно подходить с умом. Хотя бы изучив принципы, на которых зиждется хал-азарское чародейство.

– А…

– А хал-азарское чародейство вы начнёте изучать сразу после того, как разберётесь с основами.

В душе Ольжана возмутилась – «В конце концов, ты даже не колдун!», – но признала: у Лале есть право распоряжаться своими рукописями как угодно.

– Хорошо, – сказала она, поправляя платок на запястье. – Слушаюсь и учусь. Скоро буду устраивать с вами научные споры. И знаете, как-то я сомневаюсь, что вы выиграете…

Лале усмехнулся.

– Жду как соловей лета.

Ольжана, конечно, надеялась, что до лета чудовище поймают, но, видно, чародеи Драга Ложи даже не торопились.

2. Волчонок

Над зелёными кронами плыл красный закат. Чеслав шёл путаными тропами, жуя травинку. Деревья плотно обступали его со всех сторон, пахло прелой почвой и земляникой – недавно прошёл дождь, и летний лесной воздух был душен и сладок.

Чеслав не боялся леса. Дед по матери, охотник, часто брал его с собой в чащу и обучал разным премудростям – как выследить одного зверя и спрятаться от другого, как вернуться домой… Чеслав хорошо знал лес у родной деревни. Он казался ему безопасным, как старый друг, – не чета тому чёрному лесу, который, по слухам, лежал севернее по большаку. Люди говорили, что в том чужом лесу водились не только животные, но и чудовища, и правил там колдун, окруживший себя учениками; а в их маленьком лесу не было ни колдунов, ни чудовищ – одни только Тайные Люди.

В их деревне верили, что Тайные Люди жили везде – в чащах и на болотах, у рек и озёр. Даже в заброшенных языческих кумирнях: когда в Борожское господарство пришла новая иофатская вера, Персты вытеснили старых богов, которым поклонялись борожские господари, – а Тайные Люди остались. Незыблемые, точно природа. Таинственный народ духов, загадочные соседи. Это их, а не богов или Перстов, чтили обыкновенные северяне, но Тайных Людей Чеслав тоже не боялся. Дед научил его, как выказать им своё уважение – и как обхитрить их, если этого окажется недостаточно.

Чеслав наклонился, выискивая под ногами цветки красного клевера. Да, дед многому научил его – куда больше, чем отец.

Но о травах и заговорах ему рассказала мать.

Деревенские всегда много сплетничали о его матери, Стеване. Говорили, что её, хрупкую, недоношенную, бабка Чеслава, известная знахарка, выторговала у Тайных Людей взамен на собственную красоту. Оттого его мать выросла тихой, слабосильной женщиной, чудом родившей его, здорового сына. И оттого она знала особые шептания, которые никто больше не знал, – на любовь и на болезнь, на успех и на неудачу.

Мать Чеслава часто называли ведьмой – хотя, конечно, это было не так. Ведь настоящие колдуны умели превращаться в животных, а мать Чеслава ни в кого не превращалась. Она только и могла, что нашептать заговор или умаслить Тайных Людей, решивших погубить скот или наслать на кого-то хворь. Мать оставляла им подарки и говорила вежливые слова, и Тайные Люди никогда не отказывали ей в просьбах. Во всех, кроме одной: ей самой они так и не дали здоровья.

Мать умерла четыре года назад – Чеславу тогда едва исполнилось десять. Соседи сказали про неё: «Отмучилась». Она была приветливой, доброй женщиной, никогда ни на кого не повышала голоса, но часто болела. И болтали, будто страшнее всего была её душевная болезнь – из-за неё мать Чеслава порой замыкалась в себе. Иногда она неделями лежала пластом и ни с кем не разговаривала, даже с Чеславом; хотя его она могла легонько потрепать по голове. Она ела через силу, переставала расчёсывать волосы и ходить в баню – только лежала и редко плакала.

Дед и бабка со стороны отца думали, что мать Чеслава просто ленива, и советовали отцу вышвырнуть её из дома и взять себе другую жену. Что думал сам отец, Чеслав не знал. Все говорили, что он женился на матери по любви, но, похоже, под конец и он устал от её болезней. Хотя он горевал, когда матери не стало, – или же Чеслав хотел в это верить.

Мать умерла солнечным летом. Женщины расчесали её волосы и спрятали их под льняной платок – на манер почитателей Дланей. Но мать не верила в Длани, поэтому Чеслав стянул платок с её головы и заявил пришлому жрецу-рукопоклоннику, что мать его почитала Тайных Людей и хоронить её нужно соответствующе. Такого от Чеслава не ожидали – он был смирным ребёнком. За эту выходку отец дал Чеславу подзатыльник, а жрецу-рукопоклоннику – пригоршню монет, и мать похоронили в платке под цветущей липой.

Точно, вспомнил Чеслав. Липа.

Ему нужно натереть кору липы – для заговорённого снадобья.

Чеслав разбежался и играючи перепрыгнул через поваленное дерево. Это получилось легко. За последний год он сильно вытянулся и теперь казался несоразмерно длинным и худым, но не расстраивался. Может, он пойдёт в отца, кузнеца Хведара, человека высокого роста и недюжинной силы. Правда, отец ворчал, что для этого Чеславу следует больше помогать ему в кузне, а не бегать по лесам, взращивая в себе тщедушную материнскую породу. Правда, насчёт тщедушности Чеслав мог бы поспорить: его дед-охотник пусть и не имел косой сажени в плечах, но оставался ловким и жилистым до самой своей смерти. Только Чеслав старался не возражать отцу. Тот и так говорил, что он совсем от рук отбился.

Чеслав хмыкнул своим мыслям, пробираясь через бурелом. Это, конечно, было несправедливо. Он был послушным ребёнком и вырос в примерного подростка. Да, он стал молчалив после смерти матери и ещё больше замкнулся в себе, когда умер дед-охотник, но разве это преступление? Отшельником он не был – приятелей у него хватало. Хоть лес нравился ему больше кузни, Чеслав не отмахивался от отцовских просьб и ни слова плохого не сказал, когда два года назад отец привёл другую женщину. Пожалуй, Чеслав даже его понимал – уже не как мальчик, но как юноша, слегка влюблённый в дочку соседей.

Однажды отец поехал на ярмарку на юг, в Стоегост, а вернулся уже с Магдой. Это не было случайностью – он предупредил Чеслава, что привезёт с собой молодую жену. В местечке под Стоегостом жил его давний друг с несколькими дочерями, и среди этих девушек отец выбрал Магду.

Чеслав беззлобно усмехнулся, выплёвывая травинку. М-да уж, стоило тогда повыбирать получше.

Для жителей их деревни Магда была настоящей южанкой, вот Чеслав и называл её на южный лад – Мацоха. На одном из господарских говоров, которые он слышал, когда, ещё до Магды, ездил с отцом на ярмарки, это означало «мачеха». И с лёгкой руки Чеслава все так начали её называть.

Если соседи хотели справиться у него о здоровье Магды, то спрашивали: «Как твоя Мацоха, Чеслав?» – и Чеслав отвечал им с улыбкой, мол, хорошо, только я ей поперёк горла. Однажды Мацоха узнала о своём прозвище и усмотрела в этом насмешку. Она принялась жаловаться отцу, что в деревне подтрунивают над её происхождением – ведь она приезжая, а Чеслав свой, родной, – но Чеслав думал, что эту безобидную колкость он и его земляки могут себе позволить.

Мацоха была старше его всего лишь на десяток лет, и она была горда и капризна, как всякая красавица, – ладно скроенная, румяная, с тяжёлыми каштановыми косами. Отец души в ней не чаял, и Чеслав, если вдруг ему становилось совсем невмоготу, только с соседями мог переброситься парой слов о том, какой вздорный нрав у новой хозяйки дома. Мацоха его сразу невзлюбила – может, на то были причины, Чеслав не знал; но женитьба отца совпала со смертью деда, и вскоре Чеслав стал делать всё, чтобы как можно реже пересекаться и с Мацохой, и с отцом, очарованным молодой женой. Иногда он даже ужинал то у одних добросердечных соседей, то у других, чтобы вернуться домой уже глубокой ночью, и за это приносил им битую в лесах дичь.

Только позже Чеслав понял: Мацоха его не только не любила, но и боялась. Местные хоть и считали его мать колдуньей, но никогда не видели в ней угрозу. Самые недоброжелательные только называли её душевнобольной и усердно жалели, а остальные – уважали за отзывчивость и доброту. Но Мацоха наслушалась разных историй о Стеване и, освоившись, начала нашёптывать отцу, каким враждебным растёт Чеслав.

Она говорила, что странностями Чеслав пошёл в мать-покойницу и Хведару стоит что-нибудь с этим сделать. Отец поначалу отмахивался, а потом у Мацохи случилось два выкидыша подряд – и та, недолго думая, обвинила в этом Чеслава и его дурной глаз. Ведь неспроста Чеслав такой малоразговорчивый и скрытный, бегает в леса и знает заговоры. Наверняка он не хочет, чтобы у его отца появились другие наследники!..

Тогда же случилась единственная ссора Чеслава с Мацохой. Чеслав смог бы понять её, молодую женщину, только что потерявшую ребёнка. Он бы даже стерпел несправедливые оскорбления – знал ведь, что у него не было ни злых умыслов, ни дурного глаза. Но однажды, бросаясь на него с обвинениями, Мацоха оскорбила его мать, и тут Чеслав начал огрызаться.

Отец не поверил в причастность Чеслава к выкидышам, но занял сторону рыдающей Мацохи. С тех пор Чеслав и с ним не разговаривал без лишней надобности, а отец и не настаивал: он был занят или кузнечной работой, или женой.

Дело стало немногим лучше, когда у отца с Мацохой наконец-то родился первенец. Отец был сдержанно рад тому, что Чеслав благодушно настроен к единокровному брату, а вот Мацоха продолжила ворчать и бояться, как бы её пасынок, зубастый и нелюдимый, словно волчонок, не сделал дурного маленькому Фебро.

Размышляя об этом, Чеслав фыркнул, взбивая пятернёй волосы. У него в торбе, помимо красного клевера и коры липы, теперь лежали цветки душицы, корень солодки и дикая мята, собранные на опушках и полянах. Снова уйдя в глубь леса, Чеслав сел на ближайший пень – лицом к гаснущему небу. Омыл собранное водой из меха и сложил в маленькую деревянную ступу, доставшуюся от матери. Измельчил кору и корень солодки дедовским ножом и, дождавшись, когда выплывет луна, стал толочь растения пестиком.

Ему нравилась эта тонкая наука – куда больше, чем отцовское кузнечное ремесло. Слова нужно было произносить осторожно, каждое – в своё время. Читать заговор следовало в подходящем месте и в подходящую для этого часть дня. Иногда Чеслав думал: каковы же тогда настоящие заклинания, раз его настолько увлекают шептание и долгое бродяжничество по лесу в поисках ингредиентов для мазей и снадобий? Хотелось знать ещё больше, но куда ему? Отец видел в нём своего преемника по мастерству, а Чеславу казалось, что он узнал о стезе кузнеца всё, что мог. Огонь, железо и тайны ремесла были по-своему очаровательны, но куда сильнее его манили мысли о природе, мире и доступной ему маленькой волшбе.

Чеслав деловито закатал рукава рубашки, посмотрел в ступку.

– Болезнь к дереву тянется, – начал он спокойно, с лёгкой хрипотцой, – к дереву тянется, от дерева в землю уходит, в землю уходит, а тебя не гложет, тебя не гложет и не мучает…

Конечно, заговоры обычно читали женщины, а не юноши с уже сломавшимися голосами, но большего Чеслав пока не умел.

Будь Мацоха не такой вредной, он бы сразу сказал ей, что затеял. Если ему не нравилась она сама, это не значило, что Чеслав стал бы вымещать обиды на младенце. В конце концов, Фебро его брат – забавный, с полупрозрачным пушком на голове, неуловимо похожий на отца даже крохотным личиком. Пару дней назад Фебро начал кашлять, а Чеслав знал, до чего опасно болеть таким маленьким детям, – и в нём взыграло тёплое стайное чувство: Фебро – часть его семьи, и он обязан его защищать.

Чеслав помнил, как читать заговор на здоровье и готовить мазь от кашля, и решил, что вылечит Фебро. Даже несмотря на то, что Мацоха, когда он предложил свою помощь, повелела не подходить к колыбели ближе чем на десять шагов. Сама же обратилась к повитухе-лекарке, которая сказала Мацохе зарубить курицу и принести Тайным Людям свою материнскую жертву. Но Мацоха ничего не смыслила в обрядах Тайных Людей, и надеяться на неё было без толку. Да и Чеслав знал: с тех пор, как почила мать его матери, одарённая знахарка, в деревне не было человека, действительно сведущего во врачевании.

Чеслав повторил заговор ещё несколько раз, измельчая в ступке травяную кашицу. Затем он оставил ступку на пне так, чтобы её освещал лунный свет, и, омыв ножик из меха, уколол себе палец. Он согнал в мазь каплю крови, приговаривая: «Я болезнь твою выманю, выменяю, в землю направлю». Закончив, сложил всё в торбу и направился в сторону дома.

В ночном лесу было немудрено заблудиться, но небо было безоблачное, звёздное, и Чеслав ни разу не сбился с пути. Дом кузнеца стоял на окраине деревни – Чеслав шмыгнул через калитку и осторожно прокрался по крыльцу. Отец наверняка уже отдыхал после трудового дня, а вот Мацоха ещё суетилась: Чеслав слышал возню на заднем дворе, у курятника. Может, готовилась к жертве для Тайных Людей.

Это ему на руку.

Лучинку Чеслав не зажигал – дождался, когда глаза привыкнут к темноте сеней, и пошёл в глубь дома. Люлька с Фебро стояла у окна, чтобы, случись ему заплакать, Мацоха услышала. По охотничьей выучке, Чеслав старался ступать бесшумно, чтобы половицы не скрипели.

Фебро сопел во сне. Чеславу показалось: чересчур шумно для обычного; ясно – болеет. Хорошо хоть, что сейчас не кашлял.

На люльку падала полоса лунного света. Всё было тихо и мирно, только за окном шелестели деревья и раздавались негромкие шаги Мацохи. Чеслав пригнулся, чтобы Мацоха не увидела его в окно, – ведь если заметит, полбеды, что начнёт браниться; она не даст Чеславу продолжить.

– Ш-ш, – выдохнул Чеслав едва слышно, распелёнывая ребёнка. В ответ Фебро тихонько закряхтел, и движения Чеслава стали ещё бережнее.

Нужно торопиться.

Он обмакнул мизинец в мази и стал выводить на грудке младенца знак: тонкую веточку.

Фебро был таким маленьким, что Чеслав боялся навредить ему даже одним пальцем. Он старался не разбудить его, и не оцарапать, и с точностью повторить в полутьме знак, который некогда рисовала ему мать, – от усилий лоб взмок, а в ушах зашумело.

Когда Чеслав стал запелёнывать его обратно, Фебро захныкал, и Чеслав дал ему обтянутый тканью крохотный мешочек, валявшийся тут же, в люльке. Младенец обхватил его губами и успокоился.

– Вот так, – выдохнул Чеслав радостно, утирая лоб.

Рядом полыхнула свеча.

Заскрипели половицы.

– Что ты там делаешь? – взвизгнула Мацоха.

Чеслав различил её лицо, оттенённое тёмными косами, – оно было бледно даже в отблеске пламени.

Она тут же оказалась рядом с люлькой, заглянула внутрь.

– Да ничего я не делаю, – ответил Чеслав. – Спать иду.

Мацоха посмотрела на него. Глаза её были злыми, расширившимися. В чёрных радужках прыгали искорки от свечи.

– Хведар! – закричала она.

– Ты чего? – удивился Чеслав шёпотом. – Сама же ребёнка разбу…

– Хведар!

Чеслав совсем растерялся, и Мацоха отпихнула его свободной рукой.

Фебро снова захныкал.

В спальне скрипнула кровать: отец проснулся. Мацоха, поставив свечу на подоконник, подхватила Фебро на руки.

– Иди скорее! – крикнула Мацоха, обнимая младенца, и зашипела на Чеслава: – Пр-рочь!

Опешив, Чеслав отступил на пару шагов.

– Что ты в самом де…

Появился отец – злой спросонья, шумно переступающий по половицам. Его чёрные волосы и усы сливались с темнотой, а вместо глаз зияли смоляные провалы.

– Он хотел его задушить! – зарыдала Мацоха. – Твой выродок пытался задушить Фебро, я видела!

От потрясения Чеслав не сразу нашёл что сказать.

– Нет, – выдавил он. – Совсем нет. Я его лечить пытал…

– Я тебе давно говорила, что он однажды его убьёт, а ты не слушал, совсем не слушал! – частила Мацоха. Фебро у неё на руках заливался плачем. – Что, подождёшь, пока он не добьётся своего?!.

– Я ему мазь пригото…

– Если так, то ноги моей в этом доме не будет и сына я с собой заберу!

– Замолчи! – ощетинился Чеслав. – Никого я не души…

– Мало тебе, да, Хведар?! – Она баюкала ребёнка, выплёвывая слова: – Может, ему стоит Фебро шею переломать, и только тогда ты мне поверишь? Когда трупик его увидишь?!

– Что ты несёшь? – проскрежетал Чеслав. – Всё совсем не та…

Закончить ему не удалось. Отец – высокий, как дуб, – подхватил его за шкирку и ударил в ухо.

Мир завертелся, зазвенел. Пол полетел навстречу.

Звуки притупились, и где-то вдалеке рыдала Мацоха и плакал брат. Трещал ворот рубашки, за которую отец выволок его сначала в сени, а затем – во двор. Над Чеславом нависло отцовское лицо, мертвенно-грозное в лунном свете.

– Ничего я не… – выдохнул прежде, чем пальцы отца сжались на его горле.

Шею сдавило так, что не продохнуть.

Звёздное небо потемнело.

Чеслав вцепился ногтями в отцовскую руку и забил ногами, надеясь вырваться. Но отец наваливался на него всем телом, упёрся коленом в грудь – и Чеслав захрипел.

– Приятно?! – рыкнул отец. – Приятно тебе, зверёныш?!

Это Мацоха его так называла. Но чтобы и отец повторил?..

– Каково это, – горячее дыхание опалило Чеславу лицо, – на – своей – шкуре?!

С каждым словом – новый толчок в горло.

Он убьёт его, понял Чеслав с ужасом.

Он сейчас его убьёт.

Двор вокруг поплыл, нависшее лицо стало мутным – и только тогда отец ослабил хватку. Чеслав выгнулся и жадно задышал, закашлялся. В висках стучало, шея горела.

Отец поднялся, а Чеслав остался лежать. Скрючившись, он держался за горло.

– Уходи, – сплюнул отец, – пока не пришиб.

Чеслав медленно перекатился на бок, опёрся на руки. Он не мог проронить ни слова.

Он не разобрал, что ему ещё сказал отец. Только смотрел – равнодушным, тяжёлым взглядом – снизу вверх. Утёр грязным рукавом слёзы, накипевшие в уголках глаз, и с трудом встал на ноги: голову точно пухом набили.

А потом он развернулся и побрёл в сторону леса. Уже потом заметил, что потерял торбу: ремень лопнул, пока отец тащил его по двору, и из всего богатства у него остался только дедовский нож.

Луна висела над деревьями. Уже у опушки Чеслав отчётливо осознал: он не вернётся домой. Даже если отец остынет, захочет его выслушать и через пару дней примется искать в лесу и у соседей.

Рассвет – малиново-летний, как ярмарочный леденец на палочке, – застал Чеслава на большаке.

Чеслав шёл по дороге на север, вдающейся в самую глубь его родного Борожского господарства. Дальше лежали другие деревни и сёла, богатые северные города, про которые Чеслав только слышал: про столично-осанистый Борович и весёлый, шумный Торень, в котором господарцы торговали с белёсыми моряками из Льёттланда.

На севере его ждали скалистые берега, и новые люди, и сутолока рынков вместе с царственным покоем кумирен. Тайные знания, нехоженые тропы – и дремучий чёрный лес, где, по слухам, жил колдун со своими учениками.

Глава IX. Не выходи за порог

– Персты, – говорил осанистый мельник, – наказали нам привечать гостей. И мы слушаем их, достопочтенный брат! Проходи, проходи… И племянница твоя пусть проходит.

Это не страшно, твердила себе Ольжана мысленно.

Это совсем не страшно.

Она уже это делала. Она касалась оберегов из чёрного железа, цепей и даже приподнимала колышек, которым башильеры пронзили бы её сердце, если бы узнали, что она колдунья, – хотя, может, её бы просто повесили или сожгли.

Её пальцы покрывал слой застывшего воска – должно хватить. Ольжана робко улыбнулась мельниковой жене, перешагнула порог вслед за Лале и потянулась к подкове, прибитой к дверному косяку.

«Знаете, – рассказывал ей Лале ещё утром, – в Мазарьском господарстве часто вешают подковы из чёрного железа. Будто чёрное железо из любой языческой причуды делает угодный Дланям обряд… Но не думайте, что я против».

Пальцы Ольжаны слегка коснулись подковы.

Горячо-горячо-горя…

Ольжана перевернула руку, суетливо показывая, что на коже нет черноты. Хотя подумала, что от такого жара воск должен был расплавиться.

Показала и тут же убрала – чтобы не вглядывались, что там, на её пальцах. Но никто и не думал её рассматривать: всё внимание занимал Лале. Мельник – видный мужчина с пшеничными усами – привечал его как дорогого гостя: крутился подле, чуть кланялся и торопливо давал указания жене. Это смотрелось смешно и странно. Когда Ольжана впервые увидела мельника на подворье, он показался ей важным и недружелюбным человеком. Она даже успела подумать, что он откажется дать им приют – таким надменным был его первый взгляд.

– Моя Кринушка – хорошая хозяйка, – говорил мельник подобострастно-вежливо, – скоро подаст ужин… Крина! Где вода?

Крина, жена мельника, на взгляд была ровесницей Ольжаны – невысокая, миловидная. Её голову покрывал льняной платок, узлом завязанный сзади, и из-под него на лоб выбивалась тонкая золотая прядь. Крина принесла кувшин, чтобы гости могли омыть шею и руки. Мельник учтиво подвёл Лале к бочке в сенях – и казалось, Лале ничуть не настораживало такое чрезмерное радушие. Он то отмалчивался, то отвечал мельнику рассеянно-вежливо, и Ольжана понимала, что сейчас ему не до этого.

Последние дни хромая нога мучила его особенно сильно, но Лале упрямился и отказывался взять передышку. Он убеждал, что нога не так уж его беспокоит, да и Ольжане безопаснее в его кибитке, чем в птичьем теле. Хотя Ольжана не была в этом уверена: боли Лале усиливались к вечеру, и из-за этого приходилось раньше останавливаться на ночлег. А ведь чем меньше они проезжали днём, тем легче чудовищу было их настичь.

– Спасибо. – Лале обтёр мокрое лицо и слегка улыбнулся.

Он выпрямился и тяжело опёрся на трость, а мельник продолжал тараторить:

– …затопим баню, чтобы вы могли умыться с дороги…

– Баню? – переспросила Ольжана удивлённо. – После захода солнца?

В её краях знали: люди парятся днём, а нечисть – ночью. Если нарушить этот порядок, можно ненароком обидеть того, кого обижать не следует, и кто знает, что будет дальше? То ли обваришься в кипятке, а то ли – задохнёшься.

Мельник окинул Ольжану оценивающим взглядом. Тревожно облизнул губы.

– Не-ет, девица, – засмеялся он, шутливо грозя ей пальцем. Точно Ольжана попыталась поймать его в ловушку. – Мы не верим в языческие предрассудки.

Брови Ольжаны поползли вверх.

Ничего не отвечая, она склонилась над бочкой, а Крина плеснула воды – на удивление, та оказалась тёплой. Умываясь, Ольжана погрузила руки в бочку и незаметно соскоблила воск с подушечек пальцев; обтёрла щёки и шею, промокнула лоб.

Подавая ей полотенце, Крина указала на её руки. Посмеялась:

– Видно, ты очень проголодалась.

– Что, прости? – переспросила Ольжана.

Отметила про себя: хорошо, что мельничиха не начала всматриваться раньше. Увидела бы слой воска на её коже – принялась бы расспрашивать.

– Да пальцы твои, – улыбнулась Крина. – Ты будто их обглодала!

Ах вот оно что.

Ольжана опустила взгляд.

Ногти её были неровно обломаны под корень, а кожу вокруг них она в кровь расковыряла от тревоги.

Сначала Ольжана стыдливо поджала пальцы и спрятала их в складках полотенца. А потом рассердилась. «Знаешь, – могла бы ответить она, – если бы по твоему следу рыскало чудовище, ты бы ещё не такое с собой сделала». Но разве она станет пререкаться из-за такого пустяка?

– Крина! – мимоходом одёрнул муж. – Ну-ка!.. Оставь в покое племянницу господина башильера.

С каким почтением он протянул это «башилье-ера»… Ну конечно. Как Ольжана сразу не поняла? Мельник подобрел, потому что разглядел, что за знак у Лале на шее. Это ведь Мазарьское господарство – здесь иофатское влияние сильно как нигде. Наверное, поэтому они и в баню по ночам ходят без тревоги.

– Да я… ничего… – отмахнулась Крина.

– Кринушка у меня такая любопытная, – доверительно сказал мельник Лале. – Уж не злитесь. Любопытство ведь не порок… И эти – все в мать.

Из комнаты выглядывали двое мальчишек – светло-русых, лет пяти-шести. Они перешёптывались и жадно глазели на прибывших.

– Кыш! – Мельник махнул ручищей. А когда он обратился к гостям, его голос смягчился: – Идёмте, идёмте… Хозяйство у нас скромное… – («Лукавит», – подумала Ольжана; по избе мельника было заметно, что его семья жила в достатке.) – Но чем сможем, поделимся…

Ольжана тихонько села в углу, на который ей указали, и принялась наблюдать за мельником. Тот продолжал суетиться возле Лале, пока его жена накрывала на стол.

– Обыкновенно к нам не заезжают господа из такого важного ордена… Вы здесь по делам, да? Хотя какие дела в наших краях…

Мельник скользнул по Лале цепким взглядом, и Ольжане сразу стало тревожно. Но Лале будто совсем ничего не замечал. Он последовал примеру мельника и сел за стол, но даже это незамысловатое движение вышло у него таким странным, что Ольжана поразилась.

Лале держался не так, как обычно. То, как он блаженно вытянул больную ногу и как после учтивой благодарности облокотился о столешницу… В этом чувствовалось нечто хозяйское, властное.

Выходило, что мельник боялся Лале – и Лале это понимал.

Ольжана облокотилась о колено и с любопытством подалась вперёд.

Как же мельник – высоченный, крепкий, с зорким прищуром из-под лохматых светлых бровей – мог бояться Лале? В своём же доме? Лале ведь не разбойник какой, и даже если бы он захотел поступить не как добропорядочный гость, мельник раздавил бы его одной левой.

– У меня есть дела в любых землях. – Лале вежливо улыбнулся. – Я лекарь, и… сами понимаете… – Развёл руками. – Страждущих хватает.

Мельник неуловимо изменился в лице.

– А-а, – протянул он, – лекарь…

Он приосанился и вновь стал выглядеть горделиво и важно. Обронил:

– Ясно.

И задумчиво погладил усы.

Крина вынесла блюдо: вверх поднимался пар, вкусно пахло крупой и грибами. Дети устроились на скамье по обе стороны от Ольжаны, старший потянулся за булочкой к плетёной корзинке.

Мельник хмыкнул и снова обратился к Лале:

– А что же, брат, – (уже не «достопочтенный»), – разумеешь ли ты другую вашу науку?

– Это какую же?

– Да знаешь, – мельник махнул рукой, – хворых у нас нет. А вот тёща бондаря вчера померла. Хорошо бы отчитать её по-правильному, по-вашему… Да, брат? – Подмигнул. – Звали рукопоклонника из церкви на холме, только он старый совсем, полуслепой. А ты вот как удачно заехал. Поможешь.

Ба-а, удивилась Ольжана, принимая полную тарелку от Крины. Лале перестал казаться грозным после того, как назвался лекарем, и ему тут же нашли работу – ночью читать над покойницей.

Губы Лале дрогнули. Уголок пополз вверх, и улыбка получилась горькой, насмешливой.

– Не по законам Дланей отказываться-то, – заметил мельник, принимаясь за еду.

– Не по законам, – согласился Лале.

Ольжана деловито разгладила скатерть под тарелкой. Решила: надо вмешаться. В одиночку Лале не справится – иначе сразу покажется недостаточно исполнительным для башильера. И ему нужен кто-то, кто возьмёт на себя роль вредного заступника.

– Мой дядя – добрая душа, – сказала она мельнику. – Дай ему волю, он читал бы над бедной покойницей всю ночь. Но ведь мы с тобой, хозяин, окажемся милосердны и не позволим ему этого.

Она посмотрела мельнику прямо в глаза.

– Нам уезжать на рассвете, – проговорила она твёрдо. – Да и бедная нога моего дяди едва ли выдержит долгое стояние у домовины. Особенно – после дороги, а мы проехали много вёрст… Не по-человечески это, согласись, – сейчас взывать к его долгу клирика и манита.

Не «черноризца» и «рукопоклонника», как сказал бы почти любой житель Вольных господарств. Ольжана понадеялась, что Лале гордится её осторожным выбором слов.

– А племянница твоя с норовом, да? – прыснул мельник, обтирая усы. – Где сядешь, там и слезешь.

Если это должно было устыдить её, то не устыдило.

Ольжана пожала плечами.

– Мне жаль моего дядю. – И себя. Ей тоже ехать в кибитке, которой правит невыспавшийся человек, а ведь неизвестно, что ждёт их на дорогах.

– Спасибо. – Лале чуть склонил голову. Было не понять, доволен ли он вмешательством Ольжаны или раздражён. – Правда, не думаю, что нуждаюсь во всеобщей жалости… Я отчитаю над усопшей стихиры. Не всю ночь, ибо этого мне не позволит здоровье, но будьте спокойны. – Ещё один учтивый кивок. – В беде семью бондаря не оставлю.

«Ну хоть не до утра собрался читать, – подумала Ольжана, – и то хорошо».

Они продолжили ужин. Мельник взялся рассказывать Лале о бондаре и его покойной тёще, упомянул нескольких соседей и то, как им всем живётся при господаре Рехоре – и как, по слухам, мазарьский господарь подумывает, а не пойти ли ему войной на кубретского. После этого Крина откупорила бутылочку настойки, поднесла чарку мужу. Мельник предложил и Лале, но он – воплощённая добродетель – отказался.

Мельниковы сыновья пристально рассматривали Лале и то и дело переглядывались друг с другом. Глаза у них были большие и светлые, искрящиеся от любопытства. В конце концов старший мальчик решился спросить, есть ли на коже гостя клеймо – «Ну, то самое? Мечик?.. С веткой?..», – за что получил гневную отповедь отца и приказ смотреть в тарелку, а не вмешиваться в разговоры взрослых, «иначе по ушам получит». Но мельник уже не слишком старался угодить Лале, так что и гнев его был похож на отдалённый гром – шумит, а нестрашно.

Лале ответил: да, есть.

Мельниковы сыновья принялись быстро расспрашивать его о клейме – было ли Лале больно? неужели ему выжигали знак так же, как их отец клеймит лошадей? а шрамы откуда?.. – и тогда мельник многозначительно хлопнул по столу. Мальчишки замолчали.

Ольжана подносила ложку ко рту, когда заметила, что на неё посматривает Крина – пытливо, не хуже своих сыновей.

– А куда ты едешь? – спросила она наконец, подставив руку под подбородок.

Голос у неё был живой и звонкий: видимо, Крину не коснулась даже тень прошлых мужниных переживаний.

Ольжана проглотила горячий грибной комок.

– К сестре.

До чего же, оказывается, было неуютно в чужих домах. То ли выдашь в себе ведьму, а то ли – сболтнёшь лишнее.

– Далеко?

– В Тачерату, – произнесла осторожно. – К ней и к её мужу. В гости.

– Я-асно, – кивнула Крина. – А откуда?

Ничего удивительного, убеждала себя Ольжана. Хозяева дома имеют право быть любопытными. Но чувствовала она себя как на иголках – не нравилось, что её так разглядывали, с насмешливым прищуром.

– Из Стоегоста.

– Далеко, – заметила Крина. – А тебе не страшно? Путь-то неблизкий.

– Почему мне должно быть страшно? – удивилась Ольжана. – Я ведь не одна, а с дядей.

Крина прикрыла рот рукой, пытаясь спрятать лёгкий смешок.

– Ну конечно.

Ольжана краем глаза посмотрела на Лале – тот кивал мельнику в ответ. Мельник раскраснелся от хмельного и подобрел. Сейчас он охотно беседовал с Лале и совсем не слушал, что жена вызнавала у гостьи.

– А что-то не так, хозяйка? – спросила Ольжана спокойно.

– Нет, что ты. – Крина махнула рукой. – Я не со зла… Просто… – Снова спрятала улыбку. – Вы с дядей непохожи. Я бы даже сказала, вы удивительно разные. Порой Длани так мешают черты родичей, что нам остаётся только поражаться, правда?

Ольжана вздохнула.

Ну понятно, почему такое внимание. Наверное, порядочной молодой мельничихе в диковинку побеседовать с женщиной, которую она приняла за любовницу монаха.

– Да, – проговорила Ольжана сухо. – Иногда родственники совсем друг на друга не похожи. Такое бывает.

– Воистину, – посмеялась Крина, – бывает разное. Не всем, знаешь, – она обвела комнату рукой, – жить так, как у нас живут… Да ты кушай, кушай, не обращай на меня внимания.

Но Ольжане теперь кусок не лез в горло.

Ей не сказали ничего обидного, а по ощущениям точно с грязью смешали. Взгляд этот насмешливо-испытующий и слова с двойным дном… Хорошо хоть не спросили, вместе ли им с дядей постелить.

Наверное, это задело крохотную часть её деревенской души. Ольжана давно взрослая колдунья, а до сих пор переживает, как бы кому не показаться женщиной с запятнанной честью – из тех, что, не будучи замужем, ездят с мужчинами по стране и непонятно чем занимаются в их кибитках.

– Госпожа хозяйка крайне внимательна, – внезапно похвалил Лале, а Ольжана даже не знала, что он их слушал. – И очень прозорлива.

Крина неуверенно улыбнулась в ответ. Посмотрела на мужа.

– Но сдаётся мне, – продолжил Лале любезно, – не всё, что мы замечаем, стоит озвучивать. Ведь это может расстроить наших собеседников.

Он задумчиво погладил себя по горбинке на носу.

– Я вот заметил, что в ваших сенях к углу прибит языческий обережек. Речной Язык, кажется? Да и тот гвоздь за моей спиной наверняка пустует не просто так. Должно быть, с него перед тем, как я сюда вошёл, впопыхах сорвали что-то противное Дланям… Но зачем мне обращать внимание не такие мелочи?

В комнате повисла холодная тишина.

Мельник широким жестом обтёр рот и усы. Отложил ложку.

– К твоему вопросу, хозяин. – Лале повёл рукой. – Я разумею разные науки моего ордена. Но вот уже несколько лет предпочитаю лечить людей, а не рыскать по господарствам, выясняя, не поклоняется ли, скажем, мельник из одной мазарьской деревни кому-то из старых идолов. И не приносит ли он чёрных петухов в жертву речному духу, живущему под колёсами его мельницы.

Поклоняется, поняла Ольжана. И жертву приносит. Так поступал каждый уважающий себя мельник в её краях, оттого и слава у них была такая, будто они водились с нечистой силой. Ольжана не знала, как с этим дела в Мазарьском господарстве, но судя по словам Лале и испугу хозяина – так же, как и в Борожском.

Удивительно.

Лале подсобрался и снова стал выглядеть иначе. Говорил внушительно, смотрел цепко, будто на самом деле был не скромным бродячим монахом, а дознавателем, который повесил на суку не одного колдуна, – только сейчас поскучнел и занялся более миролюбивым делом. А вот хватку не растерял. Ольжана даже засмотрелась и почти забыла, что этот матёрый башильер сам притащил с собой ведьму.

– Я не буду допытываться до тебя, хозяин, ибо ты добрый человек и дал нам ночлег, – сказал Лале учтиво. – А ты уж, хозяйка, – полупоклон в сторону Крины, – пожалуйста, не допытывайся до моей племянницы. Ты же видишь, как её огорчили твои подозрения.

Ольжана не знала, что выглядела огорчённой. Наверное, всё отразилось на её лице.

– Хорошо, – сказала Крина с хрипотцой. – Простите.

– Не стоит, – отмахнулся Лале, буднично возвращаясь к еде и разговору с мельником: – Так о чём мы там?..

Ольжана опустила взгляд и попыталась не улыбнуться.

* * *

– Ой, Лале, – вздохнула Ольжана игриво. – Я и не думала, что вы такой грозный мужчина.

На юге темнело рано, и они шли к дому бондаря уже в сумерках. Но Ольжана всё равно разглядела, как Лале перекосило.

– Простите?

Ольжана поняла, что это прозвучало слишком нескромно. Она замешкалась и покрепче перехватила ремешок сумки, которую помогала нести.

– Ну, – стала оправдываться, – у мельника. Вы так здорово держались. Я и не знала, что вы так умеете. Ох, Длани… Простите, я не хотела вас смутить.

Лале неловко повёл плечами.

– Пустяки. У мельника скользкий вид, и я решил, что ему будет лучше… слегка побаиваться. Так, для нашей с вами безопасности.

– И вы мастерски всё провернули! – Ольжана взмахнула рукой. – Мне очень понравилось. От вас шла такая, – сделала ещё несколько жестов, – такая… уверенность. И сила. Вы правда его напугали.

– Да перестаньте. – Лале поморщился. – Великое дело – напугать человека, сидя при его жене и малолетних детях. Мой орден здесь считается сборищем ищеек. Для обывателей мы только и делаем, что казним ведьм и еретиков.

Меньше месяца назад Ольжана тоже так думала.

– Ну нет. – Она издала смешок. – Оказывается, для обывателей вы ещё читаете стихиры над покойниками.

Ольжана видела, как черноризцы отчитывали усопших, но не предполагала, что Лале для этого потребуется столько вещей. Поэтому вызвалась помочь и сейчас несла одну небольшую сумку. Лале нёс вторую, всё так же припадая на трость.

Солнце гасло над деревенской дорогой, золотило соломенные крыши мазарьских хат. Ольжане не хотелось возвращаться к мельнику до тех пор, пока тот не затопит баню, – иначе придётся сидеть у них и коротать время за неловкими разговорами. Поэтому она спросила:

– Я могу зайти с вами к бондарю?

Лале легонько пожал плечами.

– А вы не боитесь мертвецов?

– Нет, – ответила Ольжана серьёзно, – если они лежат смирно.

Лале чуть помедлил, обдумывая сказанное. Наконец издал смешок. Ольжана перехватила его взгляд и протянула многозначительно:

– Ну да. Я ведь с севера. У нас такое бывает чаще, чем в остальных Вольных господарствах. Иногда покойники… не упокаиваются. Знаете, почему у нас так?

– Почему? – послушно спросил Лале.

– Говорят, – начала Ольжана вдохновлённо, – это из-за чародейских войн, которые вели Йовар, Нимхе и их предшественники. Десятки чародеев делили власть на нашем безграничном севере – в дремучих борах и у подножий гор, на топких болотах…

Ей хотелось, чтобы это звучало так же красочно и ярко, как и рассказы Лале о Хал-Азаре.

– В землю ушло столько чернокнижного колдовства, что почва перестала принимать усопших. Сейчас колдовство, э-э, слегка выветрилось, и покойники теперь оживают гораздо реже, чем раньше, – но эти события оставили след на всех северянах. Даже чернориз… – Ольжана осеклась, – клирики, которые живут в Борожском господарстве, иногда проводят церковные погребальные обряды, перенимая обычаи старых деревенских жителей. Язычество язычеством, а лучше, чтобы мертвец не восстал.

Ольжана в очередной раз замедлила шаг, чтобы идти вровень с Лале. Вдохнула тёплый травяной воздух. Задумчиво посмотрела на носки башмаков.

– Как ваша нога?

– Сойдёт, – отмахнулся Лале, переставляя трость.

Так «сойдёт», что даже говорил неохотно.

– Мёртвых ведь стоя отчитывают. Зачем вы согласились?

– Не ругайтесь, госпожа Ольжана. – Он усмехнулся. – Я не проведу у покойницы всю ночь, как вы и велели.

Ольжана закатила глаза и потуже затянула косынку за шеей.

– За вами вообще глаз да глаз, – сказала она в тон Лале. – Вы упрямитесь и совсем себя не бережёте. Будь у вас жена или окажись рядом мать, они бы не позволили вам так себя вести. Или сестра… У вас есть сестра? Женщины обычно заботливее относятся к чужому здоровью.

– Смешная вы, госпожа Ольжана. – Лале закинул за спину сползающую сумку. – Не беспокойтесь обо мне.

В доме бондаря всё оказалось так, как Ольжана и представляла: тихо и печально. Лале рассказал, кто он и зачем пришёл, представил Ольжану своей племянницей и помощницей. Бондарь отвёл их в баню, где лежала его тёща, и там же они встретили заплаканную женщину – жену бондаря. Ольжана подумала, что та не захочет уходить, но жена бондаря утёрла лицо, расспросила Лале о том, что он будет делать, и оставила их наедине с покойницей – чтобы не мешать приготовлениям.

Тёща бондаря была сухонькой старушкой, тонкой, как веточка. Даже домовина казалась ей велика. Лицо её накрыли белым платком, перехваченным надо лбом тесьмой. Покойницу нарядили в длинную белую рубаху, руки её соединили на животе – ладони были морщинистыми, жёлто-восковыми. Указательный палец обхватывало простое деревянное кольцо.

Рядом с домовиной поставили скамью и небольшой стол, усыпанный вязанками душистых трав. Эти же травы Ольжана разглядела в домовине. Лале опустился на скамью и принялся развязывать сумку, пока Ольжана рассматривала покойницу.

– Нельзя же хоронить в кольцах, – сказала она шёпотом.

– По верованиям манитов, да, нельзя. – Лале вытащил из одной сумки подсвечник со свечами и большую чашу, из другой – лампаду для благовоний. – Но не думайте, что я стану силой снимать кольца с усопшей. Расскажу её родственникам, а там уж пусть решают сами.

– Не будете настаивать?

– Ни в коем случае. – Не вставая, Лале расположил на столе свои вещи. – Истовые маниты ненавидят языческую традицию складывать в домовины вещи покойного – так сказать, «с собой»; особенно ненавидят кольца и остальные украшения на руках. Мол, усопший должен быть приближён к новорождённому – не стоит увешивать себя богатствами, всё равно не поможет. Оценивать человека будут по его делам – по чистоте рук, а не по дороговизне колец. Но лично я думаю, что люди могут хоронить своих любимых так, как им хочется.

Ольжана подошла к нему на цыпочках, тихо села рядом.

– Вы добрый человек.

– Совсем нет. – Лале достал травы из своей сумки и принялся крошить их в чашу. – Просто я уверен, что все погребальные обряды проводятся для живых, а не для мёртвых.

– Как это? – удивилась Ольжана. – Обряды нужны для того, чтобы душе покойного было легче перебраться на другую сторону.

Лале посмотрел на неё с короткой улыбкой.

– Вы уж меня простите, – сказал он, перемешивая травы в чаше, – но я не думаю, что существует какая-то другая сторона.

Ольжана на мгновение потеряла дар речи.

– Вы же башильер, – произнесла она севшим голосом, боясь, что их услышат. – Как вы можете так говорить? Это богохульство.

– Длани – не боги, госпожа Ольжана. Это название для, как говорят иофатцы, фатума. Олицетворение судьбы и некой созидающей силы. Кто-то или что-то посреди хаоса дал толчок, и появился наш мир – а может, ещё множество миров. Мы пытаемся понять это «что-то» и догадаться, как жить в мире, который нам оставили, поэтому и чтим Перстов – благородных и праведных людей, по нашему мнению исполняющих волю тех, кто запустил этот огромный механизм.

Лале пододвинул к себе лампаду и зажёг её лучинкой из светца, который оставила жена бондаря. Достал кусочек ладана – на удивление Ольжаны, не из своей ладанки – и положил его на железный «паучок», лампадную насадку.

– Но знаете, – сказал он задумчиво, – я вам не советую рассказывать другим то, что я думаю о посмертии… Брата-башильера, который написал трактат об отсутствии загробного мира, нынешний иерофант приказал сжечь на костре. А если иерофант придерживается какого-то мнения, значит, так же стоит думать и нам. И целому пласту учёных манитов, у которых я набрался этих мыслей, следует держать язык за зубами.

Ольжана поражённо смотрела сквозь лампаду – блестящую, с витиеватыми восточными узорами.

– Во что же вы верите? В холод и могильную гниль?

– И да и нет. – Лале качнул головой. – Я верю, что, когда мы умираем, нас ничего не ждёт – совсем ничего, только тьма и тишина, и мы все это знаем, просто боимся себе признаться. Механизм останавливается. Мы расползаемся в земле на мельчайшие частицы, превращаемся в почву и воздух, рассеиваемся звёздной пылью. История продолжает свой ход, время, как и прежде, возносит и перемалывает новых людей, а мы сходим со сцены, будто не очень важные актёры, и никто не замечает нашего отсутствия – ибо что есть крохотная человеческая жизнь по сравнению с громадной Вселенной?

– Это чудовищно, – процедила Ольжана. – Почему вы верите в такие ужасные вещи? Вы же воспитывались в Вольных господарствах. Вы наверняка чествовали своих пращуров, зажигали поминальные огни на погостах и кормили сладкой кашей те домовины, которые складывали над могилами в виде небольших домиков или двусторонних крыш на столбцах… – Она соединила руки треугольником. – Разве не приятнее думать, что после смерти вы окажетесь со своими родными?

От лампады тонко потянуло благовонным запахом. Ольжана вдохнула его полной грудью.

– Мне нравится, как верят в загробное у нас на севере, – продолжила она шёпотом. – Будто в конце концов мы становимся лёгкими и прозрачными и никогда по-настоящему не покидаем тех, кого любим. Мы всего лишь уходим за черту – пересекаем туманную реку или отправляемся в непроходимый лес, куда не ступает нога живого. Мы становимся одновременно близкими и далёкими, как Тайные Люди, наши потусторонние соседи, но всегда слышим своих родных и всегда приходим им на помощь. А в поминальные дни, когда истончаются грани между миром живых и мёртвых, усопшие навещают свои семьи – сидят вместе с ними за столом, разделяют ужин, наблюдают за ними… Да, это не то торжественное великолепие небесных дворцов, которое обещают другие маниты, но всё равно.

– Госпожа Ольжана, – улыбнулся Лале мягко, – уж лучше я стану землёй и воздухом, чем буду нянчить чужих детей в небесных чертогах или печалиться от того, что никто не кормит мою домовину сладкой кашей.

Он наклонил чашу так, чтобы ладанный дым окурил измельчённые травы. Достал из сумки книжечку в потрёпанной обложке – стихарь. Открыл на одной из пожелтевших страниц и начал читать благословение над чашей. Голос Лале был хорошо поставлен, негромок и вкрадчив – Ольжана понимала, что он без труда придерживается нужной громкости и темпа, хотя у неё самой в горле уже першило от долгого шёпота. Вот что значит – опыт.

Лале читал по-иофатски. Слова казались Ольжане бархатными и музыкальными – но не успела она проникнуться, как Лале замолчал. Поднёс к чаше лучинку, и травы внутри занялись беловатым пламенем.

– Чистый огонь, – представил Лале, делая жест рукой.

– А говорили, что его долго разводить, – произнесла Ольжана одними губами, глядя то на пляшущие белые языки, то на покойницу в домовине. Не кощунственно ли так много говорить при ней?..

– Для суда такой не сгодится. – Лале зажёг от очищенного огня свечи и вернул их в подсвечник. Разогнал ладонью ладанный дым. – А для отчитывания – вполне.

Ольжана положила руки на скамью, сжала обтёсанный край. Ей нравилось, как в бане было душисто и умиротворённо – светлый островок посреди южной ночи. И как далеко было всё, что её пугало, – долгие степные дороги и дремучие леса, разбойники и чудовища.

Лале тяжело поднялся, сделал несколько шагов к домовине и остановился у головы покойницы. Перехватил стихарь и очертил круг ладонью с выпрямленными пальцами.

Ольжана пожалела, что Лале снова стал читать по-иофатски – но, наверное, как башильер, он не мог позволить себе другого. Хотя даже в стихирах на языке, который Ольжана не понимала, было своё очарование. Мысленно она пожелала душе покойницы как можно легче и безболезненнее перебраться на другую сторону – какой бы та ни оказалась.

Лале вложил покойнице в руки веточку сухой лаванды – Ольжана положила бы и веточку полыни, ну так, на всякий случай. От нечисти и злобных духов. Но её совета не спрашивали, поэтому она только молчала и слушала. Любовалась горящей лампадкой и свечами, охваченными чистым огнём. Рассматривала узоры на погребальной одежде и сравнивала их с теми, что вышивали на её родине. А потом поймала себя на мысли, что дольше, чем что-либо, она разглядывает Лале. Ей нравился его голос – он казался звучнее и ниже, чем в обычной речи, – и нос с отцветающим кровоподтёком на горбинке, и ссутуленные плечи с чуть скошенной спиной, и чёрное одеяние, и щёки, заросшие тёмной щетиной, и прищуренные глаза, и даже рваные шрамы – было в них нечто загадочное, кроткое и печальное, а Ольжана понимала, что ей много-то и не надо, чтобы расчувствоваться и увлечься.

Она запоздало подумала, что надо бы попросить для него воды – опыт опытом, а тяжело так долго читать без остановки.

И вновь разглядывая его лицо, повёрнутое к ней полубоком, и линию плеч и рук, Ольжана одёрнула себя: вот это уже – точно кощунство. Заглядываться на монаха прямо у домовины с усопшей.

Скрипнула дверь – вернулась жена бондаря. Она несла поднос, уставленный вещами – Ольжана не рассматривала их все, должно быть, там были ещё свечи и обереги, которые местная церковь не считала противными Дланям. Но главное: Ольжана увидела кувшин с чашей. Значит, жена бондаря – умница и сама догадалась принести Лале воды.

Ольжана встала со скамьи, потупилась. Она тут же почувствовала себя лишней – нужно дать жене бондаря погоревать и спокойно пообщаться с черноризцем. Чего она будет мешать?.. Мельник наверняка уже приготовил ей баню – а Ольжане следует умыться до того, как вернётся Лале, чтобы уступить ему место и не задерживать. Он и так устал.

Ольжана поклонилась жене бондаря и тихо пособолезновала. Осторожно обошла домовину и выскользнула вон.

* * *

Ольжана натянула чистую рубаху на распаренное тело. Сжала ладонью мокрые кудри, растёрла шею.

Ей нравилась баня мельника – маленькая, но добротная. Здесь пахло тёплым деревом и мылом, а света хватало ровно на то, чтобы Ольжана не чувствовала себя неуютно, – хотя для человека её воспитания баня после захода солнца уже казалась опасной. Йовар, сам соблюдающий множество колдовских правил, смеялся над её деревенскими страхами – их у неё было так много, что на второй или третий год обучения Йовар загнал её в чащу и запер в месте, которое она боялась ещё больше, чем ночную баню.

Давным-давно, ещё до Йовара, кто-то выстроил в Чернолесье часовню – может, тогда там и чащи-то не было, только поляна, которую позже поглотил лес. Часовню посвятили Перстам, но вскоре её осквернили язычники и колдуны – а что может быть страшнее, чем осквернённое светлое место?

Йовар тогда понадеялся выбить клин клином и навсегда расправиться с пугливостью и мягкотелостью Ольжаны – велел ей продержаться в часовне до рассвета. Ольжана до сих пор помнила, до чего это была жуткая картина: чёрная церквушка со стрельчатой треугольной крышей. Вокруг – ни души, только несколько могил да бесконечные деревья, которые сварливо трещали на ветру.

Да, подумала она. Наверное, пора была как сейчас – поздняя весна или раннее лето.

Тогда Ольжана спросила у Йовара, можно ли наворожить огонь – это она уже умела. Йовар сказал, что если она так поступит, то значит, её пока ещё не обретённая оборотничья форма – овца; ведь любой знает, что свет в окне, словно мотыльков, привлекает тех, кто рад бы сойти за человека, но человеком не является. С другой стороны, огонь отпугивает лесных чудовищ – а ведь Ольжана ничего не умеет, да? И даже с плохоньким пущевиком не справится, бесполезная девка?..

Ольжана хмыкнула воспоминаниям и стала распутывать волосы. Будет ли Йовар груб с ней так же, как в юности, когда приедет на суд в Тержвице? Или в железных цепях особо не подерзишь?

«Так что выбирай, – сказал ей Йовар тем вечером, – зажигать тебе огонь или нет. Но вот совет на любой случай: не выходи за порог. Даже если тебя будут убеждать. Уж лучше этот пальчиковый домишко, чем то, что снаружи».

«Пальчиковыми домишками» Йовар называл все церкви, посвящённые Перстам.

Влажные кудри никак не распутывались. Ольжана вздохнула и оставила их в покое. Она устроилась поудобнее и решила, что ещё немного отдохнёт после купания, прежде чем начнёт одеваться.

Почему, спросила она себя, её до сих пор так ранят воспоминания о том нехорошем, что случалось с ней при Диком дворе? Ведь было много радостного и смешного – как они вместе с Юргеном и Бойей искали русалок или заклинали снежинки над замёрзшим озером (Ольжана боялась ступать на лёд, а Бойя и Юрген катались и падали, задорно хохоча) или как втроём тайно отлучались из Чернолесья… Иногда Ольжана – уже после того как научилась чувствовать нити колдовства и выскальзывать незамеченной из владений Йовара – навещала родных. А когда они убегали втроём, то ходили по ярмаркам в чужих деревнях – Длани, подумала Ольжана, какой же она тогда была наивной! У каждого праздничного костра и на каждом пёстром рынке надеялась, что встретит кого-то, кто влюбится в неё настолько, что увезёт от свирепого колдуна, – совсем как в песне.

«Малолетняя дура. – Ольжана мысленно усмехнулась. – Сама себя увози».

Той ночью в часовне она тоже надеялась, что объявится защитник, но никто не пришёл и не спас.

Как сейчас стояло перед глазами: тёмный пустой альков, ямы на месте прогнивших досок и полнолунный свет, бьющий через окно, заколоченное крест-накрест. Дверь Ольжана закрыла на засов и подпёрла церковной скамьёй. Сначала она не собиралась ворожить огонь, но сдалась, когда услышала далёкий вой – может, это был пущевик, или вещая птица-полуночница, или другая чернолесская тварь из тех, с кем Юрген научился ладить в первое десятилетие своей жизни. Тогда Ольжана наколдовала вихрастое пламя, села на скамью перед пустым альковом, боком к окну, и начала молиться всем высшим силам, чтобы просто дожить до утра. И она даже успела понадеяться, что несчастье её минует, – несколько часов она не слышала ничего, кроме звуков ночного леса.

А потом раздался стук в дверь.

Тогда Ольжана чуть не умерла на месте. Затем попыталась взять себя в руки и поразмышлять – может, это Йовар? Или Якоб решил её так разыграть? Кому вообще нужно колотить в двери заброшенной часовни посреди чащи?.. Но когда стук повторился, Ольжана услышала незнакомый голос:

«Зачем ты заперлась?»

Снова стук. И снова – нездешний, подвывающий голос из-за двери:

«Открой, открой».

У Ольжаны даже сейчас побежали мурашки от одних воспоминаний. Что уж говорить о ней той, прежней? Та Ольжана знала только одну ворожбу – на огонь – и ещё не умела превращаться в малиновку. Она будто окаменела и только слушала, как стук в дверь становился более требовательным, а голос сменялся на ласковый, жалобный. Её просили то выглянуть за порог и помочь, то просто отворить дверь, иначе с говорившим случится большая беда. Но когда Ольжана не поддалась – она продолжила сидеть на скамье ни жива ни мертва, – за дверью заскреблись, зарычали. С разбегу ударились так, что заскрипел засов. Начали проклинать и пророчить мучительную гибель, если Ольжана не послушается и не впустит внутрь. Но Ольжана только сжалась в комок – она не смогла бы сдвинуться с места, даже если бы захотела.

А потом грохот оборвался, и в часовне повисла гробовая тишина.

Сколько потом Ольжана жалела: ей нужно было всего лишь взять себя в руки и хотя бы потушить огонь, но нет – она этого не сделала. То ли так боялась темноты, то ли совсем не соображала.

В свете колдовского огня она и разглядела того, кто её напугал. Он оставил надежду пробиться через дверь и теперь стоял под окном: тощий мужчина с синюшным лицом. Щёки его вздулись, глаза впали. На шее болталась петля с оборванным куском верёвки.

Может, это был висельник, решивший распрощаться с жизнью не больше года назад. А может, это был враг Йовара или другого колдуна-чернокнижника, которого удавили на суку ещё до создания Драга Ложи, – Ольжана не знала. У неё не получилось даже завизжать, поэтому она просто вскочила и отпрянула. Гнилой пол под ней продавился, и её нога чудом не соскользнула в брешь.

Мертвец полез в окно. Обхватил две доски, которыми то было заколочено, и потянул к себе до хруста.

Как Ольжане хотелось, чтобы тогда появился хоть кто-нибудь! Чтобы вернулся Юрген, которого Йовар отправил в ближайшую деревушку по пустячному делу, и взял её след. Чтобы её спохватилась Бойя или вдруг ни с того ни с сего подобрел Хранко. Чтобы рядом оказался благородный незнакомец, любящий отбивать девиц от умертвий, но нет – рядом не оказалось никого. И даже рассвет, как назло, не наступал.

Ольжана бросилась к лесенке на колокольню. Лесенка была тесна, а ступени рассыпались под её ногами, но Ольжана всё же сумела подняться – спотыкаясь, обтёсывая руки об перила. Вихор колдовского пламени плыл рядом. Мертвец уже проломил доски и ввалился через окно – Ольжана слышала, как ловко и юрко он пересёк залу; сама она всегда бегала медленно и понимала, что времени у неё мало.

К счастью, наверху остался колокол, и даже идущие к нему верёвки были не оборваны. Ольжана дёрнула за них – колокол закачался и зазвенел. И мертвец, который – если верить историям про Перстов и деревенским суевериям – как и все остальные мертвецы, боялся колокольного звона, повалился вниз.

Ольжана била в колокол до самого рассвета, без разбору и без ритма. А как небо просветлело, спустилась с лестницы и зажмурилась, когда проходила скукожившееся месиво вместо умертвия – наверняка восстанет вновь, когда ночь наберёт силу! И затем ещё долго плутала по лесным тропам, прежде чем Йовар выстелил дороги так, чтобы она сумела вернуться в терем.

Позже она ни словом не упрекнула Йовара в разговоре с Бойей или Юргеном – не была уверена, что он не услышит. К тому же он ведь сам предупредил – если Ольжана зажжёт огонь, значит, глупая, как овца. Но о мертвеце она ему всё равно рассказала – не хватало, чтобы тот ещё на кого-нибудь напал. Йовар отмахнулся так, будто для него это было мелочью. Сварливо ответил, что разберётся. Да и вообще, мол, эта дрянь в их краях из-за давнего колдовства – никакой новый чернокнижник сейчас в его владениях никого не поднимал.

ТУК!

Ольжана не сразу сообразила, где находится. Что она давно не в чернолесской часовне и что это стучали в баню мельника.

Губы скрутила дёрганая усмешка. Уж не тёща ли бондаря решила прогуляться?..

Тук! Тук! Тук!

Ольжана спрыгнула с банной скамьи, раздражённо откинула волосы за спину. Ну кого ещё принесло? Даже если стихиры Лале дали обратное действие и тёща бондаря превратилась в умертвие, это не давало той повод отвлекать Ольжану от купания. (Поехидничала и тут же себя одёрнула – шутки шутками, а грешно так думать.)

Возможно, Лале уже закончил читать над покойницей, но он явно не был из тех мужчин, что стали бы так настойчиво проситься в баню к девушке. А если это кто-то из мужчин такого склада – охочих поприставать к новому телу в их краях, – то не пойти бы ему к бесам?..

Тук!

Ольжана вышла в предбанник. Может, пожар?.. Она на цыпочках подкралась к двери. Упёрла руки в боки. Спросила требовательно:

– Кто там?

И тогда снаружи завизжали.

Ольжана ошарашенно попятилась на несколько шагов.

Визг превратился в вопль. Кричали так, что закладывало уши, – леденяще громко, но недолго. Дверь грохнула, будто в неё кого-то вдавили. Ещё раз, и ещё, и ещё – шмяк, шмяк, УДАР!

Это ведь оно, поняла Ольжана, мертвея. То, что хуже оживших покойников, разбойников и настырных мужчин.

Чудовище. Сущность из Стоегоста.

За дверью зарычали, и совсем не так, как рычало бы умертвие: плотоядно и настолько близко, что Ольжана почти почувствовала зловонное дыхание.

Дверь снова содрогнулась. Засов жалобно заскрипел.

Ну вот и всё, подумала Ольжана. Наверное, так всё и закончится – в чужой бане посреди чужого господарства. Никаких тебе родных северных погостов и маленьких домовин-избушек над могилой, которые племянники стали бы кормить кашей.

Удар, удар! С-скрежет.

Сердце Ольжаны бухало о рёбра. В ушах шумело.

«Нет, – приказала она себе, – возьми себя в руки, глупое создание!»

УДАР!

Мысли плыли медленно, точно замороженные. Ольжана оглянулась – она могла бы перекинуться через свою одежду и забиться в верхний угол, но долго ли она там просидит? Да и возможно, Сущность подпрыгнет и настигнет её даже у потолка.

Р-раскатистый рык!

Ольжана выставила дрожащие ладони. Колдовство Дикого двора было связано с природой, а она пряталась в бане. Но ведь дерево, которое использовали для постройки, своего рода тоже – природа.

Кончиками пальцев она почувствовала растворённую в воздухе шершавость досок, их надсадный скрип. Представила, чем эти доски были раньше – раскидистыми деревьями. Они качались на ветру и перешёптывались друг с другом, и их кроны наливались зеленью под южным мазарьским солнцем.

Снова – удар! В двери появилась вертикальная щель, через которую Ольжана увидела мельтешащее чёрное тело.

Доски выгнулись, вздыбились и начали разрастаться. Во все стороны, укрепляя вход, поползла древесная кора. Над засовом закрутились толстые корни. Местами вылезли крохотные зелёные листочки.

Дверь заросла, но Ольжана понимала, что надолго этого не хватит. И всё так же зияла щель, пробитая Сущностью, – Ольжана заозиралась, думая, что бы ещё предпринять.

Её любимая ворожба на огонь сейчас не к месту – не хватало ещё, чтобы её убежище загорелось. Ольжана бросилась внутрь бани – бум, бум, БУМ! – дверь сотрясалась, чудовище снаружи рычало и скреблось.

Ольжана схватила ковш и плеснула на угли в жаровне. Вверх пополз душистый можжевеловый пар – Ольжана взяла его для колдовства, скрутила в горячий воздушный жгут и поспешила обратно в предбанник.

В щели мелькнул пылающий жёлтый глаз. Затем – часть волчьей морды и кусок светлой костяной маски. Даже – на какое-то мгновение – чёрная клыкастая пасть с извивающимся языком.

Ольжана судорожно выдохнула. Постаралась унять дрожь в руке. Паровый жгут оплетал её пальцы и запястье, убегал к локтю. Ольжана спустила его и перехватила ладонью, как хлыст.

Кожа горела. Держать обжигающий пар было почти невыносимо, но Ольжана стиснула зубы. Ничего, потерпит. Её никто не спас тогда, в часовне. Никто не увёз её от колдуна – пришлось самой себя и спасать, и увозить. Значит, она спасёт себя опять, потому что больше некому, а жить хочется, и она ещё успеет полежать в родной земле под туманным бором.

Когда в щели снова появился глаз чудовища, Ольжана выбросила жгут вперёд. Язык пара стрельнул в воздухе, юркнул меж досок. Ввинтился в горящую жёлтую радужку.

БУМ!

Баня сотряслась до основания. Чудовище завыло, шарахнулось о дверь. Ольжана зажмурилась и на ощупь продолжила ворожить над досками, заставляя их срастаться друг с другом корой и переплетаться корнями. Снаружи заскулили, снова зарычали. Трещали доски, дребезжал засов. Ольжана сжала уши ладонями, чтобы не сойти с ума, – перед глазами плыл душный предбанник, гнулись стены…

А потом всё закончилось, и наступила тишина.

Ольжана осела на пол, спрятала лицо в коленях. Она не знала, сколько так просидела – четверть часа, час, всю ночь? – и не была уверена, что Сущность не вернётся. Руки дрожали от перенапряжения. В голове было пусто.

Лоб взмок. Живот скрутило. Ольжана подумала, что сейчас она или заплачет, или её стошнит. Но не случилось ни того ни другого – Ольжана просто сидела, обнимая себя, и молчала.

Она не двигалась с места так долго, что тело затекло. Но даже это не заставило её шелохнуться.

– Ольжана?

Она не ответила. И не сразу поняла, что это был звук наяву, а не из её мыслей.

– Ольжана? – Голос снаружи. – Ольжана, вы живы?

Длани, это что, Лале?

Ольжана подняла голову. С трудом встала на ноги.

– Да, – хрипнула, подходя к двери. – Тварь убралась?

Лале – если это был он, духи, что с его голосом? – сказал, что да. Ольжана посмотрела через брешь между досок и убедилась: действительно, Лале.

Ей казалось, что она выдавила из себя всё колдовство до последней капли, но ещё нужно было открыть дверь. Кора лопнула под её пальцами, корни истончились. Ольжана еле подняла разросшийся засов.

Лале шагнул в предбанник, и Ольжана окинула его взглядом.

– Вы ранены?

– Нет. – Лале облизнул сухие губы. – А вы?

– Тоже.

Ольжана чуть не спросила, почему тогда Лале так плохо выглядел. Лицо его было землистого цвета, губы – с пепельной коркой. На лбу выступила испарина, глаза казались запавшими. Походка стала ещё более нетвёрдой: трости не было, словно бы Лале – взъерошенный, беспокойный – потерял её или где-то забыл.

– Видели чудовище?

Лале кивнул.

– Видел.

Что ж. Значит, он просто так сильно испугался. Может, сама Ольжана выглядела похоже. Ну а так – подрясник не разодран, даже башильерский знак на месте. И перстень тоже. Всё как обычно – вряд ли под видом Лале пришла какая-то другая тварь.

Ольжана стиснула виски пальцами, прогоняя дурные мысли.

Лале тем временем осмотрел заколдованную дверь. Удивился, наверное, но вид у него был такой неважный, что не понять.

– Чудовище не пробралось внутрь?

– Нет, – отозвалась Ольжана, растирая лицо ладонями.

Лале перевёл взгляд на неё, и только тут Ольжана вспомнила, что едва одета, – рубаха была тонкой и едва прикрывала колени. В любое другое время это бы её смутило.

– Я сейчас. – Голова ещё плохо соображала. Спотыкаясь, Ольжана взяла свои вещи, которые оставила тут же, недалеко от входа, и направилась в баню.

Лале снова кивнул и целомудренно отвернулся. Продолжил изучать изуродованную колдовством дверь.

Когда Ольжана завязывала юбку, то бросила Лале через плечо:

– Знаете… Похоже, я выбила ему глаз.

Лале прочистил горло.

– Кому?

– Ну, чудовищу. – Ольжана влезла в широкие, густо расшитые рукава верхней рубахи. – Я закляла банный пар. И хлестнула его по глазу.

Лале поражённо промолчал.

– А где были вы? – Ольжана затянула другой жилет, на этот раз без шнуровки спереди. – У бондаря?

– Да. Услышал вой. Увидел чудовище.

Ольжана развернулась, вышла в предбанник. Лале тут же твёрдо подхватил её под локоть. Не будь она такой ошарашенной из-за всего, что случилось, то мысленно бы поёрничала – что же, его так распалил её недавний вид?..

– Идёмте отсюда, – сказал Лале серьёзно. Во взгляде и тоне – ни тени игривости. – Направо лучше не смотрите. Рассветет через несколько часов, тогда и уедем.

Указал на дверь.

– Можете оставить так. Не расколдовывайте, нет времени. – Ольжана и не собиралась. Откуда у неё силы? – Хозяева решат, что в этом тоже вина чудовища. А если не решат, то ладно. Всем будет не до этого.

Лале сухо чеканил слова, и Ольжана хмыкнула: вот что с учтивым человеком делает испуг! А ведь Лале, похоже, даже не сталкивался с Сущностью лоб в лоб.

Когда они выходили из бани, Лале всё так же поддерживал её за локоть, хотя Ольжана не просила. И она, конечно, всё равно посмотрела направо.

У порога лежало растерзанное мужское тело. Этот человек, поняла Ольжана, и стучал прежде, чем его настигла Сущность.

Пахло кровью. Хорошо хоть ещё было темно – Ольжана не разглядела ничего, кроме изломанного силуэта, но ей всё равно стало дурно.

Лале сильнее сжал её локоть.

– Это мельник?

– Нет, – ответил Лале. – Мельник с семьёй дома. Наверное, это ночной гуляка. Или сосед, который возвращался к себе.

Над деревней низко висела луна – круглая и жёлтая, как глаз чудовища. На синем южном небе – крохотные звёзды.

– Вы в порядке?

– В обморок не падаю. – Ольжана перехватила руку Лале, посмотрела наверх. – Скольких оно убило?

– Не знаю. Надеюсь, больше никого.

В глазах защипало.

– Это из-за нас, – выдавила Ольжана. – Потому что мы сюда приехали. – Осознала, что «нас» – не самое подходящее слово. – Длани, это из-за меня. Это всё из-за меня. Это я его убила, да? Этого мужчину.

– Не говорите глупостей, – ответил Лале мрачно. – Идёмте к мельнику, вам нужно поспать.

– Из-за меня появилось чудовище. И я не впустила этого мужчину в баню. – Брызнули слёзы. – Я бы всё равно его не впустила. Потому что иначе бы погибла. А я не хочу умирать.

Ольжана растерла слёзы по щекам.

Небо было таким низким, а луна – такой огромной, что казалось, ещё немного, и она раздавит и Ольжану, и Лале, и всю деревню, и Сущность из Стоегоста, которая, возможно, убежала недалеко и намеревалась напасть снова.

Но даже страх притупился. Ольжана плохо помнила, чем кончился этот день, – не помнила ни мельника, ни его жену, ни то, что они им говорили; только лежанку, пахнущую сеном, и чашу с травяным настоем, который дал ей Лале, и то, как горек был вкус на языке.

И как мерцали в окне звёзды, когда она засыпала.

Глава X. Поминальный день

Наутро после нападения Ольжана впервые увидела Лале за работой.

Они колесили по господарствам так быстро, что у Лале не оставалось времени лечить людей. Но Сущность из Стоегоста задрала двух мужчин из мазарьской деревни и ранила ещё одного, над которым Лале хлопотал весь остаток ночи и часть утра. Об этом Ольжане рассказала Крина: дядя её, мол, совсем не сомкнул глаз. Вскоре Ольжана – невыспавшаяся, плохо понимающая, что к чему, – сама нашла Лале в доме одного из мельниковых соседей: он заканчивал обрабатывать рваную рану на животе пострадавшего.

Потом он опять напоил успокаивающим настоем и Ольжану, и Крину, и мельника заодно. Дал указания домашним раненого, как за ним ухаживать. Ольжана же собрала их вещи, сложила в кибитку – и вместе с Лале они снова отправились в путь.

В дороге Ольжана неохотно разговаривала и всё больше читала трактаты по демонологии и буллы по охоте на ведьм. Лале не навязывался – но Ольжана понимала, что они только оттягивают необходимый разговор.

Она сама завела эту беседу вечером второго дня, после ужина в дешёвом шинке. Постучалась в комнату Лале, скользнула внутрь.

– Знаете, – начала она смело. – Я думаю, нам пора заканчивать это путешествие.

Лале растерянно на неё посмотрел.

– Присаживайтесь. – Ольжана указала ему на его же кровать. Сама села напротив, на стул. Обвела комнату тоскливым взглядом – та была обветшалой и такой маленькой, что в длину не набралось бы и четырёх шагов.

– Я понимаю, – Ольжана соединила ладони, – что вы обязаны госпоже Кажимере и пану Авро. Кажется, они помогли вашим братьям выбраться из большой беды? Да? Ну славно. Но теперь вы сами увидели чудище. И судя по всему… это… произвело на вас впечатление.

Она вздохнула.

– Я знаю, что вам страшно. И я вас не виню. Я сама боюсь как не знаю кто. Но я уверена: вы не должны везти меня дальше. Ради вашей же безопасности. Никакая помощь, оказанная вашим братьям, – уж простите – не может быть ценнее вашей жизни.

– Да, – ответил Лале осторожно. – Я согласен.

– Ну так давайте передадим это госпоже Кажимере, – предложила Ольжана. – Я объясню, что мне нужен другой помощник – желательно чародей, иначе это слишком опасно… А вы сложите свои обязанности возницы и отправитесь, э-э… куда захотите. Где вас не достанет никакая Сущность.

Она выпрямилась и подняла глаза.

– Мне жаль, правда, – сказала она. – Вы хороший человек, и мне нравилось путешествовать с вами. Но я понимаю, что должна настоять… чтобы вы… – Её голос дрогнул. – Всё, что происходит, – это ужасно. На месте тех жертв могли оказаться вы. Сами же понимаете… Лучше я дальше поеду без вас.

Лале выглядел особенно задумчивым и усталым, и Ольжана удивилась тому, как внезапно, будто по щелчку пальцев, потеплело его лицо.

– Я тронут, госпожа Ольжана, – признался он. С той ночи у бани, когда он звал её только по имени, он больше не позволял себе забывать про «госпожу». – Мне приятно ваше беспокойство. Даже слишком – так, глядишь, вы меня скоро совсем разбалуете…

Ольжана не ответила на шутку.

– Вы правы: я всё понимаю. И с самого начала понимал, в какое опасное дело вмешался по неосторожности.

Ольжана была готова спорить, что нет. То, каким Лале выглядел после встречи с Сущностью… Точно подменили. Нет, такого страха он наверняка не ожидал.

– Но как же я сейчас вас брошу? – Он развёл руками. – На большаке? Посреди полей? После того, как уже обязался вам помогать не только перед вами, но и перед вашей госпожой и паном Авро?

– Да вы же башильер, – возмутилась Ольжана. – Какая разница, что о вас подумают чародеи Драга Ложи?

– Я знаю пана Авро много лет…

– Плевать! – Ольжана наклонилась вперёд. – Ну вы чего? Вы же умный, а не знаете, что никакая высота, которую вы достигли в глазах пана Авро, не стоит вашей жизни. И ничьей жизни не стоит!

Она запустила руку в прорезь юбки, в карман, и тревожно сжала мешочек с волчьей отравой, который Лале дал ей сразу после их знакомства. Она всё так же его и носила, хотя знала, что никакое растение не в силах отогнать чудовище. Да, подумала Ольжана печально, ей будет не хватать этих бесполезных оберегов, непонятных теорий и захватывающих рассказов.

– Госпожа Ольжана, – пробормотал Лале. – Спасибо. Вы чересчур добры ко мне. – («В чем же?» – мысленно возмутилась Ольжана.) – Но посудите сами: пока вы печётесь о моей жизни, то ставите под удар свою. Как вы намереваетесь связаться с госпожой Кажимерой? Вы умеете передавать колдовские послания?

Ольжана смутилась.

– Нет.

– Значит, пошлёте обычное письмо. В Стоегост или Птичий Терем? А если госпожа Кажимера не там? Но даже если вам повезёт, вы понимаете, сколько это займёт времени? Чем вы будете заниматься до того, как получите ответ, – если получите? Улетать от чудовища в хрупком птичьем тельце?

Ольжана пригладила к вискам пушистые прядки.

– Видимо.

– Видимо, – скривился Лале. – Нет уж. Мне помогли чародеи Драга Ложи, а я согласился помочь им. Я обещал возить вас по Вольным господарствам до тех пор, пока меня не освободят от этого. Вы натерпелись большого страха и пока не можете рассуждать здраво.

– А вы? – Ольжана обняла себя руками. – Вы страха не натерпелись?

– Ко мне чудище в баню не билось.

Ольжана тяжело вздохнула.

– Вы плохо себя чувствуете. У вас болит нога. Вы совсем мало спите последние несколько дней, потому что мы поздно останавливаемся и рано уезжаем…

– Ну, – погладил лоб, – чем раньше мы закончим разговор, тем раньше я лягу спать.

– А…

– Госпожа Ольжана, – Лале устало на неё посмотрел, – сейчас бессмысленно говорить об этом. Давайте сначала доберёмся до Тачераты – во Дворе Лиц будет безопаснее и мне, и вам. Решим там, что делать дальше. И, если захотите, посоветуемся с паном Авро.

Ольжана переплела пальцы в замок, стиснула их до боли.

– Ладно, – сказала она наконец. – Моё дело предложить.

«И дать вам возможность избавиться от меня».

Всю следующую неделю Ольжана была по-прежнему замкнута в себе. Она плохо спала по ночам, вздрагивала от каждого звука. То и дело вспоминала то грохот, с которым сотрясалась дверь бани, то визг убитого незнакомца, то пылающий жёлтый глаз в щели между досками…

– Я слабодушная трусиха, – обмолвилась она Лале в дороге. – И всегда ей была. Не думаю, что смогу пережить всё это и не повредиться рассудком.

Тогда она захотела перевести всё в недобрую шутку, но Лале по-настоящему забеспокоился. Он перестал оставлять её в кибитке наедине с книгами, большую часть которых Ольжана не понимала и читала через силу, – точно боялся, что она правда сойдёт с ума или наглотается каких-то лекарских порошков.

Он подробно расспросил её о нападении и похвалил за сообразительность – может, сказал он, Ольжана и не великая колдунья, зато чудовище от себя отогнала. Лале перестал насаждать ей иофатские трактаты и вместо этого развлекал историями из своего прошлого.

На той же неделе незаметно наступило лето. Мазарьские поля цвели, солнце согревало дороги, а встреченные деревушки выглядели чудо как хорошо, будто кукольные: живописные хаты с соломенными крышами. Пред каждой – уютный дворик с огородом и важными курицами, гуляющими поутру.

Лале стал спрашивать у Ольжаны, о чём бы ей хотелось послушать. Обычно она садилась рядом с ним – уже не просто выглядывала к нему из кибитки – и просила рассказать о его жизни в Хал-Азаре.

Иногда Лале всё же умудрялся прочитать ей выдержки из учёных книг или изложить взгляды на колдовство в разных странах – но чаще покорялся. Правя лошадкой, он говорил и говорил про быт их обители в Хургитане, про шумные восточные базары и пёстрые праздники. Про военные лагеря и шатры в пустыне, где Лале и другие лекари выхаживали раненных в битвах с хал-азарцами. Он живо описывал, как скрипит на зубах песок, как палит солнце и как бессмысленно выглядит любая война, если смотреть на неё с продавленной койки, вдыхая тошнотворный запах гноя и омертвевших тканей. А лоскутов для перевязок вечно не хватает, и жара, Длани, жара такая, что умереть можно…

Лале рассказывал ей, как сидел в зиндане – подземная тюрьма напоминала глубокий колодец из песчаника. Вход в неё – круглое отверстие – закрывала решётка, через которую Лале смотрел на небо, если не лечил знатных пленников. Он рассказывал и о том, как жил в Шамболе достопочтенный Залват, вызволивший его из тюрьмы, – при сказочном дворе эмира. Да и личный дворец Залвата был едва ли не краше эмирского, даром что меньше: разбитый в лучшей части древнего города, украшенный мозаикой и окружённый благоухающим садом.

– Я люблю эту страну, хоть я для неё и чужак. – Лале вздохнул и перехватил поводья. – И остался бы чужаком, даже если бы прожил там не одиннадцать, а все сто лет. Но что со мной сделаешь… Люблю, несмотря на свой плен, постоянные войны и вечный зной. Люди ведь там тоже разные – и далеко не все такие благородные, как Залват. А мне кажется, что я отношусь к ним терпимее, чем к своим землякам. Привык к ним, наверное. А от господарцев – отвык.

Ольжана хмыкнула, глядя на дорогу.

– Вот я ещё в первый день спрашивала, зачем вы вернулись. Сразу было понятно, что вы тоскуете.

Лале почесал заросшие щёки.

– Похоже, вернулся, потому что я дурак.

– Вы не дурак. – Ольжана закатила глаза.

– Да там… Всё сложно, госпожа Ольжана. Хал-Азар беспокойный, и любовь моя к нему такая же, тревожная. Далеко не сразу возникла, кстати. – Лале вздохнул. – Многое поменялось за эти годы. На престол взошёл новый султан – он молод и суров, и тогда даже хал-азарские вельможи стали понимать, как крепок его кулак. Что уж говорить о нежеланных гостях вроде башильеров и войск Иофата и Савайара? В Иофате умер король. Знаете про него? Готфрид Овришский, скорбный брат нынешней весёлой королевы Сэдемеи. Был одним из вдохновителей охоты на ведьм, самой кровавой за последние десятилетия. Его отец ходил в походы на север, к туманным холмам. Он присоединил к Иофату много земель и при этом вырезал не одно племя. Говорят, за это его прокляла ведьма из уничтоженного клана Дун Кхаа. С высоты костра она сказала, что с нынешних пор ни один король не задержится на иофатском престоле, – пока что не соврала. Отец Сэдемеи вскоре сгорел от лихорадки, братья умерли. Даже её муж, и тот, убился на охоте после того, как вознамерился короноваться, – а её сын слишком мал, чтобы править самостоятельно.

– Батюшки. – Ольжана подпёрла щёку ладонью. – Какой ужас!

– Я знал, что вам понравится. – Лале постарался спрятать улыбку. – Так о чём я? Король Готфрид умер, а его сестра, как взошла на престол, отозвала войска из Хал-Азара. Так же поступил и савайарский король. Молодой султан стал чинить на своих землях новые порядки. Я почувствовал, что жизнь стремительно меняется, – а я ведь никогда не забывал, откуда я родом, госпожа Ольжана. И я совру, если скажу, что меня не тянуло обратно. Если я люблю чужую страну, это ещё не значит, что я не люблю родную, – просто так вышло, что я вступил в орден и уехал. Подумал, может быть, здесь мне будет лучше.

Но судя по всему, лучше ему не стало.

Потом Лале рассказывал ей об удивительных людях, встречавшихся ему на пути. О мудрых братьях-башильерах, искусных лекарях и хитрых прецепторах ордена. Но больше всего Ольжане понравилась история о воине-чародее – Аршад-Арибе.

О приключениях Аршад-Арибы ходили легенды. Лале видел его лишь однажды – и то издали – и говорил, что внешне он напоминал хищную птицу, в которую превращался: шахина, «царя птиц», лучшего восточного ловчего. Какая именно птица скрывалась под этим названием, Лале не знал – может, ястреб, или сапсан, или сокол. Лале никогда не встречал Аршад-Арибу в оборотничьем теле, а люди говорили разное. Может, это была сказочная птица, особая, имеющая мало общего с настоящими.

Аршад-Ариба был горбоносым, жилистым и смуглым, со смоляными волосами длиной по плечи. На обветренном лице – неласковые чёрные глаза. Когда-то свои же собратья-чародеи превратили его в дахмарзу – за буйный нрав и убийство старейшины. Чародеи отпороли от его души кусок вместе с колдовским умением и заключили в кинжал. И чтобы заслужить их прощение, Аршад-Ариба тринадцать лет воевал с захватчиками как обычный воин – железным оружием.

Он объездил весь Хал-Азар, и в этой стране не было никого, кто не знал бы его имени и не трепетал бы перед ним. Однажды старый султан назвал его самым отчаянным из своих слуг, а Аршад-Ариба, когда ему передали это, заявил, что он никому не слуга, – но всё равно не впал в немилость.

У него было три жены – три красавицы, о которых пели восточные акыны. Аршад-Ариба не прятал своих жён под платками, и весь свет знал, какие у них тонкие чёрные брови, алые губы и блестящие злые глаза.

После того как чародеи отдали ему кинжал с куском души, Аршад-Ариба вернул себе колдовскую силу, а кусок души переселил в свой меч. Так, он считал, его меч бьёт точнее и, как и он, Аршад-Ариба, не знает жалости…

Несколько дней напролёт Лале рассказывал Ольжане истории про Аршад-Арибу – одна другой лучше, аж мурашки бежали. Отстранённо Ольжана думала: как же так вышло, что Лале, умеющий задевать словами за живое, – ведь любая, даже самая увлекательная история нуждается в рассказчике с подвешенным языком – может быть так застенчив? На памяти Ольжаны он не раз смущался игривых красавиц-подавальщиц в тавернах. Правильно говорил брат Бриан – «па’радокс».

За эти несколько дней Аршад-Ариба стал Ольжане родным. Она с ужасом и детским восторгом слушала о том, как он утопил корабль противника, закляв шторм и раздув пламя прямо в море. Как он привозил своим жёнам зачарованные украшения из пустыни. И как шептались в песках злые духи, когда Аршад-Ариба уходил на последнюю битву, – радовались, что наконец-то приберут его к себе.

Лале объяснил: что бы ни думали Нимхе и её ученица Чедомила, кусок души, заключённый в предмет, не спасает человека от гибели. Наоборот – человек становится более уязвимым и погибает, стоит только разрушить предмет с его частицей. Аршад-Ариба проходил без клока души тринадцать лет и потом, даже высвободив колдовскую силу, не смог вернуть его на место – душа заросла. Но лучше бы ему было спрятать этот клок в укромном месте.

Аршад-Ариба погиб в поединке с рыцарем-башильером Бартом Немым – искуснейшим из иофатских воинов. Барт был огромен и спокоен, точно скала. В битве он разрубил мечом-двуручником меч Аршад-Арибы, куда тот заключил свою душу, и Аршад-Ариба рухнул на песок бездыханным.

Когда Ольжана узнала об этом, они с Лале остановились на отдых – разложили на покрывале обед, сели у журчащей реки. Лале разошёлся и принялся ярко описывать всё, что сопровождало этот день: как светило солнце, как голубело небо и как сходились в схватке войска – и как потом унесли тело Аршад-Арибы. Его завернули в саван и сожгли, а прах развеяли.

– Весь Хал-Азар горевал по нему, – говорил Лале, отпивая воду из бурдюка. – Но если вам любопытно, что думаю я… Мне кажется, он был одиноким героем. Им восхищались те, кого он не знал, а его близкие, в сущности, не были с ним близки. У него даже друзей не было – только приятели, которые жаждали занять его место или втайне опасались его горячего нрава. Детей тоже не было. А его жёны, боясь, что у них отберут накопленное Аршад-Арибой богатство, вскоре сбежали со слугами из страны. И… госпожа Ольжана, вы чего?

В носу защипало. Глаза заволокла мутная пелена.

Ольжана живо представила, как рыцарь-башильер нанёс решающий удар, как рухнуло на песок тело и как потом догорал одинокий костёр Аршад-Арибы.

И разрыдалась.

Она редко плакала, но в этот раз решила прореветься от души. История, которую рассказывал Лале, была такой долгой, впечатляющей и печальной – со всеми приключениями и тёмным восточным колдовством, – а в Ольжане так долго копилось напряжение…

Ольжана сидела на покрывале, подставив лицо под солнечные лучи, и заливалась слезами. Лале рядом с ней неловко трепыхнулся.

– Длани, что с вами? – спросил он, бледнея. – Вам больно? Я вас обидел?

Ольжана отмахнулась. Не приставай, мол, дай поплакать. Но тут же решила, что это несправедливо по отношению к нему, и протянула:

– Не-ет.

Лале поднялся рывком, опираясь на трость.

– Почему же вы тогда плачете?

Ольжане пришлось объяснять: это потому, что Аршад-Ариба умер. И чтобы Лале не нашёл её совсем уж дурной, добавила, что это была красивая история и она так грустно закончилась.

Она продолжила сидеть на покрывале – за это время Лале успел подковылять к кибитке и вернуться, сжимая в руках лоскут ткани – видимо, для перевязок.

– Ну хватит вам, – сказал он строго, но было понятно, что его напугали её слёзы. – Если вы так расстраиваетесь, то я вам больше ничего рассказывать не буду.

Он протянул ей лоскут, и Ольжана вытерла им глаза и щёки, промокнула нос.

– Да я не расстраиваюсь, – всхлипнула она. – Мне хорошо.

Зато Лале, похоже, было не по себе: он принялся ходить взад-вперёд, заложив руку без трости за спину. Это привело Ольжану в чувство.

– Длани, да садитесь уже! – Ольжана помахала перед лицом ладонями, суша слёзы. – Простите, я не хотела вас пугать. Вы молодец и всё чу́дно рассказываете. Видите, как я впечатлилась?

Лале сдержанно поблагодарил её, но не сел.

– Ну что же вы кружите, как коршун? – Ольжана напоследок растёрла глаза и взяла из корзинки пригоршню ягод. – Идёмте есть жимолость. Она кислая, прямо как ваше лицо сейчас, аж зубы сводит.

Лале усмехнулся.

– Спасибо.

После уговоров он всё-таки осторожно вернулся на место, бережно согнул больную ногу. Полулёг, опираясь на предплечье.

– Ну вы даёте, – вздохнул он, взяв себе несколько ягод.

Жимолость правда была ужасно кислая, но Ольжане нравилось. Она быстро слизнула с большого пальца красно-лиловый сок.

– Вот знаете, – протянул Лале задумчиво, легонько подкидывая ягоды в ладони. – Я хоть и не верю в загробный мир, а думаю, что Аршад-Арибе было бы очень приятно из-за того, что вы по нему плакали.

– Почему?

Лале положил ягоду в рот, поморщился. Пожал плечами.

– Нет уж, – возмутилась Ольжана, снова вытирая лоскутом кожу вокруг носа. – Говорите.

Лале мягко усмехнулся.

– Мне было бы приятно, если бы кто-то, похожий на вас, вспоминал обо мне и плакал так же горько, как вы сейчас. – Он отвернулся. – Наверное, ради этого даже не жалко погибнуть от руки Барта Немого.

– Вот те на-а! – Ольжана взмахнула ладонью. Буркнула шутливо: – Все вы вроде бы монахи, а не отказались бы от того, чтобы из-за вас порыдала молоденькая женщина.

Лале досадливо улыбнулся. Вытер большим пальцем линию губ.

– Ну не без слабостей.

И положил в рот следующую ягоду.

* * *

– Да, – рассказывал Юргену старик, деревенский пьяница. – Конечно, я знаю Хведара-кузнеца. Кто ж его не знает? И сын у него был – как ты и говоришь, Чеслав. Только он давно пропал.

Старик приложил руку к груди.

– Ой, что творилось! – Доверительно приблизился к Юргену. – Из-за того, что мачеха Хведарова сынка невзлюбила… И потому что сам Чеслав пошёл в мать-безумицу… Да-а…

Лицо старика – опухшее, улыбчивое – оказалось так близко к Юргену, что того окатило дурным кислым запахом. И Юргену потребовалось всё его самообладание, чтобы не отшатнуться, а продолжить участливо кивать.

Они сидели у погоста, на поваленном дереве. Юрген искал, кого бы расспросить о жителях этой деревни – Засижья, – и нашёл пьяницу, посвистывающего песню в тени вяза. А Чарна настолько не хотела разговаривать, что обратилась в кошку. И теперь гуляла по забору, отделяющему погост от леса.

На месте Чарны Юрген тоже бы ни с кем не разговаривал. А особенно – с ним самим. Всё, что он помнил о доме Чеслава, – тот жил в деревне у реки Кишны. Но Кишна петляла по всей южной части Борожского господарства, и деревень вокруг неё было будь здоров. Юрген рыскал в каждой из тех, что они успели пройти. Выспрашивал, вынюхивал и ввязывался в неловкие разговоры для того, чтобы узнать: не жил ли когда-то в этой деревне юноша по имени Чеслав?

В Засижье Юргену повезло не только потому, что пьяница знал Чеслава, – старик рассказывал всё сам, без лишних вопросов. Такая редкость среди подозрительных северян!

– Жёнка Хведара, Магда, потом на каждом углу кричала, что Чеслав пытался убить её сына, – вот отец и выгнал его взашей. – Старик приложился к баклажке. – Может, оно и так… Или не так… Кто знает? Но баба она противная. Да у Чеслава мать была, – постучал пальцем по лбу, – как говорят, с придурью… Может, и он что унаследовал, хе…

Магда, значит. Мачеха. Юрген прикрыл глаза и попытался вспомнить, каким же словом Чеслав её называл. Было ведь какое-то прозвище – часто проскальзывало, когда Чеслав рассказывал о семье. Но нет: Юрген так и не вспомнил.

– И что же? – спросил Юрген осторожно. – О нём с тех пор ничего не слышно?

– О Чеславе-то? – Старик задумчиво причмокнул. – Не. О нём даже Хведар не говорит. Я ведь, – он рассеянно указал в сторону погоста, – часто здесь сижу. И знаю, что Хведар к первой жене не ходит даже в поминальный день – она во-он там похоронена, под липой. Он не зажигает огни у её могилы. Уже много лет, да… И значит, никто не зажигает. Тяжело её душе там приходится.

По борожскому обычаю, поминальные огни у могилы зажигали только родичи. Лучше – кровные, но на худой конец годились и безутешные супруги. Это помогало душам не потеряться в холодном липком тумане другой стороны. Юргену казалось, что только бессердечный человек мог не приходить к своим мертвецам хотя бы раз в год, по осени, когда грани между мирами становились особенно тонки.

– Странная Стевана была женщина… Но добрая. Хворала часто. Ведьмовала. Видела то, что другие не видят. Может, Хведару просто перед ней стыдно, а? Что думаешь? – Старик по-свойски пихнул Юргена в бок. Снова отпил из баклажки, утёр губы рукавом. – Вот он к ней и не ходит, раз их сына прогнал.

– А где сейчас живёт Хведар?

– Да на восточном отшибе, в паре вёрст отсюда. – Старик махнул рукой. И тут его мутные глаза сузились. Лохматые брови поползли к переносице. – А тебе зачем?

Юрген почувствовал, что добродушный разговор окончен. Спрыгнул с дерева.

– Просто.

– Как это – просто? – Голос старика изменился, стал подозрительным. – Ты что, к нему наведаться решил?

Старик запоздало спохватился – точно подменили. Он грозно посмотрел на Юргена из-под набрякших век. Тряхнул лицом – закачались щёки-брыли.

– Ты кто вообще такой? – ощерился. – Что ты всё вынюхиваешь?!

Любой другой задал бы эти вопросы сразу. Но теперь Юргену даже не было смысла объясняться и называться «другом Чеслава», который «давно его ищет».

– Спасибо, – сказал Юрген вежливо и вытащил из-за пазухи серебряную монетку. Бросил её обозлённому, опешившему старику. – Ну, бывай.

Подумал: вот так, пожалуй, и рождаются сказки о таинственных незнакомцах, которые задают странные вопросы и сорят деньгами.

Юрген подхватил свои наплечные мешки и скрылся в зарослях на погосте. Перекинулся в собаку и заюлил по узким тропкам – трава была высока и колюча и хлестала его по бокам. Краем глаза он различал, как высились у могил столбики со сложенными над ними теремками-домовинами – попроще и побогаче, а некоторые и вовсе – сломанные, сиротливо покосившиеся, поросшие мохнатым лишайником.

Чарна бежала за Юргеном следом – едва поспевала и шмыгала чёрной тенью на грани его зрения. Он чуть сбавил ход, чтобы Чарна могла его нагнать, – вместе они пересекли погост и остановились только у противоположной стороны, у оврага.

Чарна ударилась оземь, выпрямилась и сразу скрестила руки на груди.

– И мы, конечно, – скривилась, даже не успев отдышаться, – пойдём в гости к этому кузнецу?

Ну конечно, пойдут.

Чарна уже даже не возмущалась. Опёрлась о забор – с этой стороны погоста рассохшийся, расползающийся во все стороны. Забор скрипнул, грозя развалиться. Чарна выругалась и убрала руку.

Наверняка она могла многое сказать Юргену. Например, как он ей надоел и как она устала шататься между деревнями – весна перетекла в тёплое раннее лето, и теперь всюду жужжала назойливая мошкара. Лесные тропы были путанны и узки, а большаки сильнее напоминали череду из колдобин, чем настоящие дороги, – но Чарна молчала. Закатывала глаза, поджимала губы, но не жаловалась, зная, что Юрген напомнит – он предлагал ей вернуться.

Юрген чувствовал себя неловко, но от своих намерений не отступал. Он решил отыскать хоть какое-нибудь упоминание о Чеславе: если вдруг тот выжил, почему бы ему разок не наведаться домой? То, что о нём ничего не слышал случайный встречный, не значило, что не слышал родной отец.

Они с Чарной обогнули овраг и вышли к журчащему лесному ручью. Здесь Чарна присела отдохнуть на мшистый камень, а Юрген принялся оттирать штанину: заляпал землёй, когда превращался.

– Мы пойдём к кузнецу вечером, – говорил он, хлопая себя по бедру. – Когда совсем стемнеет. Попросимся на ужин и ночлег, но если что, сбежим и заночуем в лесу.

Чарна только дёрнула плечами. Делай, мол, как знаешь.

Она чуть согнула ноги, обустраиваясь на камне, и теперь смотрела на ручей.

– Чарна, – позвал Юрген, сдувая со лба отросший белокурый вихор.

Ему внезапно стало так её жалко – да, она заупрямилась и не вернулась, а Юрген бы прекрасно обошёлся и без её помощи, однако… Ей было тяжело поспевать за ним, но она почему-то чувствовала себя обязанной не бросать его даже в его безумных – Юрген это понимал – затеях разобраться во всём, что случилось. Неужели она не заслужила немного доброты?

– Чего тебе? – буркнула Чарна, не поворачиваясь. Она по-прежнему смотрела на журчащую воду – ручей был широк, живописно петлял между деревьев, и к нему тянулась кучерявая зелень кустарников.

Юрген подошёл к камню и накрыл ладонь Чарны своей.

Чарна вздрогнула, посмотрела на него огромными испуганными глазами.

– Я знаю, что ты устала. – Он вздохнул. Легонько сжал руку Чарны и отпустил. – И что тебе даром не сдались эти поиски. Но спасибо, что всё ещё идёшь за мной.

Он шагнул назад и достал из пузатого мешка плащ, расстелил на земле, найдя место посуше. Предложил Чарне тоже сесть на мягкое, но та отказалась – вид у неё был поражённый. Она удивлённо посмотрела на руку, которой коснулся Юрген, и снова отвернулась к ручью. Подхватила длинную прядь и принялась накручивать её на палец.

– Почему ты… – замялась, точно не была уверена, что хочет спросить, – думаешь, что Чеслав должен был вернуться сюда?

Юрген откинулся на плащ, лёг поудобнее. Задумчиво погладил затылок.

– Разве людей не всегда тянет домой?

Рядом с его ухом зажужжал комар, закружил вокруг шеи – Юрген резко его прихлопнул.

– Нет, – возразила Чарна. – Мне не хочется вернуться в дом, где я раньше жила с матерью. До того, как меня забрала бабушка. Мне даже не любопытно, где сейчас моя мать.

Юрген не был уверен, что ему стоит расспрашивать, – он знал, что свою мать Чарна, повторяя слова бабки, называла «пропащей».

– Может, это место не было тебе домом?

Чарна хмыкнула:

– Может.

Своим домом Юрген всегда считал Чернолесье – и верил, что так и останется. Он не мог представить, что когда-нибудь не сможет или не захочет туда вернуться. Наоборот – куда бы его ни забросила жизнь, он будет помнить, что у него есть колдовской лес, безграничный и удивительный, и деревья в нём шепчутся на языке Тайных Людей, и луна над ним светит особенно ярко, и в самой чаще стоит чёрный терем в четыре яруса (но несмотря на грозный вид, нет на свете жилища уютнее).

Юрген лежал и смотрел на небо, но благодати не получилось.

– Слушай. – Юрген вытер пальцы, размазывая тельце второго комара. – Давай-ка уйдём от воды, а то сожрут. – Поднялся на локтях. – Когда слегка отдохнёшь.

Потом они с Чарной наскоро умылись в ручье и двинулись в сторону восточной границы Засижья – туда, где, по словам старика, должен был стоять дом кузнеца Хведара.

– Почему ты так уверен, что кузнец даст нам ночлег? – Чарна на ходу поправила лямку своей сумки.

Больше они в оборотней не перекидывались. Чарна и так проводила чересчур много времени в теле кошки и говорила, что ей тяжело. Тем более сейчас они не торопились.

– Ну, – Юрген оглянулся с шутливой улыбкой, – мы дадим понять, что с нами лучше не ссориться.

– Как это? – Чарна ускорила шаг и обогнала его. Развернулась к нему лицом. – Мы скажем, что мы чародеи?

– Не обязательно говорить это, – произнёс Юрген мягко. – Все и так поймут. Ведь если гости приходят ночью, скажем, после внезапной грозы, – это не простые гости.

Чарна сощурилась.

– Небо чистое.

Юрген засмеялся.

– Как жаль, что нам никак это не исправить, правда?

Чарна продолжила идти спиной вперёд, и её волосы зацепились за ветки. Она рыкнула от боли, изогнулась, надеясь выпутаться, – но, когда Юрген протянул руки, чтобы ей помочь, она запрокинула голову и улыбнулась.

– Ну наконец-то, – просияла Чарна. – А то постоянно бухтишь, что не нужно выдавать в себе чародеев.

– Сейчас другое дело, – принялся объяснять Юрген, вместе с Чарной распутывая её волосы. – Духи, да заплетись ты уже.

Чарна была довольна настолько, что даже не огрызнулась, – послушно закрутила волосы в узел.

Так повелось в Борожском господарстве – если в дом приходил необычный гость, его не пытались сразу изобличить чёрным железом, как на юге. От умертвий заговаривали пороги, от чудовищ вешали тяжёлые замки на двери, а всех остальных встречали радушно, стремясь уважить. Ведь если дать ночлег какому-нибудь чародею, он может отплатить добром – а может и разозлиться, если прогнать его восвояси. В Борожском господарстве верили: мир слишком опасен, чтобы бороться со всем сразу. Проще дружить с теми, кто не показывается при свете дня, путает лесные тропы или ночами заплетает в косы гривы коней, – целее будешь.

Дом кузнеца стоял недалеко от опушки – ближе к лесу, чем к остальной деревне. Это был добротный терем с резными наличниками, на ставнях – узорные солнца и алые петушки. Двор окружал крепкий забор – брёвнышко к брёвнышку, ни одного зазора. В отдалении Юрген различил и кузницу – домик с крохотными окнами.

Над Засижьем горел закат. Юрген бросил вещи в тени деревьев и задумчиво посмотрел на небо – да, жалко портить такую картину грозой! Подсвеченные облака и нежный свет на древесной коре – золотой с прозрачно-малиновым.

Чарна закатала рукава чёрной рубашки.

– Ворожить буду я. – Она глянула на него с вызовом. – Не против?

Юрген безразлично пожал плечами.

– Да ворожи на здоровье.

Ему ничего не стоило вызвать грозу, но если уж Чарна хотела сама – пожалуйста.

Чарна раскрутила узел из волос, села под дерево. Деловито достала мешочек чернолесской земли – чтобы было легче колдовать; осторожно растёрла комочки между пальцами. Теперь её ногти и первые фаланги казались испачканными в саже.

Она выпрямила спину, повела плечами.

– Что, – поймала взгляд Юргена, насупилась, – думаешь, я не справлюсь?

– Не думаю, – ответил Юрген мягко. – Давай.

Он заложил руки за спину и отвернулся от Чарны – чтобы не смущать. Но потом всё равно скосил глаза любопытства ради.

Чарна глубоко и мерно дышала, смотря на небо. Вдох, выдох. Вдох. Воздух вокруг неё закачался и поплотнел. Чарна принялась легонько водить пальцами вправо и влево – облака на небе потемнели и стали наползать друг на друга.

Задул ветер. Пряди Чарны разлетелись, а у ног Юргена зашелестела трава.

Чарна стиснула кулаки, и набрякшие тучи заволокли всё небо – лилово-серые на синем. Тучи вздыбились, завихрились. У горизонта их рваные края освещало гаснущее солнце. Закатный свет теперь виделся насыщенным, с золотым и вишнёвым отливом.

Пальцы Чарны резко выпрямились и прочертили в воздухе зигзаг – между туч полыхнула молния. Чарна вывернула кисти и сложила каждую чашечкой. Ударила тыльной стороной ладоней о колени, высекая гром. Перевернула руки и снова сжала кулаки – да так, что лицо напряглось, побелело. И когда она наконец расслабила их, скользяще посылая пальцы вперёд, на землю обрушился дождь.

Юрген вытянул губы и многозначительно покачал головой.

– Мощно, – одобрил он.

Чарну слегка потряхивало, но на похвалу Юргена она только закатила глаза.

– Пустяки, – отмахнулась.

– Да ладно тебе. – Ливень вышел на славу: Юрген почти сразу промок до нитки. Он протянул Чарне руку, помогая встать.

И когда Чарна поднялась, то попыталась небрежно отбросить волосы за спину. Но видно, голова у неё закружилась – Чарна покачнулась, и Юрген подхватил её под спину.

– Эй, давай осторожнее. – Тут же отпустил. – Без резких движений.

Ему редко удавалось увидеть, как колдовала Чарна, – но гроза получилась такой раскатистой, сверкающей и долгой, что Юрген согласился: неспроста Йовар считал Чарну сильной чародейкой. Задатки у неё были хорошие.

Пока солнце догорало, Юрген поймал щепотку закатного света. Чарна смыла под дождём землю с пальцев и теперь, протирая глаза, задумчиво глядела, как Юрген держал огонь в кулаке – бережно, точно настоящий, боящийся воды.

Когда стемнело, ливень затих. Юрген раздул из щепотки света яркое, мощное пламя, танцующее над ладонями, – и стянул с него плёнку горячего прозрачного дыма, пахнущего дождём. Обдал им себя и Чарну, подсушил их одежду и волосы.

Чарна стрельнула в него глазами. Потрогала затылок.

– Почему это выходит у тебя так легко? – спросила с завистью. – Всё это. Как будто тебе совсем нетрудно. Я тоже так хочу.

– Ну какие твои годы, – ответил Юрген миролюбиво и подхватил заплечные мешки.

Раз колдовство имело цену, Юрген отдал ему всё детство и юность. Когда он впервые окунулся в чародейский мир, то был как чистый лист: без семьи и без имени, брошенный умирать сразу после того, как родился. Такое не проходит бесследно.

– Тебе все завидуют, – вдруг сказала Чарна, когда они направились к дому кузнеца. – Ты знаешь об этом? А сильнее всех завидует Хранко.

– Глупости, – фыркнул Юрген, бодро шагая. – Кому я сдался? А Хранко многое знает и умеет лучше меня.

– Нет. – Чарна качнула головой. – Ты просто не замечаешь. Он вынужден сутками напролёт корпеть над книгами и переламывать себя, чтобы прыгнуть выше головы, – а ты всё равно искуснее. Это не значит, что ты не стараешься или не учишься, но… – Она помедлила. – Сколько Хранко ни кладёт на алтарь своему колдовству, ты всё равно на шаг впереди – играючи талантливый. Йовар всё равно тебя любит и ценит, как никого другого. – Чарна передёрнула плечами. – Неужели ты этого не чувствуешь?

Юрген нахмурился.

– Хранко бывает желчным, – признал он. – Но он слишком высокого мнения о себе и своих способностях. А я что? Ни с кем не соперничаю.

– Соперничаешь, конечно. – Чарна смотрела под ноги – чтобы не споткнуться. – Постоянно. С Хранко. За внимание Йовара, так, как юные господарычи борются за внимание отца-господаря, ещё не решившего, кому отдать престол.

Юрген расхохотался.

– Насмешила! Нет, конеч…

– Да послушай. – Чарна внезапно остановилась и схватила его за запястье. – Я думаю, что в целом свете нет колдуна сильнее, чем Йовар. Я верю, что ему ничего не сделает даже Драга Ложа. Но он… не вечный, понимаешь? И если не станет Йовара, должен будет найтись тот, кто возглавит Дикий двор.

Юрген удивлённо на неё посмотрел.

– Как это – не станет? – сощурился. – Йовар ещё в полном здравии, так что до этого нам, слава духам, долгие годы.

– А ты уверен, – прошипела Чарна, – что Хранко согласен столько ждать?

Юрген поражённо отступил на шаг. Высвободил запястье.

– Что ты несё… – Осёкся. – …такое говоришь?

Чарна хмыкнула.

– Я давно хотела сказать тебе это, но ты был занят погоней за тенью Чеслава. Случай не представился.

– Сказать что? – Лицо Юргена окаменело.

– Может, – Чарна посмотрела в сторону, – ну, знаешь… – Сплела пальцы в замок. – Может, это Хранко создал чудовище.

Наступила тишина.

На небо выползла луна, и в её свете лицо Чарны выглядело беспокойно-бледным. Юрген хорошо видел в темноте, поэтому различил, как бегали глаза Чарны и как она прикусывала губу.

– Я даже не хочу тебе на это отвечать, – обронил Юрген сухо. – Но наверное, придётся. Хотя времени жалко.

Он раздражённо выдохнул и посмотрел в сторону терема. Оттянул большими пальцами ремень, упёрся в бока. Сделал пару шагов вперёд-назад.

– Хранко – вредный человек, – сказал он наконец. – Но он никогда бы не сделал того, что подставило бы наш двор под удар.

– Это ты так думаешь. – Чарна вскинула голову. – А если он хотел подставить одного Йовара? И не ожидал, что Кажимера разозлится на всех? Хранко сильный чародей. Он читает много гримуаров и вполне мог вызнать, как создать чудище. – Чарна начала загибать пальцы. – Он часто отлучается из Чернолесья и посылает множество своих птиц. Думаешь, ему было бы сложно узнать, что Ольжана наделала с тем дружинником?..

– Перестань, – ощетинился Юрген. – Это безумие. Йовар воспитывал Хранко с восьми лет. Зачем тому его предавать?

– Да чтобы занять его место. – Чарна уставилась на Юргена. – Как ты этого не понимаешь? Сам Йовар никогда не назначит его своим преемником, потому что у него есть ты. Но если Йовара низвергнут…

– Хватит! – Ярость закипала внутри Юргена. Он заставил себя сдержаться и не сказать лишнего.

Сердце у него забилось громко и часто, а во рту стало сухо.

– Ты говоришь о том, чего не понимаешь, – процедил он сквозь зубы и потряс головой, точно отгоняя наваждение. – Ладно. Я услышал тебя, но больше не будем об этом.

Он перехватил один из наплечных мешков и зашагал к дому кузнеца.

Чарна выругалась и поспешила за ним.

– Хорошо, – заявила она на бегу. – Допустим, я ничего не знаю о Хранко. Я согласна. Только не злись так.

Юрген не ответил. Ему казалось, что, если он попытается издать хоть звук, с его языка неизбежно сорвётся то, что обидит Чарну и о чём он, Юрген, потом сильно пожалеет.

Поэтому он не произнёс ни слова, пока не дошёл до ворот Хведара.

* * *

В просторной трапезной стоял дубовый стол, укрытый белой скатертью. Края её были расшиты красными узорами, и не все из них казались Юргену знакомыми, борожскими. Неудивительно, ведь вторая жена Хведара была не из их господарства.

В этот день у кузнеца ужинали поздно – видно, мужчины работали до последнего; так, гости подоспели вовремя и застали всю семью. На столе теснились горячие блюда, полные еды: мясо, крупы и пироги. Магда оказалась не только искусной вышивальщицей, но и хорошей хозяйкой. Она сидела подле мужа, и Юрген не мог не бросать на неё взгляды. Сказал бы он, что эта женщина хотела сжить своего пасынка со свету?

Она была красива, мачеха Чеслава, хоть и годилась Юргену в матери. Каштановые волосы немного показывались из-под красного шёлкового узорчатого платка, свободно уложенного вокруг головы. Платок был перехвачен под волосами, а его бахромистые концы свободно стекали по груди. В ушах качались гранатовые серьги. Брови были ровные, гнутые дугой. Нос – прямой, горделиво вздёрнутый; у рта справа, над верхней губой, темнела родинка. Карие глаза блестели, зубы обнажались в улыбке – Магда добродушно ворковала, сидя по правую руку от мужа.

По подсчётам Юргена, она жила в Засижье больше двадцати лет – успела уяснить, какие тут порядки. Магда велела одной из дочерей провести гостей за стол и не подала им ни кусочка чёрного железа. Осанка её была горделивой, а смех – звонким: Магда не боялась незнакомцев и не робела перед мужем. Что сказать – хозяйка. Тело её было округло и покато, с лёгкой полнотой женщины, родившей (тут Юрген пробежал взглядом по людям за столом) пятерых детей.

Напротив Юргена сидел её старший сын, Фебро. Юноша, открывший им с Чарной ворота, – в первые мгновения Юрген просто смотрел на него и ничего не говорил; вспоминал, как много лет назад Чеслав рассказывал, что у него есть младший брат, ровесник Юргена. Юргена тогда это огорчило: зачем Чеславу другие братья, если у него есть он?..

Так вот, значит, каков тот из себя. Ростом Фебро оказался с Юргена, но в плечах был шире. Сейчас он ел, чуть ссутулившись, – мать, рассказывая Чарне какую-то историю, ласково потрепала его по пепельно-русым вихрам. Фебро был единственным светловолосым ребёнком Магды и Хведара. Остальные – тёмные, все в родителей. Три дочери – лет семнадцати, пятнадцати и десяти на вид. И сын, на взгляд лет семи-восьми.

Юрген плохо помнил, как выглядел Чеслав, но точно не так, как Фебро. Не было у него таких полупрозрачных веснушек. И волос таких – вьющихся, пепельных – не было.

– Как тебе ужин, Юрген? – дружелюбно осведомился Хведар.

За столом Юрген больше молчал, лишь осматривался и ел. Чарну Магда уверенно увлекла в щебечущий разговор. Может, Чарна не слишком хотела беседовать, но послушно кивала и отвечала на нарочито безопасные вопросы. Хозяева наверняка догадались, что к ним принесло колдунов, но прямо не спрашивали.

Юрген одновременно растерянно и сердечно поблагодарил кузнеца – разглядывать его оказалось тяжелее, чем кого-либо.

Сложением Фебро точно пошёл в отца. Хведар был высоким кряжистым мужчиной – Юрген без труда бы представил, как тот ворочает кузнечным молотом. Волосы были чёрные и гладкие, с лёгкой проседью, длиной до плеч. Усы – такие же смоляные, густые и длинные, с тонкими ниточками серебра.

Юрген смутно помнил, что Чеслав был темноволосым. Но настолько ли?.. Неужели прямо чёрный, как галчонок? А глаза – глаза у него были такие же голубые, как у отца?

Если бы он выжил, то, наверное, сейчас бы выглядел так же внушительно и статно. Тогда бы он был слишком приметен: огромный колдун, отличающийся не только колдовской, но и обычной человеческой силой.

– Юрген. – Хведар со смешком повторил его имя, наливая ему в чарку вина. – Это из песни, да? Кто же тебя так назвал?

В горле царапнуло.

– Не поверишь, хозяин. – Юрген слегка улыбнулся. – Об этом я и хотел с тобой говорить.

Чарна, зажатая с двух сторон хозяйскими дочками, бросила на него взгляд. Что, мол, уже? Так сразу? Юрген сам понимал, что торопится: они слишком мало рассказали о себе. Обмолвились, что возвращаются домой, да и только. А ведь хозяев стоило к себе расположить.

– Так за чем же дело стало? – Хведар погладил чёрный ус. – Говори.

Если его и насторожила просьба гостя, то виду он не подал. Спокойно осушил чарку, шумно поставил её на стол – и Юрген понял, кого Хведар так ему напоминал.

– Чего не пьёшь? – удивился кузнец. – Не по душе угощение?

По душе, конечно. Ему многое сегодня оказалось бы по душе, раз он хотел выспросить о Чеславе.

Вино было терпкое, сладкое, отдающее летними ягодами, – Юрген решил, что одной чарки с него хватит, чтобы сохранить ясность ума.

– Может, после ужина. – Юрген скользнул взглядом по детям. – Не беспокойся, хозяин. В этом разговоре не будет ничего дурного. Ни я, ни Чарна не желаем вам зла.

Он уже убеждал их в этом у порога, но решил повториться.

– И всё же… вопросы, которые я тебе задам… Они важные, хозяин. – Юрген посмотрел ему глаза в глаза. – Только ты сможешь на них ответить.

– Значит, – Хведар чуть сощурился, прижимая ко рту костяшку пальца, – вас с подругой неспроста сюда занесло?

Юрген кивнул.

– Неспроста.

Хведар откинулся на спинку стула. Слегка повёл подбородком, делая Магде знак.

– Быречка, – сказала та старшей дочери мягко, но властно, – если поели, уведи младших.

Юрген принялся убеждать, что его дело не срочное и нет смысла торопить детей с ужином, – Хведар приподнял ладонь, останавливая поток его слов.

И этим ещё больше напомнил ему Йовара.

– Ничего, – сказал он, пристально рассматривая Юргена.

Быречка – миловидная девушка с тяжёлой каштановой косой, в охряном сарафане – поднялась со скамьи и помогла выбраться из-за стола младшим сёстрам и брату. Опустив глаза, отвела их в глубь дома – и только на короткое мгновение глянула на Юргена из-под пушистых ресниц.

Фебро с Магдой остались. Что ж, подумал Юрген. Может, оно и к лучшему.

– Говори. – Хведар отодвинул тарелку и грузно опёрся о стол локтями.

Юрген сплёл пальцы, положил их под подбородок. Поразмышлял, как лучше начать.

– Я, – проговорил осторожно, – хотел спросить тебя о твоём старшем сыне.

Хведар удивлённо приподнял чёрные брови. Затем – грозно нахмурился.

Юрген мысленно поразился: почему он был так похож на Йовара? Что это – злая насмешка судьбы? Отец, который Чеслава прогнал, напоминал колдуна, возможно виновного в его смерти?..

– Фебро. – Хведар метнул взгляд. – Что ты натворил?

Юрген так потерялся, что не сразу понял, что это значит.

Чарна издала сдавленный смешок.

– Я? – Фебро отодвинулся от стола и неодобрительно посмотрел на Юргена. – Да я в первый раз его вижу!

Он наморщил лоб – совсем как отец.

– Что тебе от меня нужно? Ну? – Стиснул кулаки над столешницей. – Хочешь, чтобы я чарам вашим учиться стал? Не буду!

– Фебро, – одёрнула его мать. Предусмотрительно смягчила грубость сына учтивой речью: – Не знаю, что тебе потребовалось от моего ребёнка, Юрген, но…

Юрген поражённо развёл руками.

– Да нет же, – произнёс со вздохом. – Не про этого сына.

Чарна прыснула и опустила взгляд – постаралась то ли не расхохотаться, то ли не показать, что думает о такой избирательной памяти кузнеца.

– Про Чеслава, – сказал Юрген холодно, уже думая, не соврал ли пьяница. – Тебе знакомо это имя, хозяин?

Готовый бранить Фебро, Хведар застыл. Медленно провёл пальцами по усам.

Магда напряглась и вытянулась, как струнка.

Нет, понял Юрген, не соврал.

– Знакомо, – уронил кузнец сухо. – А тебе-то оно откуда известно?

Юрген вытянул руки вдоль тарелок и чуть подался вперёд.

– А я Чеславу своим именем обязан, – сказал просто. – Из песни.

Хведар скривил губы и потребовал:

– Объяснись.

– Хведар! – бросила Магда предупредительно. – Осторожно.

Юрген вздохнул. Кто там кому хотел вопросы задавать?

– Чеслав, – начал он спокойно, – был одним из учеников моего мастера, Йовара из Чернолесья. Он дал мне имя и опекал несколько лет. Относился ко мне словно… – Полувзгляд, полуукол в сторону Фебро. – Словно к брату. Только он вот уже пятнадцать лет как… – Мёртв? Считается погибшим? – Пропал. Я хочу его отыскать. И узнать всё, что ты сможешь мне рассказать.

В трапезной повисло молчание.

Чадили свечи. В окне темнело небо, всё ещё заволоченное облаками: на нём зажигались звёзды. Шелестели деревья в саду – представив ночную свежесть, Юрген отгородился от запахов дома и вдохнул цветочный и травяной воздух.

Кончиками пальцев Магда перебирала бусины на ожерелье.

Хведар упёрся кулаками в стол и резко поднялся. Отвернулся к окну.

– Нет, – бросил он Юргену. – Я не слышал о Чеславе с тех пор, как он покинул этот дом. Я даже не знал, что он ходил в учениках твоего мастера.

Ага. Ходил, ходил и доходился.

Почему-то сейчас на ум Юргену шли только мрачные шутки. Фебро был в замешательстве, а Магда слегка поджимала губы – похоже, ей не нравилось, куда вывел этот разговор.

– Но я мог бы догадаться. – Хведар развернулся, скрестил руки на животе. Опёрся спиной о стену. – О Стеване говорили, что она ведьма. Это ведь так у вас работает? Чеслав пошёл по её стопам?

– Нет, – отозвался Юрген, смягчившись. – Если твоя первая жена не училась колдовству, она была чародейкой не больше, чем кто-либо. Возможно, наша наука далась бы ей легче… Предрасположенность, природа… Кто знает? Но Чеслав не родился колдуном. Он им стал после того, как ушёл отсюда.

Фебро передёрнул плечами.

– Ужасно, – выдохнул он, потирая широкую переносицу.

Чарна смерила его ледяным взглядом.

– Любопытный ты, мальчик, – зло мурлыкнула она. – Как колдунов привечать, так пожалуйста, а всё равно относишься к нам как к нелюдям?

– Чарна, – попросил Юрген.

– Думаешь, – продолжала она, развернувшись к Фебро, – мы все к мастеру от хорошей жизни попадаем? Потому что у нас тоже есть богатые дома, где нас любят? – Она смотрела на Фебро в упор, и тот смущённо отвёл глаза от её красивого ядовитого лица. – Куда мог пойти твой брат, если его выгнали, – в разбойники? Или сразу должен был повеситься?

Магда откашлялась, привлекая внимание Чарны – и этим давая понять, что таких разговоров со своим сыном не потерпит.

– Полегче, юная гостья, – произнесла она обманчиво-спокойным голосом. – Никто не выгонял моего пасынка. Наоборот, – жест в сторону мужа, – отец всё для него делал. Но тот был сущим зверёнышем. Знаешь, чем он отплатил нам за доброту? Попытался убить Фебро в колыбели.

Хведар всё так же молчал у окна.

Юрген посмотрел на Магду с прищуром.

– Сдаётся мне, – сказал он, – ты говоришь про другого Чеслава. Потому что тот, которого знал я, много возился у моей колыбели – и как видишь, я жив. Не могу представить, чтобы Чеслав поднял руку на младенца. Более того. – Посмотрел на Хведара. – Утверждать не берусь, но я всегда думал, что Чеслав не стал бы чинить зло из зависти. Ученики всегда желали добиться благоволения моего мастера, и когда я подрос, то понял, что Йовар относится ко мне теплее, чем к другим. И в сто, тысячу раз лучше, чем к Чеславу, – Чеслав тоже это понимал, но ни разу не поставил мне это в вину. Я запомнил его как доброго и отзывчивого человека.

Глянул с вызовом. Если от Чеслава остались одни воспоминания, Юргену казалось важным поделиться своими с его отцом.

– Я ценю твою преданность, – уронила Магда с полуулыбкой. – Она похвальна. Но я верю тому, что видела сама.

А видела ли, засомневался Юрген, или у страха глаза велики?

– В ту ночь Чеслав пытался задушить моего сына, – пояснила Магда.

Ма… Мо… Юрген всё пытался вспомнить её прозвище. Духи, да какое же оно было?

– И нарисовал колдовские знаки на его груди, – буркнул Хведар, точно издалека.

– Так задушить пытался или проклясть? – Юрген вскинул брови.

– Какие знаки? – оживилась Чарна. Предположила со смешком: – Если это деревце из целебной мази, то мне бабушка-знахарка такое рисовала. От кашля.

Глаза Магды странно сверкнули, и Юргену это не понравилось. Может, мужу она те знаки не показывала? Быстро стёрла, боясь, как бы взаправду не столкнулась с порчей, – или потому что желала замести следы?

Мацоха, осенило Юргена. И сразу в голове ожили истории Чеслава про его обидчивую мачеху-южанку, трясущуюся за первенца. Про брата в люльке и заговоры, которым его научила мать, – он рассказывал об этом в свой последний год и, казалось, совсем Мацоху не винил. «Она была молодая и глупая и боялась за сына. Наверное, она действительно верила, что я опасен».

А вот отца – винил. Юрген не помнил, в чём именно, но у этих воспоминаний – ненадёжных, призрачных – был горький привкус.

– Неужели, – обратился Юрген к кузнецу, – ты совсем ничего не слышал о Чеславе после его побега?

– Ничего. – Хведар опустился на лавку у стены.

– И не искал?

Хведар отвернулся.

– В первые годы – искал.

Юрген прикусил язык, чтобы не сказать лишнего. Пусть на совести кузнеца останется то, что произошло между ним и его старшим сыном, – и то, как тщательно он его искал.

– Может, – упорствовал Юрген, – через вашу деревню проезжал колдун? Или любой таинственный незнакомец, который останавливался не у тебя?

Хведар коротко пожал плечами.

– Не припомню. – Почесал шею. – Проезжие бывают, но не таинственные – купцы, крестьяне.

Юрген раздражённо хлопнул ладонью по столу.

– Ты тоже ничего не видел? – спросил он у Фебро. – Подумай хорошенько. Не знакомился ли с тобой кто-то загадочный, не из этих мест, пока родители не видели? Не выспрашивал о тебе?

Фебро был слишком занят тем, что, насупленный, поглядывал на Чарну – разве только слюна не капала.

– Не было такого, – отозвался нехотя.

Юрген разочарованно вздохнул и вскочил со скамьи. Запустил пальцы в волосы.

– А волков, – предположил, – волков в ваших местах много?

– Мало, – ответил Хведар. – Перебили всех в последние годы.

– При чём тут волки? – спросила Мацоха недовольно.

– Чеслав обращался в волка, – пояснила Чарна беспечно, пододвинув себе блюдце с вареньем. Облизнула ложку. – Юрген хочет спросить, не наведывался ли он к вам в оборотничьем теле.

Чарна вела себя так, будто уже поняла – раз толку из этой встречи не выйдет, стоит хотя бы порадовать себя сладким. Но Юрген не собирался сдаваться.

– Хорошо-о, – протянул он, прижимая ко лбу кулак. – Ладно… А вещи какие-нибудь от Чеслава остались? Рубашки? Обереги?

– Не думаю, – произнёс Хведар, и Мацоха кивнула, слегка закатив глаза.

– Ничего не осталось. – Посмотрела надменно. – Лет двадцать уже прошло, побойся богов. – (Сразу видно, что из-под Стоегоста – богов поминала.) – Чеслав был страшным человеком и исчез без следа.

– Да вы шутите. – Юрген развёл руками. – Ни клочка одежды не оставили? На память?

Может, так он сумел бы хоть что-нибудь наворожить. Маловероятно, но вдруг бы получилось?

– Ю-юрген, – напомнила о себе Чарна: все губы – в земляничном варенье. – Хватит уже. Заканчивай.

Юрген не знал, какие чувства у кузнеца вызывал его расспрос, и не был уверен, что тот сейчас не рассвирепеет. Но как же не хотелось верить, что все поиски были напрасными!

Он вернулся за стол и положил перед собой кулаки.

– Пойдём от обратного. Не пропадало ничего? Скотина не болела? Сами не хворали особенно сильно?

Мацоха ответила ему, раздражённо прицокнув: нет. Полюбопытствовала, не угрожает ли он им сейчас.

– О Тайные Люди. – Чарна возвела глаза к потолку. – Давайте я расскажу, а то Юрген больше спрашивает. Чеслав ваш, – задержалась взглядом на Мацохе, – был чародеем исключительной силы, Юрген на него до сих пор молится. Доброта добротой, но видно, – лёгкий кивок Хведару, – расстались вы не по-дружески. И если бы Чеслав решил наведаться к вам, чтобы свести счёты, едва ли бы он стал размениваться на больную скотину. Ну я бы так сделала, если бы была могущественной чародейкой и пришла поквитаться с теми, кто меня обидел…

Отодвинула варенье.

– Спасибо. – Выскользнула из-за стола. Шутливо поклонилась. – Да вы не переживайте, – это побледневшей Мацохе, – никто вам зла не сделает. Если бы Чеслав был жив и хотел вам отомстить, от этого дома бы уже мокрого места не осталось.

Юрген спрятал лицо в ладонях.

– Пойдём. – Чарна ногтями легонько поскребла его по спине. – Ничего ты тут больше не узнаешь.

– А что говорят у вас, – мерный голос Хведара теперь звучал ниже и глуше, – у чародеев? Чеслав пропал или всё-таки умер?

Юрген убрал руки, посмотрел на кузнеца. Нельзя было сказать, что тот расчувствовался или распереживался – только сидел, согнувшись. Опирался локтями о колени и задумчиво гладил подбородок большим пальцем.

– Считается, что его убили, – ответил просто. – Пятнадцать лет назад. Но мне казалось, это может быть неправдой. – Печально усмехнулся. – Я надеялся, что он уцелел, и раз уцелел, то заглядывал сюда.

– Как он умер? – Хведар поднял глаза.

Юрген помедлил с ответом. Встал на ноги, задумчиво потарабанил ладонями по столешнице.

– В бою.

Наверное, Юрген не знал Чеслава так хорошо, как думал. Может, он не был безупречно добр и тогда, а сейчас, если бы выжил, тем более бы озлобился – недаром Юрген подозревал его в создании чудовища. Но раз в этом доме его считали зверёнышем, способным на убийство ребёнка, – или хотели считать, чтобы оправдаться перед самими собой, – Юрген попытался придать его образу благородства.

Да, видимо, от Чеслава действительно не осталось ничего, кроме воспоминаний. Но пусть хотя бы он запомнится юным чародеем, который обещал стать великим.

– У моего мастера нет и не было ученика более одарённого, чем Чеслав, – говорил Юрген, наконец смиряясь со словами Кажимеры. – И моего мастера это напугало. Есть у нас такой неписаный закон: любой могущественный чародей однажды воспитывает чародея ещё более могущественного. – Юрген стиснул челюсти, а потом вздохнул с горькой улыбкой. – Мой мастер не хотел, чтобы Чеслав занял его место. Невесёлая, в общем, вышла история.

Он сцепил руки за спиной и отошёл от стола.

– Спасибо за ужин и ответы. – Слегка поклонился. – Боюсь, больше нам нечего друг другу рассказать.

Оставаться на ночь не хотелось, да никто их и не уговаривал. Юрген напоследок посмотрел на домашних Чеслава – недовольную Мацоху, насупленного Фебро и Хведара, едва кивнувшего ему на прощание.

– Если вдруг отыщешь его, – кузнец поднялся, – ну, мало ли…

Мацоха сжала губы в тонкую белую линию.

– Скажи ему, – посмотрел Юргену глаза в глаза, – что он может сюда прийти.

Юрген постарался – на всякий случай, краешком разума, до последнего цепляющимся за пустую надежду, – запомнить черты кузнеца. Его осанку, походку и цвет глаз.

– Хорошо, – пообещал он, выходя в сени. – Скажу при случае.

На душе было тоскливо и гадко.

* * *

Рассвет был розовым и прохладным. Небо разгоралось над погостом, касаясь верхушек деревьев и убегая к далёким холмам. По траве стелился невесомый туман, но от такой красоты не было ни холодно, ни жутко – наоборот, здесь царили покой и странный уют. Юрген смотрел бы и смотрел, как солнечная розовизна бликовала на коре и смешивалась с белой пуховой дымкой.

В гнёздах просыпались птицы. По травинке полз важный жук – Юрген подставил палец, и жук перебрался на его ноготь.

Чарна сидела под старой липой, закутавшись в плащ с головой. Она снова провалилась в дрёму, а у Юргена сна не было ни в одном глазу – он сидел у могилы матери Чеслава и думал о своём.

Он достаточно набегался. Пора уже признать, что он ошибся и что его подвело чутьё: Сущность из Стоегоста не имела ничего общего ни с Чеславом, ни с его наколдованными волчками. Ему больше негде взять след – значит, пора двигаться дальше, на запад, – к горам Кубрета. Там, где, высеченный в скале, высился неприступный замок Горестного двора.

Юрген прикрыл глаза. Было бы славно напроситься на ночлег к господину Грацеку – он не сможет отказать ученикам Йовара. Но ещё лучше, если Юргену удастся поговорить с Кетевой, безумной пророчицей, дочерью Грацека, – и расспросить её о шестом ученике Нимхе. Хотя вдруг это невозможно? Вдруг Грацек держит дочь в одной из высоких каменных башен и охраняют её големы из железа?.. Вряд ли он – по слухам, гордый и недружелюбный – позволяет свободно беседовать с Кетевой.

Жук дополз до середины пальца. Юрген рассеянно на него смотрел и старался отогнать от себя мысль: что, если и поиски ученика Нимхе – тупиковый путь?

– Ты должен отпустить его, – важно проговорила Чарна в полудрёме. И зевнула. – Чтобы успокоиться.

Юрген не сразу понял, что она про Чеслава, – но жука тоже решил отпустить на всякий случай.

Да понятно, что должен. После вечера у Хведара его перестало выкручивать только под утро – здесь, у могилы Стеваны. Могила поросла высокой травой, свая со сложенной над ней домовиной – крохотной избушкой – покосилась, но Юргену от этой картины передалось небывалое умиротворение.

Всё проходит, остаются лишь трава и обрывки воспоминаний, и ничего с этим не сделаешь. Зато теперь все жизненные невзгоды казались лёгкими, неизбежно решаемыми – и от этого становилось сладко-спокойно.

Юрген полулёг на свой плащ, вдохнул запахи свежести, земли и диких летних цветов. Было хорошо. Одно лишь глодало, как запах раздражающий и неприятный, – на погосте тянуло слабым чужим колдовством. Тонко и не слишком навязчиво, но Юрген уловил.

Видно, кто-то колдовал на этом погосте – не слишком давно, полгода или год назад; чары были долгие, впитавшиеся либо в почву, либо в дерево – вот Юрген и почуял. Невелика редкость. Может, кто-то пробегал здесь и скрывался от погони или какой-нибудь колдунишка не из дворов – кто знает? – пытался поднять умертвие, да не вышло: пахло не слишком сильным колдовством.

Юрген лежал и принюхивался. Не заметил, что сам вдруг начал колдовать – так, как из учеников Йовара умел только он. Выделил из всех запахов этот колдовской дух, потянул к себе мысленно, словно путеводную нить.

Ничего опасного он не учуял, но всё равно сел и легонько махнул пальцами у носа. Из любопытства. Или ради самоуспокоения.

– Ты что делаешь? – буркнула Чарна, приоткрыв глаза.

– Ничего. – Юрген обернулся. – Спи.

Запах, за который он так зацепился, обрёл для него цвет и вкус. Дымно-горький, серебряный, он вился к могиле матери Чеслава – значит, колдовали прямо у неё. Юрген подполз ближе, чувствуя себя шкодливым ребёнком.

В его обострившемся сознании почва была пресной, а трава – прозрачной: чары ушли не в них. Но избушка-домовина на свае выглядела плотной, окружённой нездешним сиянием.

Юрген поднялся и отряхнул ладони. Осторожно обошёл могилу, приблизился к домовине у её изголовья – он крался по-охотничьи, будто боялся спугнуть дичь.

– Эй, – свистнула Чарна. – Ты чего дурачишься?

Юрген в двух словах объяснил, что ловил призрак чужого колдовства. А чтобы определить, что это за колдовство, его нужно было повторить.

Чарна вскочила на ноги и бросилась к нему.

– Ты дурак?! – зашипела, как рассерженная кошка. – Далось тебе это колдовство! Снова думаешь, что твой Чеслав руку приложил?

– Тише, – попросил Юрген, смотря на могилу.

Путеводная нить убегала внутрь домовины, в прорезь для подношений. Скручивалась там, как змеиный клубок, – Юрген заглянул, прицелился.

– А если кто мертвецов тут поднимал?!

– Не боись. – Юрген выставил вперёд указательный палец, стараясь не дышать. – Не поднимал.

– Да в Вольных господарствах в каждом комке земли – колдовство!..

Юрген не стал объяснять, что чары это нестарые и безобидные. Плавно покачнулся и сомкнул вокруг нити кончики пальцев. Та попыталась выскользнуть, как угорь, – забила светящимся хвостом и принялась расслаиваться на ощущения, но Юрген оказался проворнее.

Он перехватил дух чужого колдовства, словно верткую рыбу – за жабры. Тот начал таять прямо в его руках, но прежде чем свет прошёл бы сквозь пальцы, Юрген ловко закрутил его в спираль и потянул за себя. Ниточка дрогнула, вытянулась со щелчком – и колдовство повторилось.

Юрген отшагнул назад.

В избушке-домовине – там, куда близкие обычно складывали для покойников сладости, – горел огонь. Бездымный, серебряный, не способный поджечь дерево – заклятый из лунного света.

Сознание Юргена прояснилось от чар, но горло спёрло, а перед глазами замелькали мушки.

– Что произошло? – Чарна заглянула ему в лицо. – Это что такое?

Юрген положил кулак на грудину и заставил себя вдохнуть.

Это, мог бы сказать он, поминальный огонь. Который некто зажёг чарами на могиле матери Чеслава полгода или год назад – может, как раз осенью. В день почитания мёртвых.

Но Юрген ничего не сказал. Не хватило ни сил, ни воздуха.

Он лишь оглянулся на лес – будто опасался, что за ним всё это время наблюдали из глубокой темноты.

Глава XI. Двор Лиц

Ольжана сидела на внутреннем дворике корчмы, в тени навеса. Деревянные балки оплетали цветы – запах стоял изумительно-душистый и летний.

– Ай, Лале-Лале, – засмеялась она, сжимая в руках кружку. – Ну вы теперь такой щёголь. Глаз да глаз нужен, а то украдут вас в Тачерате.

Лале скривился – но гримаса вышла шутливой. Не то что прежде, когда настрой у него был посерьёзнее.

– Издеваетесь, – вздохнул он и сел за стол напротив.

Они заночевали в предместьях Тачераты – самой юго-западной столицы Вольных господарств – и, не сговариваясь, с утра придали себе надлежащий вид. Ольжана решила, что для Тачераты не сгодятся её косынки, и просто заплела волосы в причёску-корзинку. Надела лучшие и самые «западные» из своих одежд – некогда Тачератское господарство принадлежало Савайару, и мода тут осталась особая, савайарская. Платье, которое Ольжана купила для сегодняшнего дня, – чудного медового цвета – здесь называлось гамуррой. На лифе, скроенном отдельно от юбки, – короткая шнуровка. Рукава у локтя были разрезаны поперёк, половинки соединялись лентами, и теперь, когда Ольжана сгибала руки, на её локтях причудливо выступала нижняя белоснежная рубашка. Да, было до слёз жаль тратиться на новый наряд, но не покажется же Ольжана пану Авро в заношенных одеждах?..

Лале привёл в порядок свою неухоженную щетину и теперь выглядел как причитается. Слегка, на вкус Ольжаны, по-пиратски – она видела картинки с хал-азарскими пиратами в книжках Хранко. Она отметила, что Лале бережно укоротил отросшие волосы – она почти всегда это замечала, – но восторгалась не этим.

Впервые за всё время путешествия Лале появился не в одном из своих подрясников. Одежда на нём была по-прежнему чёрная, башильерская, – а всё же не такая. Напоминало одеяние брата Бриана и брата Амори – нездешнего кроя. И было видно, что это для Лале не повседневный и не дорожный наряд – либо новый, либо праздничный. Ткань была по-летнему тонкая, гладкая, не на первом перевале за бесценок купленная.

Ольжана выспросила, что это называлось сутаной – её носили клирики Иофата, Савайара и небольшой западной части Вольных господарств. А в родной стране Лале обычно подстраивался под местных черноризцев, которые частенько меняли под себя традиции правильных иофатских манитов.

– Ну красиво, – оценила Ольжана со знанием дела. – Любо-дорого посмотреть.

– На меня-то? – усмехнулся Лале. И всё же после того, когда он, сморщившись, махнул рукой, на его лице мелькнула трогательная мальчишеская улыбка. – Жестоко так льстить, госпожа Ольжана.

В ответ та только пожала плечами. Ей было любопытно, почему Лале не надел сегодня башильерский знак, и Лале пояснил: братья его ордена – редкие и не самые желанные гости в здешних краях. Тогда Ольжана попросила его больше рассказать о Дворе Лиц и пане Авро, и Лале согласился. Начал за завтраком – издалека, про сам город, – а продолжил, как обычно, уже в дороге: в Тачерату во времена правления короля Готфрида Скорбного, ненавистника ведьмовства, бежали целые чародейские роды из Иофата и зависимого от него Савайара, тоже занявшегося огнём костров. Эти роды были знатными и древними – до поры они умудрялись жить в своих землях, а как случилась беда, перебрались под крыло пана Авро.

– Тачерата, – говорил Лале, – это отдельное царство. Оплот чародейства. Но не думайте, что это место воплощённого блаженства. Савайарские и иофатские чародеи горды и любят интриги. Многим из них до сих пор тяжело смириться с тем, что в Тачерате действительно правит пан Авро, а не господарь и совет его вельмож. Сейчас пан Авро постарел, начал больше ценить отдых и всё чаще предпочитает оставаться в тени – а за него эту партию, как по нотам, играют его марионетки.

Ольжана слушала, не перебивая.

– Сейчас, – продолжал Лале, – некоторые из пришлых родов особенно жаждут избавиться от его влияния, но пан Авро – исключительный человек. Тачерата – его детище. Он много лет ловко управляется с этим кипящим котлом из богатства, козней и чародейского искусства.

– В кого он превращается? – спросила Ольжана. – Я слышала… разное.

Мимо кибитки плыли тачератские поля – ровные пшенично-жёлтые квадраты, разбавленные зелёными, свежими. Ольжана видела круглые стога сена, оставленные фермерами на земле, и любовалась холмами, укрытыми утренней солнечной дымкой. Местами вспыхивали поляны диких цветов – лиловых, розовых и жёлтых.

– Вопрос любопытный. – Лале хитро улыбнулся. – Это ведь один из ваших чародейских законов, да? Колдун обретает свою оборотничью форму в день первого превращения, и эта форма остаётся с ним на всю жизнь.

– Есть исключения. – Ольжана поправила полог кибитки. – Дочь господина Грацека, Кетева, раньше превращалась в белую пуночку. А после того, как поучилась у госпожи Кажимеры и повредилась рассудком, стала чёрной галкой. – Она посмотрела вдаль. – Жуткая история. Насколько нужно потерять себя, чтобы даже оборотничья форма изменилась?..

– А пан Авро, – Лале взмахнул рукой, – наоборот, себя нашёл. Говорят, в юности он превращался в какое-то земноводное. Может, лягушку или жабу… Чародеи Двора Лиц часто превращаются в земноводных или пресмыкающихся – а также в разных созданий, которые сбрасывают кожу или панцирь. Но в одном из своих путешествий молодой пан Авро увидел варана. Это… можно сказать… огромная ящерица.

Ольжана нахмурила брови.

– И что он с ним сделал?

– Ничего. Но вылепил создание по его образу и назначил его своим оборотничьим телом.

– Как это возможно? – Ольжана сильнее выглянула к Лале наружу. Она снова сидела внутри кибитки – не хотела, чтобы на новое платье летела дорожная пыль.

Лале повернулся к ней и предположил с заговорщицкой улыбкой:

– Думаю, это колдовство.

– Очень смешно. – Ольжана слегка закатила глаза. – Но чародей не может колдовать, если он в оборотничьем теле. Как пан Авро всё это устроил?

– Долепил фигуру из тканей, вытянутых из волшбы, а когда превратился, срастился с новой кожей. – Лале пожал плечами. – Но это то, что знаю я. Можете спросить у пана Авро при встрече – наверняка он охотно поделится с вами тонкостями этой, без сомнения, необходимой вам техники.

Ольжана отодвинулась.

– Это была ответная острота? – уточнила она.

Мол, зачем Ольжане подробности, раз её сил и знаний всё равно не хватит на то, чтобы постичь такое колдовство?

– М-да, Лале. – Она издала смешок. – А порой вы та ещё язва. Не думали, в кого бы превращались, если бы были чародеем?

Лале качнул подбородком.

– В церковную мышь.

– О нет. – Она устроилась поудобнее, полубоком, рассматривая блестящую лошадиную спину. – Ещё предположения?

– В храмовую крысу. Грязную такую, с откусанным хвостом.

Ольжана вздохнула.

– Мне кажется, вы совсем себя не знаете. – Она скрестила руки на груди и принялась изучать повёрнутую к ней половину лица Лале. Рваные шрамы бежали со щеки на угол челюсти и – через висок – на часть лба. Один из шрамов обрывался прямо у горбинки на носу. – Я бы сказала, что вы не мышь, а…

– Книжный червяк. Хотя на самом деле нет такого животного, вы знаете? – Он оглянулся на неё, но тут же снова вернулся к наблюдению за дорогой. – Зато есть «книжная вошь», тоже подходит.

– Не перебивайте, – произнесла она строго. – Вы хотите казаться кем-то незаметным, но это не так. Я бы сказала, что вы птица. И обязательно хищная – питаетесь чем-то покрупнее, чем насекомые… Нет, не спорьте, это очевидно. Посмотрели бы вы на себя со стороны!.. До сих пор помню, как вы заговорили зубы тем подонкам с большака. А птица вы… да потому что я люблю птиц, вот и всё.

Лале снова обернулся. Бросил на неё долгий взгляд, но ничего не сказал.

– Конечно, вы не такая огромная царственная птица, в которую превращался Аршад-Ариба, – продолжала рассуждать Ольжана. – Хотела бы предположить, что вас мог брать на охоту какой-нибудь эмир, но вы не кажетесь мне тем, кто жил бы, исполняя чужие приказы. Нет, вы летали бы сами по себе. – Она наклонила голову вбок. – Может, кто-то из мелких, похожих на сокола… Кобчик? Что скажете?

– Прекрасный выбор, – одобрил Лале. – Созвучно с копчиком, а у меня как раз беды со спиной.

– Да ну вас. – Махнула рукой. – Хотите быть мышью, пожалуйста.

Лале чуть запрокинул голову, и Ольжана увидела, что он едва сдерживал смех.

– Что-то вы сегодня совсем как мальчишка, – заметила она со снисходительной улыбкой. – Смеётесь, дразнитесь. Хорошее настроение?

Не выпуская поводьев, Лале повёл затёкшими плечами. Глянул в сторону цветущей обочины.

– Да, – признался он. – Я люблю Тачерату и люблю Двор Лиц. Я много что повидал в жизни, но колдовство Двора Лиц до сих пор вызывает у меня детский восторг. Как… – Он улыбнулся. Провёл по подбородку тыльной стороной ладони. – Как у крестьянского ребёнка, впервые увидевшего ярмарочный театр. О таком меньше всего пишут в моих скучных трактатах – лепка новых тел, смена масок…

Лале задумался.

– Колдовство Двора Лиц удивительно не похоже на остальное. Волшба других чародеев направлена на мир вокруг, а чародеев Двора Лиц – чаще всего – на самих себя. И если бы меня спросили, какими чарами я бы хотел овладеть, то сказал бы: этими. Хотя, конечно, я не подошёл бы под такое колдовство. – Покрутил кистью. – Тут нужен особый склад.

– Я слышала об этом, – кивнула Ольжана. – Пану Авро подходят только молоденькие парни и девушки хрупкого телосложения и невысокого роста. Светловолосые и белокожие, без видимых изъянов – чтобы было проще примерить на себя чужое обличье. – Она ущипнула себя за полную руку. – В общем, я бы тоже не подошла.

– Внешность – это важно, – согласился Лале, – но это далеко не всё. Гораздо важнее – характер. Лёгкость на подъём. Желание играть с людьми, как актёры играют на сцене. Да, тонким бесцветным юношам и девушкам, чьи лица тяжело запомнить в толпе, проще втиснуться в колдовскую кожу, но это не мерило успеха. Потому что сам пан Авро – это огромный тучный старик. А ещё вы увидите, как выглядит его любимая ученица, пани Мореника.

Ольжана пододвинулась ближе, опёрлась локтем о перекладину кибитки.

– Панна Мореника, – проговорила она чуть ли не по слогам, предчувствуя хорошую сплетню. – А это случайно не та чародейка, которую вы вызволили из башильерских темниц много лет назад?

И в которую – по предположению Ольжаны ещё в день их знакомства – Лале мог быть влюблён. Ибо что, если не чувства, могло толкнуть монаха связаться с чародеями?

Хотя вопрос спорный. Может, Лале хватило бы обещания новых книг?.. Тут Ольжана подавила улыбку. Нет, даже это – вряд ли. Требовались мотивы посерьёзнее.

– Случайно та, – усмехнулся Лале. – Панна Мореника попалась моим братьям семь лет назад. У вас удивительная память на малозначимые вещи, которые я упоминал давным-давно. Буллу иерофанта Сихбальда вы так же чудесно помните?

Ольжана могла бы сказать, что эта его старая булла, разрешавшая охоту на ведьм, – вещь незначительная. То ли дело таинственная чародейка – Ольжана для Лале тут уже целую историю выдумала.

– Не занудствуйте. – Она подпёрла щёку ладонью. – Я слышала, это в Тачерате запрещено. Здесь нужно пить вино, гулять мимо скульптур и срывать маску с загадочного любовника в подворотне.

– Думаете, без любовника никак? – полюбопытствовал Лале.

– Ну если прямо настаиваете, вам разрешаю заменить на любовницу.

Лале снова сжал губы, чтобы сдержать смешок.

– А вы тоже бываете язвой, – заметил он.

Как и ожидалось, в Тачерату они приехали рано, ещё до полудня. У городских ворот толпился народ, а по дороге тянулась вереница из телег и повозок. Когда их кибитка остановилась, чтобы дождаться своей очереди, Ольжана осторожно перебралась на скамейку к Лале. Удивлённо осмотрелась.

– Откуда столько людей?

– Едут на карнавал. – Лале потёр шею. – Тачератцы любят такое. Да, сейчас ведь начало лета… Похоже, будет на днях.

В повозках везли цветы и бочки. Пешеходы – пёстрые, горластые – смеялись или переругивались со стражниками у городских стен. Ольжана пристально их разглядывала: до чего же тачератцы не похожи на остальных! Говорливые, загорелые до красивого золотого оттенка. Женщины – либо в платьях, похожих на её, либо в юбках с корсажем. Мужчины в рубахах, некоторые – с тонкими жилетами сверху. Штаны на нескольких парнях, попавших в поле зрения Ольжаны, были непривычно узкими, облепляющими ноги. И туфли – смешные, с гнутыми носами.

Лале перехватил её взгляд.

– Кипящий котёл, – повторил он. – Здесь намешано столько савайарского и господарского, что не разберёшь, что к чему.

Ольжана закивала. Бросила взгляд на смотровую башню – над ней плескался пурпурный флаг. Всё – и стены, и башни – было выложено из камня сливочного цвета. Огромные кованые ворота поднимал и удерживал на цепях механизм с рычагами.

– Да уж. – Ольжана задумчиво погладила ладонь о ладонь. – Вот так живёшь в одном уголке страны и даже не знаешь, как живут другие. Одно дело – читать или слушать Хранко. А совсем другое – увидеть самой.

Лале тепло на неё посмотрел.

– В мире много удивительного, госпожа Ольжана, – сказал он. – Дурного и страшного тоже хватает, конечно, а всё же… Я ценю людей, которых видел, и страны, в которых бывал, – это невероятный опыт, ни с чем не сравнимый. Будто живёшь не одну жизнь, а несколько.

– Не у всех есть возможность так жить.

– Разумеется, – согласился Лале. – И моё монашеское бродяжничество вовсе не так безоблачно. Но мы говорим о вас. Мне жаль, что ваше первое путешествие случилось из-за беды. И всё же, когда это закончится, вы, может быть, захотите сами посмотреть мир – потому что узнали, как это увлекательно. В конце концов, вы ещё столького не видели.

Конечно. Ни заката над пустыней в Хал-Азаре, ни восточных храмов, чьи стены выложены голубой мозаикой. Ни туманных холмов к северу от Иофата, под которыми лежали павшие рыцари и над которыми развеяли прах ведьмы, проклявшей иофатских королей. Она не видела ни савайарских палаццо, ни резвых лодочек, скользящих мимо них по каналам. Она даже моря не видела и сейчас хотела хоть одним глазком взглянуть на тачератский порт.

– Может, – буркнула Ольжана, наблюдая за телегами впереди: те медленно вползали в ворота, – меня просто разорвёт чудовище. И всё.

– Не говорите так.

– Да и вообще… – Она фыркнула. – Даже если не разорвёт… Мне нужно учиться колдовству у госпожи Кажимеры. К тому же я незамужняя женщина – какие путешествия? Это слишком опасно. У меня нет ни защитников, ни друзей, согласных отправиться со мной туда, куда я захочу. – Она разочарованно вздохнула. – Вы ведь не возьмёте меня в охапку и не увезёте в свой Хал-Азар.

Лале молча послал лошадку вперёд – настал их черёд въезжать в город.

– С другой стороны, – Ольжана взмахнула рукой, – зачем мне кто-то? Жизнь длинная. Если её не обрывает чудище, конечно… Но предположим. Тогда я буду трудиться. Стану сильной колдуньей и богатой женщиной, найму себе охранников и поеду куда пожелаю. – Она развернулась к Лале. – Здорово я придумала?

Лале улыбнулся.

– Здорово.

Стражники лишь мельком осмотрели кибитку Лале – видно, человек в сутане вызывал у них доверие. Впрочем, это не избавило Лале от необходимости заплатить пошлину – по мнению Ольжаны, варварски большую.

Такой Ольжана и увидела Тачерату – залитую солнцем, в предкарнавальной суете. Дома в несколько ярусов – под черепичными крышами, выдыхающими через трубы серый дым. От дороги, по которой катилась их кибитка, разбегались узкие переулки – а через переулок дома соединялись друг с другом верёвками, проседающими под тяжестью выстиранного белья.

Улицы подметали от сора и украшали гирляндами из цветов, но особенную красоту наводили на каменном мосту, переброшенном через реку, – Лале с Ольжаной проезжали его, чтобы добраться к сердцу города. На этом мосту, по обе стороны от дороги, высились скульптуры в полтора человеческих роста – как объяснил Лале, памятники выдающимся тачератцам. Возводили их лучшие местные мастера – недаром Тачерата была краем не только вина, интриг и чародейства, но и искусства. Хотя, рассказывал Лале, подход пана Авро к чародейству иначе чем искусством и не назовёшь.

Возле изваяний хлопотали рабочие – опутывали лентами и цветами, оставляли у ног свечи. Некоторым – как, например, памятнику юной красавице с фероньеркой (это слово Ольжане тоже подсказал Лале) – свечи положили прямо в ладони. Другие свечи, подтапливая, закрепляли на мощных каменных перилах – располагали их близко друг к другу, точно частокол.

Ольжана представила, что будет на празднике: две горящие тропы, охватывающие весь мост. И ужаснулась.

– Они не боятся пожара? – удивилась она. – Мост-то каменный, а одежды горожан – нет.

Лале хмыкнул.

– Ну зажгут ведь не обычным огнём.

– А каким? – уточнила Ольжана недоверчиво. – Чародейским? Прямо вот так – не таясь?

– Вот так, – кивнул Лале. – Неспроста брат Амори называет Тачерату гадюшником. Это – исключение из правил: западное господарство, но колдуны тут живут свободно. По крайней мере, не скрываются от таких же тачератцев.

Даже госпожа Кажимера не выставляла свои способности напоказ целому Стоегосту, хотя все и так знали, что советница господаря Нельги – чародейка. О своей принадлежности к колдунам – и это в самых спокойных господарствах! – было принято лишь намекать. И многие стоегостские бояре, не говоря уж о простолюдинах, никогда не видели, как колдует госпожа Кажимера или кто-то из чародеек под её крылом.

Сэдемея мерно цокала по мостовой. Ольжана скользнула взглядом по скульптурам и вдохнула илистый речной воздух.

– Как они не боятся? – спросила она. – Здесь до Иофата – рукой подать. Если иофатцы жгли хал-азарских чародеев, неужели не дотянутся до тачератских?

– Иофату бы сначала со своими бедами разобраться, – усмехнулся Лале. – Да и если объявить войну Тачерате, подтянутся другие господарства – возможно, не сразу, но тем не менее. Новой войны Иофат не выдержит. К тому же ещё слишком свежо горькое послевкусие, оставшееся после хал-азарских походов.

Ольжана осмотрела его с ног до головы.

– Вы сняли свой башильерский знак, но остались в монашеской одежде. Раз такие дела, почему не надели обычную? И почему к вам спокойно отнеслись стражники?

– Это вы уже передёргиваете, – успокоил Лале. – В Тачератском господарстве и самой Тачерате полно манитов. И клириков хватает – тех, кто закрывает глаза на то, что карнавальные огни зажигаются чарами. Да и я сейчас совсем не подозрителен: не забывайте, что я путешествую с вами. Это любимый тип клириков у местных – добродушный и с женщиной.

– Как брат Бриан?

– Да, – кивнул Лале со вздохом. – Как брат Бриан.

Кибитка осторожно съехала с моста и направилась к городской площади.

– А они знают, что вы монах? – полюбопытствовала Ольжана. – Как вообще понять, какой клирик является монахом, а какой – нет? Ну, по правилам? – Она посматривала то на Лале, то на людей на оживлённой улице. – Ведь не все клирики приносят монашеский обет?

– Не все, – согласился Лале. Чуть приподнял правую руку и потрогал свой перстень большим пальцем. – Обычно понять можно вот так. Монах носит на себе чёрное железо, даже если не принадлежит ни к какому ордену, – да, мой орден не единственный, но самый известный, богатый и большой. У вас на севере монахов-манитов крайне мало, а вот в Иофате полно – чего я там только ни насмотрелся… И дознавательские цепи разной толщины, и вериги, и браслеты, и ритуальное оружие.

Сейчас Ольжане с трудом верилось, что в мире есть место, где суровые дознаватели пытают колдунов в свете церковных витражей. Как может существовать такое, если под этим же небом существует Тачерата?..

Главная площадь напоминала ровный круг. То тут, то там из мощённой камнем земли вырастали питьевые фонтанчики. На постаменте – устрашающе-смешные маски: струя воды била из распахнутого рта. Фонтанчики облепляли голуби. Голубей тут было полно – они не только плескались в воде, но и, важные и ленивые, гуляли по площади и не всегда торопились отпрыгивать от людей.

Ольжана приподняла ладонь, прикрыла глаза от солнца. Взглянула на ратушу с часовой башней и обернулась: напротив ратуши стоял манитский храм, величественный собор с единственным медово-красным куполом. Ольжана обрадовалась ему как родному.

Купол. Не суровый шпиль на ажурной церкви где-то в Мазарьском господарстве – хотя и такие соборы были красивы настолько, что захватывало дух. Но купола – золотые, медные, медовые – казались ей символом Вольных господарств: раньше такие возводили над языческими кумирнями, а теперь – над обителью Перстов. В них чувствовалось нечто близкое, царственное и великое.

Площадь была запружена народом – торговцами и танцовщиками, рабочими с тележками, разбитными бездельниками, помощниками из соседних мастерских… Стоял многоголосый гомон. Воздух был тёпел и душен, как перед грозой. Ольжана постаралась вытянуться сильнее и осмотреться – любопытно, далеко ли порт?..

Часы на ратуше забили полдень. Кибитка ехала, и голуби, шумно хлопая крыльями, разлетались перед ней.

У Ольжаны от такой пестроты и звучности закружилась голова.

– Гляньте, пожалуйста, – попросил Лале, щурясь. – Кто там танцует?

И указал на девушку, пляшущую на узорном ковре, – перед деревянным вагончиком бродячих артистов.

Ольжана удивилась такому вопросу, но принялась разглядывать. Для этого ей пришлось привстать: девушка танцевала в середине площади, и люди – торопящиеся, мельтешащие туда-сюда – обступали её неизменно плотным кольцом.

– Она колдунья, – ахнула Ольжана.

Из-под её босых ступней летели красные искры. Девушка смешливо поклонилась – низко, перекатившись на пятки, – и оттянула цветастую юбку. Юбка была пышной, длиной до щиколоток, словно сшитой из нескольких тканей. Девушка играючи провела ладонью перед своим лицом – а когда убрала, оскалилась безгубым ртом старухи, будто пришедшей из сказок про древних ведьм. За мгновение она состарилась лет на пятьдесят – щёки обвисли, веки набухли, а кожу избороздили морщины.

Девушка откинулась назад и взметнула тёмно-каштановыми кудрями. Изогнулась и привстала на цыпочки. А когда выпрямилась снова, улыбнулась своей прежней девичьей улыбкой.

Ольжана описывала всё это Лале и даже запнулась. Нет, она никогда не видела таких девушек – танцовщица была красива необычайной озорной красотой. Карие глаза, чуть широковатый нос. Гибкие руки – но не тонкие, как веточки, а мягкие и изящно-покатые. Грудь в корсаже. Тонкая талия, широкие бёдра – напоминало фигуру Бойи, только в Бойе чувствовалась птичья хрупкость, а в этой танцовщице – звериная юркость и змеиная пластичность. Но главным, что поразило Ольжану, – и у девушки, и у старухи, лицо которой она на себя надевала, – была тёмная кожа. Смугло-коричневая, цвета древесной коры.

Лале кивнул.

– Это и есть панна Мореника. – Он направил кибитку к вагончику и остановился чуть поодаль. – Идёмте. Дождёмся, когда она закончит.

Ольжана спрыгнула на землю, чуть не сворачивая себе шею, – не отрываясь, она смотрела на Моренику.

Длани, как она танцевала! И как колдовала – не нужно было быть семь пядей во лбу, чтобы понять: это колдовство высшей марки. Ольжана слышала, как чародеи Двора Лиц срастались с обличьем, которое сами же для себя и вылепляли. Они приваривали себя к маске – чужому лицу – и втискивали себя в чужую кожу. Но чтобы так менять лица, как это делала Мореника, – по мановению руки? В её танце Ольжана не успевала заметить никаких масок и мягких колдовских кож, которые у неё наверняка были. Может, сжатые в ладонях или спрятанные за покрывалами – красными, лиловыми, синими; время от времени Мореника подхватывала одно из покрывал и принималась танцевать с ним.

Прыжок. Поворот. Качался тяжёлый нефритовый браслет на её запястье. Мореника выныривала из-за покрывала и подмигивала оленьими глазами красивого смуглого юноши. Закручивала другое покрывало вокруг шеи, кланялась – и выпрямлялась с лицом девушки такой белокожей, что на её щеках просвечивали розовые сосуды.

Ольжана приоткрыла рот.

– Зачем она здесь танцует? – спросила она оторопело. – На площади, как бродячая артистка, – любимая ученица пана Авро и такая талантливая чародейка? Неужели ради денег?

Лале пожал плечами, глядя на Моренику.

– Думаю, это помогает ей не терять навыки, – предположил он. – Многоглазая толпа зла и требовательна. Особенно – такая избалованная, как тут.

Ольжана восхищённо затихла. Да, постановила она мысленно, Лале точно должен был её любить.

Мореника извилась туловищем, качнула бедром. Новые искры забрезжили под её ногой, вспыхнули и закрутились вокруг рук. Мореника перекинула за спину лиловое покрывало, чертя в воздухе огненный всполох, и гибко изогнулась из-под ткани снизу вверх. Вместо девичьего лица показалась морда огромной чёрной кошки.

– Это пантера, – сказал Лале.

Ольжана не просила его умничать и расстроилась – видно, он считал её совсем недалёкой. Хотя она действительно не знала названий чужеземных хищных кошек.

Мореника с лицом пантеры хищно зарычала и сверкнула жёлтыми глазами. Ольжана недобро сощурилась.

Значит, чародеи Двора Лиц способны создавать животных?.. У неё мелькнула нехорошая мысль, но Ольжана не успела развернуть её в подозрение. Мореника резко дёрнула головой, и волна мелких – куда мельче, чем у Ольжаны, – кудрей укрыла морду пантеры. Мореника сделала незаметное движение руками, выпрямилась… Кланялась и улыбалась она уже со своим обаятельно-круглым лицом.

– Идёмте. – Краем глаза Лале продолжал послеживать за кибиткой. Видно, чтобы не подобрались знаменитые тачератские воры.

– К ней? – поразилась Ольжана. – Так сразу?

Мореника наверняка устала после такого танца. Да и тревожно было беспокоить изнеможённую чародейку, только что плясавшую с жаром языческой богини.

Лале дождался, когда поуспокоится и слегка разойдётся впечатлённая толпа. Мореника шмыгнула в вагончик, а монеты, которые швыряли на ковёр, за неё собирал юноша в тонком малиновом жилете, надетом на белую рубаху. Ольжана вспомнила, что у Двора Лиц было много негласных цветов: прозрачно-серый – как мягкое беспозвоночное тело, скрытое панцирем, – и малиново-розовый. Яркие лиловый, синий и красный – точно лоскутки, из которых шили актёрский шатёр.

Лале шагнул к ковру, и юноша поднял на него бесцветное лицо – точь-в-точь из представлений об учениках пана Авро. Тусклые светлые волосы, серые глаза. Приятная, ничем не выделяющаяся улыбка. Юноша был невысок и строен, и, помимо его жилета, единственным ярким пятном на нём было кольцо в ухе – серебряное, с россыпью багряно-розовых камней.

– Я знаю тебя, мессир? – мурлыкнул он, а цепкий взгляд скользнул по сутане.

– Не думаю, – ответил Лале с лёгким кивком, хотя чародей ему не кланялся. – Но меня знает панна Мореника.

Юноша засмеялся.

– Ты можешь не стараться, – подмигнул он. – Мореника не водится с клириками.

Ольжана скрестила руки на груди. Насупившись, шагнула вперёд и поравнялась с Лале.

– Как насчёт спросить у Мореники? – спросила она, подняла руку и нарочно медленно убрала за ухо выбившуюся прядь – так, чтобы зазвенел браслет на запястье.

Юноша перевёл взгляд на неё. Ольжана не любила, когда её так оценивающе рассматривали – особенно мужчины, – и смутилась.

– Ты из Кажимериных?

– Э-э, да. – Ольжана отдёрнула руку. – Можно и так сказать. То есть… – Раздражённо выдохнула: – Ну да.

Ей захотелось себя ударить. И это она ещё что-то думала про Лале и его избирательную застенчивость!

– Ладно. – Юноша сузил глаза. Отошёл к вагончику и позвал: – Мореника!

Та удивлённо выглянула.

– Что? – приподняла брови.

И тогда увидела Лале – лицо её просветлело. Мореника выбралась на ступеньку и ловко спрыгнула на землю.

– Тебя тут спрашивают. – Юноша мотнул головой.

Мореника шагнула к ним, тряхнув волосами. Закачались её крупные серьги с иноземными узорами.

– Лале! – улыбнулась она и втянула воздух так, будто ещё не до конца отдышалась после колдовства. – Ничего себе!.. Пан Авро сказал, что тебя можно ждать, но не говорил, когда именно…

Она сжала плечи Лале и засмеялась.

– Что у тебя с носом?

Лале весело отмахнулся – долгая, мол, история, не сейчас… Мореника тут же развернулась к Ольжане.

– Ты та ученица госпожи Кажимеры, да? – Её глаза забегали по её лицу, точно считывали его, как раскрытую книгу. – За которой гонится чудище?

– Да, – хрипнула Ольжана, ловя протянутую руку Мореники. И назвала своё имя. – Слушай, а это… твоя настоящая внешность?

Мореника хохотнула.

– Да. – Чуть качнула бедром. – А что?

– Ты очень красивая, – проговорила Ольжана, чувствуя себя неотёсанной деревенщиной, которой показали нечто чудесное. – И танцуешь восхитительно. Я никогда не видела, как колдуют чародеи твоего двора, и… это всё… – Поводила рукой перед лицом. – Совершенно удивительно.

Она укорила себя за то, что не сдержалась и начала нахваливать, – зачем такой, как Мореника, её похвала?.. Но Мореника снова поймала её руку и легонько сжала пальцы.

– У-у, да ты прелесть, – разулыбалась она. – Спасибо!

Выпустив Ольжану, она повернулась к Лале.

– Как добрались?

Лале чуть покачал головой.

– Не без приключений, – сказал уклончиво.

– Ладно, – кивнула Мореника. – Сейчас обсудим. И пану Авро расскажешь, только он вернётся к вечеру… – Положила ладонь на плечо юноши с серьгой. – Это Якша. Наверное, вы не знакомы?.. Якша, это – да, тот самый Лале. – (Она произносила его прозвище ласково и тянуще: «Ла-але».) – Который башильер.

Подмигнула Ольжане.

– Мы про него всем новеньким рассказываем. Не у каждого чародея есть друг из ордена… А у нас есть. – Она взяла Лале за запястье и тихонько потянула на себя. – Чего же мы стоим? Пойдёмте в Мастерскую.

Махнула рукой с нефритовым браслетом.

– Якша, запряжёшь вагончик?..

Ольжана растерялась.

– В какую мастерскую?

– Нашу, – пояснила Мореника с улыбкой. – У Йовара есть изба в Чернолесье. У госпожи Кажимеры – Птичий Терем. У господина Грацека – замок в скале, а у нашего пана Авро – Мастерская.

Она подхватила Ольжану под локоть.

– Как раз тебе всё покажу.

* * *

Ольжана думала, что «мастерская» окажется пристройкой к особняку пана Авро (а может, к его палаццо – в представлениях Ольжаны он жил с размахом савайарского богача). Но нет.

Мастерской чародеи Двора Лиц называли прямоугольную башню в пять или шесть ярусов. Как объяснила Мореника, во времена савайарского владычества эта башня была построена как кампанила – городская колокольня. Её светлый фасад перебивался полосами из цветных узорных плиток – приглушённо-зелёных, охряных и красных. Окна – стрельчатые арки – соседствовали с такими же стрельчатыми углублениями, похожими на альковы. В них стояли мраморные скульптуры.

Мореника рассказала, что не все чародеи Двора Лиц жили в Мастерской постоянно – спальни располагались на верхних ярусах, – но работали всегда здесь. А из спален выделялась лишь комната пана Авро – ему было тяжело постоянно подниматься по лестницам, поэтому он обустроился внизу.

– Как это? – не поняла Ольжана. – Если ему тяжело, почему он просто не примерит на себя другое тело?

– Смешно. – Мореника толкнула плечом тяжёлую дверь кампанилы. – Ты рассуждаешь как Лале в его первый приезд к нам.

Лале за её спиной молча развёл руками.

– Если на лицо со шрамом надеть маску, шрам никуда не денется. – Мореника шагнула в Мастерскую. – Пан Авро может укутать себя в самые тонкие колдовские кожи, но это не омолодит его суставы. Да, когда он колдует, он может прыгать и плясать, словно ловкий юноша, и никто не заподозрит в нём старика – но поверь мне, сам пан Авро никогда не забывает, каков он на самом деле. Чародейство всегда берёт плату.

Мореника предложила Лале отдохнуть от его многодневной дороги, пока она покажет гостье – перед обедом и если та пожелает – их рабочие комнаты. Лале уже бывал в Мастерской, поэтому легко согласился – Мореника передала заботы о нём Якше и появившейся чародейке, пани Мариголь.

Оказалось, что пани Мариголь знала Лале – не в пример Якше, она давно жила при Дворе Лиц. На взгляд Ольжаны, ей было лет сорок или пятьдесят: маленького роста, с крохотными ладонями. Её лицо зауживалось к подбородку – черты были приятными, мелкими, но Ольжане казалось, что она не могла запомнить их, даже когда смотрела в упор. Ни лисью улыбочку, ни загоревшую золотистую кожу, ни длинную рыже-каштановую косу, стекающую ниже бёдер. Стоило отвлечься, и черты пани Мариголь таяли, как льдинка в тёплых руках.

– Пани Мариголь – искусная чародейка и блюстительница нашей Мастерской, – представила Мореника.

Видно, что искусная: Якша оставался бледен – наверное, нарочно избегал солнца, а пани Мариголь позволяла себе загорать.

Ольжана назвала себя и чуть поклонилась. Продолжила – украдкой – поглядывать на пани. Зелёные глаза, тихая приветливая речь… И лицо, лицо – живое, лукавое, но будто бы ненадёжное; коснёшься – и почувствуешь под пальцами шершавость холста. От этого становилось тревожно. Словно разговариваешь с чародейкой, которая за столько лет сама превратила себя в произведение искусства и, если пожелает, тут же изменится и превратится в нечто иное. Скинет с себя верхний слой или незаметно приладит к себе новую маску.

Если так впечатляет обычная опытная чародейка, то каков же сам пан Авро?..

Ольжана засмотрелась и не сразу услышала вопрос Мореники.

– Что? – переспросила она, краснея. Когда Мореника повторила, кивнула в ответ: – Да, конечно. Я буду рада, если ты покажешь мне Мастерскую.

Мореника перехватила тканевую сумку, закинула её на плечо. Поманила Ольжану за собой по коридору: видно, тут многое перестроили с тех пор, как это здание служило колокольней. Ольжана пошла следом, думая, что её настораживает подобное радушие – с чего бы чародейке чужого двора так охотно показывать свои рабочие комнаты?.. Ольжане, конечно, было до дрожи любопытно, но зачем это Моренике?

– Вот тут, – Мореника распахнула дверь и пригласила Ольжану внутрь, – наше гнёздышко. Одно из. У нас несколько таких комнат – чтобы всем хватило места.

Ольжана попала в просторный зал, заставленный столами, – ни дать ни взять настоящая мастерская. Некоторые столы были сдвинуты вместе, а некоторые, напротив, сиротливо ютились в углах. И чего только на них не лежало!.. Кисти, скребки и ножи, листы с чертежами, заготовки масок и рук… В проходах – шкафы, бюсты на постаментах и незаконченные скульптуры. Ольжана шагнула к одной из них – фигуре женщины в полный рост, прислонённой к деревянному шесту и привязанной к нему лентами.

Женщина была средних лет – дородная, чернобровая, прикрытая алыми тряпками. Лицо её ничем не отличалось от лица живого человека – Ольжана бы сказала, что это обыкновенная женщина. Её черты проработали так изумительно, что Ольжана различила мельчайшие неровности кожи вроде расширенных пор или следа над губой от прошедшего прыща. Но волосы на голове отсутствовали, а шея теряла детальность и у ключиц становилась плотной и однотонной, похожей на цвет глины. Такими же были и её руки, выглядывающие из-под тряпок.

Мореника прошла в глубь мастерской – к противоположной стене с прорезанными окнами-арками. Сейчас зал был чудесно освещён дневным солнцем. Под окнами шумела оживлённая рыночная улица – она располагалась за собором, и в окне виднелся его медово-красный купол.

– Не мешает гомон?

– Мне – нет. – Мореника подошла к столу у окна и бросила на него сумку. – Наоборот, люблю так работать.

Ольжана посмотрела себе под ноги. Пол и столешницы были запачканы чем-то, что напоминало то краски, то глину, то мраморную пыль, – Мореника проследила за её взглядом. Достала из ближайшего шкафа балахон, сшитый из кусков серо-голубой ткани, – одеяние уже было в цветных мазках.

– Точно. – Мореника кинула Ольжане балахон. – Накинь сверху, а то испачкаешься.

Сама влезла в похожий, повязала фартук. Ольжана неуверенно втиснула руки в рукава своего балахона.

– Зачем ты мне это показываешь?

Мореника подняла голову.

– Потому что тебе любопытно.

– Да, – сощурилась Ольжана. – А пан Авро не против, что гости ходят в его мастерские?

Её продолжало смущать такое гостеприимство. Она-то никого не вызволяла из башильерских темниц.

– Ничуть не против. – Мореника вытряхнула на стол содержимое сумки. – К тому же сейчас мне нужно поработать. И познакомиться с тобой. Так почему бы не сделать это одновременно, раз ты согласилась и не убежала отдыхать?

Ольжана сплела пальцы в замок, медленно кивнула.

– Ну ладно. – Она огляделась, запоздало проверяя, пуста ли зала. – Давай знакомиться.

Так она узнала, что Моренике двадцать четыре года, её мать – танцовщица с Яшмовых островов, насильно увезённая из дома тачератским моряком, от которого и родила. При Дворе Лиц Мореника с шести лет – пани Мариголь увидела её среди уличных артистов и предложила матери Мореники отдать дочь в ученицы. Пан Авро тогда был в путешествии, поэтому взять Моренику решила одна пани Мариголь. Она же стала платить содержание её матери – к слову, отметила Мореника, мать свою она сильно любит, часто видится с ней с самого детства и рада, что та в своё время приняла мудрое решение отпустить её во Двор Лиц.

– Я стала чародейкой, хотя могла прожить жизнь кабацкой плясуньи или проститутки. – Мореника разложила перед собой маски, в которых танцевала. – До сих пор не понимаю, что во мне нашла пани Мариголь. Видишь меня, да? Не сильно-то я похожа на тех белых деток, с которыми училась.

– Ну, – протянула Ольжана, – она и не ошиблась, верно?

Мореника хмыкнула. Опустилась на стул, предложила Ольжане сесть напротив и продолжила рассказ – говорила она бойко, с чувством.

Пан Авро много путешествовал и считал, что это необходимо и его ученикам. Мореника отправилась в Хал-Азар вместе с парочкой чародеев-однокашников и попалась башильерам – а дальше, мол, история известная: ей помог бежать Лале.

– Жуть, конечно. – Мореника скривилась. – Этих меченых братьев не должно было быть в том регионе, где мы остановились. – Она певуче произнесла это непривычное Ольжане слово: «регион». – Но нет же, вылезли. Как из-под земли!

Тряхнула кудрями.

– Пан Авро потом себя страшно винил. Ну, из-за того, что меня схватили, хотя всё обошлось.

Ольжана слушала и рассматривала маски в руках Мореники – мягкие, тонкие. Сейчас Мореника взяла ту, которую Ольжана увидела первой, – с лицом безгубой старухи. Внезапно маска в её руках затвердела, став похожей на маски обыкновенные, человеческие, которые, если верить книгам, и носили на тачератских карнавалах.

Мореника словоохотливо пояснила:

– На площади я выгуливаю новые кожи.

– Выгуливаешь? – поразилась Ольжана.

– Ну да. – Из хаоса на столе она выудила струну – как та, которой работали гончары. – У нас, старших учеников пана Авро, есть облики, которые мы доделали давным-давно, – мы храним их в комнате через стенку. – Указала пальцем. – Облики – это либо маски, либо целые тела, которые мы лепим из наших чар, а потом доводим до естественного вида. Мы колдуем не так, как вы. Чертим, вытёсываем и красим… Ой, небо, про нас говорят, будто мы можем просто украсть чужое обличье – как бы не так! – Она повертела ладонями. – Всё делаем своими ручками. Создаём из ничего – мы сами себе и скульпторы, и живописцы.

Мореника срезала струной бороздку на лбу старухи. Перевернула маску. С обратной стороны проколола место среза заточенной деревянной палочкой.

– Новые облики делаются долго. Ладно ещё только маски, но всё тело… – Она усмехнулась. – Иногда я не верю, что мы всерьёз тратим на это столько сил. Чары зреют и поднимаются, как тесто. Мы лепим из них облики, которые многократно «выгуливаются» – показываются другим людям. – Она отложила струну. – Я люблю танцевать в масках, потому что это такая… скажем, усиленная носка. Сразу чувствуешь все шероховатости. – Она приподняла лицо старухи. – Вот эта барышня местами слишком липнет к коже и косит. Где-то напортачила с мышцами.

Большими пальцами Мореника разгладила морщинки на лбу старухи. Открыла банку, зачерпнула тестообразного вещества – и размазала дугами над бровями.

– Твой черёд, – произнесла она миролюбиво. – Говори.

Ольжана забыла, как дышать, – так её восхитила речь Мореники про колдовство Двора Лиц. Она торопливо рассказала о себе – про клятву Йовару, побег к госпоже Кажимере и появление чудовища. Хотела закончить как можно быстрее и расспросить Моренику дальше, но та сама начала задавать вопросы – сколько длится их с Лале путешествие? Сколько раз Ольжана видела чудовище? Каков из себя Йовар и действительно ли он способен на подобное зверство?..

– Не знаю, – ответила Ольжана раздражённо. – Душа Йовара для меня потёмки. Но ведь чародеи затевают суд, чтобы всё выяснить?

– Верно, – кивнула Мореника. Она склонялась над маской и палочкой придавала форму новым морщинкам. – Но когда ещё все соберутся? Я слышала, госпожа Кажимера рыщет в поисках других подозреваемых. Господин Грацек старательно сливается со своей скалой. – Она взяла кисточку, окунула в голубоватую жидкость и провела ею по старухиному лбу. – Пан Авро готов прибыть в Тержвице, но он тоже не бездельник – у нас ведь здесь много чужеземных чародейских родов. Некоторые их… представители… – Высунула язык. – В последнее время ведут себя не слишком мирно.

Ольжана незаметно стиснула пальцы под столом.

– Мне кажется, – произнесла она учтиво, – чародеям Драга Ложи стоит поторопиться. Я стояла в бане, а чудище за дверью рвало случайного встречного. Сколько уже таких смертей на совести чудовища и того, кто его создал?

И скольких можно было бы избежать, подумала Ольжана, негодуя, если бы чародеи Драга Ложи сразу собрались и изловили Сущность. Но пан Авро не может оставить город, а господин Грацек, видимо, пока не в силах преодолеть старые обиды и первым откликнуться на зов. Да и звала ли их уже госпожа Кажимера – или только готовится?..

Мореника подняла глаза.

– Такие дела быстро не делаются. – Она развела руками.

– А жаль, – процедила Ольжана.

Лучше бы Моренике было рассказывать про свой сказочный двор. Так она случайно задела Ольжану за живое, и Ольжана поразилась, сколько в ней, оказывается, накопилось раздражения и злости. А это точно не то, что следует показывать пану Авро.

Среди колдовских кож, над которыми корпела Мореника, лежала маска чёрной пантеры. Ольжана зацепилась за неё взглядом, нахмурилась.

– Можно посмотреть?

Мореника оторвалась от прорисовывания морщинок и задумчиво прикусила кончик кисти.

– Бери, если хочешь, – разрешила она. – Только осторожно.

Маска пантеры была мягкой, на ощупь – как застывший студень, разве что не пачкалась. Шерстинки хоть и выглядели как звериные – даже бликовали так же, больше напоминали ниточки из густого киселя, не оставлявшего следы на пальцах. Ольжана оттянула бархатное веко и увидела жёлтый глаз с узким чёрным зрачком.

– И часто вы создаёте облики животных? – Ольжана отпустила веко. Нехорошее ощущение внутри неё оформилось, потяжелело.

Мореника встретилась с ней взглядами. Помедлила.

– Ни один колдун Двора Лиц, – сказала она негромко, – не приложил руку к созданию чудовища из Стоегоста. Госпожа Кажимера присылала пану Авро послание. Она говорила, что создатель чудовища…

– Или создательница.

– Или создательница, – кивнула Мореника. – Кто бы там ни был, он или она чарами сшили человека с волчьими шкурами. Мы не используем части животных для своего колдовства. Шерсть, кожа, человеческие волосы, зубы, ногти, что угодно, звериное или людское – нет, никогда.

Ольжана осторожно положила маску пантеры на место.

– Я никого не подозреваю, – солгала она.

– Я понимаю. – Мореника слегка улыбнулась. – Но хочу, чтобы ты просто это знала.

Ольжана задумчиво нахмурилась.

Не затем ли затевался весь разговор? И весь показ Мастерской был для этого же – убедить Ольжану, что Двор Лиц ни при чём. Вдруг Моренике казалось это важным и она думала, что Ольжана близка к госпоже Кажимере? А кто знает, какие мысли у госпожи Кажимеры – считалось, что она дружна с паном Авро, но дружба дружбой, а дела принимали странный оборот.

Мореника закончила выводить морщинки на лбу старухи. Отложила маску и потянулась.

– Думаю, время обеда. – Она поднялась. – И отдыха для гостий, которые убегают от чудовищ.

* * *

Когда Ольжана проснулась, уже стемнело.

Она не собиралась спать так долго, но её разморило после еды. Было удивительно, что они с Лале почти целый день провели не в дороге – хотели дождаться пана Авро. Наверное, подсчитала Ольжана, из-за этого им теперь придётся уехать затемно.

Ольжана села на кровати, поправила нижнюю рубашку. Ей выделили отдельную комнату с лепниной и огромной кроватью под балдахином – перина была пышной и мягкой, как облако. Тёплые охряные стены были расписаны золотыми цветочными узорами. Ольжана выбралась из кровати, умыла лицо и шею из ковша – вода стекла в тонкостенную голубоватую фиалу – и переплела волосы в одну косу: на большее решила не тратить времени. Шагнула к окну и выглянула через занавески. Внизу мерно жужжали вечерние улицы: ехали телеги, ходили люди, артисты жонглировали огнём. Из её комнаты тоже был виден соборный купол – сейчас он казался бордовым.

Натянув платье, Ольжана взяла щепоть лунного света и выскользнула из спальни – дубовая дверь грохнула за её спиной. Из света Ольжана наворожила огонь – она сделала его безопасным, неспособным обжечь – и неуверенно прошла по тёмному коридору. Она не знала, куда идти – наверное, вниз?..

Стены коридора были выкрашены в приглушённо-синий цвет. Повсюду вились узоры, похожие на те, что золотели и в её спальне, – днём они были серебряными, а сейчас казались неясно-коричневыми. Вокруг – ни звука, только пол скрипел под её ногами.

Огонь пылал ярко, и на стену падала длинная тень. Когда Ольжана начала спускаться по лестнице, тень вытянулась ещё сильнее: выглядело зловеще. Ольжана поглядывала на стену и хмурилась, скользя ладонью по перилам, – право, не будет же она сейчас дрожать из-за темноты?..

Ольжана посмотрела себе под ноги – а когда снова подняла голову, увидела, что теней стало две.

Она едва не закричала.

– С пробуждением. – Пани Мариголь стояла на несколько ступенек ниже. Из-за этого она – и так Ольжане по грудь – казалась ещё меньше ростом. – Потерялись?

Ольжана сглотнула.

– Немного.

Зауженный подбородок, мягкая лисья улыбочка, зелёные глаза… Нет, она бы никогда не сумела описать эту женщину – должно быть, это чудесная способность для колдуньи Двора Лиц.

– Если позволите… – Ольжана помедлила. – В кого вы превращаетесь, пани Мариголь?

– Любопытство – очаровательная черта. – Пани Мариголь улыбнулась. Поправила тяжёлую косу, лежавшую на её плече. – В кольчатую травяную змею. Она неядовита. А вы?

«Я тоже неядовита», – чуть не ответила Ольжана. Неужели они, матёрые интриганы, всегда говорили полунамёками?..

О пане Авро ходило множество историй. Как он играючи свергал господарей и вельмож и как целый год выдавал себя то за пиратского капитана, то за савайарского королевича. А сколько подобных историй можно было рассказать и о других чародеях Двора Лиц?

– В малиновку. – Ольжана смущённо развела руками. – Но Йовар говорил, что мне больше подошла бы курица или овца.

– Йовар. – Пани Мариголь усмехнулась. – Я ни разу не разговаривала с ним, но наслышана о его грубости. Вот и посмотрим в Тержвице, до чего его довёл такой нрав.

Она стала спускаться и жестом пригласила Ольжану пойти следом.

– Вы тоже туда поедете? – Ольжана приподняла юбку и шагнула вниз.

– Предполагаю. – Пани Мариголь плавно обернулась. – В последний раз, когда чародеи Драга Ложи собрали совет в Тержвице, – тридцать лет назад – они приехали туда с небольшой свитой.

– Тридцать лет назад? И больше не собирались?

– Итогом их прошлого собрания стало низвержение Нимхе и уничтожение целого двора. – Пани Мариголь дёрнула подбородком. – Каждый надеялся, что такого больше не повторится.

Ольжана немногое знала про Тержвице – лишь то, что это был полуразрушенный собор, выстроенный манитами на месте древнего языческого капища. Стоял он в сердце Вольных господарств – на острове посередине огромного озера. Уже много лет ни один манит не ступал в Тержвице – место это считалось нехорошим, проклятым. Говорили, будто на дне озера упокоились целые деревни и утопленники до сих пор воют по ночам.

Ладонь беспокойно сжалась. Пламя подпрыгнуло и превратилось в светящий шар.

В Тержвице основали Драга Ложу. В Тержвице решили уничтожить Двор Теней. И в Тержвице будут судить Йовара. Ольжана до сих пор не понимала, как ей к этому относиться – быть может, Йовар виновен, но что тогда сделают с остальными?..

– Пан Авро в гостиной. – Пани Мариголь проплыла по коридору. – Вместе с братом Лазаром. Они решили вас не будить.

Её тонкие пальцы едва коснулись двери, и та гостеприимно распахнулась.

Гостиная была задрапирована лавандовыми и свекольными тканями – напоминало цветной ярмарочный шатёр. На стенах горели светильники, а снаружи сверкала белая луна. Из окна тянуло ночной свежестью.

В углу, устроившись на подушках, беседовали Якша и Мореника. Лале сидел в кресле – перед столиком с разложенной доской – и играл с тучным мужчиной в калифову войну, хал-азарскую игру с фигурами, которые передвигались по разноцветным клеткам. Когда Ольжана зашла, Лале приветственно кивнул ей и пани Мариголь, но ничего не сказал.

Тучный мужчина переставил фигурку в форме тигра. Всплеснул руками.

– Дитя, – улыбнулся. – Вы проснулись!

Ольжана нерешительно застыла в дверях.

Она представляла пана Авро совсем иначе. Думала, что он окажется внушительным, смутно-грозным – или по меньшей мере таким неуловимо-загадочным, как пани Мариголь. Но сейчас растерялась. Неужели добродушный человек, развалившийся напротив Лале, и был паном Авро?

Он растекался в кресле, как подтаявший студень. Ольжана поклонилась ему, быстро запоминая: глаза – васильковые, на яблоках щёк – розовый румянец. Пан Авро лысел и зачёсывал набок прядь пепельно-русых волос. Одежду носил причудливую – синие штаны и пурпурный жилет, расшнурованный на рыхлом животе; под шнуровкой – белая рубаха.

Пан Авро казался старше Йовара и госпожи Кажимеры, но Ольжана всё равно бы не назвала его дряхлым. Наоборот, в нём чувствовался живой задор.

– Присаживайтесь, дорогая. – Пан Авро указал на пуфик рядом с ним и Лале. Отсалютовал чашей. – Мореника, будь добра, налей вина гостье и пани Мариголь.

Только тут Ольжана заметила, что Мореника, и Якша, и даже Лале тоже держали по чаше – больше всего её поразил Лале. Она ни разу не видела, чтобы он пил, но, пожалуй, он мог сделать исключение за партией калифовой войны с чародеем Драга Ложи.

Мореника кивнула. Юркнула к кувшину на хрустальном столике, подала вино – Ольжана поблагодарила и неуверенно опустилась на пуфик.

– Как себя чувствуешь? – Пан Авро ободряюще улыбнулся.

Он легко перепрыгнул с «вы» на «ты» и ещё больше напомнил Ольжане дружелюбного дядюшку, а не прожжённого интригана, о котором ходили легенды.

– Лучше всех. – Ольжана разгладила платье на коленях. – Спасибо. За вопрос и приём. Вы очень добры.

Пан Авро засмеялся и продвинул по доске фигуру копьеносца.

– Всегда пожалуйста.

Ольжана глянула на Лале. Он по-прежнему был в сутане, но на этот раз – без перчаток; рукава он закатал, и это придало ему удивительно домашний вид. Лале облокачивался о колени и сосредоточенно смотрел на доску с фигурами – наверное, продумывал следующий ход.

– Ольжана, верно? – уточнил пан Авро, и Ольжана закивала. – Рад знакомству. Ужасная получилась история с этим чудищем, но я рад, что ты в добром здравии.

– Точно. Ужасная. – Она не могла дальше рассматривать пана Авро – это казалось дерзким. Поэтому снова перевела взгляд на Лале и увидела, что на носу у него – поперёк горбинки – лежала полоска колдовской кожи. – Лале, что с вашим носом?

– А. – Лале не отрывался от доски. – Панна Мореника слегка его выправила.

– Да, – посмеялась Мореника из своего угла. – Она умница, эта панна.

Ольжана увидела, что теперь Мореника тасовала колоду карт: собиралась играть с Якшей.

– Мой двор, – пан Авро пригубил из чаши, – занимается не только лицедейством. Мы лечим переломы и латаем раны, накладывая тяжи из колдовских кож. Так заживает быстрее и ровнее, но всё же мы не врачеватели в полном смысле этого слова. – Он переставил ещё одну фигуру. Вновь откинулся на спинку кресла. – Колдовскую кожу может носить лишь чародей, который с ней работает, а от тела остальных она отторгается. Удачно, если лоскуток отходит только после того, как рана затягивается. Может даже шрама не остаться.

– У вас удивительный двор, – призналась Ольжана. Она отпила из своей чаши: вино оказалось душистым и терпким, с лёгкой кислинкой.

– Не спорю, – просиял пан Авро. – Скажи, как поживает старина Йовар?..

Он участливо расспросил о ней самой и об их с Лале путешествии, хотя наверняка уже всё знал. Ольжана отвечала, стесняясь встречаться с ним взглядами, – как-никак, такая величина, чародей Драга Ложи… Внезапно пан Авро мягко рассмеялся.

– Я разочаровал тебя, дитя?

– Что? – Ольжана похолодела.

– Люди часто удивляются, что я показываюсь им в своём теле. – Пан Авро похлопал себя по животу. – А не, скажем, в облике статного парня. Пан Авро то, пан Авро сё… И даже не встречает гостей в подобающем виде.

Ольжана стрельнула глазами в Лале, ища поддержки, – но лицо у того было спокойное. Он по-прежнему был занят калифовой войной, а значит, ничего дурного не случилось.

– Нет. – Ольжана чуть расправила плечи. – Наоборот, теперь я убеждена, что вы и вправду таков, как о вас рассказывают.

Пан Авро по-кошачьи сощурился и переставил очередную фигуру на доске.

– Почему же?

– Внушительный вы человек, – хохотнула пани Мариголь. Сейчас она читала, устроившись в кресле под светильником, и фразу бросила будто случайно, мимоходом.

Ольжана побаюкала чашу в ладонях.

– Я знаю, что вы чародей Драга Ложи, великий чародей, – стала объяснять она. – Я слышала про вас десятки историй – про дворцовые перевороты, интриги и приключения в чужих землях. Но сейчас вы сидите передо мной и кажетесь мне совсем простым. – Задумчиво пожевала губу. – И неопасным. Нужно быть исключительным… как вы сказали… лицедеем, чтобы достичь такого.

Ольжана почувствовала на себе взгляд Лале. «Да, – ответила она ему мысленно. – Я не только тебя могу хвалить».

Пан Авро разулыбался и погладил колышущиеся подбородки.

– Если Кажимера любит лесть хоть вполовину так, как я, тебя ждёт большое будущее при её дворе. – Ольжана хотела оправдаться, но пан Авро поднял ладонь. – Шучу. Ты любезна, но дело не только в этом. Когда меняешь тысячи оболочек, главное… не потеряться.

Он указал на Моренику и Якшу – те увлечённо играли в карты.

– Этому я их учу. – Пан Авро фыркнул. – Знаешь, какие они ко мне приходят? Совсем зелёные, а уже жаждут перевоплотиться и исправить в себе недостатки.

Ольжана бы тоже не отказалась перекроить лицо и добыть себе тельце поизящней. Наверное, и Лале говорил о том же, когда с утра мечтал о колдовстве Двора Лиц. Как объяснила Мореника, новый облик не излечил бы его от старых ран – зато дал бы возможность хоть ненадолго почувствовать себя кем-то другим.

– Тело, – сказал пан Авро мягко, – это всего лишь тело. Ни больше ни меньше. Я люблю перевоплощения и эту вечную игру. Но как бы я ни выглядел и как бы себя ни вёл, я помню, кто я такой. И не только потому, что в теле ребёнка чувствуешь себя селёдкой в бочке, а после того, как попляшешь ножками юной девы, не согнёшь колени всю следующую неделю… – Он погладил залысину. – Да, в колдовских кожах тесно и тяжело, а я достаточно пожил, чтобы ставить своё удобство выше чужого мнения. – Добавил загадочно: – Но есть кое-что важнее.

Пан Авро повёл ладонью, и в воздухе остался сияющий след.

– Всегда наступает момент, когда зрители расходятся, а кулисы закрываются. – Свет начал таять и опадать хлопьями. – И мы остаёмся наедине с тем, что с таким усердием затискивали в чужую кожу. – Пан Авро улыбнулся, покачивая головой. – Мне нестрашно остаться наедине с Авро из Тачераты. Он славный малый, хоть и нагрешил столько, что никакой клирик не отмолит. Правда, брат Лазар?

Хлопья света закружились, уныло опустились на пол.

Лале неопределённо промычал в ответ. Он отставил чашу и навис над доской, как хищная птица. Взъерошил волосы. Задумчиво прижался губами к пальцам, сплетённым в замок.

Ольжана решила, что это забавно: калифова война занимала всё внимание Лале, а пан Авро был занят беседой и на доску посматривал только краем глаза.

– Могу поддаться, – благодушно предложил пан Авро.

Лале дёрнул головой.

– Не надо.

В углу засмеялась Мореника – она полулежала на подушках, глядя в карты.

– Ну наконец-то хоть кто-то занял пана Авро партеечкой. – Она приподнялась на локте и подмигнула. – Ему скучно вовлекать нас в эти хал-азарские приблуды, сразу проигрываем.

– Я тоже проигрываю, – признался Лале.

– Но не сразу. – Пан Авро приподнял палец. – У меня есть ученики, которые могли бы стать мне достойными противниками в калифовой войне. Но видно, я настолько им надоел, что они боятся лишний раз показываться мне на глаза – вдруг поймаю и усажу за доску?

Ольжана восторженно посматривала вокруг. Снова глотнула вина.

– А как… – Ольжана прочистила горло. – Как у вас получается выдавать себя за существующих людей?

Пан Авро не посмеялся над её неуместным вопросом.

– Я леплю себе похожее тело. – Он развёл руками. – Это непросто, соглашусь. Нужно сделать колдовскую кожу точь-в-точь как живой человек – учесть каждую мелочь. Мимику. Расположение родинок. Тембр голоса – да, голосовые связки мы тоже вяжем сами.

Он скосил глаза на доску.

– Ай, Лале… А ты уверен, что твоему всаднику нужно встать именно сюда?

Тут же вернулся к беседе с Ольжаной – улыбнулся и вздохнул.

– Сейчас я этим уже не занимаюсь, дитя. Незачем. Лишь слежу за своим городом и учу оболтусов уму-разуму.

– У вас славный город. – Ольжана повертела в пальцах опустевшую чашу. Вино наконец-то добралось до головы: комнату легонько закружило.

– А завтра будет ещё славнее, – мечтательно протянул пан Авро. – Ночь карнавала! Думаю, тебе понравится.

Ольжана выпрямилась.

Веселье как рукой сняло.

– Завтра? Нет, это невозможно. – Она впилась ногтями в чашу. – За мной гонится чудовище. Я же вам рассказывала, оно недавно нас настигло…

– Ну то было в Мазарьском господарстве, а сейчас ты в Тачерате.

Ольжана помотала головой.

– Госпожа Кажимера велела не останавливаться на одном месте дольше, чем на одну ночь.

– Бывают исключения. – Пан Авро слегка прищурился. – Право, так дела не делаются. Вы только приехали и уже хотите умчаться? – Шутливо погрозил пальцем. – Я ведь могу и обидеться.

Ольжана совершенно растерялась. Глянула на Лале, мысленно взывая к помощи: тот наконец оторвался от игры и теперь слушал, нахмурившись.

– Какие обиды? – поразилась Ольжана. – Я могу привести чудовище в ваш город.

– Мой город для тебя – самое безопасное место. – Пан Авро сложил руки на животе. – Будь моя воля, ты бы пробыла здесь до самого совета.

– Но как…

– Ночью ворота закрываются. И поверь мне, у Тачераты крепкие стены.

– Крепче, чем у Стоегоста? – Ольжане не нравилось, куда повернул разговор. – Я не понимаю…

Она осознала, что даже Якша с Мореникой резко замолчали.

– Поверь мне. – Пан Авро коснулся ладонью своей груди – там, где сердце. – В Тачерате с тобой не случится ничего дурного. И не забывай, что, пока ты моя гостья, я отвечаю за твою сохранность перед Кажимерой. Ты вполне можешь остаться здесь ещё на день – или дольше, как пожелаешь. Всё лучше, чем уезжать завтра впопыхах и ночевать за городскими стенами.

Лале откашлялся.

– Возможно, – предположил он, – стены окажутся бессильны против чудовища.

Пан Авро задержал взгляд на его лице. Тонко улыбнулся.

– Едва ли, – проговорил он спокойно. Снова обратился к Ольжане: – О, дорогая, мы ведь не обсудили с тобой достопочтенного брата. Как он тебе?

Ольжана смешалась.

– Простите?

– Я думаю, – пан Авро благодушно кивнул Лале, – что из брата Лазара получился бы удивительный чародей. Жаль, что башильеры нашли его раньше, чем кто-либо из моих соратников.

Лале замер. Видно, ему не пришлась по вкусу похвала – хотя Ольжане казалось, что пан Авро был совершенно прав.

– Может быть. – Она пожала плечами. Ей больше хотелось вернуться к обсуждению завтрашнего дня.

Лале отвёл глаза от пана Авро и снова посмотрел на доску. Задумчиво провёл по губам костяшкой большого пальца.

– Так что? Тебе не кажется, что в моих словах о чудовище есть смысл? – спросил пан Авро. Ольжана подивилась резкому переходу и призналась, что боится. – А встретиться с чудовищем посреди виноградников не боишься?..

На том и порешили: следующий день гости проведут в Тачерате, а дальше посмотрят. Мореника вызвалась показать Ольжане город – и Ольжана не преминула попроситься в порт.

Пани Мариголь выскользнула из кресла и сказала, что отправится спать; быстро исчезла, пожелав всем спокойной ночи. Вскоре так же поступили и Мореника с Якшей – у Ольжаны сна не было ни в одном глазу, поэтому она решила ещё немного посидеть с паном Авро и Лале.

Но оказалось, что Лале тоже засобирался. Он поблагодарил за вечер и потянулся, чтобы сложить фигуры.

– Бросаешь партию? – удивился пан Авро. В глазах плясали лукавые искорки.

Лале встал на ноги и ссутулился над доской.

– Увы. – Поднял копьеносца. – Я всё равно уже проиграл.

Он выглядел собранным и тихим, будто поражение действительно его огорчило.

– Не убивайтесь вы так, – приободрила Ольжана.

Слишком ей стало жаль Лале – вмиг побледневшего, понурого. А она даже не заметила, когда пан Авро сделал решающий ход!..

– Торо-опишься. – Пан Авро насмешливо прищёлкнул языком. – Я ведь ещё позволял тебе играть.

Лале поднял на него удивлённые глаза.

– Не спешите, брат Лазар. – Пан Авро подмигнул Ольжане. – В нашем деле так нельзя.

«В нашем деле». Будто Ольжана – его сообщница и была достаточно умна и хитра, чтобы разделить с ним его маленькую победу. Но пан Авро говорил так приветливо и игриво, что нельзя было не расплыться в улыбке.

Ольжана тоже поднялась, отставила чашу. Слегка поклонилась.

– Вы чудный собеседник, – восхитилась искренне. – Доброй ночи!

И пан Авро признательно ей кивнул.

Даже выходя из гостиной вместе с Лале, Ольжана не сдержалась и оглянулась. Пан Авро продолжил сидеть в кресле, изучая опустевшую доску для калифовой войны. И поднимаясь наверх, к спальням, Ольжана всё ещё шептала молчаливому Лале:

– С ума сойти! – Судорожный вздох. – Какой же он всё-таки удивительный человек!..

Глава XII. Милость Драга Ложи

Небо над Кубретским господарством было усыпано звёздами. От края до края, куда ни глянь – крупицы сверкающего огня, впаянного в бархатный свод. В темноте не было видно, что небо обрывалось у горизонта очертаниями гор, но Юрген помнил, как выглядела округа до захода солнца. И даже сейчас, в лунном свете, он различал, на какой же неровной местности они остановились – ничего похожего с его родным господарством.

Рядом посапывала Чарна – у тлеющего костра. Юрген протянул руку и поправил сползший плащ, которым она укрывалась; Чарна что-то неразборчиво пробормотала во сне.

Юргену было её жаль. Последние полторы недели пути выдались особенно тяжёлыми – чтобы добраться до Кубретского господарства, пришлось идти на юго-запад и пересечь часть Стоегостского. Юрген решил, что им незачем лишний раз попадаться на глаза госпоже Кажимере и её соглядатаям, поэтому нещадно подгонял себя и Чарну. Они неслись в оборотничьих телах как бешеные, через поля и перелески, и Юрген позволил им замедлиться, только когда земля вокруг стала холмистой. А вскоре на горизонте появились горы.

Следующие несколько дней Юрген с Чарной провели в человеческом облике – Чарна слишком устала от своей кошачьей оболочки. Шла пешком и возмущалась, что Юргену даже после таких пробежек хоть бы хны – перекинулся и весело потрусил бы дальше. Она не хотела показывать, насколько устала, и нынешней ночью даже вызвалась в дозор – Юрген чуть ли не силой заставил её улечься. Он объяснил, что, когда захочет спать, подремлет чутко, по-собачьи, и ему незачем беспокоить Чарну. Сегодня так точно – а дальше они решат, что будут делать, когда пройдут в глубь Кубретского господарства и приблизятся к владениям господина Грацека.

Чарна во сне перевернулась на бок, уткнулась носом в сгиб локтя. Юрген смотрел на неё, задумчиво вертя травинку. Правильно ли он поступает, что так спешит к замку Горестного двора? Может, было бы разумнее пойти на север и разыскать бывших учеников Йовара? Вдруг этим же сейчас занимается и госпожа Кажимера – дёргает за все ниточки, которые ведут к Дикому двору.

Юрген отшвырнул травинку, прикрыл глаза и опустился на свой плащ. Ночь была свежая, тихая, и Юрген постарался раствориться в шелесте листвы и стрёкоте цикад.

Он задремал. Но даже сквозь полудрёму проступала неясная тревога – Юрген вспоминал и Йовара, и Дикий двор, и то, как однажды, под похожий шелест листвы, его за какую-то проделку бил Хранко. Юрген тогда вывернулся щенком и укусил Хранко за голень. Хранко же яростно отшвырнул его ногой – от удара Юрген перекинулся обратно в ребёнка, и Хранко навис над ним с кулаками. Неизвестно, чем бы всё закончилось – может, Юрген наколдовал бы что-нибудь с перепугу или Хранко выбил бы ему парочку молочных зубов, – но рядом оказался Чеслав. Оттащил Хранко, поднял Юргена и пригрозил всем забиякам воспитательными тумаками. Хранко тогда ещё рассерженно шипел, что Чеслав его и пальцем не тронет, иначе он пожалуется Йовару, – но от греха подальше превратился в ворона и улетел.

Воспоминания плыли, как обрывки запахов и звуков – пятна от земли и травы, брань Хранко, завывание ветра на заднем дворе. Цвета и фигуры были смазанными и ненадёжными, так что сейчас Юрген не сказал бы, как выглядел маленький Хранко, не то что Чеслав. И тот и другой казались ему высокими – но на этом, пожалуй, всё.

Юрген заворочался в полудрёме. Что же ему теперь делать с этими воспоминаниями? Гнать прочь? Углубляться в них и гадать, кто же зажигал огонь на могиле Стеваны из Засижья? Это мог быть уцелевший Чеслав. А мог и тот, кто желал выдать себя за него – только непонятно зачем.

Шаг, шаг, шаг.

Юрген распахнул глаза. Резко сел.

Ему почудилось – как тогда, на погосте, – что за ними наблюдают. Он осторожно поднялся и оглянулся, но всё было так же, как прежде. И чёрные холмы с перелесками, и спящая Чарна, и тлеющий костёр. А всё же – неспроста ведь ему послышались чьи-то шаги?.. Или почувствовались, если он уловил это не ухом, а чародейским нутром, – спросонья Юрген не был в этом уверен.

Он стиснул нож на поясе. Двинулся прочь от перелеска, у которого они с Чарной разбили лагерь, – звук показался ему не лесным. Его призрак тянулся от холмов и гор – но как Юрген ни старался, большего учуять не мог. Наверное, незнакомец был далеко.

Юрген побоялся слишком отходить от Чарны – мало ли что. Вдруг он ошибся и сейчас кто-то набросится на них из темноты? Поэтому так и застыл – настороженный, вглядывающийся в ночь. Он хищно осматривал пядь за пядью, пока на склоне холма, в полуверсте от них, не заметил чьи-то очертания. Животное?

Сощурился, вытащил нож. Животное – или чародей в оборотничьем теле?..

Свободной рукой Юрген скрутил ниточку чар. Подсветил своему нутряному зрению – выложил нить вдоль очертаний лёгкими, малозаметными движениями пальцев. Увидел мощное горбатое туловище, тонкие ноги с копытами. Рога.

Видимо, это был кто-то, похожий на дикого быка.

Юрген ждал. Бык тоже. Чарна мирно сопела у костра.

Едва ли обычное животное стало бы гулять ночью, решил Юрген. Бык ведь, а не сова. Но раз за ними следил чародей, то из какого двора – и чего он хотел?

Юрген не двигался. Чувства его обострились – он различал мельчайшие шорохи в траве, а комариное жужжание казалось ему громче крика. Он медленно и ровно дышал, буравя незнакомца взглядом, – хотя едва ли тот мог увидеть его взгляд на таком расстоянии. Луна ярко горела, бросая на предгорье холодный золотистый свет.

Наконец бык развернулся и пошёл прочь. Но даже когда он скрылся в темноте, Юрген продолжил смотреть ему вслед. Ничего больше не происходило, и постепенно Юрген ослабил своё колдовство и вернулся к костру. Засыпать он больше не собирался – настороженно слушал и ждал, но остаток ночи прошёл так спокойно, что на рассвете Юргена всё же сморило.

Проснулся он от того, что зашевелилась Чарна. Не открывая глаз, Юрген слушал, как она собиралась умыться в ближайшем ручье. Ничего подозрительного не было, и Юрген остался в полудрёме. Он различал шаги Чарны, и журчание воды, и мягкий треск колдовского огня, которым Чарна сушила волосы и выстиранную одежду. А потом Чарна вернулась к костру и стала хлопотать над завтраком: достала овощи, которые они с вечера оставили запекаться на углях.

– Эй. – Она присела рядом с Юргеном и погладила его по плечу. – Есть будешь?

Юрген посмотрел на неё сквозь ресницы, угукнул. Сел и сонно потёр лицо.

– С тобой всё хорошо? – Чарна нахмурилась. – Обычно вскакиваешь чуть свет.

Тогда Юрген рассказал ей, как провёл прошлую ночь – и о таинственном животном, которого он принял за чародея. Чарна задумчиво прикусила губу, но в ответ только хмыкнула.

– Ну вот, – бросила она нарочито беспечно, – теперь за тобой ещё и дикая корова следит?

Юрген стиснул зубы. Жалость жалостью, но ему порядком надоели такие смешки Чарны – раздражающие, как писк мошкары.

– Это должно быть забавно? – сухо уточнил он. Поднялся. – Ешь, я сейчас приду.

Чарна открыла рот, но так ничего и не сказала – Юрген решительно зашагал к ручью. Вода оказалась холодной и противно катилась за шиворот и по спине, хотя Юргену всегда нравилось быть в воде, даже независимо от погоды или времени дня. А вот сегодня – не нравилось, такой уж был гадостный настрой; поэтому умывался он через силу. Высушив одежду, собрался и вернулся обратно к костру – там Чарна уныло счищала кожуру со старой моркови.

После завтрака они собрали свои пожитки, затоптали костёр и отправились в путь по предгорью. Вокруг зеленели холмы, усыпанные островками деревьев и поросшие густой травой. У горизонта высились горы – окутанные дымкой и будто бы нарисованные.

Солнце разжарилось, и Юрген вытер лоб рукавом. Путешествовать в человеческом теле нравилось ему гораздо меньше, чем в оборотничьем: человеческое тело было медлительнее и требовательнее, да и так все наплечные мешки приходилось тащить на себе. В теле собаки Юрген почти не ощущал их тяжесть. Но если он перекинется сейчас, что ему – нарочно замедляться?..

Внутри снова засвербело: он шёл бы быстрее, если бы не Чарна. Он не звал её с собой. Может, в своё время стоило согласиться на Якоба – тот уже сто раз вернулся бы к Йовару, предоставив Юргена самому себе. А если бы и не вернулся, разговоры с ним не выходили бы такими вымученными, как у них с Чарной, – словно и говорить-то было особо не о чем, хотя они проводили вместе сутки напролёт.

Юрген оглянулся. Чарна шла за ним, сжимая широкий ремень сумки.

Ну ладно, успокоил он сам себя. С Якобом были бы другие сложности. Чарна не перечит и идёт туда, куда он сказал, – а вот Якоба пришлось бы вылавливать из кабаков. А всё же, протянул он мысленно, одному было бы лучше. Почему Йовар его не отпустил?.. В своё время Хранко спокойно путешествовал в одиночку, и ничего.

– Сколько нам ещё идти?

Юрген потёр нос тыльной стороной ладони.

– Сегодня или вообще? – уточнил он.

Ему казалось, что путешественники должны обсуждать друг с другом, куда они идут и каким путём, но с Чарной так не получалось. Когда он садился с картой Хранко и пытался понять, что делать дальше, Чарна то ехидничала, то показывала, что ей безразлично, – возможно, от усталости. Поэтому Юрген перестал ей что-либо объяснять.

– До замка Грацека. – Чарна догнала его и поправила разваливающийся узел из волос. – Он ведь там?

И указала в сторону гор на юго-западе.

– Там, – согласился Юрген. – Может, дней пять. Как пойдёт.

Шагать по горам куда тяжелее, чем по равнине, – Юрген это учитывал. К тому же погода становилась всё жарче.

– Говорят, его замок красив, да? – Чарна заглянула ему в лицо.

Юрген чуть приподнял бровь.

– Наверное, – ответил удивлённо. Он никогда не был готов к смене настроения Чарны.

– У Грацека же немного учеников, – продолжала болтать Чарна. Теперь они шли под горку, и видно, идти ей стало легче и веселее. – Зачем им целый замок?

– Не знаю. – Юрген пожал плечами. – Может, чтобы ни с кем лишний раз не пересекаться.

– …и наверное, для дочери он выделил целое крыло. – Чарна обогнала Юргена, оглянулась. – В котором он запирает её, чтобы… А!

Короткий вскрик.

Юрген не видел, что именно произошло – может, Чарна споткнулась на ровном месте или обо что-то зацепилась. Но он видел, как её правая стопа завернулась вовнутрь – резко и глубоко, у Юргена самого свело лодыжку. Чарну подкосило, и она рухнула на повреждённую ногу. Юрген постарался удержать её, но лишь запоздало скользнул ладонью по её локтю.

– Чтоб тебя… – Из её глаз брызнули слёзы. Лицо побелело.

Чарна завалилась на бок. Постаралась встать, но Юрген вмиг оказался рядом, сел на корточки.

– Сиди, – велел он. Потянулся посмотреть, что с её ногой, но Чарна шлёпнула его по руке.

– Не трогай, – зашипела она зло. И застонала.

Села сама – штаны на коленях были испачканы в траве и грязи. Чарна подтянула к себе правую ногу и осторожно её разула. Кость не торчала, и крови не было – Юрген решил, что это добрый знак.

– Двигать можешь?

Чарна слегка дёрнула носком вверх. Похоже, это единственное, что получилось у неё без боли. Чарна всхлипнула и часто задышала, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать.

– Ладно, – сказал Юрген успокаивающе, хотя у самого в голове стучало. – Главное – не переживай.

– Не переживай?! – огрызнулась Чарна. – Я посреди грёбаных гор… с этой ногой…

– Давай подождём, – предложил Юрген. – Может, сейчас станет легче.

Мысли роились у него в голове. Что он будет делать, если Чарна сильно повредила ногу? На себе до замка Грацека потащит – вверх по скалам?.. Чарна ведь и в теле кошки долго не вытерпит, потому что устала.

– А если станет хуже?! – рявкнула Чарна.

– Придумаем что-нибудь, – ответил Юрген и поразился тому, как убедительно звучал его голос.

Он достал из сумки бурдюк с водой.

– Держи. – Протянул Чарне. – Попей и успокойся.

Но пальцы у Чарны тряслись, поэтому Юрген сам откупорил бурдюк. Плеснул из него на ладонь и слегка обтёр Чарне лицо. Поднёс бурдюк к её губам и дал ей попить.

– Больно?

Чарна закивала, растёрла мокрые щёки. Она слегка оттолкнула Юргена и бережно ощупала свою лодыжку.

– Выдохни, – продолжал успокаивать Юрген, будто его язык существовал отдельно от разума. – Мы что-нибудь придумаем. В любом случае.

Ш-шух! Тревога прострелила его затылок.

Юрген одеревенел. Стиснул в руках бурдюк.

– Не шевелись, – проговорил он одними губами.

– Чего? – Чарна приподняла голову. – Это ещё почему?

Юрген медленно поднялся. Ещё медленнее – обернулся.

На вершине холма, с которого они с Чарной спускались, стоял зубр.

Юрген плавно опустил бурдюк на землю и сделал шаг вбок, закрывая Чарну собой. Плечи его напряглись, глаза – сощурились.

Зубр – тяжёлый, с тёмной кудрявой шерстью и изогнутыми рогами – смотрел на Юргена исподлобья. Возможно, подумал Юрген, он был не тем, кого он видел ночью, – но не слишком ли много совпадений?..

Юрген выдохнул и нащупал на поясе мешочек с чернолесской землёй, хотя решил, что пока не будет колдовать. Сначала выяснит, животное перед ним или чародей. Чародей, конечно, опаснее, но с ним можно договориться.

Юрген приподнял ладони.

– Кем бы ты ни был, – сказал он, повышая голос, – знай, что мы не желаем тебе зла.

Этому его научило Чернолесье – как каждого северянина учила зимняя тьма за околицей, полная первобытного страха. Кто бы ни явился тебе – чудовище, мертвец или человек из плоти и крови, – не стоит грубить ему. С некоторыми существами лучше не враждовать. И некоторые существа готовы тебя выслушать.

– Если ты чародей, – Юрген приложил руку к груди, – обратись, и мы с тобой поговорим. Мы тоже чародеи.

Тот, кто наблюдал за ними ночью, наверняка это знал. Юрген с Чарной много колдовали.

Юрген не сводил с зубра глаз. Он был готов чуть что броситься ворожить, но зубр не двигался.

Наконец он мотнул головой. Слегка согнул задние ноги и с силой ударил передними о землю. Накренился вперёд. Вывернулся уже мужчиной – приземистым и широким, с тёмно-каштановыми волосами, собранными в хвост.

Незнакомец начал спускаться по холму.

– Встать сможешь? – Юрген обернулся и подал Чарне руку. – Нет? Ладно, пока сиди.

Одет мужчина оказался просто – в порты и рубаху с кубретским шитьём, которое тонко окаймляло ворот и тянулось вниз, до середины груди, узкой виноградной лозой. Ворот был свободным и открывал мощную шею. Рукава мужчина закатывал – что ж, заметил Юрген, такими руками можно было бы скрутить соперников и без всякого колдовства.

Тем не менее Юрген – хороший колдун и так просто не дастся.

Когда мужчина подошёл, Юрген рассмотрел его лицо. Он ожидал, что черты окажутся кубретскими – как у лиц, которые зарисовывал Хранко: благородные горбатые носы, широкие брови, тёмные южные глаза. Но незнакомец выглядел как северянин – сероглазый, с носом картошкой. На подбородке и шее – короткая каштановая щетина. Лет ему было, на взгляд Юргена, сорок с небольшим.

– Нужна помощь? – спросил он, когда поравнялся с Юргеном. Кивнул в сторону Чарны.

Ростом он оказался ниже Юргена на полголовы, зато в плечах – шире раза в два.

– Может быть. – Юрген всё так же прикрывал Чарну собой. Он подумал, что помощь принимать рановато. – Меня зовут Юрген, а это – Чарна. Мы из Дикого двора.

Незнакомец усмехнулся.

– Дети Йовара? – Он задумчиво прищёлкнул языком. – Далековато вас занесло.

– Ты следил за нами, – отметил Юрген без тени недовольства.

– Да, – признал незнакомец. – Мы с женой живём неподалёку. И мы не из чародейских дворов, поэтому нас и настораживают заезжие колдуны.

Он протянул крупную короткопалую ладонь.

– Мал, – представился он и улыбнулся, глядя на то, как брови Юргена удивлённо поползли вверх. – А ты многое знаешь, да, парень?

– Ещё бы не знать. – Юрген растерянно пожал его руку.

Одна из самых кровавых страниц истории Драга Ложи – падение Двора Теней, пленение Нимхе и убийство её учеников… Юрген не ожидал, что когда-нибудь встретится с Малом – вот так просто, лицом к лицу, – единственным, кто пережил это, и то благодаря внезапному заступничеству господина Грацека. Но с другой стороны, это и неудивительно. Он ведь слышал, что Мал вёл уединённую жизнь в Кубретском господарстве, – отчего бы им не пересечься?..

– Я тоже не желаю вам зла, – сказал Мал и перевёл взгляд с Юргена на Чарну. – Если захотите, я отведу вас к себе домой. Куда бы вы ни шли, кажется, ваша дорога откладывается.

– Это точно. – Юрген наклонился к Чарне, и та обвила его шею руками. Встала с его помощью, поджимая ногу. – Попробуешь перекинуться?

– Не стоит. – Мал покачал головой. – Может сильнее вывихнуть сустав. – (Юрген мысленно присвистнул: значит, он и падение Чарны застал.) – Одну девушку мы с тобой уж как-нибудь донесём.

Он взял у Юргена один из наплечных мешков и предложил Чарне опереться и о его шею.

– Не бойся, – сказал он Чарне и повернулся к Юргену. Указал на горы свободной рукой. – Мой дом вон там, через перелесок. Если ты или твоя подруга устанете, я могу повезти её на спине.

– Не стоит. – Чарна замотала головой и облизнула сухие губы. – Спасибо.

Она сжала плечо Юргена.

– Не бойся, – повторил Юрген полушёпотом и обхватил её поперёк спины. – Справимся.

А если что пойдёт не так, добавил он мысленно, и Мал окажется не таким добродушным, каким хочет казаться, то Юрген справится и с этим. Старые истории говорили: Мала пощадили, потому что он был недоучкой и слабым подмастерьем Нимхе. А вот про Юргена такого никто бы не сказал.

Он усмехнулся про себя. Посмотрел на горы.

Да уж. Если Драга Ложа придёт, чтобы свести счёты с Йоваром, его, Юргена, убьют первым.

* * *

– Лапушка, да не переживай так. – Ацхик, жена Мала, закрепила повязку на лодыжке Чарны. – До свадьбы заживёт.

Она омыла в плошке пальцы, испачканные травяной мазью. Лодыжка Чарны опухла, но Ацхик, ощупав её и надавив с разных сторон, предположила, что кости целы. Она посоветовала Чарне побольше отдыхать и уложила гостью на лежанку, укрытую узорным кубретским ковром. Предупредила, что от мази едва ли будет много толку, но всё же это лучше, чем ничего. Хотя главное, что вылечит Чарну, – это время и покой.

Произношение Ацхик было необычное, кубретское – с раскатистым «р-р» и «ы», похожим на «и». И если Мал ещё мог внушить Юргену беспокойство, то рядом с Ацхик затихала даже его вечная подозрительность.

Ей было лет тридцать пять, и, по её словам, она превращалась в горную козу. Тёмные волосы она покрывала платком, который завязывала сзади, под косой. Ацхик была стройна и невысока ростом, с крупным горбатым носом и блестящими карими глазами. Носила льняное платье, подпоясанное расшитым передником: на груди – узор из алых гранатов.

Комнатка была небольшой, и Ацхик, сидя у лежанки Чарны, сумела дотянуться до низкого стола, за которым на подушках сидели Юрген с Малом. Ацхик взяла блюдо с лепёшками и передала его Чарне.

– Нам не привыкать к ушибам и ранам, – сказала она. – Горы. Но будь моя воля, я бы жила ещё выше… Только боюсь, как бы Мал откуда-нибудь не свалился.

Кивнула Чарне:

– Кушай.

Они пытались убедить Ацхик, что не голодны и недавно позавтракали, но та только зацокала языком. Как только они зашли – Мал едва успел их представить, – Ацхик быстро накрыла стол и теперь настойчиво убеждала всех поесть.

– Не свалился? – переспросил Юрген. Повернулся к усмехающемуся Малу. – Но ведь этот зубр – горный?

– Зубр, может, и горный, – Мал подцепил кувшин, – а я не очень. Я поздно перекинулся в первый раз. Позже, чем пал Двор Теней. С телом зубра я сроднился, но ловкости, как у Ацхик, мне не видать.

Он разлил вино по четырём чашам. Юрген попробовал – вино оказалось приятно-холодным и разбавленным водой, оттого и некрепким. Значит, Ацхик успела не только подогреть еду, но и охладить напитки.

Чарна полусидела на лежанке. Ацхик подкладывала ей в блюдо кусочки мяса и сыра и уговаривала не стесняться – для кубретской хозяйки, мол, нет оскорбления больше, чем голодные гости.

– Тяжело жить вне чародейских дворов, – предположил Юрген и отщипнул кусочек лепёшки – мягкой, с начинкой из мелко порубленных трав.

– Да. – Ацхик передала Чарне одну из чаш и взболтнула вино в своей. – Но вся моя семья так жила. Мы творим своё колдовство и ни от кого не зависим. Так делает не один кубретский род – жаль только, что сейчас многие роды прервались.

Юрген не мог представить, до чего непростой была их жизнь. Мало того, что требовалось вести хозяйство, как обычным крестьянам, – не всё ведь решалось колдовством. Ещё приходилось бояться ищеек из черноризцев или заезжих чародеев, также не принадлежавших дворам; а вдруг у этих чародеев недобрые помыслы? Нет двора – нет и защиты. И нет таких знаний, которые чародеи Драга Ложи передавали своим ученикам, – считалось, что колдуны не из дворов куда слабее и уязвимее.

– Почему не пойдёте к Грацеку? – спросил Юрген, жуя.

– О-о, нет. – Мал криво улыбнулся. Он лениво обгладывал баранье рёбрышко – наверняка тоже был не голоден, но делал это из вежливости и чтобы не настораживать гостей. А если бы он или Ацхик не притронулись к еде, Юрген бы обязательно насторожился. – Ацхик привыкла жить так, как жила её семья, – свободно. А я…

Он издал смешок.

– А я – это я. Всякое повидал. – Покачал головой. – Нет, я не желаю иметь никаких дел с Драга Ложей, и Драга Ложа об этом знает.

Чарна осторожно скрестила ноги и поставила блюдо себе на бёдра.

– Почему? – спросила она. – Разве господин Грацек тебя не спас?

– Спас, – согласился Мал. – Но тогда он был юн и мечтал хоть что-нибудь сделать наперекор остальным. Да и как бы там ни было… Грацек всё ещё чародей Драга Ложи. А чародеи Драга Ложи – не то, что обычные люди.

Он хмыкнул.

– Что я вам рассказываю? Сами поди Йовара знаете. – Глянул на Юргена. – Особенно ты. Раз ты ему, говоришь, как сын.

Юрген с Чарной переглянулись. Напрашивалась история о Йоваре, но Юрген не был уверен, что стоит так откровенничать.

Колебался он недолго.

– Мы ходили к госпоже Кажимере, – сказал он наконец. – И та посчитала, что я Йовара совсем не знаю.

До этого они – в дороге и перед обедом – лишь мельком обсудили с Малом чудовище и Драга Ложу. Мал знал про тварь из-под Стоегоста – как объяснил он, «слухи среди чародеев разлетаются быстро, даже если мы и не сидим при дворах». Но едва ли он знал про остальное – про подозрения госпожи Кажимеры, суд в Тержвице и угрозу, нависшую над Диким двором.

Юрген вздохнул. Хозяева дома были добры к ним. К тому же, если он хотел расспросить Мала о Дворе Теней, следовало раскрыться и самому.

Он рассказал Малу и Ацхик всё, что только мог рассказать. Про учениц Кажимеры, которые приехали в Чернолесье. Про Ольжану и её неудачное колдовство, про стоегостcкого дружинника и неизвестного чародея, превратившего его в чудовище. Про госпожу Кажимеру и её приглашение в Птичий Терем, про Чеслава и Засижье – Юрген говорил, а Мал темнел на глазах.

Когда Юрген закончил, Ацхик соединила ладони и прижала их к губам, точно в молитве.

– Духи, – прошептала она. Посмотрела на Мала. – Неужели они снова?..

– Похоже. – Мал со вздохом оттолкнулся от стола. – Как-никак, тридцать лет прошло. Всё повторяется.

– Йовар не создавал чудовище, – сказал Юрген, хотя его об этом не спрашивали. Он опустил голову и принялся вертеть в руках чашу. – Может, я и дурак, но я не верю, что это он.

– Драга Ложа разберётся, кто виноват. – Чарна то ли искала поддержки, а то ли – пыталась всех убедить. – Суд в Тержвице ведь будет справедлив?

– Справедлив? – хохотнул Мал. – Заковать Нимхе в цепи – это было справедливо? А убить всех её учеников? – Он покачал головой. – У меня нет ответа. Все знают, на какие зверства была способна Нимхе. Но на какие зверства способна Драга Ложа, знаю только я.

Ацхик прикрыла глаза.

– А я ведь чувствовала… Когда Барам только рассказал об этом чудовище… Что-то нечисто и обязательно ещё аукнется. – Она расправила плечи и посмотрела на гостей. Протянула руку и слегка сжала пальцы Чарны. – Если вы верите, что Йовар ни при чём, значит, так и есть. И он сумеет убедить в этом Драга Ложу.

– Лучше начинайте их убеждать, что это вы ни при чём, – изрёк Мал мрачно. – Йовар не пропадёт. Цепи – самое страшное, что ему грозит. А вот вам стоит о себе позаботиться. Сколько вас, его учеников?

– Много. – Юрген похлопал по столешнице. – Только старших пятеро…

– Чудесное число, – скрежетнул Мал. – Знаю чародейку, у которой было столько же.

– …а ещё есть младшие…

– Бросьте. – Чарна растерянно посмотрела на Мала и Ацхик. – Вы думаете, что нас могут убить, как учеников Нимхе? Какие глупости. Сейчас всё не так.

– Так или не так, будет решать Драга Ложа. – Мал поднял тяжёлый взгляд. – И если кто-то верит в её добросердечие, то не я, и ты не убедишь меня, девочка… Я единственный, кто выжил после того, как видел всю мощь чародеев Драга Ложи. – Мотнул головой. – Достаточно с меня их милостей.

Ацхик в тревоге перебирала кольца на пальцах.

– Не пугай ребят, – сказала она тихо и строго, но Мал не услышал.

– А ведь всё только начинается. – Он грохнул кулаком по столу. – Приспешники Драга Ложи и сюда заявятся… Наверняка заявятся.

Ацхик резко встала. Зашагала по комнатке и, чтобы занять руки, переставила кувшин с одной части стола на другую.

– У госпожи Кажимеры нет власти в Кубретском господарстве, – заявила она, но голос дрогнул. – С чего бы ей быть здесь?

Мал разжал ладонь.

– У Кажимеры власть всюду. – Он печально усмехнулся. – И она не обойдёт меня своим королевским вниманием.

Ацхик побледнела и снова опустилась на подушки. Юргену отчаянно захотелось её приободрить.

– Я спрашивал у Кажимеры о тебе, – поделился с Малом. – И она сказала, что следит за тобой.

Тот фыркнул.

– Ещё бы.

– И что ты не вызываешь у неё беспокойства.

– Беспокойства-то, может, и не вызываю. – Мал прищурился. – А всю душу перетряхнёт. На всякий случай. Как ты сказал, а? В колдовстве создателя твари есть что-то от колдовства Нимхе?

– А разве у тебя есть? – удивился Юрген. – Ты ведь впервые перекинулся уже после падения Двора Теней. Значит, при Нимхе ты особо не колдовал.

– Если бы я колдовал, я бы там и остался. В её подземельях. – Мал сплюнул. – Но кровь ещё попортят знатно. Многим достанется, раз Кажимера носом землю роет, как бы отыскать своего обидчика… Лес рубят – щепки летят.

Повисло молчание. Ацхик продолжала вертеть кольца – особенно часто трогала то, что было на указательном пальце: крупное, серебряное, с фигуркой граната.

Чарна задумчиво обводила пальцем край блюда, стоявшего на её ногах.

– Может, – предположил Юрген негромко, – Кажимера будет искать шестого ученика Нимхе.

Мал дёрнул плечом.

– Удачных ей поисков. – Скривился. – Это любимая байка дочки Грацека. Кроме неё, никто ничего не слышал ни о каком лишнем ученике.

Юрген посмотрел ему в глаза.

– Даже ты?

– Особенно я. – Мал потянулся за кувшином. Налил ещё вина в опустевшие чаши, которые Ацхик снова собрала на столе. – Последние тридцать лет я только и пытаюсь, что откреститься от славы подмастерья Нимхе. Неуспешного, но всё-таки подмастерья.

Он отставил кувшин и легонько похлопал его по пузатому глиняному боку.

– Сам знаешь, – сделал жест рукой, – Драга Ложа следит за мной. Я им – может, даже Грацеку – до сих пор поперёк горла. Они понимают, что я неопасен, но всё равно бдят. И если сейчас ты начнёшь искать следы учеников Нимхе, выдуманных или настоящих, они простят тебе такое любопытство. А мне – не простят.

Мал откинулся назад и тяжело вздохнул.

– Но думать тебе это не мешает, – заметил Юрген. – Как ты считаешь: Нимхе могла взять себе нового ученика?

– Нимхе, – Мал поморщился, – могла сделать что угодно, если видела в этом выгоду.

– А… – Юрген опасливо глянул на Чарну. Если бы не огонь на могиле в Засижье, он давно бы смирился, но… – Такое дело. Погост, на котором Йовар убил Чеслава, от владений Нимхе отделяла только река.

Чарна чуть не подавилась кусочком сыра.

– Ты издеваешься, что ли? – возмутилась она. – Опять?

– И я хочу спросить… как ты думаешь…

– Лыко-мочало, начинай сначала. – Чарна закатила глаза. Отставила блюдо на лежанку. – Нет, Хранко прав. Ты совсем помешался.

– Тихо, – цыкнул Юрген и продолжил: – Так вот… Могла ли Нимхе, уже закованная в цепи, – хотя бы предположительно – спасти Чеслава от расправы Йовара? И утянуть того в свои владения?

Чарна кисло на него посмотрела.

– Он убеждён, что это Чеслав создал чудовище, – пожаловалась она Ацхик. – Мальчик, который мёртв уже пятнадцать лет.

– Хватит, – огрызнулся Юрген. Он ссутулился и положил локти на стол. – Я всего лишь хочу знать, что думает Мал.

– Мне кажется, – сказала Ацхик мягко, – нельзя так просто взять и уволочь из-под носа Йовара его жертву.

– Но жертву можно бросить в реку, на корм рыбам. – Мал задумчиво поскрёб щетину на горле. – А кто поручится, что под рекой нет подземелий Нимхе?

Сердце Юргена пропустило удар.

– Все говорят, что Нимхе могла колдовать даже в цепях и с железным прутом, которым её пронзили. – Мал кивнул. – Не сразу научилась, конечно… Как свыклась со своими ранами. Если Йовар бросил того мальчишку, пока в нём ещё теплилась жизнь, Нимхе могла этим воспользоваться. Она выращивала чудовищ из крохотной искорки жизни, которая оставалась в изуродованных телах обычных крестьянок… Никто уже не считал их живыми, а Нимхе – считала. – Мал пожал плечами. – Думаю, спасти чародея ей было бы ещё проще. Но спасти ли?

Юрген нахмурился.

– То есть?

Мал поднёс ко рту чашу и опустошил её одним глотком.

– Нимхе, – пояснил он, вытирая губы, – творила колдовство, которого боялась сама Драга Ложа. Смешивала жизнь со смертью. Перешивала тени. Заклинала кровь. Я думаю, она могла бы выходить мальчика, которого искромсал и бросил Йовар. Но цена за это была бы слишком высока. Чем он должен был расплатиться с ней за своё спасение?

Юрген развёл руками.

– Созданием чудовища?

Мал расхохотался.

– Волчком, сотворённым спустя пятнадцать лет? Не смеши. Если бы за этим чудовищем стояла Нимхе или кто-то, кто исполняет её волю, все Вольные господарства давно бы захлебнулись в крови. – Он отставил чашу. – Да и чудовище было бы не одно. Нимхе любила размах.

– Ну всё, перестань. – Ацхик поднялась. – Довольно твоих страшилок.

Она взяла у Чарны блюдо и вернула его на стол. Юрген вызвался помочь убраться, но Ацхик решительно отказалась.

Мал достал из-за пазухи трубочку – Юрген никогда не видел такие вживую. Только Хранко рассказывал, что в Кубретском господарстве часто раскуривали травяные смеси из мяты, тирлича и горькой шаклун-травы, растущей только в здешних горах. Но не успел Мал хоть что-то сделать, как Ацхик развернулась. Потянулась за полотенцем и несильно, полуворчливо-полушутливо, хлестнула им Мала по плечу.

– Ты что, – рассердилась она, – собрался курить в доме? – Указала на Юргена. – Тем более при гостях. Мальчик вообще сказал, что превращается в собаку, а ты тут решил трубку развонять. Чтобы его нос точно с ума свести, да?

Ацхик была старше не настолько, чтобы называть его «мальчиком», но Юргена умилила такая забота.

– Точно, – согласился Мал и извинился. – Пойду на крыльцо.

Но Юрген тут же увязался следом.

– Думаю, снаружи не будет сильно пахнуть… – Он принялся путано объясняться с Ацхик. Не скажет ведь, что просто не упустит возможность обсудить с Малом то, чего не стал бы обсуждать при ней? – Но спасибо. За всё.

Снаружи Мал разжёг витиеватую искорку. Сел на ступеньку и начал набивать и раскуривать трубку. Юрген устроился чуть повыше, на самом крыльце, и восхитился, какой отсюда открывался живописный вид. Зелёные склоны гор укрывала полупрозрачная дымка, сквозь которую рассеивался солнечный свет.

Юрген помедлил. Покривлялся от горького запаха и наконец сказал:

– Я представлял тебя совсем не таким.

Мал усмехнулся, выпуская дым через ноздри.

– Ты думал, что я по-прежнему тщедушный подросток, который пытался добиться расположения Двора Теней? – Он обернулся. – И который до сих пор нянчится со своей первой любовью?

Юрген был вынужден признать: многие знали о Мале только то, что он спасся благодаря Грацеку и был несчастно влюблён в Чедомилу. Самому Юргену теперь казалось глупостью, что он представлял Мала вечным страдальцем, – в конце концов, действительно прошло целых тридцать лет.

– Молодец, что догадался не спрашивать о Чедомиле при Ацхик, – хмыкнул Мал. – В умах учеников Драга Ложи я до сих пор убиваюсь по зазнобе времен юности, а это не то, что понравится любой женщине. Особенно – кубретской… Но если желаешь знать: я давно всё отпустил.

Он снова приложился к трубке.

У Юргена защекотало в носу от дыма, но он сдержался и не чихнул.

– Единственное, чего я хочу сейчас, – Мал махнул трубкой, – это спокойно жить тут со своей женой.

– Всё так и будет, – заверил Юрген, думая, как бы осторожно увести разговор в другое русло.

Но Мал задумался о своём.

– А вот тот, кто создал это чудовище, не может жить спокойно.

До Юргена не сразу дошло, что Мал решил порассуждать.

– В смысле?

– Он – тот ещё ублюдок. Ну, тот, кто это сделал. – Мал смотрел на горы и выпускал дым тонкой струйкой. – Но я могу понять, что им движет. Им или ей – не знаю, кто за этим стоит.

Юрген облокотился о колени. Сцепил руки.

– Можешь понять? – спросил он, прищурившись.

– Я думаю, создателя чудовища кто-то крепко обидел. Очень крепко. – Мал покрутил трубку. – Кто-то из Драга Ложи. Может, Кажимера, потому что чудовище появилось в её господарстве и теперь, должно быть, угрожает её отношениям со стоегостской знатью. Или Йовар, раз он оказался под подозрением. А может, Грацек или Авро – почему бы Кажимере не подумать и на них? Она знает, что Грацек её ненавидит, а Авро – искушённый интриган и ради своих целей чего только ни сделает. Оп, и ещё один двор под ударом. М-да…

Мал задумчиво цокнул языком.

– Боль этого человека куда сильнее моей боли. Драга Ложа обидела его так сильно, что он не может успокоиться – а только дурак станет тягаться с Драга Ложей. Его – или её – обязательно найдут и расправятся с ним так же, как расправились с учениками Нимхе. – Мал поморщился, как от горького вкуса. – Странно, если создатель чудовища этого не понимает.

Юрген промолчал – не нашёлся что сказать.

– А может, и понимает, – продолжал Мал, выдыхая дым. – Просто жажда мести в нём сильнее жажды жизни.

Юрген отрешённо посмотрел на горы, переваривая услышанное. Здесь, даже несмотря на курящего Мала, дышалось легко и сладко, а видом хотелось любоваться до самого вечера – и лесистыми склонами, и кудрявыми облаками в солнечных бликах. А сколько ещё таких видов на свете? И сколько всего на свете чудесного?.. Нет, Юрген не мог в это поверить: неужели создатель чудовища затеял всю эту игру, уже понимая, что его найдут и жестоко накажут?

– Так ты не думаешь, что чудовище создал кто-то из Драга Ложи?

– Нет, что ты. – Мал небрежно махнул ладонью. – Зачем им с этим возиться? Даже твоему Йовару.

– А чем, – поразился Юрген, – Драга Ложа могла обидеть этого человека?

Он раздумывал, мог ли кто-то, кроме Чеслава, – кто-то другой из бывших учеников Йовара – разозлиться на него настолько, чтобы пойти в ученики Нимхе. И не мог найти ответа. Ему казалось – нет, не мог.

– Чем угодно. – Мал слегка закатил глаза. – Каждый из них насолил множеству людей. Даже Грацек, и тот, наверняка успел отличиться, хоть и сидит в своём замке, как сыч.

– Это должно быть что-то весомее, чем у тебя, – заметил Юрген. – А ты видел, как пал двор, которому ты хотел принадлежать. На твоих глазах убили твоих друзей…

– Ну, – усмехнулся Мал, – друзья – это громкое слово.

– …и девушку, в которую ты был влюблён…

– Это да.

– …но чудовищ ты не создаёшь.

– Люди разные. – Мал пожал плечами. – Толку сравнивать? У меня своя жизнь, и она неплоха. А за создателя чудовища я не скажу.

Юрген согласился. Подумав, решил вернуться к теме, которую и хотел обсудить: что ни говори, а уничтожение родного двора – это весомый повод для мести.

– Я слышал, – начал он, – что Нимхе и Чедомила хотели обрести бессмертие, заключив кусок души в какую-нибудь вещь.

– Возможно. – Изо рта у Мала выпорхнуло колечко дыма. – Только не успели.

– Не успели, – повторил Юрген эхом. – А ты уверен, что Чедомила не могла спастись?

Мал чуть трубку не выронил.

Он обернулся к нему, сел на ступеньке вполоборота. Выглядел он так внушительно, что Юрген слегка отстранился.

– У тебя что, – брови Мала сошлись на переносице, – страсть подозревать людей, которые давно мертвы? Конечно, не выжила. Что за глупость.

– И…

– И никто из учеников Нимхе тоже. – Он сплюнул. – Скажешь тоже! По-твоему, чародеи Драга Ложи – дураки? И все дружно кого-то упустили? Ха.

Скривился.

– Они не обделили вниманием никого из учеников Нимхе. А Нимхе, ошалевшая от чёрного железа и своих ран, не сумела их спасти.

– Ладно. – Юрген приподнял ладони в извиняющемся жесте. – Просто… раз Кажимера сказала… Хотелось побольше узнать и про Двор Теней.

– Да что там узнавать. – Мал сел по-прежнему, постучал ногтем по трубке. – Устроили бойню.

Повисла тишина. Трубка догорела, и Мал решил её почистить – он взмахнул пальцем, и над трубкой поднялось облачко из курительных трав.

Юрген откинулся назад и опёрся ладонями о крыльцо. Прикрыл глаза от солнца.

– Йовар мало рассказывал о падении двора Нимхе, – поделился он.

Мал помолчал. Задумчиво крутанул рукой, и травы – те, что были не обуглены до конца, – продолжили тлеть прямо в воздухе.

– Я знаю, – продолжал Юрген, – что он тоже считал варварством всё, что произошло. И мне всегда казалось, что он чувствовал себя виноватым… За то, что не сумел это предотвратить. Но что он мог сделать? – Вздохнул. – Он не желал откликаться на зов Кажимеры, но того требовали законы Драга Ложи.

– Зако-оны, – осклабился Мал. – Помню, Нимхе говорила, что это всё иофатская страсть Кажимеры – придумывать закон для каждого вдоха.

– Возможно, – кивнул Юрген. – А Йовар никак не сумел этого избежать. Но даже когда прибыл к Нимхе, предпочёл держаться в стороне и не участвовать в расправе.

Травы резко взметнулись и закружились над крыльцом хлопинками седого пепла.

Мал снова обернулся – и лицо у него было такое, что сердце Юргена рухнуло в пятки.

Болезненная кривая улыбка. Взгляд насмешливый и жалостливый. Юрген понял, что Мал ему скажет, ещё до того, как тот открыл рот.

– Йовар-то не участвовал? – Из груди Мала вырвался низкий смешок. – Так он теперь говорит?

Мал поднялся с крыльца и запустил руки в карманы. Продолжил невесело посмеиваться.

Юрген шевельнул похолодевшими пальцами. И отметил про себя: он ведь подсознательно ждал чего-то похожего, когда заводил с Малом разговор о Йоваре.

Он ведь поэтому и заводил.

– Значит, – предложил он, – я послушаю тебя.

– Не-ет, парень. – Мал поднял лицо к небу. – Мои рассказы – это не то, что стоит слушать верным выкормышам Драга Ложи. – Слово обидное, но прозвучало мягко. – Разочаруются ещё. Или начнут убеждать, что память у меня дырявая и на самом деле всё было не так.

Юрген слабо улыбнулся.

В горле у него засаднило. Он откашлялся и произнёс:

– Да я уже ничему не удивлюсь.

* * *

На стенах подземелий плясали тени.

В огромном зале, который ученики Нимхе шутя называли тронным, клубилась каменная пыль. Горело пламя – от него, жалобно щёлкая жвалами, отползали пауки Нимхе: чёрные твари размером в половину человеческого роста.

По виску Мала текла липкая тёплая кровь, хотя его не били. Голем из колдовского железа только швырнул его наземь и, обхватив запястье, заковал в другое железо, чёрное. Цепь тянулась от камня – Мал дёрнулся пару раз, но понял: бессмысленно. Он не умел перекидываться в оборотня, и чёрное железо его не жгло. Но он знал, какое мучение то приносило другим чародеям.

Нимхе – великая, страшная Нимхе – визжала, и на пике её крик смешивался со смехом. Мал видел её у противоположной стены – каменисто-неровной, пещерной, с вытесанным из породы возвышением, которое напоминало престол. Теперь големы Грацека смяли это возвышение, и на этом же месте пригвоздили Нимхе к стене чёрным железным прутом. Будто муху – булавкой.

В глазах рябило. Мал не думал, что такое возможно: чародеям Драга Ложи было запрещено убивать друг друга – а любой человек бы умер, если бы его пронзили насквозь. Но Нимхе не умирала. Она продолжала хохотать, и из её рта текла чёрная вспененная жижа.

У Мала заложило уши от её смеха, и грохота, и треска огня. Он подполз к камню, к которому был прикован, – всё что угодно, лишь бы не обратили внимания. А всего в нескольких шагах от него, привстав на цыпочки, изогнулся дугой Велко. Высокий, стройный и хищный, обычно улыбавшийся острой улыбочкой и творивший такое колдовство, что аж тошнота подкатывала, – Мал до сих пор помнил, как он наворожил тень, которая выжрала плод в чреве крестьянки, и взамен та родила чудовище. А сейчас Велко – гордого и насмешливого – откинуло назад и изломало.

Светлые пряди прилипли к вискам. Мышцы были напряжены и натянуты как струна. В воспалённых глазах стояли слёзы. Наверное, сумел подумать Мал, Велко сейчас было до одури больно, но он не мог даже кричать. Раз не велела чародейка, в которой Мал признал госпожу Кажимеру; и значит, всё естество Велко – мысли, чувства, ощущения – сейчас подчинялось ей.

Мал вжался в камень. Он благодарил всех Тайных Людей за то, что госпожа Кажимера на него не смотрела. Она стояла рядом с Велко – царственно-спокойная, красивая женщина, одетая в платье золотых оттенков, – точно пришла не на расправу, а на приём к господарю. Её белокурые волосы струились по спине – у плеч заплетались в косы, а ниже талии снова расплетались, – и в свете пламени Мал видел в них огненную рыжину.

Одна из теней на стене потянулась к ней, стрельнула искрами, и госпожа Кажимера отогнала её ладонью. Она согнула пальцы – рука напомнила когтистую совиную лапу – и рванула к себе воздух. Из темноты вывалилась Олейя, проехалась коленями по неровному полу зала-пещеры.

Олейя рухнула у её ног. Откинула с лица длинные морковно-рыжие пряди. Зло посмотрела исподлобья – несмотря на возраст и жестокий нрав, Олейя выглядела совсем как девчонка: черты – от природы мягкие, лицо – овальное, с веснушками на скулах.

– Ты, – она ощерила короткие зубы, – отпусти его, иофатская мразь.

И махнула рукой, подзывая тени.

Олейя колдовала, цепляя воздух пальцами, – для этого она носила на пальцах серебряные украшения-когти. Тени потянулись к госпоже Кажимере – трепыхающиеся, как лоскутки ткани на ветру, – но резко отпрянули, рассыпаясь на золотые искры.

Велко попытался дёрнуться, но даже эта крохотная попытка дорого ему обошлась. Лицо его побагровело. Пот покатился со лба, а из горла вырвался сдавленный вой.

Госпожа Кажимера мягко улыбнулась Олейе. Слегка дёрнула бровью.

– С-сука! – Руки Олейи задрожали. – Будь ты проклята, шлюха!..

Мал ещё сильнее вжался в камень.

Руки Олейи перестали ей подчиняться. Она рухнула на них животом, пытаясь удержать, но не вышло; вскочила на ноги, и украшения-когти потянулись к её шее. Олейя закричала – и стиснула горло своими же пальцами.

Мал хотел закрыть глаза, но от ужаса не сумел сделать даже этого. Олейя душила себя до тех пор, пока не посинела и не упала. Она хрипела, била ногами и путалась в собственных волосах, а Мал всё не мог отвести от неё взгляда.

Госпожа Кажимера отошла на несколько шагов, брезгливо скривилась. Велко, всё так же изогнутый дугой – как только позвоночник не треснул? – замычал.

– Ух ты. – Густой голос, издевательский тон. Мал не видел этого человека, но голос был такой силы, что он слышал его, даже несмотря на шум. – Вывели тебя, да, Крунхильд? – Недобро засмеялся. – Сейчас девку задушила, а дальше, как мы, дикари, – кишки наружу?

Госпожа Кажимера слегка закатила глаза. Шагнула к Велко.

– Хотя бы сделай вид, что помогаешь.

– А что тебе помогать? – Из темноты выросла фигура. К затихающей Олейе подошёл мужчина – чернобородый, высоченный, самого что ни на есть душегубского вида. Точно не чародей, а разбойник из чащи. – Или им нужна помощь?

Он указал на другой конец залы, и Мал испугано проследил за его жестом.

Рядом с Нимхе шевелилось чудовище страннее, чем всё то, что Мал видел при Дворе Теней. Оно было цвета светлой человеческой кожи и извращённо напоминало пауков Нимхе – только было крупнее и переступало не паучьими лапками, а шестнадцатью исполинскими человеческими конечностями. Голов у чудовища было много, спереди и сзади, и каждое лицо – размером в три человеческих.

Головы были плотно насажены на тело – без шей – и напоминали артистов, выглядывающих из ужасающего актёрского вагончика. Они крутились, как часовой механизм, – раскрашенные лица, в белилах и румянах, будто у шутов на ярмарке. Улыбались длинными ртами, обнажая ряды острых зубов. Какая-то из голов была в пурпурном колпаке, какая-то – в парике… Мал не мог рассмотреть их все – женские, мужские и бесполые. Чудовище перекатывалось и ловко заковывало Нимхе в двенадцать цепей из чёрного железа.

Чудовищу помогали железные големы, и те двигались и вели себя настолько иначе, что Мал понял: многоликое существо – нечто большее, чем просто порождение чьих-то чар. Он решил, что это – сам пан Авро, по слухам способный превратиться в кого угодно. А юноша неподалёку от него – тот, что заклинал големов и раздувал в зале-пещере пламя, – господин Грацек. Мал знал, что Грацек только недавно занял в Драга Ложе место своего отца – но сейчас ему не было дела ни до него, ни до его отца, ни до кого-либо ещё.

Его трясло от страха. Кольцо из чёрного железа плотно обхватывало запястье – тёрло и сдавливало кожу, но Мал почти этого не чувствовал.

Чем больше цепей надевали на Нимхе, тем слабее становились тени, пляшущие на стенах, – ещё чуть-чуть, и иссякнут совсем. Всё происходило так быстро, что Мал не успевал осмысливать.

Олейя застыла – как и была, с серебряными напальчниками, вдавленными в шею. Кажимера шевельнула рукой – зазвенели тонкие подвески на её браслете, – и Велко выгнулся ещё сильнее. Теперь он опирался об пол лишь кончиками пальцев. Лицо его стало сначала вишнёвым, потом – синюшным; жилы на лбу вздулись, глаза выкатились и покрылись тонкой паутинкой лопнувших сосудов. Дыхание его прервалось, и Велко стал задыхаться.

Малу казалось, что это длилось вечность, хотя на деле прошло всего несколько мгновений. Наконец госпожа Кажимера позволила Велко вдохнуть – но только для того, чтобы он сумел закричать.

Велко кричал на одной ноте – протяжно, ледяным мучительным криком. Чтобы не слышать его, Мал лязгнул цепью и прижал ладони к ушам. Уткнулся лбом в колени.

– О, – обронил чернобородый мужчина – наверное, Йовар, – представление для Нимхе?

Крик оборвался так резко, будто что-то лопнуло. И когда Мал снова решился поднять взгляд, Велко уже лежал на полу бездыханной грудой.

– Не для неё. – Госпожа Кажимера осмотрелась. – Для её учеников.

Драга Ложа застала Нимхе врасплох в её же владениях – внезапно, как с неба грянули; они занялись всеми, кто был в зале, но Мал сомневался, что хотя бы другие сумеют спастись.

– Как ты и хотела, да, Крунхильд? – Йовар кивнул в сторону Нимхе. – Легко вышло. Даже скучно.

Госпожа Кажимера смерила его взглядом.

– А ты хотел, чтобы это напоминало битву?

Йовар осклабился.

– Нет, я люблю устраивать ночные бойни, как знатные иофатские госпожи. – Она хотела ему возразить, но Йовар перебил: – Слова о том, что это правосудие, можешь засунуть себе в…

– Перестань, – сказала госпожа Кажимера холодно. Перешагнула через тело Олейи. – Не желаешь помогать…

– Не желаю.

– …так хотя бы не мешай. А если ты соскучился и хочешь со мной побеседовать, дождись конца.

Йовар опешил – а когда пришёл в себя, начал браниться. Но госпожа Кажимера его не слушала. Она скользнула по Малу таким взглядом, точно он был пустым местом, и прошла к середине залы. Вновь зазвенела браслетом.

Мозг Мала вспыхнул золотым светом, но не было ни боли, ни страха – ничего, только звон, похожий на колокольный. Перед глазами всё замерцало и поплыло. Мал выпрямился, потянулся за звуком – ему хотелось идти за ним хоть на край света. Потом внутрь его разума скользнуло что-то, напомнившее крюк из солнечной проволоки, – и Мал напоролся на это крюк, как глупая рыба.

Он пришёл в себя от ослепительной боли в запястье. Перед глазами всё ещё стояла золотая пелена – Мал слепо дёргался на полу, понимая, что едва не вывернул себе руку в цепи, пытаясь приблизиться к звуку. Он решил, что это госпожа Кажимера приманивала остальных учеников. Колокольный звон утих, но теперь в ушах бухало – бам, бам, бам, точно барабаны в подземных недрах или сердце, шумно выбрасывающее кровь.

Над Малом что-то тошнотворно зачавкало. И когда плотная золотая пелена превратилась в искрящуюся дымку и рассеялась, Мал увидел над собой пана Авро – он переступал через него, направляясь к госпоже Кажимере. Его руки несли безвольное тело Ивоны, и одно из его лиц впивалось зубами в покров из чар. Ивона, хоть и поймалась на удочку Кажимеры, очевидно, очнулась и попыталась защититься. Она успела окружить себя плотоядными тенями – они ещё колыхались вокруг неё и слабо выстреливали змейками или звериными мордами, но там, где колдовские зубы пана Авро прорвали теневой слой, зияла рана.

За чавканием потянулись и другие звуки. Шум в ушах ослабел, и Мал различил голоса.

– …Не делай вид, что удивляешься, Нимхе, – сказала госпожа Кажимера.

Она стояла над телом Гарна. Тот лежал, сжимая в руках кол из чёрного железа. Кол торчал из его груди – выглядело так, будто Гарн сам себя и убил; на его пальцах Мал разглядел сажевые следы-ожоги.

– Мы предупреждали тебя, что твоё колдовство не окажется безнаказанным, – продолжала госпожа Кажимера. – А ты даже не соизволила явиться в Тержвице.

Драга Ложа собиралась в середине зала. Пан Авро сбросил труп Ивоны и затих – только его головы продолжали разевать рты. Грацек отозвал големов от Нимхе, растянутой на стене двенадцатью цепями. И лишь Йовар отошёл к выходу и теперь скучающе ходил между пылающих огней.

Нимхе подняла голову. Она тряхнула кудрями и полуулыбнулась, полуоскалилась. Мал даже отсюда видел, что её губы и зубы были измазаны в подобии пенистой чёрной крови.

– Как выс-сокопарно. – Её холодный шёпот разнёсся по всей зале. – Это вс-сё твоя иофатс-ская дотошнос-сть, Крунхильд?

Она сплюнула.

– Кто с-следующий?

Задёргалась в цепях, как паучиха в огромной паутине.

– Кто из-з них с-следующий, Крунхильд? – Лязг, лязг, лязг цепей. Одежды Нимхе на животе тоже пропитались чёрным. – Кого ты уберёшь пос-сле меня?

Она склонила голову и предположила свистяще, ласково:

– Может, юного Грацека? – Змеино повела шеей. – Удобно, пока он не оперилс-ся и не с-стал как отец. Ты бы не с-сумела ус-строить то, что ус-строила с-сегодня, ес-сли бы у Горного двора был прежний хоз-зяин.

Грацек вздрогнул.

– Следи за языком! – рассердился он. – И не смей так…

Нимхе захохотала. А когда силы её покинули, закашлялась, и в этом кашле Малу слышалось порыкивание от боли.

– Не слушай её, – бросила госпожа Кажимера. – С ней разговор окончен.

Она обвела взглядом зал. Задержалась на телах Велко, Олейи, Ивоны и Гарна. Посмотрела на Мала – её жёлтые глаза были хищными и мерцающими; у Мала перехватило дыхание.

– Здесь только четыре взрослых ученика, – отметила госпожа Кажимера. – Где пятая?

Оставалась только Чедомила. Сердце Мала забилось ещё быстрее, хотя казалось бы – и так вот-вот прорвёт грудную клетку. Раз Чедомила не пришла сюда, значит, оказалась сильнее, чем манящее колдовство госпожи Кажимеры.

– А мальчишка… – Грацек будто только заметил Мала.

– Его даже не жжёт железо. – Госпожа Кажимера развернулась на пятках. – Где твоя последняя ученица, Нимхе? Все ходы запаяны, так что ей всё равно никуда не деться из твоего термитника.

Неужели она ждала, что Нимхе ей ответит?.. Мал не успел об этом подумать – Грацек зашагал к нему.

– Н-нет. – Он приподнял ладони в защищающемся жесте. Цепь жалобно звякнула. – Не надо.

Над ним нависло лицо Грацека. Он показался Малу моложе нескольких учеников Нимхе – даже несмотря на неровный свет и то, как грозно он хмурил ястребиные брови.

– Руку, – велел Грацек, и Мал подчинился, протянул ему дрожащую свободную кисть. – Да не эту.

Позже он понял: Грацек не хотел убивать учеников Нимхе, поэтому и приказал своим големам просто заковывать всех в железо. Всех, кто не сопротивлялся, – а не сопротивлялся только Мал.

Грацек осмотрел, как железо касалось его кожи.

– Действительно, – произнёс он, всё так же хмурясь. – Не жжёт.

Нимхе шевельнулась в цепях, будто всё это время лишь размышляла и копила силы. Она прочистила горло. Откашляла ещё чёрной крови.

– А ес-сли это будет не Грацек, – предположила она шёпотом ещё более сиплым, чем раньше. – Ес-сли это будет не он…

Её слова отдавались эхом и вползали прямо в уши.

– Ес-сли это будешь ты, Йовар? – Нимхе ощерилась. – Думаешь, я ценю твоё без-здейс-ствие? – Её впалая грудь закачалась от хохота и рыданий. – Или думаешь, они тебе его не припомнят?..

Она задёргалась опять – насколько позволял исполинский прут.

– Да, – хохотала она, – да… Ты будешь с-следующим. Ты, а не кто-то другой… И ты меня однажды вс-спомнишь.

Нимхе безвольно обвисла на своей железной паутине.

– Какого хре… – Где-то у входа рассвирепел Йовар. – Да как же вы задрали!.. – разбушевался. – Вы и ваша сраная ложа!..

Но Мал уже не слушал. После того как Грацек оставил его в покое – живого! – он думал лишь о том, сумеет ли Чедомила бежать. Да, Драга Ложа наверняка оставила своих соглядатаев у выходов из подземелий, но неужели Чедомила не смогла бы что-нибудь предпринять?..

Пусть хотя бы она спасётся. Пусть хотя бы… Только Мала тревожило, что госпожа Кажимера сказала: «Все ходы запаяны». Что, если Драга Ложа не просто оставила соглядатаев, а наполнила ходы своими чарами, как ядовитым дымом?.. Тогда Чедомила постаралась бы устроить западню тем, кто наведался в её двор.

И так и вышло.

Раздался грохот. Мал обернулся, и ровно в это мгновение двери распахнулись, едва не слетая с петель. В зал ворвалось чудовище – огромный подземный червь, свитый из теней. Сверху на нём сидела Чедомила – яростная и прекрасная, Мал чуть не задохнулся, глядя на неё. Он никогда не встречал девушки более впечатляющей, чем она, – юная, жестокая и такая сильная, что в ней не чаяла души сама Нимхе.

Червь вполз в зал, сбивая Йовара с ног. Метнулся к следующему чародею Драга Ложи – Грацеку, – разинув круглый рот и обнажив саблевидные зубы, в несколько рядов утыкающие всю пасть. Глаза червя горели алым. Из нутра доносился писк.

Грацек стоял недалеко от Мала, и когда червь навис над ним, Мал сумел рассмотреть мельчайшие сочленения теней на его брюхе. Он понял: Грацек не успеет подозвать своих големов, и тут-то для него всё закончится.

ГР-РАХ! Одна из стен провалилась, и из дыры в зал хлынул поток грунтовой воды – такой силы, что окатил и червя, и Чедомилу. Сквозь стены пробились мощные толстые корни, прошивая зал насквозь. Они опутали чудовище и откинули его назад, прочь от Грацека. Чедомила соскользнула со спины червя и рухнула на пол.

– Сука! – Йовар, поднявшийся после удара, казался Малу страшнее, чем тенистый червь.

Помятый и багровый от гнева, он подошёл к Чедомиле и ухватил её за каштановую косу. Накрутил косу на кулак, вздёрнул – как обычный грубый деревенский мужик. Вода хлюпала под его ногами. Червь бился, запутавшись в корнях.

Чедомила выгнулась, хлестнула воздух ребром ладони. Из невидимого пореза выросла тень – она взвилась к Йовару и ошпарила ему лицо.

– Ах ты!.. – Йовар с силой приложил Чедомилу лбом об пол. Вонзил рядом серп, перекинулся через него.

Он отбросил её тяжёлой медвежьей лапой – ещё ближе к Малу. Обрушился сверху.

Удар когтистой лапой. Лязг челюстей. Утробный рык. Мал смотрел на повёрнутое к нему лицо Чедомилы – с уже осоловевшими глазами, похожими на серые стёкла; на её щёки падали брызги крови. Голова толчками скользила по полу, и весь мир Мала сузился до этих толчков, и этих глаз, и тёмных брызг.

Это стало последней каплей. Мала вывернуло почти под ноги Грацеку, и он наконец-то потерял сознание.

Глава XIII. Тени на карнавале

В то утро Ольжана на одну половину состояла из солёного морского воздуха, а на другую – из фруктов и сладостей, купленных у лавочников. Она чувствовала себя такой беззаботной и юной, какой не чувствовала уже давно. И даже не беспокоилась, что выглядела неуклюжей деревенщиной, – настолько её всё восхищало.

Мореника и Якша привели её в порт. Ольжана нагулялась вдоль торговых рядов и насмотрелась на корабли, хлопающие спущенными парусами. Солнце бликовало на морской глади. Кричали чайки, кружащие над большой водой. Мореника ходила с Ольжаной под руку, как давняя приятельница, и болтала без умолку – а Якша всё больше молчал и бросал скучающие взгляды. Но даже это не портило настроения Ольжаны – Якша был сам виноват, если всюду плёлся за Мореникой и скучал в Ольжанином обществе; в конце концов, она не обязывалась его развлекать.

Внутри сладко трепетало от пёстрой красоты. Волны с шипением разбивались о деревянную пристань, а корабли манили в путешествия – для полного счастья Ольжане не хватало только Лале. Она обнаружила, что отвыкла быть без него, и охотно поговорила бы с ним и про рынок, и про море, и про дальние страны. Хотя признавала: Лале нужно отдохнуть от неё. Да и в целом – отдохнуть, а не шататься по солнцу.

Устав, они втроём устроились на пристани. Мореника юрко забралась на перевёрнутую бочку и теперь сидела, сбросив обувь и поглаживая натёртую ступню: на щиколотке – бренчащий браслет. Так же поступил Якша – сел, скрестив ноги, – а Ольжана постеснялась залезать на бочку. Она понимала, что у неё не получится сделать это так ловко, – к тому же вдруг сломает?.. Поэтому просто прислонилась к бочке спиной и опёрлась на неё руками.

Ольжана смотрела на горизонт и наслаждалась тем, как ветер шевелил её кудри, – казалось, что вокруг только солнце, и соль, и благодать. Ей хотелось сохранить это ощущение – положить его, как драгоценность, в шкатулку – и вспоминать об этом дне, когда снова пустится в бега. Она любовалась округой и вежливо поддакивала Моренике. Из её рассказов Ольжана узнала, что сама Мореника превращается в ящерицу, карнавал сегодняшним вечером будет чудо, а первую красавицу города зовут панна Симонетта и она – юная золотоволосая чародейка из савайарского рода… Мореника щебетала про эти роды, и про подготовку к празднику, и про тачератских купцов – Ольжане нравилось её слушать, но ответить было почти нечего. К счастью, для поддержания беседы Моренике хватало её кивков, вопросов и горящих глаз.

И рассказывая обо всём на свете, Мореника ни разу не упомянула, какие отношения связывали её с Лале, а Ольжана и не спрашивала. Она решила, что ей ни к чему такие подробности, – только душу травить. Будь она башильером, то не преминула бы влюбиться в Моренику и, постоянно сравнивая, тяготилась бы путешествием с такой, как она сама. Ольжана ведь то навязчивая и опекающая, как квохающая тётушка из деревни, то – по-детски восторженная и несведущая во многих вещах… Конечно, ей хотелось быть другой. Но она гнала эти мысли: нет, сегодня её не расстроит и это.

Они вернулись к Мастерской после полудня: Мореника сказала, что нужно немного отдохнуть, а после – уже собираться на карнавал. У Ольжаны зудели ноги, и ей хотелось только умыться и рухнуть на свою роскошную кровать с периной – но у Мастерской она увидела Лале. По-прежнему в сутане – («Длани, и не жарко ему вечно в чёрном?..) – он сидел на скамье и смотрел на прыгающих по площади голубей. В груди защекотало, губы сами расплылись в улыбке, и первым желанием Ольжаны было подбежать к нему и рассказать о сегодняшнем утре – но она жёстко себя одёрнула. Спросила себя, совсем ли она дурная и с чего решила, что Лале любопытна такая болтовня?..

Заметив их, Лале поднялся и подбрёл к башне. Сейчас он ходил без трости – отдохнул, наверное.

– Сидишь грустишь? – спросила Мореника со смехом. – Или прячешься от пана Авро – он и тебя замучил калифовой войной?

Лале улыбнулся.

– Нет. – Привычным движением погладил переносицу. Кусок колдовской кожи, который наложила Мореника, потемнел и начал отторгаться. – Жду вас. Не против, если я украду госпожу Ольжану?

Мореника махнула рукой с нефритовым браслетом.

– Ольжана, крадись. – Лукаво сощурилась. – У вас секретики?

– Какое там. – Лале вздохнул. – Хочу показать госпоже Ольжане площадь Скульптур, пока вы не увлекли её на карнавал, панна. Вы ведь не ходили туда?.. Славно. Госпожа Ольжана спрашивала у меня о ней, а ещё на той площади есть чудная базилика Перста Иезиля, и я думал…

– Не продолжай. – Мореника усмехнулась. Глянула на Ольжану: – Если будешь позволять ему рассказывать про все базилики на пути, пропустишь и этот карнавал, и следующий, и ещё через год.

Ольжана не помнила, чтобы спрашивала Лале про площадь или базилику, но кивнула. Притворилась, что совсем не устала, и дождалась, пока Мореника и Якша – такой же кислолицый, как и раньше, – не скрылись в Мастерской.

Она повернулась к Лале.

– Вы тоже соскучились? – пошутила и тут же мысленно хлопнула себя по лбу. Знала ведь, что Лале такое не оценит.

Но казалось, он едва её услышал.

– Что? – Он смотрел на двери, закрывшиеся за чародеями.

Вопрос Ольжаны будто вырвал его из собственных мыслей – Лале повернулся, и она быстро сказала:

– Ничего. А что за пло…

– Идёмте. – Лале сделал приглашающий жест – прочь от Мастерской.

Взгляд у него стал задумчивым и тревожным. Ольжана удивилась: похоже, не в площади дело и у них и правда были общие тайны.

– Пожалуйста, скорее. – Он протянул к ней руку, точно подгонял или направлял. Может, даже хотел коснуться её локтя для убедительности, но не коснулся.

Ольжана некстати вспомнила, что Лале уже дотрагивался до неё. Время от времени помогал ей забраться в кибитку – из вежливости. Касался её при встрече с братьями-башильерами – чтобы обратить её внимание и чтобы провести брата Амори. А в последний раз – совсем недавно, после нападения чудовища: тогда он предложил Ольжане опереться на него.

В горле запершило. Как же это жалко, осознала Ольжана, – благоговейно вспоминать, сколько её, взрослую молодую женщину, чародейку двух дворов, мимоходом держал за руку монах. Чай, не шестнадцать лет, чтобы цепляться за такие случайности и видеть в них нечто большее.

– Да, конечно. – Она сдержанно кивнула. Ни слова больше не сказала, пока Лале не отвёл её в переулки за Мастерской – очевидно, говорить на крыльце ему было неудобно.

Переулки оказались такими узкими, что Лале не мог идти с Ольжаной рядом. Ему пришлось пропустить её вперёд, а ей – слушать его из-за спины.

– Я никогда не видел, как вы превращаетесь, – начал Лале серьёзно и тихо, а Ольжана думала лишь о том, что, когда она замедляла шаг, его дыхание щекотало ей шею. – Поэтому спрошу вас сам.

Она оторвала взгляд от мощёной дороги и рассеянно посмотрела на балкончики двух домов, стоявших напротив друг друга. Увитые цветами, балкончики едва не соприкасались ажурными ограждениями.

– Вы всегда обращаетесь с первой попытки?

– В каком смысле? – Ольжана резко обернулась. Момент сразу потерял всё очарование. – За кого вы меня принимаете? Может, я и не самая сильная колдунья…

– Простите, – пробормотал Лале. – Я не хотел вас обидеть.

Ольжане стало невыносимо смотреть ему в глаза – слишком близко и слишком смущающе. Поэтому она вновь уставилась на балкончики.

– …но это не значит, – продолжила, скрестив руки на груди, – что я перекидываюсь с попеременным успехом.

– Ольжана…

Снова – без «госпожи». Редкость в их беседах. Сердце у Ольжаны сладко и тоскливо ёкнуло – захотелось, чтобы Лале ещё раз назвал её по имени так торопливо, растерянно и с отголоском странной заботы.

– Не обижайтесь, – попросил он, – но мне нужно понять. Как высоко вы можете взлететь в птичьем теле? И как быстро?

Да что ж такое!..

– Зачем вы это спрашиваете? – буркнула Ольжана. – Я вам говорила, что мои крылья не самые резвые.

Вместо ответа Лале только мотнул головой – потом, мол.

Они вывернули на людную площадь. Солнце, гомон, брызги фонтанов – и мраморные скульптуры повсюду, где только останавливался взгляд. Ольжана восхищённо вздохнула.

– Говорят, в Тачерате тысячи скульптур, и в каждой – щепоть колдовства пана Авро. – Лале сощурился. Добавил шёпотом: – Не то чтобы это было нам на руку.

– То есть? – Ольжана рассматривала мраморного юношу на колеснице, возле которого торговки продавали цветы. – Они нас слышат?

– Кто знает? – Лале коротко пожал плечами. – Но я не возьмусь утверждать, что это не так.

Ольжана обернулась через плечо.

– Зачем же вы сюда меня привели? – «Если, – добавила мысленно, – желаете говорить без посторонних ушей».

– Ну как вам сказать. – Он махнул в сторону базилики на противоположной стороне площади, предлагая идти дальше. – Во-первых, это место первым пришло мне на ум. О нём вы точно могли бы спрашивать, и сама панна Мореника считает его стоящим внимания. А во-вторых… – Понизил голос, приблизился к уху Ольжаны. – Соглядатаев на этой площади хотя бы видно сразу – вот они, на постаментах. Может, у пана Авро много других доносчиков разных размеров и форм… в самых разных местах.

Ольжана остановилась.

– Я вас не понимаю.

– Сейчас поймёте, – заверил Лале. – Простите, что говорю так… Подождите совсем немного.

Перед базиликой стоял круглый фонтан – Лале предложил Ольжане сесть на бортик, устроился рядом. Вода била вверх шипящими струями и скатывалась в бассейн – она выливалась из мраморных чаш, расположенных друг под другом. Ольжана обвела взглядом площадь и поняла, что только этот фонтан не был украшен скульптурами.

– А теперь слушайте. – Лале пододвинулся к ней, беспокойно сплёл пальцы. Чтобы его не заглушало журчание воды, ему пришлось приблизиться к самому уху Ольжаны. – Я восхищаюсь паном Авро и бесконечно его уважаю. Но я не позволяю себе забывать, что он – чародей Драга Ложи и птица не моего полёта.

Лале говорил быстро и тревожно – ни тени заигрывания, – но у Ольжаны щекотало в животе от его голоса и горячего дыхания над её ухом. Она мысленно велела себе прийти в себя: слишком важно было понимать смысл его слов.

– А ещё у меня… – Лале замялся. – Есть некоторые обязательства перед вами. То, что я сейчас скажу, – лишь мои домыслы. Но я считаю, что должен посвятить вас в них.

– Пожалуйста, ближе к делу. – Взгляд Ольжаны прыгал по площади.

Небо было голубым, с молочными вихрами облаков. Скульптуры на постаментах – бегущие влюблённые, или насмешливые существа с козьими ножками, или грозные мужчины и трепетные девы, возвышавшиеся над другими фонтанами, – казались пойманными в движении. Точно они окаменели, пока занимались своими привычными делами – обнимались, корчили рожи или смотрелись в водную гладь… Поэтому они выглядели живыми, как и люди вокруг. И куда живее, чем сама Ольжана, цепенеющая от чужого шёпота.

– Ладно, – сказал Лале. – Мне кажется, пан Авро неспроста убеждал вас остаться до карнавала.

Ольжана глянула на него с сомнением.

– Уверен, он не желает вам зла, – добавил Лале поспешно. – Но он мастер выворачивать любое событие себе на пользу. Я думаю, он хочет сам посмотреть на чудовище. И другим его показать – вы же слышали про беды с чародейскими родами.

– Погодите, – сказала Ольжана сипло. – Как это – показать? Зачем?

– Припугнуть своих недругов. – Лале хмуро посмотрел на базилику. – Слушайте, я и вполовину не так умён, как пан Авро, и могу ошибаться. Но он слишком зазывал вас остаться на карнавал. Посудите сами… Пан Авро теряет вес в глазах знатных чародеев. А тут – неведомое существо, врывающееся в город, как смерч; чародеи расслаблены из-за праздника, и чудовище застаёт их врасплох. А вот пан Авро наготове. Нет, он не поймает и не убьёт чудовище в одиночку, но заставит его убраться из Тачераты. Покажет себя и напомнит, чем чревато идти против его, пана Авро, воли.

Ольжана похолодела.

Лале задумчиво почесал колдовскую кожу на носу.

– А если чудовище не заявится в Тачерату этой ночью, пан Авро оставит вас ещё на один день. Заговорит вам зубы, убедит погостить ещё…

– Я не понимаю. – Ольжана замотала головой. – Нужно быть дураком, чтобы заманивать чудище в свой город.

– Нужно быть уверенным в своих силах. – Лале развёл руками. – Тачерата – крепость пана Авро, и он знает тут каждый камень.

– А в каждом камне – тоже его колдовство? – Ольжана отодвинулась от Лале, положила ладонь себе на грудь. Ей стало тяжело дышать. – Это так опасно и глупо.

– Видимо, пан Авро решил, что игра стоит свеч. – Лале посмотрел вдаль. – Не беспокойтесь ни за Тачерату, ни за тачератцев – пан Авро сумеет их защитить. Беспокойтесь о себе.

Ольжана обняла себя руками, согнулась. Брызги воды летели ей на левую – повёрнутую к фонтану – сторону тела: одежду, волосы, щёку.

– Я думала, пан Авро добр ко мне, – проговорила медленно. – И не желает мне зла.

– Он однозначно не желает вам зла, – произнёс Лале уверенно. – И он наверняка собирается защищать вас, но…

Ольжана стрельнула взглядом.

– Использовать как приманку – это «собирается защищать»?

– Боюсь, всё сложнее, чем вам кажется. – Лале посмотрел ей в глаза. – Пан Авро хочет использовать вас в своих целях, но это не значит, что вы ему не нравитесь или он не беспокоится за вашу сохранность. Но сдаётся мне, вы сами беспокоитесь о вашей сохранности больше, чем кто-либо.

– Это точно. – Ольжана вытерла рукавом щёку, мокрую от воды из фонтана, как от слёз.

– Я не знаю, – продолжал Лале, – как пан Авро будет защищать вас. У него точно есть мысли на этот счёт, но, когда чудовище ворвётся на карнавал, вы станете его главной целью. И я не думаю, что у пана Авро будет много времени отвести удар.

Ольжана спрятала лицо в ладонях.

– Поэтому я решил предупредить вас. Было бы нестрашно остаться у пана Авро на несколько дней, если бы чудовище не наступало нам на пятки… Но оно уже настигло нас недавно, и…

Шорох воды в фонтане. Скрип тележных колёс. Шум людских разговоров. Ольжана сидела, скорчившись, и слушала Лале через слово.

– …вот я и спрашивал вас об оборотничьем теле… Почувствуете неладное – сможете упорхнуть, не дожидаясь ничьей помощи… А дальше пан Авро разберётся. Опять же, я не могу в нём сомневаться, но хочется подстелить соломку. Пан Авро не видел ваше чудовище и может его недооценить…

Внутренности скрутил липкий страх. Ольжана заставила себя глубоко дышать – вдох, выдох, вдох, – чтобы не спятить и не разрыдаться.

– А если пожелаете, – сказал Лале ещё тише, – мы уедем отсюда ещё до карнавала.

– Рассорившись с паном Авро? – спросила Ольжана глухо. – Так и скажем: «Спасибо за гостеприимство, но мы раскрыли ваши намерения, так что счастливо оставаться».

Она наконец-то выпрямилась и чмокнула себя в одну из ладоней, посылая воображаемому пану Авро воздушный поцелуй.

Чёрные глаза Лале казались совсем печальными.

– Да, не хотелось бы. Но если решите… Я вас увезу.

Ольжана ущипнула себя за щёки. Набрала в пригоршню холодной воды из фонтана и омыла себе лицо.

– Так. – Она прочистила горло. – Дайте мне пару мгновений. Сейчас начну соображать.

Лале кивнул.

Ольжана запрокинула голову и принялась смотреть на небо. Отдышавшись, повернулась к Лале.

– Ладно, – начала она мрачно. – Предположим, что вы правы. Давайте рассуждать. Мы потеряли в Тачерате уже полтора дня – и даже если мы прямо сейчас соберёмся в дорогу, слишком велик риск, что Сущность догонит нас уже к вечеру.

Лале согласился.

– Значит, – Ольжана отодвинулась на край бортика – подальше от брызг, – будем считать, что встреча с чудовищем неизбежна.

Она невесело усмехнулась.

– Как в той хал-азарской сказке, которую вы мне рассказывали, помните? Про купца, встретившего Смерть на рынке. Он так испугался, что взял лошадь и помчался в соседний город – туда, где, как он верил, Смерть его не найдёт. А Смерть, конечно, нашла его и там и была удивлена, что утром встретила купца на рынке, хотя знала, что вечером у них состоится встреча совсем в другом городе…

– Я рассказывал вам это? – спросил Лале, хмурясь.

– Да. Перед тем, как начали историю про Аршад-Арибу.

– Что ж. – Он потёр шею. – Я был о себе лучшего мнения. Делиться такой притчей с человеком в вашем положении… Видимо, мне страшно хотелось хоть что-нибудь вам рассказать.

Ольжана усмехнулась.

– Это неважно. – Она подняла глаза к небу. – Не хочу быть как тот купец. Знаете ли, я и так помню, как губительны действия опрометчивых купцов. – Ольжана стала загибать пальцы. – Я могу встретить Сущность на большаке, в полях или таверне, где мы остановимся на ночлег. А могу – в Тачерате. Под каким-никаким, а надзором пана Авро… Да что это всё «я» да «я». Вы тоже со мной. Вы – и случайные посетители таверны. Всем безопаснее оказаться под покровительством пана Авро, чем без него.

Лале слушал её, не перебивая. Тоже отодвинулся на край бортика и теперь сидел, сгорбившись.

– Да и раз пан Авро хочет использовать меня, опасно срывать его намерения. – Ольжана скривилась. – Это может выйти боком. Нет, сегодня мне нужно остаться в Тачерате, но, если небеса смилостивятся и чудовище не явится на карнавал, уедем завтра же. Постараюсь вежливо отказаться от предложения пана Авро погостить ещё.

– Это разумно.

– А может, – предположила Ольжана, – вы ошиблись, и пан Авро вообще ничего не замышляет.

Лале рассеянно согласился – дескать, может, – но по его лицу было видно, что он в это не верит.

– Вы пойдёте на карнавал?

– Нет. – Он качнул головой. – Во-первых, я такое не люблю. Во-вторых, если всё обойдётся, мне хорошо бы выспаться к утру – уедем на рассвете и проведём в дороге весь день. А в-третьих… – Лале замялся. – Пан Авро намекнул, что мне лучше не приходить.

Сердце оборвалось. Ольжана поняла: у пана Авро действительно были большие виды на эту ночь.

– Он за вас боится?

– Не знаю. – Лале дёрнул плечом. – Скорее, даёт понять, чтобы я не мешался.

– Мне казалось, – протянула Ольжана, – он хорошо к вам относится.

– Он хорошо ко мне относится, но это не значит, что я могу всюду совать свой нос. – Лале задумчиво похлопал по мраморному бортику. – Намёк пана Авро был дружеским, но ослушаться я не решусь.

– Вам и не нужно. – Ольжана сплела пальцы и подумала, что сегодня снова расковыряет себе кожу вокруг ногтей. – Вы мне ничем не поможете, только сами подставитесь. И так спасибо, что предупредили.

Хотя Ольжана предпочла бы остаться в блаженном неведении. Но Лале прав: никого её жизнь и здоровье не заботит так сильно, как её саму.

Они помолчали. Ольжана тоскливо смотрела на солнечные блики, отражающиеся в других фонтанах, и на ту самую статую, запавшую ей в душу с первого взгляда: двое бегущих влюблённых. Они накрывались от ветра одним покрывалом, и неизвестный творец так искусно вытесал складки ткани, что та казалась тонкой и летящей.

Дети играли в сморщенный кожаный мяч. Цветочница ворковала, шумно расхваливая охапки пионов и ирисов, и её перебивали другие торговки.

– Будьте осторожны, – сказал Лале негромко. – Как только почувствуете что-то неладное, перекидывайтесь и летите вверх, чтобы чудовище вас не достало. И не переживайте о зеваках, в Тачерате оборотничеством никого не удивишь. Поэтому – слышите? – не тяните. Дайте себе время улететь.

Ольжана крепче стиснула пальцы.

Звучало просто. Услышать приближение чудовища – обернуться – взмыть вверх и позволить пану Авро разбираться с Сущностью. Только бы хватило силы в крыльях.

– Когда это закончится? – Ольжана сглотнула. В животе уплотнилась тревожная щекочущая тяжесть. – Я уже не выношу. Я хочу только покоя и безопасности, неужели это так много?

Она задумалась: что, если бы на её месте всё же оказалась панна Ляйда? Та не стала бы безропотно путешествовать с Лале и подчиняться обстоятельствам. Это Ольжана смиренно делала то, что ей говорили могущественные чародеи, – тетёха тетёхой, дура дурой… Но что она могла изменить прямо сейчас, чтобы не навлечь на себя бо́льшую беду?

Ольжана горестно осознала – ничего. Она не настолько отчаянная, чтобы пойти против Драга Ложи – сесть на первый попавшийся корабль из Тачераты или заявить пану Авро, что отказывается идти на карнавал.

– Ладно. – Она спрыгнула с бортика. – Буду надеяться на лучшее.

Развернувшись, Ольжана окинула Лале долгим взглядом. Она понимала, что не должна делать этого, – но сейчас её снедало предчувствие неизбежного, а день был издевательски-солнечный, и рядом, обнявшись, бежали две мраморные фигуры. Ненавидя себя, Ольжана протянула к Лале руку и легонько сжала его тёплую ладонь.

– Правда, – сказала она, печально усмехнувшись, – спасибо вам за этот разговор.

Лале снова кивнул.

– Пустяки. – Он сидел, всё так же сгорбившись, и Ольжана выпустила его руку.

Его глаза казались ей бездонными, чёрными и горящими – хотя она понимала, что на деле Лале смотрел обычно. Может, задумчиво и обеспокоенно, но точно не с теми чувствами, которые она хотела ему приписать.

– Думаю, нам пора, – сказала Ольжана, чувствуя себя обречённой. И улыбнулась. – А то панна Мореника станет нас искать.

* * *

Ольжана спрашивала себя: что было бы, останься купец в своём городе? Разминулся бы он со Смертью – или есть неминуемое, и чем больше стараешься убежать от него, тем оказываешься к нему ближе?..

Она смотрела на себя в зеркало – круглую и бледную. Мореника вплела в её волосы ленты, и Ольжана мысленно сравнила их цвет с лепестками волчьей отравы, которую до сих пор носила в кармане, хотя и догадывалась, что от них нет толку.

Причёска Ольжаны была причудливой и пышной – из заколотых кудрей, а вырез платья, на её вкус, – слишком глубоким. Он открывал не то что ключицы – линию напудренной груди. Стянутая корсажем, её грудь, может, и была красива, но сейчас Ольжане хотелось только закутаться и схорониться в незаметном месте. А наряд, который ей подобрала Мореника, кричал об обратном: фиалковые перья, и шелестящие пурпурные юбки, усыпанные золотыми звёздами, и обнажённые плечи… Нет, на девушку в таком наряде нужно было смотреть.

– Если ты смущаешься, я подберу тебе что-нибудь другое. – Мореника выглянула из-за её спины.

Ольжана смущалась, но отрицательно качнула головой.

– Нет, не стоит.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – Ладони Мореники легли на её щёки и повернули голову набок. Ольжана сидела на пуфе, поэтому Моренике не пришлось к ней тянуться – наоборот, она изящно наклонилась, и в её кудрях звякнули золотые украшения.

Ольжана смущалась и от этих тачератских прикосновений. Лале говорил, что местные, не то что северяне, охотнее хватали друг друга за руки, жестикулировали и обнимались, и Ольжана сполна в этом убедилась.

– Да так… – Ольжана облизнула губы. В конце концов, почему бы ей не признаться? – Переживаю, как бы в Тачерату не заявилось чудовище.

– О, дорогая. – Мореника погладила её по плечу. – Никто сегодня не заявится. Я уверена, пан Авро всё предусмотрел.

Ольжана нахмурилась. Неужели она не знала? Мог ли догадаться Лале – и не догадаться она?.. Но Мореника выглядела беспечной, весёлой и такой празднично-красивой, что резало глаза. Часть своих кудрей она заплела в косы и украсила красными лентами. Платье её было похоже на Ольжанино – с жёстким корсажем и гладкими пышными юбками, только алыми, как румянец. Вырез был ещё глубже, а юбки – короче, до середины голени. Тёмная кожа оттеняла пылающее золото: тяжёлые серьги, круглые браслеты…

Шею и запястья Ольжаны Мореника оплела целомудренным жемчугом. Наверное, подумала Ольжана, Мореника знала, что делала, и не будь она такой деревянной, то выглядела бы прелестно – но что с неё взять?

Её глаза в отражении встретились с глазами Мореники.

– Ты так добра ко мне, – заметила Ольжана. И добавила про себя: «Даже слишком».

Мореника усмехнулась.

– Глупости. – Подмигнула. – Ты наша гостья, и я обязана позаботиться о тебе. А теперь смотри.

С проворством фокусницы она вытащила из-за пазухи полумаску, положила её Ольжане на колени.

– Без масок к нам не ходят, – сказала строго. – У нас всё же не просто карнавал, а маскарад. И это – твоя. Я выбрала её на свой вкус, но если захочешь – поменяю на любую другую, какую пожелаешь.

Полумаска – белая, с россыпью жёлтых звёзд и пурпурной луной – чудно подходила к её наряду. Ольжана взвесила её в ладонях.

– Тяжёлая.

– Колдовская кожа всегда тяжела. – Мореника присела на край туалетного столика. – Чего удивляешься? Да, это колдовская кожа. – (Ольжана недоверчиво постучала по лбу – напоминало крашеную обожжённую глину.) – Она бывает разной. Чары для этих масок вызревают полгода. И ещё полгода мы лепим их для тачератцев. Мы заклинаем их так, чтобы в карнавальную ночь эти маски сумели носить и обыкновенные горожане. Так что сегодня необязательно быть чародеем Двора Лиц, чтобы почувствовать себя кем-то другим.

Мореника потянулась к Ольжане и заправила ей за ухо выскочивший локон.

– Пару часов назад мы достали маски из хранилища и принялись раздавать на площадях. Такая у нас традиция… Попробуй. Ты не из наших мастериц, поэтому чары на тебе, как и на остальных, продержатся только до утра.

Ольжана глянула на маску.

– Это не опасно?

– Совсем нет. – Мореника развеселилась. – А ты не из отчаянных, да?

– Нет. – Ольжана указала на маску. – У колдовства есть цена. Чем я должна буду заплатить?

– Ниче-ем, – выдохнула Мореника, качнув плечом. – Я же говорю: эти маски носят даже не колдуны. Это карнавальный подарок от пана Авро и нас, его учеников, всем тачератцам и гостям города. Событие удивительное, так что тебе, – снова подмигнула, – повезло приехать к нам именно сейчас.

Ага, согласилась Ольжана мысленно. Повезло как утопленнице. Хотя, может, пан Авро и без карнавала придумал бы, как использовать её и Сущность из Стоегоста.

Ольжана заметила, что на полумаске не было ни верёвок, ни лент – ничего, чем та могла бы крепиться к голове.

– Я смогу её снять?

– Конечно, сможешь. – Мореника слегка улыбнулась. – Не переживай.

– А кем я себя почувствую? – Выпрямилась. – Ну, ты сказала: «Любой человек сможет почувствовать себя кем-то другим»… Какие чары на этой маске?

– О небеса! – Мореника засмеялась, соскальзывая с туалетного столика. – Самые безобидные. Тебе точно не будет лишним. Надевай уже.

Ольжана глянула исподлобья. Поднесла полумаску к лицу.

Жёсткая колдовская кожа прилипла к её лбу и скулам, и даже когда Ольжана убрала руки, осталась на месте.

– Как ощущения? – Мореника вытащила из ниоткуда другую маску, свою: белое лицо, похожее на фарфоровое, расписанное алыми мазками и золотыми солнцами.

Ольжана пыталась разобраться, что чувствует. В животе появилась странная лёгкость, а собственное отражение показалось насмешливым и игривым. Захотелось пить вино, танцевать и целоваться – желательно с кем-то в сутане и с хромой ногой. Угроза нападения теперь маячила где-то далеко, и Ольжана нарочно принялась вспоминать, как черна волчья пасть и как жёлт пылающий глаз. Но рыжая девушка в полумаске, на которую Ольжана смотрела в зеркало, была загадочна, беззаботна и почти не боялась волков.

Она постаралась воскресить в памяти запахи крови и шерсти, но вместо этого вокруг неё усилился аромат духов и пудры. Ольжана потянулась к полумаске, но Мореника предупредила:

– Не снимай. Совсем без маски нельзя. Не нравится эта, я найду тебе другую – но все чары на масках, которые мы делаем для чужих, похожи друг на друга. Такие, знаешь… кокетливые.

Ольжана не знала, но вместо возражений только тяжело вздохнула.

– Обычная маска не полагается? Без чар?

– Не сегодня. – Мореника мягко, по-кошачьи, улыбнулась. – Тебе нужно отпустить тревоги и повеселиться хотя бы одну ночь. Без оглядки, понимаешь?

Ольжана предпочла бы ясный ум, не замутнённый колдовством. Но признавала: там, на карнавале, её страх наверняка раздуется до таких размеров, что его не удержат никакие хитрости.

Мореника наклонилась к ней.

– А это, – выдохнула ласково, – тебе для настроя. Нужного. Праздничного.

Её губы оказались напротив губ Ольжаны. Обычная Ольжана бы удивлённо отстранилась, но Ольжана в полумаске – осталась сидеть ровно. Будто заворожённая, она смотрела на лицо Мореники на расстоянии поцелуя.

Мореника слегка повела подбородком и чмокнула Ольжану в щёку.

– Не бойся, – сказала она, надевая свою маску.

Тут же её открытая шея, обнажённые руки и грудь вспыхнули и покрылись плотной вязью золотых узоров.

– Будут сверкать в темноте, – поделилась Мореника, как ребёнок хвалился самодельной игрушкой. – Чтобы не смогли понять, какой у меня цвет кожи. Маскарад же.

Теперь её лицо было закрыто наглухо. Голос немного изменился – стал выше и музыкальнее, точно у заводной куклы.

– Здорово, – сказала Ольжана.

– Это ещё что. – Мореника отмахнулась. – Пани Мариголь шепнула, что нарядится змеёй – в платье, сшитое из мерцающих пластин-чешуек. Она любит этот образ и использует его не впервые, но раз за разом умудряется нас удивлять.

– А кем нарядится пан Авро?

– Не знаю. – Мореника посмеялась и качнула лицом в маске – вправо-влево, будто таинственная марионетка. – Наверное, кем-то особенным. Ну что, ты готова?

Сквозь прорези для глаз Ольжане показалось, что звёзды на её юбке зашевелились, как живые.

– Да. – Она прочистила горло. – Готова.

Чего тянуть. Как говорят, перед смертью не надышишься.

– Чудесно. – Судя по голосу, Мореника улыбнулась. Ольжана похолодела от невозмутимости её карнавального лица: нет, однозначно, для неё было нечто жуткое во всех этих масочных делах. – Тогда идём.

– Идём. – Ольжана поднялась слишком резко, и перед глазами, не привыкшими смотреть через зачарованную маску, помутнело. Комнату заволокло тонкой пеленой волшбы – пурпурной и пьянящей, как сладкое вино.

Мореника взяла её за руку и увела в ночь.

* * *

Грохот барабанов. Звон литавр. В разреженном летнем воздухе – пылающее полотно из звёзд и колдовских огней.

По городу катилось пёстрое карнавальное шествие. Кони в попонах везли огромные телеги, усыпанные цветами – лепестки были везде и падали с неба, как снег. Людей было не меньше, чем цветов: они ехали в телегах и, приплясывая, шли по дороге. Акробаты цеплялись за исполинские звериные фигуры на колёсах, сложенные из перекладин. Музыканты трубили и били в бубны, артисты выдыхали пламя и жонглировали пылающими шарами.

Ольжана то шла пешком, то ехала в повозке учеников пана Авро. Рядом с Мореникой, утопая в цветах, которыми ученики пана Авро выстелили дно и выложили высоченную скульптуру-маску – как только она не падала?.. Вокруг скульптуры кружились колдовские огни, похожие на озорных светляков. А стоило подуть ветру, как цветочная гримаса на маске менялась на другую: радостную, гневливую, печальную…

В повозке Ольжана встретила пани Мариголь – в изящном чешуйчатом платье; познакомилась и с её мужем. Муж пани Мариголь – пан Сильво – был крепко сбитым мужчиной с добродушной улыбкой и пышными усами. Полумаска – хищно-кошачья, а башмаки, наоборот, смешные, с самыми длинными и гнутыми носами из всех, что Ольжана видела в Тачерате. Пан Сильво оказался лишь первым человеком из вереницы людей, с которыми знакомили Ольжану: другие чародеи Двора Лиц и друзья Мореники, холёные молодые тачератцы и их спутницы, похожие на ярких заморских птиц… Удивительно, что все узнавали друг друга, несмотря на маски, но Ольжана путалась и вскоре перестала запоминать их имена.

Мореника показывала ей знатные чародейские семейства – те ехали в огромных повозках, похожих на обтянутые тканями ладьи. В одной из них – оранжевой – Ольжана разглядела мужчину в чёрном камзоле, а рядом с ним – золотоволосую девушку. Мореника сказала, что это и есть панна Симонетта – первая красавица города – со своим отцом.

– От наших масок они гордо отказываются. – Мореника наклонилась к её уху. – Ну вот и посмотри на них. Если бы мы сотворили такое, пан Авро смыл бы это в ближайший канал.

На взгляд Ольжаны, полумаски панны Симонетты и её отца были искусны – коричневая у него и медовая у неё. Они блестели в свете огней и, наверное, были усыпаны драгоценными камнями и расшиты цветными нитями, но с такого расстояния Ольжана не могла хорошо их рассмотреть.

– Как-то не очень, – согласилась она.

– Не то слово. – Маска Мореники не выражала ничего, зато голос звучал раздражённо. – Бездари.

Ольжана спрятала улыбку.

– Скажи, – попросила она, – зачем нужны маски, если все и так понимают, кто есть кто?

Глаза Мореники игриво блеснули.

– Пока ещё понимают. Панна Симонетта, может, и хочет, чтобы её не потеряли из виду, но люди в разгорячённой суете под утро… О нет.

Отец панны Симонетты подошёл к носу своей ладьи-повозки и взмахнул рукой. С его пальцев слетел огненный всполох, и толпа восхищённо зарокотала. Всполох раздался во все стороны, пролёг в воздухе мазком золотой краски и превратился в исполинского грифона.

– Это их герб?

– Да. – Мореника не желала смотреть на грифона, поэтому спрыгнула с телеги и увлекла Ольжану за собой, в толпу. Но Ольжане, напротив, грифон был любопытен, поэтому она выворачивалась и едва не спотыкалась на ходу.

Грифон пронёсся над шествием, распростёр огненные крылья. С рыком взмыл вверх и перекувырнулся в воздухе, прежде чем растаял в небе мерцающими хлопьями. Одна такая хлопинка оказалась перед Ольжаной, и та поймала её свободной рукой – чары вспыхнули и рассыпались у неё на ладони тлеющей головой подожжённого одуванчика.

Всё вокруг казалось несуществующим, будто часть игры. Музыка, свет, пальцы Мореники на её пальцах, реющие ленты и праздничные полотна… Ольжана запоздало поняла, что шествие выползло на площадь Скульптур, и теперь здесь во всех фонтанах вместо воды било вино. Откуда-то взялись ещё люди – жаркие, громкоголосые, задевающие её плечами, – и кувшины и чаши, но Ольжана не выпила ни капли. Ей хотелось только воды, а из-за чар на маске она и без того чувствовала себя захмелевшей.

Моренике пришлось ворожбой укоротить свою маску, чтобы попить. И когда она допивала, к ней подскочил стройный темнокудрый юноша – он обнял Моренику под грудью, что-то шепнул ей на ухо, и Мореника засмеялась; юноша сдвинул свою маску и вжался Моренике в шею, а Мореника шутливо его оттолкнула и назвала ещё одно имя, которое Ольжана не запомнила.

Толпа втянула их в круговой пляс, но вскоре круг превратился в овал, змеящийся между телегами. Руки, руки, белая маска Мореники, которую Ольжана боялась потерять из виду, и гирлянды из цветов и флажков, накинутые кем-то сверху… Льющееся вино, звон колокольчиков и рык труб, слившиеся в объятиях фигуры. Во рту у Ольжаны пересохло, и ей теперь хотелось не только воды, но и поцелуев, хотя она до последнего старалась держать свои мысли в узде. Она напоминала себе о чудовище и искала в толпе пана Авро, но ночь была такой жаркой, такой дикой и праздничной, и всюду мелькали маски и тянулись ладони, и желание сделать то, что никогда бы не сделала с открытым лицом, становилось невыносимым.

Внизу живота сладко ныло. Ольжана знала себя и понимала, что ни Тачераты, ни чар, ни карнавала недостаточно, чтобы толкнуть её на безумства, но мысли неслись галопом – обжигающие, трепещущие, и она представляла, как чужие пальцы оттягивали бы её тугой корсаж, чужие губы скользили бы по её шее и ключицам, и был бы рокочущий смех, жар, звёзды, цветочные лепестки, тяжесть обнимающих рук – а больше ничего бы не было.

Шествие выхлестнулось на мост, который Ольжана с Лале проезжали ещё в первый день в Тачерате. Мост пылал, окутанный чародейскими огнями, и высокие каменные фигуры, осиянные, как в соборах, хранили величественное спокойствие. Прохлада от реки немного привела Ольжану в чувство. Чтобы отдышаться, Ольжана вынырнула из толпы и выбралась к перилам между статуями воина – с двуручным мечом – и отшельника, сжимающего острый посох. Наклонилась. Шумно вздохнула. Понадеялась, что мост не обвалится под весом празднующих.

От реки горестно запахло тиной. Поднялся ветер, и Ольжане – в карнавальном пылу – стало зябко.

Она развернулась. Шествие ползло вперёд. Шелестели пурпурные знамёна. Сквозь мелькающих людей Ольжана рассматривала, как была черна река – там, на противоположной стороне моста. И небо было бездонным, туманно-чёрным – даром что со звёздами и потоком чародейских светляков.

Ольжана убрала прилипший к щеке локон. Подумала, что надо бы вернуться к Моренике, и вдруг музыка, смех, топот – всё стало далёким и нездешним, словно эхо.

Где-то гаркнула труба.

Раздался крик.

Не все заметили это, но Ольжана – заметила; мир для неё замедлился. Сквозь мелькающих людей Ольжана разглядела – в обрывках света, полотнищ и масок, – как по противоположному краю моста, вывернувшись на перила, кралась чёрная тень.

По толпе прошла тревожная волна. Крики раздались снова. Толпа уплотнилась и отпрянула от места, где была тень – конечно, огромная и, конечно, волчья.

Перед глазами зарябило. Ольжане приходилось напрягаться, чтобы увидеть через чары на маске не только аляпистую суету, – чары хотели сгладить и это, слить чужой испуг в одно цветное пятно, закружить, одурманить. Липкая ладонь Ольжаны скользнула в прорез юбки, в подвязанный карман. Нащупала мешочек с лепестками волчьей отравы, вытянула его за шнурок.

В какое-то мгновение люди расступились настолько, что Ольжана разглядела чудовище особенно хорошо – рыскающее по мостовым перилам, сгорбившееся, с натянутой на морду половинкой черепа. Чародейский огонь не обжигал его, лишь подсвечивал. Чудовище водило носом, но на Ольжану не смотрело – только Ольжана больше не размышляла.

С появления чудовища для неё пронеслась целая жизнь. Ей казалось, что она уже опоздала и упустила все возможности спастись, поэтому, не медля, взмахнула шнурком и перекинулась через него.

Тело скрутило и втиснуло в перья малиновки, как в неудобную одежду. Полумаска упала на мостовую и раскололась – неудивительно: говорили, перекидываться с колдовской кожей умел только пан Авро. Ольжана смотрела на осколки, взмывая выше, привыкая к птичьему зрению, – и тогда на неё налетел смерч.

Чудовище зарычало. Бросилось к ней через мост – люди рассыпались во все стороны. Ольжана забила крыльями и постаралась набрать высоту, но чудовище оказалось проворнее. Не успела она осмыслить, как увидела его уже под собой: его единственный пылающий жёлтый глаз, и скалящуюся пасть с длинным языком, и мощную когтистую лапу, которой оно потянулось к ней в полупрыжке и смяло её крыло.

В мозгу была одна мысль, всего одна, безнадёжно-насмешливая, как осознание: чудовище побежало к ней сразу после того, как Ольжана оборотилась. Ни раньше ни позже – сразу.

Ах, Длани-Длани, Тайные Люди и все, кто мог бы услышать её сейчас, застывшую на волоске от смерти, – посмотрите, какая же она дура. Получалось, что чудовище не могло узнать её в маске среди других празднующих, поэтому и рыскало вдоль моста. А теперь – узнало.

Ольжана наполнилась горечью, злым смехом и ненавистью к себе. Мысли пронеслись пылающей чередой – шумные, яркие, обречённые, – а потом всё утонуло в боли.

Её крыло хрустнуло под когтями чудовища. Ольжану вывернуло к его морде, увлекло ниже, и его лапа скользнула по её перистой грудке. Птичье тело смяло под ударом, швырнуло на мостовую – и, грохнувшись о землю, Ольжана вновь оборотилась. Человеческие глаза растерянно заморгали – свет, тьма, всё смешалось, и ничего было не разглядеть, кроме чудовища, нависающего над ней.

Ольжана отползла назад, к перилам, помогая себе левой рукой, – правая горела, с неё текло горячее и вязкое. Дышать было тяжело, грудь пылала. Ольжана подняла глаза на чудовище, понимая, что не сможет сейчас даже закричать, – и тогда острый посох статуи-отшельника пронзил волчье плечо.

Чудовище дёрнулось. Посох треснул, выскользнул из раны, и с постамента сошла соседняя скульптура воина. Чудовище предупредительно и утробно зарычало, опускаясь на передние лапы, но скульптуры продолжили оживать. Ломался камень, на мостовую катилась мелкая крошка. К чудовищу потянулись памятники – обступили полукругом, выставили мечи, копья, пики, – и Сущность заметалась, как затравленный зверь.

Ольжана смотрела на это будто издалека. Она не могла ни отползти дальше, ни встать и убежать. Её правая рука оказалась изогнута под неправильным углом и изодрана когтями, и Ольжана старалась не опускать на неё взгляд – сразу мутило. Корсаж был порван и держался на честном слове. Ткань на груди и на животе пропиталась кровью. Сознание сузилось до размеров крохотного пятачка на мосту: там, где чудовище бросалось на тачератские скульптуры, высекая тошнотворный каменный скрежет.

Кап-кап-кап. С руки на юбки натекла лужица.

Встань, убеждала себя Ольжана. Встань и отойди, иначе заденут, – но она только смотрела, прерывисто дыша, и понимала, что не способна двинуть даже пальцем.

Сзади подуло чем-то странным – не то ветер, не то дыхание огромного существа. Но Ольжана всё равно не смогла обернуться.

Из-за её спины на мост выползло создание – похожее на паука, только из человеческой кожи. Многоликое, многорукое и многоногое, с хищными плотоядными лицами, вертящимися, как шестерёнки. Скульптуры двух воинов задержали чудовище, и прежде чем то разметало бы их по сторонам, многоликий паук протянул к нему несколько конечностей. Его пальцы сжали костяную маску. Рванули к себе.

Чудовище заскулило как щенок. Маска отошла от его морды, обнажив волчий профиль, и в прорехе между маской и мордой заклубились чёрные тени.

ГР-РАХ! Чудовище швырнуло себя о ближайшие скульптуры. Камень с грохотом размозжился – кому-то из памятников оторвало руки и перекосило плечи. Чудовище вырвалось из круга так быстро, что смазалось для Ольжаны в чёрную ленту. Оно перебросилось через мост и спрыгнуло в реку – без плеска.

Точно и не было.

Растаяло, как дым.

Ольжане стало очень тихо без рыка и каменного хруста. Неведомое создание крутило в конечностях череп-маску, а Ольжана уже не испытывала ни страха, ни отвращения, ни усталости – она была пуста.

Чудом она сумела слегка перевернуть руку, и теперь кровь бежала на мостовую – с указательного пальца, вытянутого над коленом. Бодрыми крохотными каплями – кап-кап-кап.

Она вдруг поняла, что вокруг неё не было никого, кроме скульптур и многоликого создания. Люди – разгорячённые, плотные – отхлынули, и когда сознание Ольжаны сузилось ещё сильнее, ей показалось, что она одна в целом свете, посреди надвигающейся темноты.

С реки дул ветер. Кружились залётные колдовские огни.

Кап. Кап. Кап.

Темнота наползала со всех сторон. Ольжана заставила себя поднять голову, надеясь увидеть хотя бы звёзды, но не увидела ничего. Даже колдовские огни и те погасли.

И наступил мрак.

Глава XIV. Горестный двор

Говорили, что замок Горного двора построил господин Вепхо – отец господина Грацека, чародей-коршун. Задолго до основания Драга Ложи, во времена кровавых гонений на колдунов, господин Вепхо пожелал возвести неприступную твердыню, в которой он мог бы скрыться со своими учениками. Он вознамерился высечь замок прямо в горе, но даже такой искусный чародей, как он, не мог обойтись без помощи.

Если верить легендам, господин Вепхо отправился в самые тёмные пещеры и отыскал там трёх ведьм – жриц древнего языческого культа, посвящённого кубретской богине, Матери-Земле. Ведьмы согласились помочь ему и будто бы пробудили великанов, спящих в недрах кубретских гор. За год великаны построили господину Вепхо замок, равного которому не было во всех Вольных господарствах, но взамен потребовали то, что господин Вепхо не пожелал им отдавать. То ли его колдовскую силу, то ли жизнь нерождённого сына – как бы там ни было, вместо благодарности господин Вепхо заковал жриц в цепи из чёрного железа. Единственный из чародеев, он ковал его в своей кузне и, по слухам, ему в этом помогали големы. Потом господин Вепхо замуровал ведьм внутри скал и понадеялся, что больше никогда о них не услышит, – конечно, он ошибся.

Поэтому Горный двор часто называли Горестным. Чародеи верили, что на замке господина Вепхо лежало проклятие кубретских жриц – Юрген не знал, что именно они наворотили, но слышал разное. То произошёл несчастный случай и любовница господина Вепхо сгорела в кузне, то несколько его учеников пропали в каменных переходах на нижних ярусах… А потом умер сам господин Вепхо – от какой-то до ужаса простой человеческой хвори, – и вместо него остался сын, который теперь сычевал в проклятом замке уже со своей обезумевшей дочерью.

Юрген был готов согласиться с каждой мрачной сказкой – настолько замок Горестного двора выглядел величественным. Замок – нет, настоящая крепость с глазами-бойницами – врастал в гору и нависал над глубоким ущельем. Башни укрывали куполообразные крыши – слегка вытянутые, будто приподнятые за шпиль, и вокруг шпилей кружили птицы.

Мал говорил, что в одной из этих башен – самой западной – обитала Кетева. Юрген спросил, в цепях она или на воле – мало ли на что способна обезумевшая колдунья?.. А господин Грацек, как и его отец, умел подчинять себе любые металлы и управлялся даже с чёрным железом – даром что обжигался, как всякий чародей; но он наверняка касался его в толстых рукавицах или вообще ковал, управляя големами. Мал тогда смутился и сказал, что это вряд ли – никто никогда не называл Кетеву буйной. Да и господин Грацек, если верить молве, очень любил дочь и беспокоился о её удобстве.

– Ну и как мы туда доберёмся? – Чарна отшвырнула свою сумку. – Как горные козы поскачем? Или крылья отрастим?

Тропа к замку шла вдоль горных отвесов – узкая, небезопасная.

Юрген опустил наплечные мешки на землю.

– Как-нибудь. – Он устроился среди сумок. – Как нога?

Порой ему было трудно оставаться участливым и спокойным, когда Чарна высказывала недовольство.

Чарна зыркнула свирепо.

– Предложишь мне не ходить к Грацеку и дожидаться тебя здесь, как собачонка?

– Как будто собачонки – это что-то плохое, – пробормотал Юрген. – Смотри сама.

Они пробыли у Мала и Ацхик целую неделю – пока Чарна не встала на ноги. Но горные дороги трудны, и Чарна прихрамывала даже сейчас. Юрген помогал ей как мог: нёс все сумки, а иногда – и саму Чарну в теле кошки. Но чем больше он делал, тем сильнее раздражалась Чарна. Юрген понимал, что она злилась не на него, а на ощущение собственной уязвимости, – может, боялась, что он устанет ей помогать и сам начнёт сердиться, поэтому старалась уколоть первой. Но ведь Юрген тоже не железный.

– Отдыхай пока, – сказал он. – Потом придумаем, как дойти.

– А что будет потом? – спросила Чарна желчно. Она уже сидела на земле и растирала лодыжку. – Ногу мне новую найдёшь? Чтобы я вдоль ущелья попрыгала?

– Нет. – Юрген прикрыл глаза. – Новую ногу я тебе не найду.

Он смотрел на замок сквозь ресницы и рассуждал о своём. Кружащие птицы – ученики Грацека, наверное?..

– А что тогда изменится? – Чарна скрежетнула зубами. – Я не хочу оставаться здесь одна. И падать в ущелье – тоже не хочу.

– Не упадёшь.

Если человек жил в замке над ущельем, едва ли он жаловал гостей. Тропку поудобнее господин Грацек не наворожил – значит, он, как и его отец, предпочитал одиночество и тишину. Но что поделать? Юргену позарез нужно напроситься к нему на ночлег и поговорить с Кетевой.

– …ну конечно, – продолжала ворчать Чарна. – Легко сказать – «не упадёшь».

Юрген слушал её вполуха. Любуясь горами, он продолжал мысленно рассуждать.

Мал рассказывал, что несколько лет назад к замку Горестного двора прилетала госпожа Кажимера – желала помириться с Грацеком и узнать у Кетевы то, что помогло бы ей в интригах против стоегостских бояр. Но её даже на порог не пустили.

«Понимаешь, да? – спросил тогда Мал у Юргена. – Это было унижение для неё, но она его снесла. Кажимера, конечно, та ещё жестокая сука, но я не думаю, что она хочет раздора. И я не верю, что это она довела Кетеву до помешательства – скорее та сама запуталась в паутине собственного разума, и если бы Кажимера могла это исправить, она бы исправила. Слишком глупый ход для такой осторожной женщины: взять и ни с чего рассориться с главой целого двора. Она всегда желала, чтобы Грацек был на её стороне».

Потом Мал сказал, что в несчастье Кетевы не было ничего удивительного – недаром многие великие чародеи не заводили детей. Если отдавать чародейству всё – молодость, силы, знания, здоровье, – рано или поздно оно, жадное, потребует плату весомее – родной кровью. Во времена, когда колдуны ещё свободно жили в Вольных господарствах – целыми чародейскими городами, – часто случалось так, что отпрыск становился для могущественного родителя причиной гибели или чудовищного разочарования. Да и с назваными детьми не всё бывало гладко, но не так пугающе-неизбежно, как с родными. Говорят, даже господин Вепхо – и тот считал Грацека никудышным преемником.

«А вот Авро, – говорил Мал, – один из немногих, кто сумел избежать этого рока. Что с него взять? Иногда кажется, что для него весь мир – игра, и он ей наслаждается. Я знаю, что где-то в Савайаре у него есть взрослая дочь и внуки. Но его дочь – не чародейка и живёт спокойной сытой жизнью».

Юргена удивляло, что игриво-добродушный пан Авро из рассказов Мала и кожаное многоликое чудище, растерзавшее ученицу Нимхе, – один и тот же человек. Но Мал только хмыкнул. «Да ладно прям. Кажимера даёт мудрые советы господарю и опекает своих учениц, как строгая, но справедливая мать-настоятельница, и это не помешало ей задушить Олейю и неизвестно ещё скольким людям. А Йовар ворчливо заботится о своих учениках и души в тебе не чает – надо ли говорить, сколько грязи сделал Йовар?.. Одно не исключает другого. Они многогранны, эти люди, и то, что они делают зло, не значит, что они не способны на хорошее».

Наверное, не значило. Но сейчас у Юргена внутри тоскливо тянуло – он напоминал себе, сколько добра сделал для него Йовар, и всё равно осознавал: так, как раньше, уже не будет. Образ, который он старательно поддерживал ещё со дня расправы над Чеславом, лопался, как перегретое стекло. Юрген отправился в путешествие, чтобы доказать всем, что Йовар не создавал чудовище, – а узнал, что тот способен на вещи и похуже.

Так, может, лучше бы и создал.

– …и что прикажешь делать… Я сейчас плохо чувствую тело кошки, и я не готова согласиться на такой опасный путь… лапа даже в нём подкашивается…

– Чарна. – Юрген со вздохом сел ровнее, раскрыл глаза. – Успокойся. Я донесу тебя до замка.

– Нагруженный мешками? – Чарна сощурилась. – Не вздумай, ты меня уронишь.

– Не нагруженный. И не уроню.

Солнце клонилось к закату – устало скользило над горами, окрашивая слоистую породу в малиновый и золотой. Юрген понимал, что им нужно пересечь ущелье до того, как стемнеет, – поэтому, слегка отдохнув, сказал Чарне перекинуться. После дней, проведённых у Мала и Ацхик, Чарна могла путешествовать в теле кошки, но надолго её не хватало – как и на то, чтобы переброситься с вещами.

Сейчас Юрген ощупал загривок Чарны – та шипела, если ей было неприятно, – и нашёл место, где хватка приносила ей меньше боли. Оборотившись с мешками, он осторожно подхватил Чарну за шкирку и упруго потрусил на собачьих лапах. Чарна свернулась, как котёнок, и замерла.

Тропа змеилась между горным склоном и ущельем – Юрген шёл, и камни катились между его лап, ссыпались вниз. Во тьму, где жило эхо, – стук множился и многократно отдавался, но Юрген не испытывал страха. Сейчас он доверял своему оборотничьему телу больше, чем человеческому. Он бережно нёс Чарну, поглядывая на приближающуюся твердыню, – сбоку сочленение замка с горой казалось ещё сказочнее. Точно из камня рвался другой камень, а горы сдерживали замок и не давали ему свободы.

Перед воротами была площадка – она выступала над ущельем, как оббитый нос ладьи. Юрген выпустил Чарну, перекинулся – и только тут понял, до чего был напряжён; руки и ноги подрагивали от натуги. Он выпустил все наплечные мешки и дал себе время отдышаться.

– Эй. – Голос Чарны звучал хрипло. Она тоже оборотилась и теперь подковыляла к нему со спины, потирая шею. – Спасибо.

Она легонько коснулась его между лопаток.

– Всегда пожалуйста. – Юрген потянулся, разминая плечи.

Он смотрел на замок снизу вверх. Закатный свет дробился о башни и рассеивался розовыми солнечными мушками. Кованые ворота оплетал выпуклый рисунок – крылатый змей с семью железными головами, – и когда Юрген шагнул к воротам, головы приподнялись и резко повернулись в его сторону.

– Ого. – Юрген остановился. – Здравствуйте?

Прочистил горло. Начал вежливо.

– Мы из Дикого дво…

– Перестань, – фыркнула Чарна. – Перед домом Кажимеры также расшаркивался, пока не догадался толкнуть дверь. Идём уже.

Она уверенно зашагала вперёд, припадая на повреждённую ногу.

В глазах змей загорелись огни.

– Стой! – рявкнул Юрген предупредительно.

Он сорвался с места. Ухватил Чарну повыше локтя.

Чарна обернулась.

– Что ты…

Змеи со скрежетом открыли рты и – все семь – выдохнули пламя.

Юрген отдёрнул Чарну в последний миг. Он притянул её к себе, и огненные языки едва не коснулись её взметнувшихся волос.

– Ты совсем сдурела? – зашипел он, когда пламя потухло. Он выпустил Чарну и тут же пожалел об этом: получилось слишком стремительно – будто оттолкнул.

Чарна покачнулась и чуть не упала. Промямлила:

– Извини.

– Извини? – Юрген заиграл желваками. – Ты к чародею Драга Ложи приходишь или к соседскому парню?

Ему захотелось сказать ей – как на духу, – что он устал от её вечных перепадов настроения, что ему тошно смотреть на её кислое лицо и терпеть разговоры, когда вдруг она – ни с того ни с сего – начинала добродушничать. Что ему невыносимо раз за разом пропускать её колкие замечания мимо ушей, и, в конце концов, это из-за неё он шёл медленнее, чем мог бы, и целую неделю просидел на одном месте.

Но Юрген шумно выдохнул – и ничего не сказал.

– Я не хожу по соседским парням. – Побледневшая Чарна облизнула губы. – Извини. Я не подумала. Не сердись.

Юрген скользнул по ней тяжёлым взглядом. От всполохов занялась травяная поросль перед воротами – несколько крохотных костерков, – и Юрген затоптал ближайший, когда возвращался обратно.

Глядя на семиглавого змея, он холодно произнёс:

– Простите. Но лучше больше так не делать. Мы из Дикого двора. И нам нужна помощь господина Грацека.

Он решил сказать так, а не про ночлег – любой заподозрил бы, что дело не только в этом. Йовар бы не поверил, что воспитанники чужого двора забрались в Чернолесье, чтобы просто переночевать под его крышей. А вот отказать в помощи ученикам другого двора чародей Драга Ложи не мог.

По тому, как их не торопились пускать внутрь, Юрген понял: Грацек был действительно похож на Йовара. Спасибо хоть какую-нибудь горную тварь не послал, когда заметил, что они подбирались к его замку. Наконец змеиные шеи зашевелились, потянулись к телу – и ворота распахнулись.

Юрген с Чарной шагнули в прохладный мрак. Юрген хорошо видел в темноте, но здесь растерялся даже он – словно, привыкнув к солнцу, нырнул в глубокую пещеру. Он услышал железный лязг и повернулся к нему, схватил Чарну за руку. Во тьме полыхнули чьи-то глаза – как огонь, видимый сквозь прорезь печной заслонки.

Пальцы Чарны испуганно переплелись с его пальцами.

Во тьме появилась ещё одна пара горящих глаз. А потом – и третья.

Юрген поймал себя на том, что хмурится. Он заставил себя расслабиться и уверенно расправить плечи. Йовара пока ещё не судили в Тержвице – а значит, и их, его учеников, не тронут.

– Добрый вечер, – проговорил Юрген. Чарна прижималась к нему, и Юргену захотелось её успокоить – даже злиться перестал. Протянул мысленно: да уж, чего таить – есть в нём что-то от пастушьего пса, опекающего своё стадо.

Когда глаза привыкли к темноте, Юрген разглядел: их окружали три голема. Каждый – высотой со взрослого мужчину, спаянный из железных частей и укрытый щитками наподобие иофатского рыцарского доспеха. В узкой прорези забрала – крохотные глаза-огоньки. Голова-шлем казалась шире и короче человеческой и по размеру напоминала их же пудовые кулаки.

– Зла мы не желаем, дерзить не думали. – Юрген приподнял ладони. – Отведёте нас к господину Грацеку?

Големы двинулись к ним, и Юрген – надеявшийся, что они понимают его, как понимали тон человеческой речи чудовища из Чернолесья, – попросил:

– Без рук. Мы сами пойдём.

Если бы.

Железные пальцы сомкнулись на его запястье, как кандалы. Рванули к себе. Рядом вскрикнула Чарна, и Юрген рассвирепел:

– Осторожнее!

Големы не пытались причинить им боль, но и нежничать не собирались. Двое потянули гостей за руки не то как детей, не то как заключённых. Третий держался поодаль – бдил за порядком.

В коридорах, по которым их вели, света становилось больше – огонь мерцал в подвешенных лампадках. Замок перестал казаться Юргену зловещим – приручённый огонь наполнял это место неуловимым уютом, и Юрген понял: его считали своим домом так же, как он считал Чернолесье – своим. А уж неведомая чаща наверняка пугала пришлых сильнее, чем твердыня.

Неровные каменные стены – будто в крепостях, где жили короли древности. Юрген почти ощущал горячее дыхание кузниц под замком и представлял, как могли бы выглядеть ученики господина Грацека – зачарователи огня, металла и горных пород. Он вспоминал зарисовки Хранко – тот никогда не был в Горестном дворе, но останавливался в Кубретском господарстве и даже попадал на богатую местную свадьбу. Кубретцы на его рисунках были осанистыми и изящными – Хранко поймал одних в танце, величавых, похожих на гордых птиц. Запечатлел плавные руки длиннокосой девушки, чьё лицо было спрятано под тонкой вуалью, и статного юношу рядом с ней – Хранко восхищался Кубретом и показывал Юргену заметки с несвойственной ему восторженностью.

Много воды утекло, подумал Юрген. В сердце снова кольнуло: могла бы Чарна подумать, что за созданием чудовища стоит Хранко, если бы видела его – впечатлённого, требовательно подсовывающего Юргену свои рисунки?..

Големы привели их в зал. На каменных стенах здесь были тёмно-багряные гобелены с коршунами и тяжелорогими турами. Вдоль стен на полу – огромные светильники: огонь здесь пылал прямо в чашах из минерала, но Юрген не знал ему названия. Похожий на мрамор, с прожилками, как у гранатов, которыми их угощал Мал.

У изголовья длинного стола – строгое кресло. Стулья вдоль стола выглядели попроще, но всё равно были искусны: обитые вишнёвой тканью, с золотым шитьём. В кресле сидел мужчина – он поднялся, стоило Юргену с Чарной зайти, но едва ли из вежливости. Скорее чтобы лучше их рассмотреть.

Мужчине было лет пятьдесят, но выглядел он моложаво. Хмурившийся, темноглазый. Одетый в кафтан кубретского кроя – плотно облегающий грудь и плечи, сужающийся в талии, из-за чего мужчина казался статным и стройным, как юноша. Ниже талии кафтан расширялся: ткань собиралась прямыми складками. На груди – ряды бронзово-золотых петлиц. Кафтан был подпоясан чёрным ремнем с железными украшениями, и там же, на поясе, висел кинжал в узорчатых ножнах.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы признать в этом мужчине господина Грацека: Юрген так его и представлял. С неласковыми глазами, горбатым носом и густыми бровями – сразу видно, чародей-ястреб. Тёмно-каштановые волосы господин Грацек стриг довольно коротко, носил короткую же бородку клинышком.

И цвета, заметил Юрген. В этом зале и в наряде Грацека – негласные цвета Горного двора: тёмно-багряный и коричневый с бронзовым отливом.

Юрген поклонился. Скользнул быстрым взглядом по столу, гобеленам и чашам с огнём – жаль, что к гостям не вышли ученики Грацека; Юргену было бы любопытно на них посмотреть. Но похоже, не такие уж они и важные гости.

– Что вам нужно? – спросил Грацек вместо приветствия. – Кто такие?

Юрген принялся объяснять, кто они и у кого учатся, но взгляд Грацека не стал теплее. Он опёрся о стол костяшками пальцев, и только тут Юрген заметил, что при всей своей стати Грацек слегка сутулился.

– У меня нет с Йоваром никаких дел, – произнёс он сухо. – Что вы здесь забыли?

Юрген стал рассказывать и это – как он отправился в путь, чтобы разобраться, кто стоит за Сущностью из Стоегоста. Юрген не сомневался, что Грацек знал больше, чем он, и не удивился бы истории про чудовище и обвинение Йовару.

– Всё ещё не понимаю, – уронил Грацек, – при чём здесь я.

Что ж. Юрген ведь не ждал, что он будет настроен так же, как госпожа Кажимера?..

– Это тёмное дело, господин, – начал Юрген осторожно, точно пробуя носком тонкий лёд. – Я запутался и хотел бы просить совета.

– Совета? – осклабился Грацек и рывком сел в кресло. Присесть Юргену и Чарне не предложил. – А кто ты такой, чтобы просить у меня советов? Или ты пришёл, чтобы допрашивать меня в моём же доме?

Чарна стрельнула в Юргена взглядом. Отступила на шаг.

Ладно, сказал Юрген сам себе. Никто не обещал ему, что будет легко, и в конце концов, Йовар встретил учениц Кажимеры ещё менее гостеприимно.

Он смотрел на Грацека так, как всю жизнь смотрел на таинственную тьму чащи. Чернолесье научило его не торопясь взвешивать каждое слово и дело: слишком много там было существ сильнее и хитрее его, человеческого ребёнка.

– Господин Грацек, – сказал Юрген. – Я не хотел уязвить тебя. – (Думал, как обратиться лучше – на «ты» или на «вы», и остановился на первом. Он не знал, как кубретцы относились к иофатскому влиянию, но помнил о вражде Грацека с Кажимерой – и пошёл по пути, который был бы приятнее тому же Йовару.) – Моего мастера и мой двор обвиняют в преступлении, за которое нам придётся расплачиваться жизнями. Я пришёл к тебе не из наглости, а из надежды и страха.

Грацек откинулся на спинку кресла. Осмотрел Юргена с ног до головы, мельком глянул на Чарну.

– Ни я, ни мои ученики не имеем никакого отношения к этому чудовищу.

– Я знаю. – Юрген положил руку на грудь. – Никто не подозревает тебя, господин. – И почувствовав, что разговор стал чуть человечнее, указал на Чарну: – Прости, но могу я просить твоего разрешения?.. Пусть моя спутница сядет – она повредила ногу, пока шла по горам.

Грацек махнул рукой. Садись, мол.

Чарна робко устроилась на ближайшем стуле. Юрген остался стоять.

– Госпоже Кажимере не понравилось то, что я рыщу в поисках ответов. – Юрген криво улыбнулся. – Она приказала мне явиться к ней. И объяснила, что за созданием чудовища стоит колдун или колдунья, чьи чары похожи на чары Дикого двора или Двора Теней. Никто не думает, что в этом замешаны ты или твои ученики.

– Ещё бы думали. – Грацек отвернулся, медленно огладил уголки губ.

Нет, предположил Юрген. Ему казалось: Грацек так не рад любым гостям, потому что боится, как бы Кажимера не обратила внимание на Горный двор. И как бы он, Грацек, не занял место Йовара.

– Я подумал о каждом из Дикого двора, у кого хватило бы сил создать чудовище, – сказал Юрген. – Но разгадку не нашёл. И теперь я ищу того, кто мог бы рассказать мне про учеников Нимхе… Особенно – про шестого, её последнего ученика.

На лице Грацека – ни единого лишнего чувства.

– Меня можешь не спрашивать, – проговорил он холодно. – Я ничего не знаю.

Юрген сплёл пальцы за спиной.

Вот так, значит? Окольными путями не получается. Придётся спрашивать напрямую – а Юрген не был уверен, что это хороший ход.

– Быть может, господин, что-то знает твоя дочь?

Глаза Грацека полыхнули – почти как у змей на воротах. Он угрожающе подался вперёд. Процедил сквозь зубы:

– При чём тут моя дочь?

Так Юрген понял, что Кетева – тема для Грацека куда более болезненная, чем он думал.

– Мой двор в шаге от уничтожения, – напомнил Юрген мягко, пытаясь себя оправдать. – И я надеялся, что ты, господин… не откажешь нам в помощи… я…

Он потерялся под прожигающим взглядом Грацека. Лицо у того стало такое недружелюбное, будто ещё слово, и он вышвырнет гостей в ущелье.

– Я хотел узнать, что твоя дочь думает о шестом ученике Нимхе. – Юрген заставил себя выпрямиться. – С твоего позволения, господин. И если ты позволишь нам говорить, то, конечно, пусть всё это будет в твоём присутствии…

– По-твоему, – зашипел Грацек, – моя дочь – это ручной зверёныш, которого я могу показывать любому пронырливому проходимцу?

– Разумеется, нет. Я…

– Не будь ты учеником Йовара, я бы выкинул тебя из своего замка. – Грацек стиснул подлокотники кресла. – Никто не смеет нарушать покой моей дочери.

– Господин, мой двор может повторить судьбу двора Нимхе…

– Это забота Йовара, а не моя. – Губы Грацека искривились, побелели. – Разговор окончен. Но законы Драга Ложи требуют не оставлять в беде воспитанников другого двора. Обсуди со своей спутницей, что вы станете делать – заночуете в моём замке или отправитесь вон. Но я не желаю больше слышать от тебя про Кетеву.

Юрген медленно закачал головой, раздумывая, как поступить.

– Хорошо. – Он снова встретился взглядами с Грацеком. Ему казалось, что из его глаз сейчас летели искры, но Юрген постарался подавить в себе это. – Будь по-твоему, господин. Пускай. Йовар всегда говорил, что никто из других дворов нам не помощник.

Юргена колотило от бешенства – ему дали понять, что никакая смертельная угроза, нависшая над его друзьями, не стоила того, чтобы беспокоить Кетеву. Ладно бы Грацек напирал на то, что и его дочь ничего не знала, – но нет.

– Я понимаю, что было бы правильнее оставить тебя наедине с твоим гневом, – Юрген говорил учтиво, хотя продолжал смотреть с прищуром, – но Чарна хромает. Для неё опасно ходить по горам после заката. Мы не сумеем найти другой ночлег.

– Оставайтесь. – Грацек отвернулся, прижимая к губам костяшки пальцев. – До утра.

– Благодарю, – скрежетнул Юрген. – Это любезно с твоей стороны. Я запомню это на случай, если, не приведи небеса, твои ученики окажутся в похожей беде. Чтобы не отказать им в помощи.

Грацек метнул на него ястребиный взгляд.

– А то жизнь длинная, – протянул Юрген, и его улыбка сломалась в полуоскал. – И неприкасаемых нет.

Он низко поклонился. Выпрямившись, подал Чарне руку – чтобы та могла опереться.

Грацек сделал жест пальцами. Големы подошли к ним, и Юрген подумал, что надерзил себе на расправу, если бы не законы Драга Ложи. Он оглянулся на Грацека, когда их уводили: непроницаемый, тот по-прежнему сидел в кресле и смотрел на гобелены.

И когда его тянул за собой железный кулак, Юрген подумал, что, по крайней мере, Грацек всё равно оказался гостеприимнее, чем Йовар.

* * *

Им с Чарной выделили две крохотные комнатки, соединённые между собой каменным залом. Сюда големы принесли еду – Юрген был голоден, но сказал Чарне, что ему кусок в горло не лезет. Он не был уверен, что Грацек не распорядился подсыпать в еду сонных трав – мало ли что. Вдруг один из нежеланных гостей решит прогуляться по замку?..

Юрген понимал, что задумал безумство. Но рассудил: что самое страшное может с ним случиться? Йовар пока ещё полноправный чародей Драга Ложи, и Грацек не решится искалечить его учеников – судя по разговору, тот чтил законы, написанные ещё его отцом. Пусть Грацек выкинет Юргена из замка – ничего. Он при любом раскладе сделает это уже утром.

Распрощавшись с Чарной, Юрген устроился в своей комнате. Он лежал, заложив руки за голову, и смотрел, как на небо выползала луна – сквозь узкую бойницу бил холодный свет. Юрген вспомнил, как однажды лежал так же – ещё в своей постели, в чернолесском тереме. Предчувствуя беду, он спросонья смотрел в окно и ещё не знал ни про чудовище, ни про прибывших к ним учениц Кажимеры. Казалось, что с той ночи прошло несколько лет, полных долгих дорог, тяжёлых разговоров и пустых надежд, а на деле-то – всего ничего.

И не нужно сгущать краски.

Он не поделился намерениями с Чарной. Та стала бы шипеть, отговаривать его и называть дураком, будто Юрген сам не понимал, как это опасно и глупо – пытаться найти Кетеву и поговорить с ней без разрешения Грацека. Но они слишком долго шли, а над их двором нависла большая угроза. Юрген хотел знать, был ли у Нимхе шестой ученик – и мог ли он оказаться Чеславом, – и ради этого стоило попытать удачу.

В комнате не было окон, кроме бойницы. Даже если бы и были, внизу – только отвесная стена и чернеющая глубина ущелья; не выбраться. Значит, придётся выходить через двери, а от Юргена наверняка этого и ждали.

Юрген догадывался, что его всё равно заметят – вопрос лишь в том, как скоро. Он поднялся с постели, когда ему показалось, что прошла по меньшей мере половина ночи, и перекинулся через нож. Он решил, что так безопаснее: лапы были мягче, а слух – острее. Юрген толкнул двери носом и выскользнул из отведённых им с Чарной комнат.

Големов рядом не оказалось – повезло; но Юрген услышал движение в конце коридора и, не медля, юркнул во тьму на ближайшем повороте.

Он помнил, какими ходами его вели, поэтому смутно представлял, где находилась западная башня, и он крался к ней перебежками. Углублений и ниш в замковых стенах было много, а пёсье ухо без труда улавливало эхо чужих шагов – Юрген то таился в тени, то бежал, освещённый лунным сиянием, по галерее вдоль высоких стрельчатых окон. Он вспоминал, как в детстве читал с Хранко о Горестном дворе – тот казался им по-особенному сказочным. Они с Хранко думали, что Горестный двор им ближе, чем любой другой двор из чужих, ведь воспитанники Грацека, как и они, черпали силу из внешних сил. Горная порода, огонь, драгоценные камни – в отличие от учеников Йовара, чародеи Горестного двора чувствовали себя свободнее в каменных хороминах, но всё же было в их подходе нечто родное, природное.

Жаль, что всё складывалось так. Сейчас Юрген чувствовал себя вором, вломившимся в господский дом, – ещё чуть-чуть, и поймают, выгонят с позором. Его это мучило, и он размышлял, пока трусил между скульптур в альковах: наверное, подле Кетевы много служанок. Не проскочишь. Но ему нужно задать ей хотя бы один вопрос – уже не зря.

Он плутал на винтовых лестницах в башне, которую посчитал западной. Прятался от големов, идущих по коридорам. В нерешительности пробегал между дверей, пытаясь понять, за какой из них покои Кетевы, и старался выцепить запахи, которые могли бы натолкнуть его на нужную мысль. Но нет – казалось, что все комнаты пустовали.

Юрген уж было решил, что даже не разберётся, куда ему стучаться. Но, поднявшись под самую крышу, уловил человеческое присутствие и разглядел: двери, ведущие в комнату на вершине башни, были призывно приоткрыты, и из них на пол падала полоса света.

Пахло сладко и свежо – как из девичьей спальни. Ни затхлости, ни пыли, ни травяной горечи, которых Юрген мог бы ожидать, представляя себе обитель безумной. Может, хозяйка этих покоев – ученица Грацека или – как знать? – его женщина, и она приоткрыла двери, потому что ждала прихода любовника. А тут – Юрген из Дикого двора, расспрашивающий о мёртвых чародеях.

От этой мысли стало так смешно и неловко, что, ударившись об пол, Юрген чуть не прыснул. Если он мог опозориться сильнее, то единственное, чего ему не хватало, – это заявиться к любовнице Грацека.

Принюхиваясь, он неслышно подошёл к дверям. Помедлил, не решаясь ни постучаться, ни подсмотреть, – но его заметили, а Юрген даже не успел понять, чем себя выдал.

– Ну же. – Женский голос, совсем не сонный. – Входи.

Ну точно. Как Юрген и предсказывал – кого-то ждали. Как он мог перепутать башни? Или не почувствовать Кетеву в других комнатах?.. Может, это Мал ошибся, или Грацек переселил дочь в другое место, или Юрген всё же совсем потерялся в пространстве…

– Смелее. – Тот же голос, подбадривающе. – Идём сюда.

Отступать было поздно, и Юрген осторожно заглянул внутрь.

Он увидел просторную комнату из розового кварца, освещённую белыми огнями. Посередине – мраморный бассейн; над ним сквозь прорезь в крыше мерцала луна. Справа стояла застеленная кровать. А слева – за зеркальным столиком – сидела девушка. Готовясь ко сну, она снимала головной убор – шапочку, расшитую монетами и драгоценными камнями, с несколькими подвесками от уха до уха, спускающимися ниже подбородка. Одежды девушки – жемчужно-розовые – оттенял наброшенный сверху тёмно-гранатовый, почти чёрный кафтан без рукавов.

Юрген смутился. Очевидно, такое было не для его глаз. Ученица Грацека подняла на него взгляд, и Юрген виновато склонил голову.

– Прости, – сказал он быстро, раздумывая, как бы оправдаться. – Я…

Девушка оказалась настоящей кубретской красавицей – даже краше, чем с зарисовок Хранко. Лет двадцати пяти, с благородным орлиным носом и волной слегка вьющихся каштановых волос. Светлая кожа, глубокие карие глаза и едва заметный румянец – светлее и строже, чем роковая красота панны Ляйды, так запомнившаяся Юргену ещё с весны.

Ученица Грацека отложила головной убор – с лебяжьим изяществом танцовщицы.

– Потерялся? – полюбопытствовала она мягко.

– Э-э, да. – Юрген смутился. Почему она смотрела на него так, будто совсем не удивилась?.. – Я шёл не сюда.

– Да что ты. – Губы девушки изогнулись в улыбке. – А я думаю, что ты шёл именно ко мне.

Юрген поражённо застыл.

– Я искал госпожу Кетеву.

– Я знаю. – Девушка повернулась к нему. – И я тебя слушаю.

Юрген открыл было рот, но так ничего и не сказал. Обрывки мыслей медленно сложились в единое полотно.

– Ты – госпожа Кетева? – спросил Юрген недоверчиво.

Он думал, что Кетева окажется маленькой и болезненной, с дрожащими пальцами – так ведь представляют колдуний, чей разум изломался настолько, что из белой пуночки она превратилась в чёрного грача?

Её глаза – бездонные, влажно-карие – остановились на лице Юргена.

– А ты – пёс Йовара, – заметила она, и Юрген понял, что это не вопрос.

– Я свой собственный пёс, – буркнул зачем-то. – Меня зовут Юрген.

Только тут он сообразил, до чего же её черты – нос, губы, овал лица – были похожи на черты Грацека. Будто шили по одним лекалам.

Кетева вежливо посмеялась.

– Нет, – сказала она. – Пока ты ещё сам не свой.

Она поднялась. Выплыла на середину комнаты, села на бортик бассейна и указала Юргену на место рядом с собой. Тот подчинился – заворожённый, он покорно устроился на прохладном мраморе.

Кетева смотрела на него, но казалось, прорезала взглядом его разум, мышцы и кости, и Юрген всё не мог оторваться от её глаз. Они темнели загадочно и маняще, но при этом казались… пустыми. И что-то в них было от любопытного взгляда птицы.

Да, понял Юрген. Она не в себе – но совсем не так, как он ожидал.

– Вопросы? – спросила Кетева. Она легонько коснулась пальцем водной глади. Появилась слабая рябь.

Юрген облизал губы.

Он забыл, что собирался спрашивать, – так его удивила Кетева. Теперь она казалась ему не несчастной умалишённой, но девой, спустившейся с фресок в старых кумирнях, которые теперь посвятили Перстам. Из-за освещения казалось, что её окружало сияние, а в её глазах – духи, снова он про глаза!.. – растворялись кусочки сусального золота.

– У нас не так много времени.

– Да, – хрипнул Юрген. – Да… Ты знаешь, кто создал чудовище?

Кетева разочарованно поджала губы. Вновь погладила воду.

– Ты и сам это знаешь. Конечно, Йовар.

Юрген оторопел.

– То есть?

Кетева просто пожала плечами.

Рябь в бассейне усилилась, расползлась кругами по всей поверхности, и теперь дрожало даже лунное отражение посередине.

Юрген вспомнил, как говорила Кажимера: слова Кетевы тяжело толковать. «У колдовства есть цена, и за свои способности Кетева заплатила здоровым рассудком».

– А кого ты имеешь в виду под чудовищем? – Юрген сощурился. – Волка?

Казалось, это её позабавило.

– Ну, – она усмехнулась, – можно и так сказать.

Юрген ухватился за это. Вспомнил слова Мала о чародее-мстителе.

– Ты говоришь про человека, да? – Он подался к ней, почти коснулся плечом её плеча. – Йовар сделал что-то, что превратило одного чародея в чудовище? И поэтому тот чародей разозлился и создал Сущность из Стоегоста?

Она наконец-то оторвала взгляд от бассейна.

– Не каждый волк – чудовище, – сказала она ему, точно объясняя ребёнку прописную истину. – Но то чудовище, которое создал Йовар, до этого было волком.

Юрген не помнил, когда чувствовал себя таким же недалёким.

– Это Чеслав? – спросил он в лоб.

Кетева заправила за ухо волнистую прядь.

– Что, прости?

– Чеслав, – повторил Юрген, прочищая горло. – Это он создал Сущность из Стоегоста?

Но Кетева только молчала и смотрела на него, склонив голову вбок. Тогда Юрген задал вопрос иначе, бережно подбирая каждое слово.

– Что ты можешь сказать, – говорил он медленно, – про юношу по имени Чеслав? – Уточнил: – Бывшего ученика Йовара?

Кетева качнула головой.

– Я не знаю юношу с этим именем. – Предположила: – Наверное, его нет.

Точно, осенило Юргена. Как спустя все эти годы Чеслав может оставаться юношей?..

– А мужчину? – спросил он жадно.

Кетева отозвалась равнодушно:

– И мужчину.

Юрген с силой растёр лицо ладонями.

– Так, – сказал он, пытаясь собраться. – Ты называешь создателя чудовища волком, но говоришь, что это не Чеслав. Вернее, что Чеслава сейчас нет. Но он мог быть, когда создавал чудовище? А потом, не знаю… покончил с собой? Погиб?

Мысли роились и путались – Юрген понимал, что ему давали знания, но он никак не мог их применить; слишком уж всё было туманно.

Кетева тяжело вздохнула и отвернулась.

– Ладно. – Юрген понял, что повёл разговор не туда. – Бес бы с ним, с Чеславом. Был ли у Нимхе шестой ученик?

– Ну конечно, был. – Кетева улыбнулась ему, как строгая сестра – глупому младенцу. Она положила ладонь на водную гладь, и лунное отражение снова зарябило и засверкало от её чар. – Юное чудовище, чью смерть заключили в серебряную иглу. Из него хотели вырастить чудовище побольше и похищнее, но не думаю, что сейчас кто-нибудь этому рад.

– Кто он? – Юрген дышал через раз. – Или она?

– Раз назвал его волком, можешь продолжать. – Кетева скучающе поводила рукой по воде, и лунное отражение покатилось к ней, как наливное яблочко – по блюдцу. – Не всё ли равно?

Юрген облокотился о колени, запустил пальцы в волосы. Сжал с силой.

– Я не понимаю, – признался он. – Тот, кого ты называешь волком, – ученик Нимхе и создатель чудовища, но не Чеслав?

У него заломило лоб. Сердце стучало как бешеное – Юрген пытался в точности запомнить слова Кетевы, чтобы обдумать их позже, и зачарованно наблюдал, как она играючи толкала пальцами отражение луны.

На прямой вопрос она ему снова не ответила.

– Хорошо. – Юрген понял, что она требовала от него вопросов позаковыристее. – Где он, этот волк?

– Близко. – Яблочко-луна скользило в прозрачной воде, как поплавок. – Волки всегда ближе, чем кажется. Иногда это самые беззащитные овцы и самые добрые пастухи.

Юрген длинно выдохнул.

«Ближе, чем кажется». Что это значит?

Хранко? Бойя? Чарна?

«Самые беззащитные овцы» – должен ли он подозревать тех, кого не подозревал никогда, считая их слишком слабыми колдунами? Ольжану? Ратмилу?.. Нет, это безумие.

«Самые добрые пастухи» – может, это пан Авро? Прославленный добродушный наставник, способный превращаться в хищную многоликую тварь?

Юрген стиснул виски пальцами и начал думать. Кто из тех, кого он перечислил, мог учиться у Нимхе? Хранко не было в Диком дворе несколько лет. Считалась ли тогда Нимхе мёртвой – или?..

Сумела бы Ратмила, уйдя от Йовара, пойти в ученицы к Нимхе? И сумела бы Нимхе научить её колдовству так, как не удалось Йовару?

– Ну хватит. – Кетева поднялась с бортика. В её глазах плясали смешинки. – Нужно торопиться. У меня для тебя подарок.

Ошалевший, Юрген не сразу понял смысл её слов. Но вот Кетева снова оказалась перед ним, и она протягивала ему ножны с кинжалом.

– Бери, – велела она, – и спрячь быстрее.

– Госпожа. – Юрген оторопело взвесил кинжал в ладонях. – Ты и так слишком добра. Ты разрешила поговорить с тобой, и я не заслуживаю твоих подарков. Мне нечем тебе отплатить.

– О, платить ты будешь не мне. – Она наклонилась. – Это нож, который выковал мой отец. Он режет даже чёрное железо, но его остроты хватит на то, чтобы разрубить цепи лишь одного человека. Используй его с умом.

Юрген поднялся.

– Госпожа…

Он хотел отказаться от подарка и сказать, что у него на севере считалось: дарить ножи – это дурная примета, нужно обязательно откупиться. Но Кетева отшагнула от него. Колыхнулись её волосы и одежды.

– Спрячь, – приказала она снова, и Юрген уже не смог ослушаться. Он засунул кинжал под рубашку, подоткнул под пояс.

Вовремя – двери распахнулись.

На пороге появился господин Грацек, и он был чёрен от гнева.

Воздух вокруг накалился. Юргена объял жар.

– Ты, – выплюнул Грацек. – Как ты смеешь?!

Посмотришь на него и не скажешь, что этот чародей готов исполнять законы Драга Ложи. Кажется – убил бы на месте; Юрген захотел отойти, но нутро скрутило, а на лбу выступила испарина.

Он попытался сказать хоть что-нибудь, но в горло будто влили раскалённый металл. Юрген сжал шею пальцами, и вместо слов у него вышло горячее сипение.

– Это я позвала его. – Голос Кетевы донёсся как сквозь подушку. – Я хотела говорить с ним.

Мгновение, и внутренности перестало печь.

Юрген жадно вдохнул похолодевший воздух. Согнулся в три погибели, опёрся о мраморный бортик.

– Ты? – переспросил Грацек.

Кетева скрестила руки на груди. Шагнула к отцу.

– Да. – Она приподняла брови и улыбнулась. – Мне было любопытно.

Грацек перевёл растерянный взгляд с неё на Юргена.

– С чего бы? – буркнул он.

Кетева мягко рассмеялась. Она подошла к отцу и легонько погладила его руку – от плеча до локтя.

– Вот так. – Снова отступила на шаг. – Не сердись.

– Могла бы предупредить, – насупился Грацек, и это прозвучало обиженно. – А то я несусь к тебе, злющий, как бес…

Юрген счёл бы это трогательным, если бы его глаза не выкатывались от жара пару мгновений назад. Но Грацек рядом с Кетевой совсем размяк – пусть и косился на Юргена из-под грозно сведённых бровей. Он будто бы сильнее ссутулился и заговорил с угрюмой заботой.

Да, подумал Юрген. Наверное, это невыносимо – осознавать, что твой родной человек превратился в сосуд для изломанного будущего, откуда любой, если пожелает, сумеет вытащить ниточку. И она уже не просто твоя дочь, а дева с фресок в кумирнях, и в глазах у неё – сусальное золото. И смотрит она не на тебя, а сквозь.

Кетева повела подбородком.

– Ты можешь идти, – сказала она Юргену и успокаивающе кивнула.

Юрген едва успел распрямиться.

– Спасибо. – Он выдохнул. – Доброй ночи.

Прижимая руку к животу – к месту, где таился кинжал, – он проковылял под тяжёлым взглядом Грацека. Грацек не остановил его, и Юрген вывалился в коридор; сразу стало легче дышать.

Он возвращался, перебирая имена, как чётки, и не верил, что думал о них всерьёз. Хранко, Бойя, Чарна, Якоб. Ольжана, Ратмила. Снова – Чеслав. Юрген спускался по винтовым лестницам, и мимо снова пестрели галереи, скульптуры и стрельчатые окна, в которых зажигался рассвет, но теперь Юрген ни от кого не таился. Он шёл, опять вспоминая других учеников Йовара, – как когда-то рассказывал Чарне.

Был Валда, и он превращался в ужа. Пятро – в быка. Стась – в короеда, и его потом зарезали в пьяной драке…

Что, думал Юрген, если за беззащитной овцой стоял добрый пастух, и вместе они – один и тот же волк? Кто-то могущественный, кто чужими руками создал Сущность из Стоегоста, и теперь пожалел об этом? А что, если Юрген совсем не так истолковал слова Кетевы и сейчас вёл себя по ложному следу?..

Хранко. Бойя. Чарна. Якоб. Ольжана. Ратмила. Чеслав.

Юрген шатался, как пьяный, и у него раскалывалась голова.

Кетева сказала: волки всегда ближе, чем кажутся. Этим же вечером Юрген сравнивал себя с пастушьим псом – что ему делать, есть волк окажется в стаде, которое он вознамерился защищать? Как ему его вычислить?

Хранко – Бойя – Чарна – Якоб…

Рассветное солнце окрашивало галерею в туманно-алый. Обжигающие полосы – на каменном полу. Казалось, что всё вокруг кружилось и шло рябью, как вода под пальцами Кетевы.

Я глупый пёс, хотел сказать Юрген. Я глупый, и я ничего не понимаю.

Небеса, как бы ему набраться ума?..

3. Шестой ученик Нимхе

По стенам пещеры скользили тени. Чёрные, игриво-шебутные – в пятнах света.

Казалось, что наблюдаешь за чьим-то бесшумным праздником. Тени растекались и становились похожи на весёлых танцующих людей. Они касались друг друга локтями и смеялись, а за их спинами взметались тёмные языки костров.

Чеслав сидел напротив, в проходе пещеры. Подземелья Нимхе напоминали термитник или улей – многочисленные залы-соты и лабиринты ходов. Царство огромных пауков и вечного полумрака – здесь не было никого, кроме Чеслава и самой Нимхе, обездвиженной в главном зале. Ну, может, ещё кроме чудовищ, которых создавал Чеслав, перенимая знания Нимхе. Поначалу он шил их, сидя у её ног – под бдительным вниманием. Потом его предоставили самому себе, разрешили показываться лишь время от времени, и теперь он плёл чары где-то в её бесконечных пещерах – похожих на ту, где он был сейчас. Чудовища у него выходили причудливыми и по-ученически косыми – Чеслав совершенно их не боялся.

Ему казалось, что теперь он не боялся ничего.

Он сидел, прижимаясь плечом к холодной стене. Игра теней – как на ярмарочном представлении – увлекала и заставляла поверить, что и его окружали люди. Чеслав легонько двинул пальцами, и тени замелькали перед ним ещё быстрее, как в хороводе.

Тут Чеслав заметил, что на его костяшках запеклись чёрные следы от чар. Он вытер руку о штанину.

Ну конечно. Чары. То, чем он занимался сутки напролёт, – читал, неловко выделывал колдовские лоскуты и пытался сшить их между собой. В его груди будто зияла дыра, которую было нечем заполнить, кроме колдовства. Да и, в конце концов, что ему ещё оставалось делать? Нимхе для этого его и спасла.

Огонь задорно прыснул искрами. Чеслав сделал жест, и тени на стене стали приглушённее.

Нимхе говорила: то, что привело его сюда, – это череда случайностей, за которые он должен быть благодарен. Йовар мог размозжить ему голову, но предпочёл выкинуть его в реку – груду бездыханного мяса. И в реке его учуяла Нимхе.

Она сказала, что у Чеслава уже не билось сердце. Жизнь в нём едва теплилась, и Нимхе поймала его за пару мгновений до смерти – сшила заново, подогнала кусок к куску. Звучало удивительно хотя бы потому, что Нимхе подвесили на цепях и прикололи к стене железным прутом. Казалось: то, что она описывала, – для неё вовсе не колдовство. Легче лёгкого. Просто шепнула смерти, как давней подружке, и попросила повременить.

Нимхе велела паукам притащить Чеслава в свои владения и обвить его паутиной, а сама бестелесно – силами мыслей, на границе сущего – обвязала раздробленные части Чеслава тонкой нитью колдовства, вытянутой из его собственной души. Теперь всё в Чеславе держалось на этой нити, которой Нимхе приказала нырнуть в швейную иглу.

Наверняка она сокрушалась, что не сумела так же спасти своих учеников. Слишком была ослеплена болью – и слишком мало тогда у неё было времени.

Чеслав подцепил иглу, сейчас висевшую у него на груди, как оберег. Нимхе сказала, что, если сломать её, нить выскользнет, его душа расползётся на части, и тогда Чеслав умрёт. Стоило относиться к ней бережнее – может, хотя бы сложить в безопасное место, – только Чеслав не стал бы возражать, если бы игла внезапно сломалась.

Он не был благодарен ни судьбе, ни Нимхе. Он не просил его спасать. Он просил дать ему умереть, но Нимхе отказала ему и в этой просьбе.

Чеслав затушил пляшущие тени, как свечу. И снова остался один.

Раньше он был полон надежд и сил, как и полагалось юноше. Чеслав учился колдовству, любил лесную прохладу, названого брата и милую девушку из соседней деревни, а что теперь?..

Хорошо, что в подземельях Нимхе почти не было зеркал. Долгое время Чеслав не знал, как теперь выглядел, – он мог лишь ощупать себя или осмотреть своё тело. Но однажды он зашёл в покои убитых учеников, чтобы забрать их записи и книги, и в спальне Чедомилы случайно увидел своё отражение.

Он и сам мог догадаться: всё печально. Выбравшись из целебной паутины Нимхе и встав на ноги, он обнаружил, что для него стали невыполнимы простые вещи. Он с трудом ел и пил – вода вытекала изо рта и шла носом. Едва ворочал языком и не мог достойно объясняться с Нимхе. Первые недели всё вокруг двоилось – Чеслав думал, что так останется навсегда и он потеряет возможность читать. Благо обошлось. Хоть что-то.

Больше он в зеркала не смотрелся. По его подсчётам, он провёл у Нимхе около года: к чему-то привык, с чем-то смирился. Выбора всё равно не было, и никакое колдовство не вернуло бы его прежнего – Йовар хорошо знал то, что делал.

Чеслав же сейчас делал то, что ему говорила Нимхе.

Он поднялся и вернулся в комнатушку-пещеру, где обустроил себе угол. У входа встретил мохнатого паука в половину своего роста – тот толкался в проёме, точно забыл, куда ему нужно ползти.

– Уйди, – буркнул Чеслав, но беззлобно.

Злобы в нём тоже не осталось. Поначалу – да, он весь был как открытая рана, а сейчас… Он говорил с пауками только потому, что боялся разучиться. Пауки его всё равно не понимали и не могли высмеять за невнятную речь. Но они приносили ему еду – странные коренья и овощи – и в какой-то мере были единственными, с кем Чеслав делил своё одиночество.

Чеслав протиснулся в комнатушку, зажёг огни. Неровные стены нависали над его лежанкой и каменным выступом, заменявшим ему рабочий стол. Весь выступ был завален кривыми чертежами и манускриптами, лоскутами, зубами подземных червеобразных змей, и одни Тайные Люди знают, чем ещё, но Чеслав не думал, что кто-нибудь из них доберётся до этих залов.

Он устроился на вытесанном подобии скамейки, склонился над столом. Продолжил работу.

Колдовской огонь трещал над его ухом. Другие огни плыли в воздухе, освещая книги, чернильные кляксы и заготовки из извивающихся дымчатых теней. Нимхе довольно мурчала, узнав, какой он усердный ученик, – так Чеслав догадался, что пауки рассказывали ей о нём на своём паучьем языке; Нимхе говорила, что он готов сидеть над чертежами без продыху, совсем как Гарн, – днями и ночами, без еды и сна.

Она часто сравнивала его со своими мёртвыми учениками. Чеслав находил неожиданные решения, как Олейя. Первые его чародейские стежки – точь-в-точь стежки Велко, а страсть к звероподобным созданиям у него, конечно, от Ивоны. Чеслав думал, что Нимхе так тосковала – насколько могла тосковать жестокая ведьма, низвергнутая себе подобными. Она видела в нём не его, но призраки своих учеников. Узнавала их в нём одного за другим и в конце концов сказала: Чеслав – многообещающий чародей. Невероятно одарённый. Совсем как Чедомила.

Чеслав не знал, кому и что он сейчас мог обещать. Он не сломал свою же иглу только потому, что – как думал он сам, слабодушно – не мог решиться. Он сутками сидел в крохотной пещере, зарывшись в пергамент, чернила и чары, а дыра внутри никак не заполнялась, хотя он впитывал знания как губка. Чем довольнее становилась Нимхе, видя его творения, тем горше становилось Чеславу. Он ненавидел себя, своё тело, Йовара, Нимхе, весь свет – а потом ушла и ненависть, уступив место бесконечной пустоте.

Он не мог убить себя, поэтому хотел просто исчезнуть. Заснуть однажды и не проснуться. Или раствориться, как тени на стене, заменявшие ему знакомых, приятелей и собеседников, – чтобы от него не осталось ни косточки.

В его руке дрожал тонкий нож, которым Чеслав подрезал дымчатую бахрому. Тень увиливала, съезжала, и наконец Чеслав прижал её толстым гримуаром. Та жалобно зашипела, как от боли, и разинула рот, похожий на прореху в простыне. Чеславу внезапно стало её жаль. Беспомощную, никчёмную, ни на что не годную тень – только крестьян пугать.

Нимхе говорила, что он может сделать своих созданий опаснее и злее, если вложит в них свой гнев. Но гнева в Чеславе тоже не осталось. Зато он мог поделиться с тенями одиночеством, болью или безнадёжностью – этого добра у него хватало. Вряд ли прошлые ученики Нимхе создавали таких печальных чудовищ, которые охотнее бы сидели друг с другом у костра и мычали о своём горе, чем наводили бы ужас на соседние деревни.

Чеслав усмехнулся. И сам этому удивился: он не помнил, когда улыбался в последний раз, – наверное, так же, когда его собственная мысль показалась ему забавной. Закончив с тенью, он скрутил её в жгут. Затем – в спираль, сжимая до размеров фасолины. Поместил в рассечённый змеиный зуб, запаял чарами. Принялся за следующую.

Он оторвался от стола, только когда голова стала горячей и тяжёлой от боли. По одному сложил змеиные зубы в мешочек, кое-как затянул – пальцы уже дрожали от напряжения. Чеславу хотелось рухнуть на лежанку и больше ничего не делать, но он понимал: наверняка не заснёт, только промучается. Он плохо спал последний год, и теперь даже мысль об отдыхе не приносила облегчения. Поэтому Чеслав решил показать творения Нимхе.

В её подземельях для него не существовало ни дня, ни ночи. Сама Нимхе обычно находилась в тягостной полудрёме, но просыпалась, стоило Чеславу привлечь её внимание – он пошёл к ней через лабиринты ходов, горбясь, прижимая к груди драгоценный мешочек.

Главный зал выглядел так, будто его только что покинула Драга Ложа. На стенах – въевшиеся следы от погребальных костров. Под ногами – вода по щиколотку и куски обвалившихся камней. Чеслав осторожно – чтобы не упасть – пробирался к возвышению, над которым висела Нимхе. Рядом с ней ползали её вечные спутники – пауки, колдовские твари – и поддерживали пламя в пещере слабыми искорками чар.

Нимхе представляла собой зрелище ещё более жалкое, чем Чеслав. Кожа на её запястьях под кандалами почернела, словно обуглилась, и пошла трещинами. Одежда вокруг прута на животе напоминала тёмную древесную кору. Заострённое лицо казалось землисто-жёлтым, неживым – любой бы погиб за столько лет такого заточения, но только не Нимхе. Слишком велика была колдовская сила, горящая у неё внутри.

Её чёрные кудри слиплись от грязи и превратились в пакли, а корни волос были седыми, из-за чего макушка Нимхе казалась присыпанной пеплом. Пауки ухаживали за ней как могли – Чеслав видел, как они приносили Нимхе еду и даже пытались умыть её лохматыми конечностями, выворачивая на неё полные бадьи. Сейчас Чеслав подходил к ней, хлюпая в грязной воде, глядя на неё снизу вверх, и на короткое мгновение ему стало жаль её, как было жаль подопытную тень или себя.

А потом Нимхе открыла глаза.

Блестящие. Безжалостные. Чёрные с алым отливом, и Чеслав в который раз повторил себе: если бы судьба повернулась иначе, Нимхе сделала бы с ним то же самое, что и Йовар, – и ничего бы в ней не дрогнуло.

Она ему не друг.

– Что ты принёс-с мне с-сегодня? – Нимхе наклонила голову. – Делис-сь.

Чеслав хотел ответить ей, как обычные люди, – словами. Но в последний момент сжал губы, нахмурился. Нет, он слишком устал, чтобы бороться со своей речью. Поэтому просто вытряхнул змеиные зубы на пол – подальше от себя.

Зубы с хлюпаньем упали в воду.

– Что это з-значит? – спросила Нимхе с лёгким недовольством.

Тут Чеславу уже пришлось ответить. Он выдавил:

– Подожди.

Он никогда не дерзил ей, но и не пытался умаслить. Знал: всё, что она делала для него, было не бескорыстно.

Над водой заклубился чёрный дым. Лязгнули цепи – это Нимхе чуть качнулась вперёд, чтобы рассмотреть получше.

Из змеиных зубов, как из семян, вырастали тени. Они клацали безгубыми ртами, извивались и качались над дрожащей водной гладью. Жадно тянулись к освещавшим пещеру огням и шипели друг на друга, будто настоящие змеи, а не их уродливое угреобразное подобие.

Чеслав смотрел на них, сжимая в руке мешочек. Всё получилось на славу, но он не чувствовал даже удовлетворения.

Нимхе неожиданно засмеялась.

– Хорошо-о, – протянула она. – Очень, очень хорошо.

Не отрываясь, она любовалась созданиями Чеслава.

– Ты можешь повелевать ими?

Чеслав кивнул.

– Покажи.

Перехватив мешочек, он махнул пальцами. Одна из теней взвилась к потолку и описала круг, оставляя в воздухе смолистый след.

– А двумя одновременно?

Вторая тень нырнула в воду и поплыла к стене, рассекая муть гладким тельцем.

– Хорошо! – Нимхе совсем развеселилась. Даже двинулась в сторону, точно совсем позабыла о пруте в своём животе. – Чудо, чудо… Ты быс-стро учишьс-ся.

Чеслав рассеянно мотнул головой. Стал подзывать тени к себе, чтобы убраться с ними из зала.

– Не торопис-сь, – велела Нимхе мягко. – Подойди с-сюда.

Чеслав прищурился.

– Зачем?

Серые брови Нимхе изломались, и Чеслав покорился. Приблизился к ней, остановился напротив – его голова оказалась на уровне пронзившего её прута.

– Тебе грус-стно, что с-свет не видит твоих творений?

Вопрос застал его врасплох. Чеславу было не грустно – тошно, страшно, противно, да и то раньше, а не сейчас.

– Нет.

– А з-зря. – Из горла Нимхе вышел бархатный смех. – Ты бы мог с-соз-здать тварей ещё опас-снее. Ты бы мог выпус-стить их на волю. Ты бы мог рас-сплатитьс-ся с-со вс-семи, кто обидел тебя… и меня.

Чеслав сжал мешочек в ладони.

Он ведь понимал, куда всё идёт. С самого начала – понимал.

Нимхе изогнула шею. Ощерила в оскале почерневшие зубы.

– Ты мог бы рас-сплатитьс-ся и с-с ним, – проговорила она маняще. – Ты мог бы убить Йовара.

Сырость земли на погосте. Кровавая каша. Бурление холодной весенней реки.

Чеслав сглотнул слюну.

Боль такая, что можно ослепнуть. Даже кричать уже не получается – горло дерёт, в ушах стоит хруст собственных костей, и небо над ним пасмурное, заволоченное набрякшими сизыми тучами.

– Раз-зве ты этого не хочешь? – Нимхе нежно ему улыбнулась. – Я з-знаю, каково это – хотеть подобного. О, я-то з-знаю… Ты с-станешь моим оружием против них вс-сех. Ты убьёшь Йовара, но не только его. Вс-сю Драга Ложу, вс-сех четверых.

Чеслав ссутулился и посмотрел на Нимхе исподлобья.

– Мы утопим Вольные господарс-ства в крови. – Липкие кудри скользили по её шее. Нимхе запрокинула голову и засмеялась. – Да… Тени будут пляс-сать в чертогах гос-сподарей, чудовища будут глодать ос-станки чародеев. Мы начнём с-с Кажимеры. А потом – другие… Много, много других… Их ученики, с-соратники… З-за каждый год, проведённый мной в этих с-стенах… Ты с-соглас-сен?

Хлюп. Он выпустил мешочек, и тот упал в воду.

Чеслав обвёл зал тоскливым взглядом, потёр уставшие глаза. Тени роились над полом и пытались проглотить чародейские огни. Пауков стало больше – трое рядом с Нимхе, а четверо лениво ползали по залу за его спиной.

– Я… – Подушечками пальцев скользнул по губам, будто мог заставить их работать лучше. – Я не твоё оружие, Нимхе.

Но та не поняла, что он имел в виду.

– Пус-сть, – засмеялась. – Ты – мой ученик. И я оценю твои с-спос-собнос-сти так, как не оценил Йовар.

Чеслав медленно покачал головой.

Ему было нечего терять, кроме боли. И ему не было страшно. Страшно было тогда – у бурлящей реки, в луже своей остывающей крови, а сейчас – пустота.

– Нет, Нимхе. – Он хмурился, и голова разболелась ещё сильнее. – Я не согласен.

Нимхе дёрнула подбородком. Вскинула бровь.

– Что ты нес-сёшь? – Изогнулась как змея. – Пос-смотри на с-себя. Видишь, что он с-с тобой с-сделал?

– Вижу.

– Что-что? – Ухмыльнулась. – Повтори. Я не понимаю. Потому что с-сос-суды в твоём моз-згу лопнули, а кровь загус-стела, и теперь ты едва говоришь. И ты не хочешь мс-стить Йовару?..

Каждую ночь – одно и то же. Умертвия, рухнувшие обратно в свои могилы. Холодная земля. Треск и боль. Багряная пелена.

– Хочу. – Краем глаза Чеслав различал, как в зал приползали всё новые пауки. – Но я не буду плясать под твою дудку.

Нимхе осклабилась.

– Дурак. Драга Ложа убьёт тебя, когда уз-знает, что ты мой ученик.

Пауки останавливались рядом друг с другом, перекрывали выход своими телами.

– Пусть. – Чеслав повернулся к Нимхе. – Убьёт так убьёт.

Нимхе гневно зашипела. Тряхнула руками, и её цепи заскрежетали и затряслись.

– Неблагодарный ты с-сукин с-сын… Думаешь, можешь прос-сто уйти? – Цепи лязгали, и Нимхе наклонилась ближе к Чеславу, глубже напарываясь на прут. – Нет, ты ос-станешьс-ся з-здес-сь.

Тревожный шёлковый шёпот, отдающийся прямо в его голове.

– Ты будешь делать так, как я с-скажу. – Шёпот стал ещё слаще. – Ты будешь велик и богат. А кем ты с-станешь, ес-сли уйдёшь? Не могущес-ственным чародеем, а прос-сто парнем, которого обез-зобраз-зил Йовар. Даже на люди не показ-затьс-ся… Ты хочешь с-себе такой жиз-зни?

Чеслав не хотел. Шёпот Нимхе звучал у него в ушах и костях, разливался по жилам дурманящим теплом. Нимхе наклонила голову, улыбаясь мягко и ободряюще. На одной из её щёк запеклась треснувшая желтоватая корка.

На миг Чеслав будто увидел себя её глазами – худого, изуродованного, годного лишь на то, чтобы клепать жутких тварей в подземельях. Но Нимхе обещала отплатить ему трепетом перед его именем, звоном золота и страданием его врагов.

– Раз-зве это не з-заманчиво? – спрашивала она, а Чеслав уже запутался, где – явь, а где – мечты, навеянные её голосом. Перед ним возникали холмы и поля – фиалково-багровые, как камень подземелий Нимхе, и алые закаты над ними, и войска вооружённых теней, вырастающих из змеиных зубов.

Он видел горящие деревни и соборы: купола лопались от жара, как яйцо, и сквозь прореху выбирались чёрные тени. Они взмахивали кожистыми крыльями и с хохотом взметались в небо.

Он видел Чернолесье в горьком дыму. Разрушенный терем и Йовара, беспомощно повисшего на цепях между двух дубов. Рядом с ним бурлила река, и в её водах расплывалось кровавое пятно – остальное видение было холодно-голубым и чёрным.

– Ну, – выдохнула Нимхе. – Договорилис-сь?

Чеслава выбросило из грёз – он покачнулся и отступил на пару шагов. Медленно осмотрел зал. Поднял взгляд на Нимхе.

– Ты с-слаб без-з меня, – проворковала она. – И ты это з-знаешь.

Чеслав проглотил ком в горле.

Его тени по-прежнему резвились над водой. Они переругивались друг с другом и шипели на пауков.

Может, Чеслав и согласился бы, если бы в нём оказалось хоть на крупицу больше жажды власти. Но сейчас он хотел только, чтобы его оставили в покое. Чтобы в нём перестали видеть мёртвых учеников и оружие против Драга Ложи. Чтобы не было ни пауков, ни кипящей в котлах кровяной жижи, из которой потом рождались зубастые твари. Чтобы на его груди не было иглы со смертью.

Чтобы его самого – не было.

– Нимхе, – проговорил Чеслав, глядя на неё. Он подумал, что сейчас белки его глаз должна была оплетать сеточка лопнувших сосудов.

Чеслав слегка качнул головой – и ему больше не потребовалось ничего говорить.

Лицо Нимхе исказилось, потемнело.

– Ублюдок, – выплюнула она. – Без-змоз-зглое с-сущес-ство. Ты не уйдёшь отс-сюда, яс-сно?..

Она продолжала изрыгать проклятия и трястись в цепях, когда Чеслав взмахнул рукой. К Нимхе подлетели голодные тени. И она не кричала, когда тени стали рвать её, надеясь поглотить колдовской огонь ярче, чем все, что были в пещерах, – в её груди; там, где сердце. Нет – Нимхе угрожала и призывала беду на голову своего убийцы, но Чеслав не знал, осталась ли ещё беда, которая смогла бы его испугать.

Пауки запищали, защёлкали жвалами. Чтобы отогнать их, Чеславу пришлось отвлечься, и зал вспыхнул, как лучина. Безудержное пламя расползалось прямо по полу, и вода испарялась с шипением и столпами пара.

Лоб Чеслава взмок. Пальцы свело, но он продолжал управлять тенями: те клубились у Нимхе, кусали её и переплетались хвостами.

Языки огня лизали стены, взметались до потолка.

Тени стали драться друг с другом за драгоценную ношу. Глупые и неловкие, они выронили чёрное сердце Нимхе, и то упало на каменный выступ – а ударившись, рассыпалось золой.

Голова Нимхе безвольно скатилась к плечу.

Пауки забили лапами и запищали пронзительнее и тоньше. Огонь раздувался, опаляя спину Чеслава горячим дыханием, и тени роились по зале как безумные – они летали под потолком, почуяв волю, и дразнили пауков, пытающихся достать их жвалами. Пещера накалилась, и её заволокло паром так, что даже Нимхе стало почти не видать; лишь смутную фигуру да чернеющее железо.

Чеслав выдохнул и устало вытер лоб рукавом.

Глава XV. Солнце и чары

Ольжана выныривала из забытья несколько раз.

Она понимала, что находилась в выделенной ей комнате с мягкой периной. Вокруг вкусно пахло – сладко, как на цветочном рынке. Перед полураскрытыми веками проносилось нечто светлое, в солнечных пятнах, – людские фигуры, одежды и колбы с отварами. Ольжана различала голоса, но не могла понять, кто говорил и о чём, – однажды ей послышался голос Мореники, и на этом всё. Ещё – журчание воды, будто её омывали.

А когда она пришла в себя, то первым, кого она увидела, был пан Авро. Он сидел на краю её постели и склонялся над её рукой, лежавшей на стопке подушек. Между пальцами пана Авро порхали невесомые нити колдовства. Прикосновения тоже были невесомы – Ольжана не ощущала боли, лишь лёгкое нажатие.

– Ради этого стоило подставиться под чудовище. – Она слабо улыбнулась. – Чтобы сам пан Авро мне руку лечил.

Пан Авро поднял глаза.

– Ох, дитя. – Он покачал головой. – Меня радует, что ты любезна даже сейчас.

И тихо посмеялся.

Ольжана проморгалась, глядя в потолок. Сознание ещё было спутанным, но одно Ольжана понимала чётко: ей действительно нравилось, что сейчас над её рукой хлопотал пан Авро. Не Мореника, пани Мариголь или любой другой из его учеников – он сам, хотя Ольжане давно дали понять, насколько она незначительна в этом мире.

Пан Авро ровнял паутинку колдовской кожи тонкой деревянной палочкой. Ольжана наблюдала за ним, затаив дыхание. Скрюченный, тестообразный – а пальцы скользили изящно, с уверенностью лучшего из мастеров. Ольжана не видела ран на своей руке – должно быть, пан Авро ворожил уже давно.

Когда он закончил прилаживать один кусочек колдовской кожи, то спросил:

– Может, воды?

– Да, спасибо. – Пан Авро выпустил её руку, и Ольжана устроилась полусидя, откинулась на подушки.

Он налил ей воды из кувшина, передал чашу. Только тут Ольжана поняла, как, оказывается, хотела пить, – она опустошила чашу несколькими глотками и попросила ещё.

В спальне они с паном Авро были одни. Из приоткрытого окна тянуло прохладой летнего утра и ненавязчивым шумом улицы. Ольжана оглядела себя: она была одета в сорочку, и в вырезе была видна повязка из выпуклых лоскутков телесного цвета – тоже колдовская кожа.

Ольжана не знала, что могло быть хуже, чем очнуться едва одетой и не помнить, что с ней происходило. Но на удивление она чувствовала себя спокойно и защищённо.

– Карнавал был этой ночью?

– Нет. – Пан Авро снова уложил её руку на подушки. – Прошлой.

Ольжана затаила дыхание. Получается, она провела в Тачерате ещё сутки.

– А чудовище…

– Больше не появлялось. – Пан Авро наслаивал колдовскую кожу с ювелирной точностью. Ольжана боялась случайно шевельнуться и помешать ему. – Думаю, я хотя бы на пару дней отбил у него охоту преследовать тебя.

Он кивнул на странное возвышение на сундуке, прикрытое лиловым покрывалом.

– Закрыто, – объяснил пан Авро, – потому что я не знал, как ты… отнесёшься к этому, когда увидишь. После всего, что с тобой случилось, такие вещи могут вызывать страх. Но вдруг тебе стало бы любопытно?

Ольжана уловила смысл его туманной речи. Чуть нахмурилась.

– Вы можете открыть.

Пан Авро дёрнул мизинцем, и покрывало слетело на пол.

На сундуке лежала костяная маска – желтовато-белый волчий череп.

Ольжана прочистила горло.

Странно было смотреть на то, что вызывало у неё ужас, вот так: полулёжа, в сладко пахнущих покоях.

– Вы отбили у чудовища охоту? – переспросила она.

Маску с Сущности сорвала неизвестная Ольжане тварь с шестнадцатью конечностями – теперь воспоминания об этом казались далёкими, как дурной сон.

Пан Авро мельком улыбнулся, втирая колдовскую кожу в её руку.

Ну конечно, поняла Ольжана. Тварь была многоликой.

Перед карнавалом Ольжана спросила у Мореники, кем нарядится пан Авро, и та ответила: «Кем-то особенным». Любопытно, знала ли она – или наставник не посвятил её в свои намерения?..

– Это был мой костюм для особых случаев. – Нить чар уплотнилась и прилипла к срезу деревянной палочки, напоминая размягчённый воск. Пан Авро продолжил – слой за слоем – замазывать шрамы Ольжаны. – Скажи, дитя, это Йовар так тебя вышколил? Так чутко отзываться на опасность?

Нет, это её так напугал Лале, но Ольжана решила, что не будет говорить о нём.

– У страха глаза велики. – Ольжана грустно улыбнулась. – Маска защищала меня, верно?

– Верно. – Подбородки пана Авро колыхнулись. – Но я не сказал тебе об этом – не хотел пугать. Мне жаль, что с тобой это случилось.

Ольжана махнула свободной рукой – пустяки, мол. Она не злилась на пана Авро из-за того, что произошло с ней на карнавале, но злилась на себя. Давно пора понять: надо думать своей головой. Никто не будет заботиться об Ольжане больше, чем она сама, и никому её благополучие не важно так, как ей.

Что ж, в следующий раз она окажется умнее. И даже если её будут использовать, постарается вывернуть всё себе на пользу.

Деревянная палочка скользнула по её пальцам. Для удобства пан Авро перехватил кисть Ольжаны.

– Я уже заканчиваю, – объяснил он. – Остались последние штрихи. Через пару дней колдовские лоскуты начнут отторгаться – не бойся. Сойдут и зарастут новой кожей. Я рассказал Лале, как ухаживать за твоими ранами, – он будет менять тебе повязки.

Ольжана глубоко вдохнула и с удивлением отметила: грудь не болела. Она потянулась к своему вырезу, но пан Авро предупредил:

– Лучше не трогать. Перед дорогой укроем заплатки чистой тканью, но у тебя ещё будет возможность осмотреть себя.

– А как всё выглядит? – Ольжана сжала здоровую ладонь. – Печально?

Пан Авро встретился с ней взглядами.

– Прости старика за нескромность, – сказал он ласково, – но над тобой работал я. Сейчас трудно понять, но полагаю, будет так: ты не заметишь несовершенства, пока не приглядишься. Из-за этого ты так долго спала – раны были глубокими и рваными, а я хотел залатать их как можно тоньше. К сожалению, такие дела не делаются быстро.

Ольжана кивнула.

– Спасибо.

– Нет. – Пан Авро закачал головой и продолжил точечно наслаивать колдовскую кожу. – Можно было бы сказать «спасибо», если бы чудовище тебя не достало. А тут…

И задумчиво причмокнул:

– М-да.

Вдох, выдох. В ответ по-прежнему – ни тени неприятного ощущения.

– У меня ничего не болит, – поделилась Ольжана. – Это хороший знак?

Пан Авро хмыкнул.

– Это последствия тачератского мёда. Как и твоё беспамятство. Я хотел, чтобы тебе не было больно и страшно – и чтобы я сумел тебя залатать.

– А тачератский мёд…

– Местный травяной наркотик. – Пан Авро перевернул её ладонь. – Чудесное средство для того, чтобы успокоить или погрузить в сон, но не более. Заигрываться с ним нельзя, иначе вызывает привыкание. Рад был бы тебя обнадёжить, но и обманывать не хочу: раны ещё заболят.

Внутри нехорошо защекотало. Ольжана со вздохом прикрыла глаза – обещание боли не лучше, чем сама боль.

– Я дам Лале пузырёк тачератского мёда, – продолжал пан Авро. – Но не пей, если поймёшь, что сможешь потерпеть и что тебе помогают другие вещи – целебные настои, отдых или башильерская болтовня.

– Ладно, – согласилась Ольжана послушно. – Значит, буду терпеть.

Пан Авро по-отечески похлопал её по руке – так же невесомо, как и раньше, чтобы не испортить свою работу.

– Ты чудно держишься, – сказал он ей. – И я уверен, что у тебя всё будет хорошо.

Ольжана не была в этом уверена, но сейчас не хотела об этом думать – поэтому лишь горько усмехнулась.

Пан Авро убрал палочку. Исчезли и нити его чар, а Ольжане стало любопытно, сколько инструментов он использовал, когда она была без сознания, – если её раны глубоки, наверняка ему пришлось постараться.

– Отдыхай пока, – сказал он ей, поднимаясь. – Наверное, тебе не терпится уехать, да?..

Что вы, могла бы сказать Ольжана. Конечно, она снова с удовольствием подставится под чудовище, если в Тачерате остались чародеи, которые не были впечатлены с первого раза.

– Боюсь, это необходимость, – предположила она вежливо.

– Увы. – Пан Авро развёл руками. – Я был бы счастлив, если бы у меня оказалась маска, которая могла бы вечно прятать тебя от чудовища.

– Но я не чародейка вашего двора. – Ольжана осмотрела свою руку. – Я понимаю.

Лоскуты колдовской кожи разветвлялись по предплечью и кисти, как вздувшиеся вены, – только выпуклее и толще. Они отличались по цвету и местами выглядели так, будто ныряли в самую мякоть руки.

– Ещё чуть-чуть, – предположила она, – и мне пришлось бы ехать в Хал-Азар к достопочтенному Залвату.

Пан Авро шутливо погрозил пальцем.

– Ну нет, дитя, всё не так плохо… Залват – удивительный чародей и мой добрый приятель, только мы пока обойдёмся без него.

Пан Авро ушёл, но в одиночестве Ольжана пробыла недолго. Вскоре появилась Мореника – толкнула дверь бедром и внесла поднос, полный еды. Даже это получилось у неё так, словно она запрыгнула на сцену – пританцовывая, в ворохе кудрей и облаке ягодно-пряных духов.

– С пробуждением, дорогая. – Она поставила поднос и села на край постели. – Как ты?

Снова – этот тон, будто они лучшие подруги. Но сейчас Ольжане не хотелось думать, что Мореника любезничала с ней, преследуя свои цели – может, чтобы Ольжана не пожаловалась госпоже Кажимере или чтобы Мореника не получила нагоняй за то, что нерадивая гостья всё же сбросила маску… Ольжана отогнала эти мысли. Мореника смотрела участливо, с жалостью, и Ольжане хотелось верить в её знойную тачератскую душевность.

Ольжана принялась за еду и заставила Моренику угоститься. Спросила, кто ухаживал за ней всё это время – Ольжана выглядела слишком холёной и чистой для человека, который пролежал без сознания больше суток, но Мореника ушла от ответа, сказав, что это всё гостеприимство Двора Лиц и щепоть их колдовства и не суть важно, кто из учеников опекал Ольжану.

Пока они говорили, Мореника поймала её руку. Осмотрела заплатки и присвистнула со знанием дела.

– Какой же пан Авро мастер. – Мореника покачала головой. – Мне кажется, целой жизни не хватит, чтобы приблизиться к нему.

Ольжана не разбиралась и не понимала, чем эти заплатки отличались бы от других, но согласилась. По-видимому, разница была.

Они продолжили болтать, и всё это время Мореника осторожно держала руку Ольжаны в своих тёплых руках – благоговея, конечно, не перед ней, но перед искусством пана Авро. Она говорила, что в их чарах как ни в каких других важна ловкость пальцев, поэтому воспитанники Двора Лиц не только учатся колдовству, но и упражняются в обычном рукоделии. И, например, сама Мореника страшно любила вязать – это показалось Ольжане удивительным и очень ей неподходящим, но она ничего не сказала. Разум всё ещё был затуманен тачератским мёдом, и слова Мореники журчали слишком бодро.

К чести Мореники, она это поняла.

– Я утомила тебя, – сказала она виновато, погладив Ольжану по плечу. – Отдохни немного, пока я отношу посуду. А потом я помогу тебе собраться, хорошо?

Ольжана кивнула, вытерла губы, и в это время в дверь постучали.

Тук-тук. Внутри колыхнулся страх – несмотря на остатки снадобья в её крови. Пронеслись воспоминания: ночь, треск, можжевеловый запах бани.

Мореника позволила войти.

Лале осторожно приоткрыл дверь и зашёл внутрь, горбясь. Его лицо было землистого цвета – так брови и глаза казались ещё чернее.

– А, Лале. – Мореника спрыгнула с постели, забрала пустой поднос. – Ты вовремя. Ольжана проснулась, но у мёда бывает побочное действие, так что не хочется оставлять её одну.

Ольжану кольнуло это обращение в третьем лице, но Мореника исправилась.

– Пока не вставай, ладно? – Обернулась к Ольжане. – Вдруг голова закружится или тебя затошнит.

Лале придержал дверь, и Мореника с бархатным «спасибо» выплыла в коридор.

Ольжана приподнялась на ладонях. Поправила подушки, чтобы сесть ещё выше.

– Доброе утро, – сказала она.

– Доброе, – хрипнул Лале. – Как вы?

– Лучше всех. – Ольжана откинулась на подушки. – А у вас как дела?

Не очень, судя по его мешкам под глазами. Хотелось бы верить, что это только из-за переживаний за неё, но Ольжана понимала: они с Лале не были так близки. Всё дело – в чувстве вины.

Лале развёл руками.

– Садитесь, – предложила Ольжана, и когда Лале стал отнекиваться, закатила глаза. – Да на моей кровати уже половина Двора Лиц посидела. Чего вы будете стоять?

В конце концов Лале сдался и устроился на краю её постели. Посмотрел взглядом побитой собаки и сгорбился ещё сильнее.

– Теперь вы будете знать, – сказал он глухо, – что надо послушать меня и сделать наоборот.

– Да бросьте.

– Ольжана, мне очень жаль. – Он стиснул пальцы, сплёл их в замок. – Всё бы обошлось, если бы я не надоумил вас перекидываться. Эта маска… я понятия не имел…

– Хватит. – Ольжана отмахнулась. – Я взрослый человек, и вы не несёте за меня ответственность. Вы не виноваты в том, что я неправильно распорядилась знаниями, которые вы мне дали. Как и в том, что я толстая птичка и не смогла улететь от чудовища.

– Я…

– Вы предупредили меня, потому что хотели помочь. Я могла бы не оставаться тут, но осталась. Могла бы не перекидываться, но перекинулась. – Она потёрла шею здоровой рукой. – Вот и всё.

Лале облокотился о колени. Соединил ладони и прижался к ним лбом.

Ольжана чудом сдержалась, чтобы не погладить его по спине.

– Да ладно вам, никто же не умер. – И осеклась. – Не умер же?

– Нет, не переживайте. – Лале поднял голову. – Из тачератцев никто не пострадал. Пострадали только вы.

Ольжана усмехнулась.

– Удачливая я.

Её залатанная рука лежала на одеяле, похожем на сотканное облако, – Лале скользнул по ней долгим печальным взглядом. Посмотрел на заплатки в вырезе её сорочки. Не случись с Ольжаной того, что случилось, и не будь она сейчас такой лениво-спокойной, ей, может, и захотелось бы натянуть одеяло повыше. А так – лишь отголосок неловкости.

– Видели, да? – Ольжана кивнула в сторону черепа на сундуке. – Наверное, надо быть больным ублюдком, чтобы создать такое.

Лале проследил за её взглядом.

– Наверное. – Он рассеянно провёл ладонью по волосам. Повернулся к Ольжане. – Вас не пугает этот череп? Может, убрать?

Чернеющие глазницы. На верхней челюсти – пустые выступы, лишённые зубов.

Илистый запах реки. Брызги вина. Искры от колдовских огней.

– Да нет. – Ольжана смотрела на череп, не мигая. – Я ужасная трусиха, Лале, но пусть будет.

Флажки и цветы. Мелькающие маски. Утробный рык.

– Мне… – Она замялась, протирая здоровую ладонь о бедро под одеялом. – Мне нравится думать, что чудовище уязвимо. Это будто делает меня менее слабой, понимаете? – Хмыкнула. – Хотя это так глупо.

Лале встретился с ней глазами.

– Я понимаю.

Ольжана разгладила складки на одеяле.

Ей хотелось сказать Лале, что она рада его видеть и действительно на него не сердится. Что ей приятно его беспокойство, хотя Лале наверняка так переживал бы и за любую другую девушку на её месте. Что она с удовольствием уедет из Тачераты и снова станет слушать его истории – и увлекательные, и по-башильерски занудные, – но это было бы слишком, поэтому Ольжана просто спросила:

– Когда нам в дорогу?

* * *

Тачератские виноградники и цветочные поля постепенно уступали холмам. Их кибитка катилась на север – к Кубретскому господарству.

От шрамов Ольжаны отторгалась колдовская кожа. Лоскуты запеклись бурыми тяжами, потянулись из глубины ран – и, как пан Авро обещал, её раны начали болеть. Рука и грудь отекли, налились кровоподтёками и вместе с отторгающейся кожей теперь выглядели печально. Места разрывов выкручивало и тянуло – болела не только кожа, но мышцы и кости. Ольжана терпела как могла, но пару раз Лале всё же разводил ей с водой несколько капель тачератского мёда.

Дни были солнечными, ночи – короткими и тёплыми. Ольжана думала, что, если бы не раны и кошмары о карнавале и бане, это время можно было бы счесть лучшим в её жизни. Чудовище больше не появлялось, хоть поначалу Ольжана и ждала его, замирая от ужаса, лёжа без сна и нянча свою зудящую руку в съёмных комнатах, – но нет. И путешествие продолжалось.

Лале готовил для неё мази с порошком из лепестков волчьей отравы и ухаживал за её ранами. Ольжана думала, что это будет её смущать, но ошиблась. Повязки присыхали, и менять их оказалось так больно, что становилось не до неловкости. Ольжана терпела и это, стиснув зубы, но Лале всё равно успокаивал её – как лекарь, а не как мужчина, чувствующий её уязвимость. Ольжане было всё равно, касался он её руки или груди, потому что в его движениях не было иных смыслов. Снимая лоскуты тканей и мёртвой кожи, Лале отвлекал её разговорами, как ребёнка. Он с тревогой заглядывал ей в лицо – Ольжане становилось стыдно за бледность и стоявшие в глазах слёзы, и она судорожно улыбалась, пытаясь убедить, что с ней всё в порядке.

Лале сейчас выглядел участливым, виноватым и разбитым – не хотелось больше травить ему душу. Что теперь? Всё равно ничего не исправишь – Ольжана уже его послушала и поплатилась за это. Она осознавала, что внимание Лале – лишь плод угрызения совести, но всё равно расплывалась. Да, ей не следовало обольщаться, но никакой мужчина не заботился об Ольжане так, как Лале в эти дни.

Он переводил ей книги о хал-азарских чародеях и читал про восточное волшебство, хотя, очевидно, считал её недостаточно образованной для этого. Многое Лале знал наизусть, поэтому рассказывал Ольжане, пока они ехали вдоль цветущих холмов, – о заклинателях песков, ловцах джиннов и султанской наложнице, которая превращалась в тигрицу. А когда они остановились на отдых, Лале – чтобы объяснить, кто такая тигрица, – нарисовал её на клочке бумаги. Ольжана пришла в восторг и попросила нарисовать ещё что-нибудь. Лале согласился. Он бы, наверное, сейчас и звезду с неба достал, если бы она попросила, – что там какой-то рисунок?..

Ольжане это льстило, пусть она и не могла радоваться этому в полную силу. Она ощущала себя разваливающейся старухой и нигде не могла пристроиться так, чтобы у неё ничего не болело и не тянуло. В дороге она чаще ехала на скамейке рядом с Лале, положив руку на колени. На отдыхе – вертелась так и этак, ходила и садилась, но никогда не жаловалась.

Однажды они остановились в низине на границе двух господарств: здесь уже зацвели подсолнухи. Невидаль для земель, откуда была родом Ольжана, – слишком рано, – но у юга Вольных господарств были свои законы. Подсолнуховое поле тянулось от большака до предгорья, и весь мир вокруг, от земли до полуденного неба, казался золотым. Рука – правая – снова разболелась, но Ольжана решила потерпеть и выпить лишь травяные отвары, а не тачератский мёд; грудь тоже саднило. Ольжана сидела на покрывале и надеялась, что приятной погоды и красивого вида ей хватит, чтобы отвлечься.

Левой рукой она листала помятую книжечку. Как-то Лале спросил, что ей хотелось бы послушать, и Ольжана со смехом призналась, что вообще-то любит глупые истории про любовь, и чем наивнее и нежнее, тем лучше. Те, где у героев сначала всё до ужаса плохо, а потом – спустя слёзы и лишения – хорошо. Лале задумался и дал ей сборник стихов хал-азарских поэтов. Ольжана не понимала ни строчки, поэтому Лале приходилось сначала читать ей стихи, а потом – переводить их и записывать для неё разборчивым почерком. Лале, читающий вслух по хал-азарски, вообще был для Ольжаны особым видом удовольствия, но едва ли он это понимал – скорее казался себе птицей-говоруном, развлекающим гостей. Как-то он шутливо буркнул – мол, наигралась ли она? – и Ольжана только вздохнула.

Хал-азарская вязь змеилась по желтоватым страницам. В сборник были вложены листы с переводом нескольких стихов – восточную поэзию нельзя было назвать наивной и глупой, но нежной и печальной – вполне. Из вежливости Ольжана не стала спрашивать, что же у монаха делала такая книга и почему она выглядела зачитанной до дыр, – хотя Лале и обмолвился, что купил её на рынке в Хургитане, когда был совсем молодым. Сидя под подсолнухами, Ольжана размышляла, что любовь у хал-азарских поэтов была чувством разрушительным и желанным. Некоторые строки источали скорбную красоту – вроде тех, по переводу которых сейчас скользил её палец.

«И я буду говорить о тебе, даже если трава прорастёт через моё горло, а птицы унесут мой голос себе в гнёзда и разменяют его на шелест ветра и грохот гроз».

Но в душу Ольжане запали совсем другие стихи. Она даже попросила Лале выписать их на отдельный лист и перечитывала сейчас, хотя давно выучила наизусть:

«Если тебя встретят злые джинны, то они омоют слезами полы твоих одежд – ибо ты источаешь свет, против которого они бессильны».

Вот так. Ольжана полюбила эти строки как никакие другие – возможно, потому что в них о достоинствах возлюбленной поэта было больше, чем о самом поэте. Или потому что сама хотела источать свет, который обезоружил бы любое зло. Стихи казались ей мудрыми, тонкими, печальными – и даже когда Лале выполнял её просьбу, её саму он нарисовал на обратной стороне этого листа.

Ольжана перевернула бумагу. Широкое лицо, пухлые щёки, пушистые кудри – не слишком детально, но достаточно, чтобы узнать её. Ольжана думала, что в исполнении Лале она получилась очаровательнее, чем была на самом деле, но сам Лале говорил, что рисовал дурно. Лукавил, конечно. Весь сборник украшали мелкие зарисовки базаров, минаретов и садов, и хоть Лале наверняка был не первым владельцем книги, Ольжана догадывалась, кто именно разрабатывал здесь руку.

– Если бы я знал, что вам так понравится, то дал бы почитать намного раньше. – Лале выволок посудину с уже готовым обедом. Затоптал костерок, сел рядом на покрывало. – Как вы себя чувствуете? Нет, не говорите опять «лучше всех», скажите правду.

– Мне правда хорошо. – Ольжана пожала плечами. – Глядите: вы всем занимаетесь, а я нежусь, как лентяйка.

Ольжане было непривычно ничего не делать – обычно они с Лале распределяли обязанности, но сейчас всем занимался он. От Ольжаны требовалось только выкатываться из кибитки, греться на солнце, время от времени случайно вздыхать от боли и закатываться обратно.

Она отложила книгу и мельком погладила её по тёмной обложке.

Лале заметил это, протягивая ей ложку.

– Знаете что, – сказал он. – Забирайте.

Ольжана с удивлением посмотрела на ложку, но Лале продолжил:

– Теперь это ваша книга.

Ольжана поражённо замерла. Потом замотала головой.

– Этого ещё не хватало, – произнесла она спешно. – Спасибо, не стоит: я не буду вас обирать.

– Вы не обираете, – возразил Лале. – Это подарок. Не лучший, но, надеюсь, приятный.

– Да бросьте. – Ольжана неловко перебралась к краю покрывала: чтобы дотянуться до еды. – Это старая книга, и, судя по зарисовкам, она много для вас значит. Вы привезли её из самого Хал-Азара. Нет, я скоро её оставлю…

Лале настаивал, и Ольжана продолжила отнекиваться – да, книга ей действительно нравилась, однако…

– Я не умею читать по хал-азарски, а вы не сможете перевести и записать для меня каждый стих. А если и сможете, вдруг я потеряю перевод?..

– Будет причина выучить новый язык, – ответил Лале, медленно жуя.

– Послушайте…

– Госпожа Ольжана. – Это прозвучало почти обиженно. – Ну перестаньте вы отказываться и разрешите сделать для вас что-то приятное. Этот сборник был важен для меня в первые годы в ордене и в Хал-Азаре – хорошо, если вас порадует та часть моей жизни.

Фраза кольнула в самое сердце.

Ольжана покраснела, рассыпалась в благодарностях и после сдержанного ответа Лале зачерпнула ложкой еду: жареные яйца с овощами и пряностями. К пряностям она уже привыкла настолько, что даже не удивлялась.

Какое-то время они ели молча. Ольжана смотрела на склоняющиеся над ними головы подсолнухов и на самого Лале – после колдовства Мореники его нос хоть и остался более горбатым, чем до перелома, но кривым быть перестал.

Задумалась, спросить или нет. С одной стороны, разговор зашёл удачно. С другой – не слишком ли личное?..

Она опустила взгляд. Снова подняла. Длани, ну каким же Лале казался ей красивым! Пусть и оброс после Тачераты – и брови его эти нависающие, и блестящие глубоко посаженные глаза… А лицо – кроткое, задумчивое и виноватое каждый раз, когда он смотрел на неё.

Хотелось, чтобы он смотрел иначе – не с жалостью, а так, как смотрят на красивых женщин, чьё присутствие горячит кровь. Ольжана мысленно себя одёрнула: ну, перехочешь.

– Никогда не жалели, что вступили в орден?

Лале дёрнул плечом.

– Вот это вопрос. – Он задумался. – Чего это вы так?.. Хотя – ладно. – Помедлил, вытирая губы. – Я не уверен, что нашёл бы себя в мирской жизни.

– Почему? – Ольжана поджала ноги, накрыла их юбкой и бережно уложила на них раненую руку. – Вы что, с детства такой… ну… религиозный? Вас по нашим местным обычаям поясом не обматывали и через огонь не проносили? Обережной нитью рубашки не подшивали?

Лале усмехнулся.

– Проносили и подшивали.

– И вы никогда не думали, что могли бы жить по-другому? – Ольжана положила в рот ещё ложку и продолжила: – Как обычные скучные люди: жениться, вести хозяйство?

Лале прожевал, рассеянно потёр шею.

– Я не знаю, – ответил он. – Мне кажется, тогда у меня не было особого выбора – вступать в орден или не вступать. Просто так вышло.

– А уйти не думали? – Спросила и осеклась. – Простите, если лезу не в своё… Но сейчас вы живёте сами по себе, а не в монастыре, и… – Она качнула головой, издала смешок. – Дурь спрашиваю, да?

Лале развёл руками.

– Я не совсем понимаю, к чему вы клоните.

– Объясню. – Она задумчиво колупнула ложку ногтем. – Если честно, порой я жалею, что заняла место Ясека. Ну, поглядите на меня… Я не подхожу ни одному чародейскому двору. Я была бы счастлива стать не хуже других, но чувствую себя неприкаянной и слабой. А Ясек мог бы вырасти удивительным колдуном, как Юрген. Так кому хорошо от того, что я вмешалась?..

Ольжана смущённо улыбнулась.

– К слову, вообще не думала, что превращусь в птицу. Птицы юркие и лёгкие, а я… ну, я. Сами всё видите. А что Йовар пророчил быть мне курицей или овцой, знаете?.. – Прищёлкнула языком. – То-то же. Думаю, он был прав с самого начала, и я правда ленивая бесполезная девка, которой следовало печь пироги и рожать детей, если бы позвали замуж. А теперь уже не то… Не думаю, что выйду замуж – скорее буду старой девой, заботливой тётушкой-колдуньей, которая приносит племянникам причудливые гостинцы… Едва ли я гожусь на большее – только на то, чтобы впечатлять непосвящённых своей волшбой. Так что я…

«Я совсем не знаю, что делать с этой жизнью, считаю себя никчёмной и неумелой, мне одиноко и страшно, а единственный, кто принимал участие в моей судьбе последнее время, – это ты, и я привязалась к тебе сильнее, чем нужно».

– …так что я хотела бы знать, чувствовали ли вы себя когда-нибудь не на своём месте? – Ольжана почесала нос тыльной стороной ладони. – А может, наоборот, вы нашли себя в ордене и обрели душевный покой?

Лале внимательно смотрел на неё и молчал.

Ольжана спросила сама себя, совсем ли она глупая, раз выбалтывает разом такие личные вещи, – но ответить себе не успела.

– Ух, госпожа Ольжана. – Лале наконец повёл подбородком и толкнул ложкой кашицу из овощей. – Проще спросить, когда я чувствовал себя на своём месте. Почти никогда. Но я думаю, что… – Он погладил бровь костяшкой пальца. – Это своего рода мой путь.

Ольжана отложила ложку.

– Я не хочу идти таким путём, – призналась она. – Я хочу, чтобы всё было мирно и славно.

Чтобы её любили и ценили. Чтобы внутренности не скручивало от страха. Чтобы будущее виделось светлым и ясным, как сегодняшнее небо, – а не тревожным и смутно-мрачным.

– Я понимаю, – сказал Лале, и это прозвучало почти ласково. – Но свет клином не сошёлся на Драга Ложе и их дворах. В вашей жизни ещё обязательно будет много хорошего.

Ольжана вздохнула.

– Может быть. Если чудовище не сожрёт.

Больше про орден Лале не говорил, а Ольжане не хватило бы дерзости спрашивать снова. Наевшись, она осторожно – чтобы не сместить повязки на груди – растянулась на покрывале. Перед глазами плыло ослепительно-голубое небо в солнечных мушках. Подсолнухи качали друг другу огромными головами.

– Если бы я была растением, то была бы подсолнухом, – сказала Ольжана в воздух. – У них тоже широченные круглые лица. А вы?

– Жимолостью. – Судя по голосу, Лале сидел там же, где и был. – Она тоже кислая, тёмная и несуразной формы.

– Фу, какие мы с вами. – Ольжана усмехнулась. – Нет чтобы похвалиться. Бросайте ковыряться с посудиной, я потом уберу.

Конечно, Лале сказал, что ничего она убирать не будет, но и сам решил отдохнуть. Наклонив голову, Ольжана увидела, как он вытянул ноги и сощурился на солнце. В дороге к нему вернулись вечные подрясники – всё, больше никакой нарядной сутаны.

Грудь царапало. Рука ныла, и Ольжана постаралась уложить её поудобнее.

– Рассказать вам что-нибудь?

Ольжана улыбнулась, глядя на небо через прикрытые ресницы.

– А вам не надоело что-то вечно мне рассказывать?

– Нет, – сказал Лале, и Ольжане стало тепло от этого короткого слова. – Хотите, я вам почитаю?

– Для этого вам придётся сходить за книгой к кибитке.

– Ничего, схожу. Полезно размять ноги. Снова про хал-азарских чародеев?..

Да, согласилась Ольжана мысленно. Про звездочётов в башнях из розового мрамора. Про странников из пустыни, гадающих на костях. Про придворных колдунов и ту чародейку-тигрицу, любимую наложницу султана, которую один хитрый визирь заковал в железные цепи и запер в красном дворце, овеянном дурной славой. Из этих историй можно было собирать крупицы знаний – и башильеры, и хал-азарцы дотошно записывали, что и как творили восточные колдуны. Лале говорил, что в его кибитке были более дельные трактаты о волшебстве и они займутся ими, когда Ольжана поправится, – видно, Лале решил с пользой использовать то время, которое тянула Драга Ложа.

Как же забавно выходило – он по-прежнему путешествовал с ней. Хотя Ольжана думала, что после Тачераты что-то изменится.

– Давайте книгу на ваш вкус, – сказала Ольжана. – Я вам доверяю.

Она медленно села. Потянулась к ближайшему мясистому стеблю подсолнуха, коснулась его пальцами.

– Только у нас немного времени…

– Да-да. – Лале уже поднялся. – Не бойтесь. Немного отдохнём и поедем.

Ольжана посмотрела на него через плечо. Улыбнулась.

Какой всё-таки чудный был день – безоблачный, окутанный солнечной желтизной. Цветочное поле, рыжие Ольжанины кудри, дорожное платье тёплого коричневого цвета и коричневая же лошадка – всё переливалось, сочеталось, наполняло светом, и даже подрясник Лале перекликался с тёмной подсолнуховой сердцевиной.

А раны – ну что с них взять. Поболят и перестанут. Ольжане хотелось запомнить лучшее: страшное и так являлось ей слишком часто, и его нужно было гнать прочь. Хотя бы постараться.

И даже если её снова настигнет и поглотит ужас, Ольжана будет знать, что в её жизни уже было такое мгновение, когда она смотрела на сутуловатую спину Лале у кибитки и готовилась слушать его чтение. На её языке оставался вкус пряностей из заморских краёв, слабый ветерок шевелил её волосы и пах травами и летом – и тогда ей, вопреки обыкновению, было не очень сложно поверить, что всё закончится хорошо.

4. Меченый брат

Моросило. От дождя дорогу размыло, и над размокшей грязью повисла туманная дымка.

Чеслав ковылял вдоль большака. Он не знал, куда именно шёл: главное – подальше от Чернолесья и владений Нимхе, на юг. Южнее лежало Стоегостское господарство, и Чеслав понимал, что ему нельзя было там задерживаться. Он надеялся, что успеет дойти до Мазарьского раньше, чем его обнаружат соглядатаи госпожи Кажимеры, но у Чеслава не было ни карты, ни запасов, ни сменной одежды. Даже желания бороться за свою жизнь не было, поэтому он просто шёл, оборванный и чумазый, хлюпая по лужам.

Он ночевал в прилеске у дороги и ел что придётся. Он не боялся разбойников и диких зверей – им же хуже, если они встретятся ему на пути. Он знал, что выглядел как последний нищий и ему отказали бы в ночлеге даже в самой хлипкой хибаре, – поэтому и не думал ничего просить.

Изредка по большаку проносились кони. Чеслав не обращал внимания ни на них, ни на их всадников – может, ему что-то и говорили, или смотрели косо, или улюлюкали, но Чеслав упрямо шёл вперёд. Он не обратил внимания и на маленькую повозку, запряжённую чёрной лошадкой, – та проехала мимо, но вскоре остановилась. Когда Чеслав поравнялся с ней, ему крикнули:

– Эй, парень! Далеко идёшь?

Чеслав не ответил и продолжил путь.

Его окликнули снова – повышая голос, чтобы перекричать шелестящий дождь.

– Парень!

Чеслав остановился. Поднял тяжёлый взгляд.

На козлах сидел тучный мужчина лет пятидесяти – коротко стриженный и светловолосый, одетый в чёрное облачение. Балахон под его животом был подвязан обыкновенным шнурком.

Рукопоклонник?..

Чеслав вытер глаза. Уронил:

– Далеко.

Толстый рукопоклонник наклонился к нему, махнул ладонью.

– Так, может, нам в одну сторону?.. Лезь сюда. Чего мокрым будешь?

Речь его была причудливой, со странным говором и выбором слов. Чеслав понял: он не господарец.

– Идём, идём. – Рукопоклонник замахал сильнее. Подвинулся, освобождая кусок скамейки под навесом. – Я – брат Хуго.

Чеслав опустил взгляд. На груди брата Хуго висел знак из чёрного железа – меч, оплетённый веткой оливы. Так он из меченых, значит? Охотник на ведьм.

– Я не сделаю тебе вреда, – продолжал брат Хуго. – Не бойся.

Он стал расспрашивать, есть ли у него вода и пища, – вместо ответа Чеслав только мотнул головой. Зато у брата Хуго, похоже, много чего водилось, и он сглупил, если приметил Чеслава для своих низменных целей – по слухам, чего только ни делали иофатские черноризцы с молоденькими послушниками. Чеслав, может, и выглядел жалко и безобидно, но недавно он убил ведьму, от которой бы затряслись поджилки любых рукопоклонников.

Чеслав недобро сощурился.

В конце концов, терять ему нечего.

– Ладно. – Он не был уверен, что брат Хуго его понимал. Да, Чеслав говорил лучше, чем год назад, но всё же – неразборчиво. – Спасибо.

Он зацепился рукой за скамейку. Оттолкнулся от скользкой ступени и подтащил себя наверх – это далось ему с трудом. Брат Хуго потянулся, чтобы помочь ему, и Чеслава передёрнуло.

– Не надо.

– Хорошо-хорошо. – Брат Хуго взял поводья. На пальце его правой руки темнел простой чёрный перстень. – Я еду до Вишнёвого Умёта.

– Это на юг? – Чеслав пристроился на скамейке. Навес повозки едва прикрывал место возницы, и дождевые капли всё равно падали на колени – но это было лучше, чем идти по лужам.

– Да, – кивнул брат Хуго, посылая лошадку вперёд. – Пойдёт?

Чеслав погладил губы тыльной стороной ладони. Он уже устал говорить, а главное – слушать сам себя.

– Пойдёт.

Он медленно оглянулся – что там, во тьме повозки? Ещё парочка меченых братьев? Больше бы не поместилось. Но осторожность тоже пропала – теперь Чеслав думал: пусть там окажется хоть десять человек – неважно; разберётся.

– А тебя как зовут? – спросил брат Хуго.

Пришлось представиться, но говорил Чеслав нехотя, исподлобья глядя на дорогу и на лицо черноризца – круглощёкое, бритое и оживлённое, как у ребёнка. Больше брат Хуго его не расспрашивал. Зато рассказывал про себя – что он иофатец и странствующий проповедник, путешествует один и всё никак не привыкнет к мрачной весенней распутице, которой славится господарский север. А Чеслав холодно размышлял: неужели такие меченые братья, как этот, – и вправду угроза для колунов? Что у него в повозке – железные колья? Цепи? Сухие прутья для костров?..

Брат Хуго правил лошадкой и говорил про свою жизнь. Чеслав молчал. Дождь усилился. Небо сгустилось, и на землю опустились лиловые сумерки – тут и выяснилось, что до Вишнёвого Умёта ещё дюжина вёрст дороги и брат Хуго надеялся заночевать в месте, которое назвал «пристанищем монаха». Он спросил, где собирался остановиться Чеслав, и тот равнодушно пожал плечами: нигде.

– Нет, друг, так не пойдёт. – Брат Хуго закачал головой. – Ты станешь совсем больным. Пойдём со мной.

Чеслав мысленно усмехнулся.

Было занятно, куда же повернёт этот вечер, – Чеслав будто наблюдал за всем со стороны, как хищник в засаде. Хотя кто бы сейчас счёл его хищником? Несчастный калеченый бродяга, которого даже бояться грех. Пусть Чеславу и казалось: уж опытный меченый брат должен был заметить, что взгляд у скрытного проходимца – волчий, но, может, так Чеслава заманивали в ловушку?.. Хоть бы и так – страха не было. Только задумчивое любопытство.

Деревья шелестели на ветру. За ними горбились скалы, поросшие мхом, – округа выглядела недружелюбной и угрюмо-красивой. Чеславу до сих пор было удивительно смотреть на природу и вдыхать влажно-хвойный воздух – он отвык от такого у Нимхе.

Наверное, ему этого не хватало. Мхов, кедров и берёз, пронизывающей мороси, северных закатов и упругого треска ветвей. В последний раз – до Йовара, – когда Чеслав наслаждался природой, он ещё был здоров и увлечённо изучал колдовство. Ему нравилось получать знания, нравилось упражняться в своём искусстве и ставить перед собой новые цели – поднятие умертвий тоже было целью, которой он достиг. Но какой ценой?..

Холодная земля у реки. Хруст. Птичий грай. Горячая кровь.

Стемнело. Повозка съехала с большака ближе к скалам: «пристанище монаха», как называл его брат Хуго, оказалось пещерой – тайным приютом из тех, что по всей стране одни меченые братья устраивали для других, странствующих. Вход в пещеру, как пробку в бутылке, закупоривал пласт из приколоченных друг к другу досок.

Брат Хуго остановил повозку, выпряг лошадку и привязал её недалеко от скал. Освободил вход от досок. Сделал Чеславу пригласительный жест и спросил:

– Тебе помочь спуститься?

Чеслав стиснул челюсти и ничего не ответил. Подполз к краю скамьи. Спрыгнул, стараясь приземлиться на здоровую ногу, – в итоге чуть не упал; потерял равновесие, завалился. Тут же мысленно отругал себя за такое ухарство: раз он пока не уничтожал свою иглу, значит, надеялся выжить – переломанные ноги тут ни к чему.

– Э-э, друг. – Брат Хуго закачал головой. – Так и убить себя можно.

Чеслав молча пошёл следом.

В пещере брат Хуго зажёг лампадку. На удивление убранство выглядело сделанным с заботой: два сундучка и несколько жёстких лежанок. Выбитая в стене ниша для очага, крохотный стол с огнивом и каменной фигуркой какого-то Перста. У ниши – чугунный котелок и закутанный в несколько тканей хворост; брат Хуго проверил, не отсырел ли он, и принялся разводить огонь. Делал он это споро и ловко, то и дело бросая бодрые фразы вроде:

– Ну вот! Ещё чуть-чуть, и готово.

Или:

– Не бойся, парень, не замёрзнем.

Когда пламя вспыхнуло, брат Хуго стал копаться в сундуке. Выудил стопку чёрных вещей, предложил Чеславу.

– Держи, – сказал он, подбородком указывая на его лохмотья. И объяснил: – Мои братья оставляют одежду в таких приютах, как этот. Чистую, сухую… Переоденься.

Чеслав не успел даже нахмуриться и возразить – брат Хуго оставил вещи на лежанке, взял котелок и вышел из пещеры, чтобы набрать воды. Рубаха и порты Чеслава и вправду дышали на ладан – грязные, ободранные и насквозь мокрые. Чеслав не обольщался и не ждал ничего хорошего, но решил, что глупо отказываться от таких благ. Он скинул свои тряпки, влез в штаны и одеяние, похожее на мешок. Подвернул слишком длинный рукав – чтобы не волочился.

Когда брат Хуго вернулся, то продолжил мельтешить: настругал и покидал в котелок овощей из своей сумки, быстро сварил похлёбку и разлил по своим же плошкам. Подтащил к столу сундуки и пригласил Чеслава к ужину. В пещере наконец-то стало натопленно и уютно – мирно трещал огонь, от похлёбки поднимался пар, – но настороженность Чеслава только росла.

Он неуверенно сел на сундук.

– Мне нечем заплатить тебе, – проговорил он медленно, глядя в лицо брата Хуго.

Тот только фыркнул.

– Глупости. – Он отмахнулся. – Я же вижу, что с тобой была беда. – (Он сказал на свой иофатский манер – «была», а не «случилась».) – И не одна.

Он воздел палец кверху и улыбнулся.

– Длани велели помогать тем, кто в беде.

Прежде чем приступить к еде, брат Хуго достал из поясной сумки маленькую книжечку и зачитал стихирь. Подцепил знак меченого братства и прижал его к своему лбу – Чеслав подумал, что его тоже заставят коснуться чёрного железа, и тут-то всё и выяснится, но брат Хуго просто пожелал ему приятного ужина и зачерпнул ложкой похлёбку.

Чеслав взял свою ложку. Неспешно устроил её между пальцев.

Ему было легче думать, что ему придётся убить меченого брата и сбежать с его запасами, чем поверить в бескорыстную доброту. Но брат Хуго с охотой поглощал похлёбку – значит, он ничего не подсыпал в общий котелок. В плошку Чеслава – тем более; не успел бы.

В животе заурчало. Чеслав поддался и стал есть.

– Что с тобой случилось, парень?

Снова – не по имени, хотя его Чеслав уже называл. Однако на этот раз «парень» прозвучало странно-сердечно, по-отечески, и это поразило Чеслава сильнее, чем всё предыдущее. Он вытер рот тыльной стороной ладони и буркнул:

– Медведь подрал.

– Медведь? – переспросил брат Хуго и охнул. По нему скользили отсверки от очага, и румяное лицо казалось подсвеченным, как фрески в кумирнях. – Тантибиссе! – И перевёл с иофатского: – Ужас. Я слышал, медведи у вас злые.

Чеслав невесело усмехнулся.

– Не то слово.

Кто бы сказал ему раньше – удивился бы, узнав, что один из сильнейших колдунов Вольных господарств, когда решит его уничтожить, не станет плести чары, а накинется на него в своей оборотничьей форме.

Сломает ему спину. Раскрошит бедро. Изувечит лицо и грудь. Отшвырнёт так, что в мозгу лопнут сосуды.

И, конечно, оторвёт руку – левую. Которой Чеслав колдовал.

Он сглотнул, зачерпывая похлёбку. Держать ложку до сих пор было непривычно – как и видеть краем глаза пустой рукав, подвёрнутый там, где раньше была здоровая конечность.

Задумавшись, он не сразу заметил, что брат Хуго его изучал.

– А что у тебя на шее? – Тот указал на его иглу. – Оберег?

Приехали.

Чеслав плавно опустил ложку. Выпрямился.

– Да, – сказал он с вызовом. – Вроде того.

Брат Хуго прицокнул языком – и рассмеялся.

– Не смотри на меня так, – мягко попросил он, вновь запуская пальцы в поясную сумку. – Я догадываюсь, что ты язычник. Я не указываю людям, во что им верить, понимаешь? Просто делаю то, что угодно Дланям.

Он вытащил маленький чёрный мешочек на шнурке – ладанку.

Чеслав глянул с подозрением.

– А что им угодно?

Сжигать колдунов? Заманивать бродяг в пещеры?

– Облегчать людям их путь. – Брат Хуго беспечно пожал плечами. – О твой оберег можно уколоться, а? – Он пододвинул ладанку к Чеславу. – Это опасно. Возьми.

Чеслав ошарашенно посмотрел на него. Взглянул и на подарок – недоверчиво, будто только и ждал, что тот обернётся ядовитым пауком.

– Возьми-возьми, – повторил брат Хуго и перехватил плошку под основание. Отпил от неё, как из чаши. И хотя похлёбка была совершенно обычной, с наслаждением причмокнул: – М-м!..

Чеслав протянул руку и сжал шнурок.

– Спасибо, – проговорил он удивлённо. – За всё.

Игла легла в ладанку как влитая.

* * *

Чеслав знал, что брат Хуго неизбежно спросит об этом, – и всё равно оказался не готов.

Это случилось одним вечером у костра. В дороге было много вечеров, похожих на этот, – Чеслав, конечно, не распрощался с братом Хуго у Вишнёвого Умёта. Он отправился с ним дальше на юг и сам удивлялся, с какой лёгкостью теперь в его мыслях возникало это «конечно». Но Чеславу было некуда податься, а брат Хуго оказался удивительным человеком – весёлым, жизнерадостным монахом, который ничего не требовал за свою доброту и отдал бы последнюю рубаху нищему, если бы носил рубахи.

В подобные вечера он рассказывал Чеславу о своём ордене и законах Дланей, а порой и о том, каким он слыл повесой, когда ему, как и Чеславу, было девятнадцать лет и на его шее ещё не висел знак из чёрного железа. Или об иофатских королях или троллях, ждущих странников под мостом, – Чеслав путешествовал с братом Хуго уже несколько недель, родное Борожское господарство сменилось Мазарьским, и Чеслава уже перестали удивлять иофатские словечки или стихиры, прочитанные перед трапезой или сном. Брат Хуго знал несколько языков, в глубокой старости хотел греть кости где-то на морском савайарском берегу, а сейчас колесил в повозке по чужой стране и читал проповеди – и видел в этом своё очарование. Больше он не расспрашивал Чеслава о его увечьях и не любопытствовал, почему тот не имел ни семьи, ни дома и хотел убраться как можно дальше от Борожского господарства. Без лишних слов брат Хуго предложил Чеславу своё общество и охотно рассказывал ему о странах, в которых был, и книгах, которые читал, – то есть обо всём, о чём хотел послушать Чеслав.

Но сегодня брат Хуго заговорил о другом.

– Скажи. – Он задумчиво чистил полы своей сутаны и делал вид, что это его страшно увлекало. – А почему бы тебе не вступить в орден?

Чеслав замер, как и был – сидя на расстеленном плаще.

– Ну, я не настаиваю. – Брат Хуго глянул смущённо из-под светлых бровей. – Но ты же парень любознательный. И… ну…

Не нужно было объяснять, но брат Хуго продолжил – рассказал, что Чеслав бы мог получить. Для бездомного калеки вступление в орден и вправду оказалось бы лучшим из решений – если бы он поселился при монастыре, то занялся бы посильной работой и не голодал.

Только он был чародеем.

Чеслав опёрся о колено здоровой ноги, рассеянно поскрёб отросшую щетину на горле. Иногда ему казалось, что брат Хуго догадывался – недаром он ни разу не предложил ему дотронуться до чёрного железа; просто привязался к хромому однорукому парнишке, жадно расспрашивающем о мире за пределами родной страны. А получалось, что нет.

Зря. Мало ли кем окажется незнакомец, встреченный в северном господарстве?

– Я язычник, – напомнил Чеслав.

– Тьфу-у. – Брат Хуго махнул ладонью. – Ты добрый и честный человек, а такие близки Дланям, даже если этого не понимают.

Я велел теням вырвать сердце у ведьмы, подумал Чеслав, но вслух сказал:

– Моя мать знала заговоры и научила меня им. – Подождал: не дрогнет ли добродушное лицо собеседника? Не дрогнуло, и Чеслав продолжил: – Меня выдаст ваш чистый огонь.

– Никто не проверяет нас чистым огнём. – Брат Хуго улыбнулся. – Так что не бойся. Чёрное железо – другое дело… Но ты можешь ходить в послушниках. Столько, сколько пожелаешь, пока не решишься.

Да, удостоверился Чеслав. Он к нему привязался. Снова хотел сделать для него что-то хорошее – и жалел, наверное, такого беспомощного и неприкаянного.

– Я… – Он понял, насколько глупо выглядели бы его оправдания. Не скажет же: а ведь даже послушники могут коснуться чёрного железа, пока переносят подсвечники или фигуры. – Я должен подумать.

– Конечно-конечно, – закивал брат Хуго. – Я не тороплю. Совсем.

Чеслав опустился на расстеленный плащ. Он смотрел, как от костра отлетали искры: кружились, мерцали, взметались в тёмно-синее небо.

Тайные Люди, неужели он сейчас на самом деле жалел, что он – колдун?

Ему нужно спрятаться, размышлял он. То, что Драга Ложа не выследила его за несколько недель, – удача, и ему надо сбежать из страны и зарыться в такую нору, где его никто не найдёт. Если бы он знал, как обманывать чёрное железо, всё бы получилось – но Чеслав не знал.

Он повернулся на бок. Языки огня танцевали в воздухе.

Брат Хуго хороший человек – но есть и меченые братья, которые жгут чародеев без разбору. Неужели Чеслав полезет к ним добровольно?

Одну мысль тут же сбила другая: как много брат Хуго узнал в ордене! Он ведь рассказывал ему про другие страны – и туманный Иофат, и солнечный Савайар, и даже загадочный Хал-Азар, в пустынях которого меченые рыцари-башильеры бились за Кел-Гразиф. Если бы Чеслав только нашёл способ обмануть чёрное железо – но разве такой есть?..

Брат Хуго вежливо откашлялся.

Чеслав перевернулся на спину. Посмотрел на него с немым вопросом.

– Я не настаиваю, – вновь повторил брат Хуго и почесал затылок. – Но вдруг мои слова… э-э… как это у вас? Настроят на нужный лад.

Он сидел, поджав под себя короткие ноги, и на его бёдрах лежала книжица.

Чеслав приподнялся на локте.

– Что случилось?

Брат Хуго погладил обложку и объяснил, что юноши из стран, считающихся в Иофате недостаточно манитскими – а таковыми были и Вольные господарства, – по традиции, брали себе новые имена и отрекались от прежних, языческих, когда вступали в орден.

Брови Чеслава поползли вверх.

– Я никуда не вступаю.

– Не вступаешь, – легко согласился брат Хуго. – Пока. Но это так… для размышления… вдруг понравится…

Чеслав со смешком лёг на плащ, а брат Хуго стал зачитывать имена:

– Абовальд, Дратовех, Гунтехрамн…

Чеслав фыркнул.

– Точно нет.

– Алломунд, Хаглиберт, Суннезел…

– Брат Хуго. – Чеслав опять устроился на боку, глядя на костёр. – Такими именами ты меня не вдохновишь. Я их даже не выговорю. – (Особенно сейчас, пока речь ещё не восстановилась – да и как знать, восстановится ли до конца?) – Я господарец из глуши. Что с меня взять?

– Подожди. – Брат Хуго послюнявил палец и деловито перевернул страницу. – Дальше будет лучше. Хильперик, Беромод…

Умиротворённо трещал костёр. Брат Хуго суетливо зачитывал имена, иногда вставляя свои фразы вроде: «Знал одного Ансеберта, славный был малый», и Чеслав начал проваливаться в сон.

Так он и лежал в полудрёме – ещё не зная, сколько ему придётся пережить и как обманет чёрное железо (да и обманет ли?). И сколько хитростей он придумает, пока в раскалённых песках Хал-Азара не узнает о чародеях-дахмарзу. Тогда-то он и отрежет от своей души – и без того перелатанной Нимхе – ещё один лоскут. Крохотный, но на этот раз – с колдовским умением. И он заключит его в иглу, уже пригодную для таких тонких чар, и будет освобождать его лишь для того, чтобы сплести колдовство, и затем пленять заново, как джинна – в лампу. Только до этого ему ещё долгие годы. И жар, и боль, и пыль на страницах библиотечных книг, и паруса, надувающиеся на ветру, воск и ладан, башильерские клятвы.

А пока он, разморённый, находился на границе сна и яви, надеялся на лучшее и слушал брата Хуго:

– …Бартоломью, Ганс, Лазар…

– Да, – перебил он сонно, зарываясь носом в сгиб локтя. – Пожалуй, Лазар подойдёт.

Эпилог

Они попросились на ночлег в горной деревушке. Хозяин-кубретец был радушен, но остёр на язык – когда он выслушал их с Ольжаной легенду о родстве, то хитро подмигнул Лазару и сказал:

– Не ставь волка сторожить овец, не оставляй парня стеречь девушку. – И со смешком затянулся трубкой. – У нас так говорят.

Лазара давно не задевали намёки, но кололи сравнения с волками. В последние недели и так казалось, что всё становилось слишком очевидным, и если приглядеться, под его подрясником, как под овечьей шерстью, можно было увидеть волчий мех.

Он думал об этом, сидя глубоким вечером у крыльца – на скамье, оплетённой плющом. Он смотрел на горы, подсвеченные красным закатом, и задумчиво вертел ладанку в пальцах.

Пан Авро, конечно, обо всём догадался. Он намекнул об этом за партией калифовой войны в Тачерате – когда Лазар заикнулся, что стены могут не удержать чудовище. И Лазар понял, что его мягко, но доходчиво поставили на место – не высовывайся и не мешай. Знать бы, какие намерения были у пана Авро – пока он не спешил делиться своими догадками с госпожой Кажимерой и наверняка имел на то свои причины, но что дальше?..

Шершавость ладанки едва ощущалась пальцами пришитой руки.

Во дворе пахло цветами, летней ночью и пряным кубретским хлебом. Запахи умиротворяли – не в пример его тревожным мыслям.

Пан Авро легко его раскусил – неужели Лазар ждал иного? Неужели думал, что его наружности и насмешливого, обманчиво-мягкого прозвища будет достаточно? Мол, кому придёт в голову подозревать человека по имени Лале – это звучало беззащитнее, чем «брат Лазар». Но половину его лица по-прежнему пересекали шрамы от медвежьих когтей, и у него по-прежнему оставались глубокие познания в колдовстве и приятельские связи с восточными чародеями. Пан Авро должен был понять, что достопочтенный Залват из Шамбола не стал бы расточать своё искусство на обычного башильера. Но совсем другое дело – пришить руку тому, кто неожиданно оказался колдуном.

Ах дурак, размышлял Лазар. Он думал, что умён и, раз столько лет обманывал братьев-башильеров, сумел бы дёргать за нужные ниточки, как скрытый в тени кукловод. Но, в конце концов, он всегда понимал: просто не будет. В этой жизни ничего не бывает просто. Раз за разом отпарывать от себя кусок души, изучать чародейство по проклятым чёрным книгам, пропадать в песках, выжидать и таиться – нет, всё это было ценой, которую он заплатил, чтобы стать тем, кем был сейчас.

Прета адерер эт.

Старый непреложный закон.

Он думал, что рассчитал верно: нельзя низвергнуть чародея Драга Ложи без жертв. Он нарочно сделал чудовище не таким смертоносным, как мог бы, но дело требовало крови. Долгие годы Лазар сомневался, решится ли на такое, – но каким бы искусным колдуном он ни был, он до сих пор жил в изувеченном теле, которое ему оставил Йовар, и другого тела ему не причиталось.

Чародеи Драга Ложи проливали немало крови, а Йовар – особенно. Если дюжина-две смертей в Вольных господарствах и ужас, посеянный чудовищем, лишили бы Йовара всего, чем он дорожил, Лазар бы знал, что рассчитал верно.

Потому что ни годы, ни странствия, ни новые знания, ни благовонная тишь часовен, высившихся в пустынях, не притупили жажду мести – и пока Лазар мучился с одной рукой или выл от болей в спине, не угасающих под действием восточных варев, или превращал себя в дахмарзу, забывая родной язык, Йовар растил себе новых учеников. Северная округа трепетала перед его именем, и он жил в своём лесу, не зная бед. Как, оказывается, играючи можно было раскрошить одну жизнь и переступить через неё, будто ничего и не было, – а за всё нужно было платить.

Лазар знал, что заплатит и он – за те жизни, которые изуродовало его чудовище. Он надеялся лишь на одно: это случится не раньше, чем он увидит Йовара, потерявшего всё. И до этого времени ему нужно было продолжать таиться и просчитывать ходы – но увы, увы…

Порой начинало казаться, что играть эту партию ещё сложнее.

– Скучаете? – полюбопытствовала Ольжана, выныривая из-за его спины. Она присела на край скамьи. – Чего не спите?

Её распущенные кудри сохли после купания. На плечах лежал платок, потемневший от капающей воды: Лазар различил это в домашних огнях и закатном свете.

– Скоро пойду. – Он слабо улыбнулся.

Ольжана устроилась поудобнее. Повернула руку в повязках, бережно уложила её на колени.

– Чего-то вы нерадостный, – заметила она.

Неудивительно: у него всё-таки было сердце. Лазар не собирался путешествовать с девушкой, которую назначил целью чудовища, но стал её возницей с лёгкой руки пана Авро. Сейчас выглядело очевидным: пан Авро догадывался уже тогда.

В чём-то это путешествие было выгодным: Лазару не приходилось носиться по стране и ловить шепотки про суд в Тержвице. Но сейчас он время от времени оказывался на слуху у могущественных чародеев и мучился от непрерывной дороги, которую едва переносили его больные кости. И, конечно… Конечно, проще было бы не знать человека, которого он обрёк на такое существование, но – прета адерер эт. За всё нужно платить.

Лазар захотел утолить жажду мести – значит, и ношу свою понесёт до конца.

Он пытался подсластить пилюлю, когда начал обучать Ольжану чародейству. Да, он собирался многое ей рассказать, но понимал: ничто его не обелит. Он знал, что ввязался в тёмное дело, и решил пожертвовать незнакомыми людьми в угоду своим намерениям – чего уж тут говорить. Хотя, видят Персты, он пытался её уберечь – отговаривал пана Авро оставлять Ольжану в Тачерате и тогда, в мазарьской деревушке, выпустил колдовскую силу из иглы, чтобы отогнать чудовище от бани. Но он опоздал, и Ольжана справилась сама. Удивительно, как Лазар не выдал себя ещё тогда – когда чудовище убежало, ему пришлось наскоро, таясь от всех, заново превращать себя в дахмарзу; хорошо хоть в сознании остался.

– Перестаньте хмуриться. – Ольжана невесомо пихнула его плечом. – Ну что вы прямо?.. Не вините себя. Что случилось, то случилось. Надо верить, что дальше будет лучше.

Лучше? Нет. Дальше будет суд в Тержвице – Вольные господарства затрясёт, заколотит, и госпожа Кажимера перевернёт всю страну, чтобы найти создателя чудовища. Кажимера никого не пожалеет на этом пути – но Лазар предполагал и это.

– Хорошо, – послушно согласился он.

Ольжана прищурилась.

– Вам тревожно, – догадалась она. – И вы боитесь. Но знаете, что? Не переживайте. – Издала смешок. – Я защищу вас от чудовища.

Лазар поднял на неё взгляд.

– Вы? – переспросил удивлённо. – Меня?

– Ну а что такого? – Ольжана деловито поправила платок на плече. – Вот как начитаюсь ваших книжек, стану умной и сильной… – Она усмехнулась. – Льщу себе, конечно. Но я верю, что всё будет хорошо. И вам того же советую.

Он смотрел на неё и чувствовал, как в груди стягивался болезненный узел.

– Спасибо, госпожа Ольжана.

Она посидела с ним ещё немного, а потом встала на ноги – неловко и будто бы смущаясь своей поддерживающей речи.

– Ладно, – сказала она, заправляя за ухо прядь волос. – Пойду я… Доброй ночи.

Лазар кивнул.

– Доброй.

Он откинулся на скамью и снова стиснул ладанку кончиками пальцев.

По траве похрустели и стихли Ольжанины шаги.

Лазар глубоко вдохнул – воздух был по-прежнему цветочен и прян, но сейчас в нём ощущалась дымная горечь. Лазар продолжил смотреть, как догорал над вершинами закат и как на деревушку мягко опускалась ночь. Загорелись звёзды – крошечные и торжественные, как свечи в огромных иофатских соборах.

Прета адерер эт, повторял он про себя. Прета адерер эт. Он всегда знал, что легко не будет и что он пошёл тернистым путём, – так нечего сейчас удивляться.

Он поднялся, и его ладонь рассеянно скользнула по плющу. Лазар напоследок взглянул на горы, осиянные последней закатной каймой, и напомнил себе: довольно. Пора спать.

В конце концов, завтра снова в дорогу.

июнь 2021 – сентябрь 2022

Благодарности

Вот и всё!

Надеюсь, что у меня получилась в меру смешная, в меру горькая и пронзительная история, которая стала для вас интересным собеседником, настойкой пустырника и захватывающим саспенсом. Рада буду встретить вас уже во второй книге, «Двенадцать железных цепей».

А сейчас хочу сказать спасибо:

– моим родным. Да, вы не очень знаете, что я там пишу, а мне неловко рассказывать. Но я всё равно чувствую вашу поддержку, и это самое главное. Люблю!

– моим подругам-писательницам, Ксении Хан и Анастасии Андриановой. Ксюша, спасибо за нашу многолетнюю дружбу и за то, что Москва теперь ассоциируется у меня с литературой и тобой. Настя, спасибо за твою огромную поддержку и безграничную веру в меня, за любовь к «Лиху» и всё, что ты сделала для этой истории.

– моим читателям. Вы – свет и одна из важнейших причин, почему я продолжаю писать, несмотря ни на что. Отдельное спасибо тем, кто читал эту рукопись по подписке в моих соцсетях. Благодаря вам я начинаю понимать: то, что я делаю, важно и нужно.

– редакторам, с которыми я работаю. Дина и Нина, по ощущениям, вы ограняете мой текст и превращаете его в сверкающий бриллиантик. Кира, я рада быть твоим автором. Спасибо, что написала мне тогда, – меня очень подпитывал твой интерес к тому, что я создаю. Надеюсь, у нас впереди ещё много хороших книг.

– моей работе! Вряд ли это когда-нибудь прочитают мои коллеги, но значительная часть текста была написана в часы, когда у нас не было пациентов. А ещё работа познакомила меня с чудесными людьми, которые вовлеклись в мою творческую жизнь: Алина, Арина, это про вас.

Если вы дочитали до этих строк – спасибо и вам! Побольше вам приятных книжных открытий и поменьше чудовищ на жизненном пути. В идеале, чтобы их не было совсем.

До встречи!

Примечания

1

На самом деле, мы знаем, как принято обозначать картавость в текстах. Но такой вариант точнее передаёт звук «р», который произносит герой: нежный и будто бы «выпадающий», при этом произношение отличается от грассирования (прим. автора).

Content

Яна Лехчина
Лихо. Медь и мёд

Пролог

Глава I. Терем в чаще

Глава II. Птицы и колокола

Глава III. Время раздоров

Глава IV. Недобрые люди

Глава V. Соль и серебро

1. Чудовище

Глава VI. Охотники на ведьм

Глава VII. Госпожа Кажимера

Глава VIII. Ложь и другие искусства

2. Волчонок

Глава IX. Не выходи за порог

Глава X. Поминальный день

Глава XI. Двор Лиц

Глава XII. Милость Драга Ложи

Глава XIII. Тени на карнавале

Глава XIV. Горестный двор

3. Шестой ученик Нимхе

Глава XV. Солнце и чары

4. Меченый брат

Эпилог

Благодарности

Примечания