ALES, Оксана Багрий, Василий Ракша, Анви Рид, Саша Степанова, Владимир Торин, Екатерина Шабнова, Евгения Штольц

До встречи в книжном

Информация от издательства

Авторы:

ALES, Оксана Багрий, Василий Ракша, Анви Рид, Саша Степанова, Владимир Торин, Екатерина Шабнова, Евгения Штольц

До встречи в книжном / ALES, Оксана Багрий, Василий Ракша, Анви Рид [и др.]. – Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. – (Романы МИФ. Прекрасные мгновения жизни).

ISBN 978-5-00214-080-0

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Текст. Екатерина Шабнова, Саша Степанова, Анви Рид, Оксана Багрий, Василий Ракша, Владимир Торин, Евгения Штольц, ALES, 2023

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Екатерина Шабнова. Не зная куда, не ведая что

Дом в конце Сиреневой улицы пустовал так давно, что тропинки к нему заросли, а местные жители забыли, какого цвета были его стены. Над обнявшими его кустами сирени высилась покатая крыша, темнеющая под напором дождей, из зелени торчал когда-то ярко-красный, а теперь покрывшийся ржавчиной и выцветший в ужасную рыжину почтовый ящик.

Когда однажды в июне дом стал сиреневым, люди не сразу это заметили. Уже после, когда над дверью появилась вывеска, а из окон полился свет, они поняли, что сирень отцвела, а заросли ее поредели и обнажили настоящие стены.

Конечно, они были сиреневыми, как иначе? Где еще могла поселиться ведьма, как не в сиреневом доме на Сиреневой улице, окруженной кустами сирени?

Некоторые сомневались, что «ведьма» была уместным термином – кое-кто из верхних палат Ведовского Содружества считал это слово пережитком прошлого, приносившим больше проблем, чем порядка. Но Содружество их из года в год оставалось Ведовским, и ведьм всё так же называли ведьмами, хотя теперь их не закидывали камнями и не выгоняли из города. Теперь им выдавали сверкающие удостоверения с печатью и разрешения на магическую деятельность в выбранной сфере. А иногда – если очень везло – еще и собственный транспорт.

Ведьма – проводник Несдержанных Сил, кудесница, чаровница, обладательница ключей от Мироздания, как ни назови, – оказалась в Неназываевске очень кстати.

Вера Сергеевна не знала правильного этикета. Если бы в сиреневый дом въехали обычные соседи, она бы принесла им на новоселье что-нибудь ненужное из своего гаража – выкидывать вещи она не любила и вместо этого отправляла их на покой. Галка называла это изгнанием, но Вера Сергеевна старалась не думать о Галке и изгнании в одном предложении. Она и так слишком много думала о Галке, которая приходила из школы и тут же запиралась в комнате. Может, в этом и была настоящая проблема: на родительских собраниях большинство не считало это такой уж проблемой. Некоторые расценивали это как благословение, потому что их отпрыски редко запирались в комнатах для того, чтобы окунуться с головой в очередную книжку. Хотя Вера Сергеевна более чем уверена: живи Галка под одной крышей с кем-нибудь из тех, кто махал рукой и говорил «подождать», они бы уже давно забили тревогу.

И не то чтобы Вера Сергеевна ничего не предпринимала. Однажды в пятницу она возвестила, что их с дочерью ждет Серьезный Разговор – не только с большой буквы «Р», но и с не менее большой буквы «С». Галка внимательно выслушала ее, а потом подвинула стоявший на полке Грааль и уткнулась обратно в книгу. Вера Сергеевна вздохнула и покосилась на лежавший в Граале сильмарилл – иногда Галка использовала его как ночник. В такие дни Вере Сергеевне снились рассерженные гномы и не менее рассерженные эльфы, и утром она не помнила ни тех ни других, но просыпалась уставшей от бесконечных споров и абсолютно выжатой. Разговоры с Галкой ни к чему не приводили, и, когда она в очередной раз пропустила ужин, Вера Сергеевна обратилась к врачу.

Тот померил ей давление, послушал дыхание, дал несколько направлений на анализы, а неделю спустя пожал плечами. С психологом вышло не лучше: когда приятная женщина с уверенным видом посоветовала Вере Сергеевне пару книг на тему – от видного ученого, которому доверяла, – та поднялась и сразу же вышла. В одном Вера Сергеевна была уверена на все сто процентов: книги не были решением. Книги были проблемой.

Наконец она отважилась на отчаянный шаг: зашла в комнату Галки, пока та была в школе, и собрала все книги, до которых только смогла дотянуться. В старый ларь в коридоре под замок отправились все: и сказки, и приключения, и энциклопедии, по которым Галка училась плести гобелены, и те истории, в которых она пропадала чаще всего, – на их обложки Вера Сергеевна не могла смотреть без содрогания.

Если бы Вера Сергеевна подождала всего пару дней – до того момента, как развернется над сиреневым домом в конце улицы вывеска с надписью «Книжная ведьма», – Галка, возможно, не пропала бы. А сама Вера Сергеевна не оказалась на низеньком крыльце перед – вот удивление! – сиреневой дверью, на которой висела усыпанная блестками табличка: «Открыто».

* * *

Дорога в книжный мир была простой.

Впервые Алина попала туда, когда ей было восемь: она сидела на деревянной скамейке в палисаднике и болтала ногами, а через мгновение оказалась на берегу моря, в котором плескался преогромнейший и туговатый на ухо Морской Змей. И может, все дело было в том, что то лето выдалось чересчур жарким, а может, в ссоре с бабушкой, от которой Алина и пряталась в палисаднике, но домой она вернулась загорелой, с солью на платье и тайной в сердце. Сложно было посчитать, сколько раз она соскальзывала в книги: большинство из тех, что читала, Алина узнала до последнего камушка и до первой звезды. Когда к ней пришли из Ведовского Содружества, она не удивилась. Не удивилась и ее бабушка – что стало для Алины сюрпризом.

И вот она наконец отучилась в академии, получила лицензию на ведовскую деятельность (а также свою первую подержанную метлу) и отправилась в путешествие по миру, о котором знала гораздо меньше, но который был все же неизбежно больше, чем те, чьи тропы она исходила вдоль и поперек. В книжном мире ничего не происходило просто так. Мир за пределами так приятно пахнущих чернилами страниц полнился хаосом, опасностью и удивлениями. Алина никогда не думала, что остановится: метла носила ее от одного края земли до другого и она ныряла в новые книги, и встречалась с новыми людьми, и узнавала все больше о мире и все больше о себе.

И когда она в очередной раз заглянула в свое странствующее сердце, то увидела, что оно готово пустить корни. Тогда Алина обменяла первую букву своего имени на заброшенный дом на Сиреневой улице и принялась приводить его в порядок.

Лина не жалела слов. Лина не жалела и дел тоже: борьба с сиренью была для той, что дралась с армиями Белой Колдуньи и удушающей тоской серости книжных столиц, почти развлечением.

Она подровняла кусты и вытерла всю пыль, повесила новые полки и передвинула шкафы, расставила книги – целое море книг, которые успела собрать за путешествие длиной в треть жизни, – и принялась ждать.

* * *

Вера Сергеевна задержалась у почтового ящика: алая откинутая крышка обнажила ржавое нутро – и от одного его вида по коже пробежали мурашки. Пальцы ее, длинные, усеянные кольцами, сжимали книгу, которая лежала на так и не заправленной Галкиной кровати. Сильмарилл пропал, как пропадало все, что Галка притаскивала с собой, когда возвращалась: серебряные башмачки, которые были ей малы, и старинные платья не по размеру, и несколько несуществующих в этом мире книг (в них она не могла проникнуть, как ни пыталась). Вера Сергеевна старалась держаться от них подальше, но иногда проходилась тряпкой по запылившейся фигурке Древнего, которую Галка использовала как пресс-папье, или по разбросанным по столу стеклянным цветам, каждый из которых должен был принести удачу на контрольной. Галка не могла выносить их дальше своей комнаты, и Вера Сергеевна вздохнула с облегчением, узнав об этом. Она спала бы спокойнее, если бы Галка никогда не научилась нырять в книги и никогда не получила письмо из Ведовского Содружества.

Может, это стало последней каплей, а вовсе не убранные книги. Вера Сергеевна спрятала письмо туда же, в старый ларь, который Галка, конечно, легко вскрыла. Она ничего не сказала матери – оставила после себя раскрытую книжку и распечатанное письмо.

Галка не вернулась к ужину. Не вернулась и к полуночи – Вера Сергеевна сидела в темноте кухни в прожженном давным-давно халате и отельных тапочках, которые никак не могла поменять на нормальные. Сидела и ждала, когда дочь, взъерошенная и все еще полная энергии после очередного приключения, пройдет на цыпочках к холодильнику, осветит яркой полоской открытой двери пол и начнет делать бутерброды.

Утром, после подгоревшего кофе и безвкусных тостов, Вера Сергеевна с превеликой осторожностью подняла книгу с кровати дочери и пошла в сторону сиреневого дома и той, от кого старалась держаться подальше.

Если бы у нее спросили, она бы ответила, что у нее аллергия на ведьм. Застарелая и неизлечимая. Но Веру Сергеевну никто не спрашивал.

Городу нравилось, что у него появилась ведьма. Сирень отцвела, но у дорожки зеленели свежепосаженные клумбы, и солнце щедро заливало дом расплавленным золотом, и табличка «Открыто» сияла почти дразняще, по-ребячески. Вера Сергеевна сделала глубокий вдох, прижала книгу к груди – меж ребер похолодело – и толкнула дверь.

* * *

Женщина напомнила Лине бабушку.

Внешне они были почти полными противоположностями: бабушка Лины была высокой и широкоплечей, седые волосы коротко подстригала, губы красила ярко-фиолетовым и всегда держалась уверенно. Вошедшая чем-то походила на добрых фей из сказок: круглая и низенькая, закованная в броню платья с цветочками; она оказалась внутри и замерла у входа, будто растеряв весь свой пыл.

– И этого хватит? – с сомнением протянул нескладный подросток, махнув тонкой книжицей в темном переплете, на котором красовался ключ.

Люди приходили к книжным ведьмам с самыми разными просьбами: кто-то не обращал внимания на приставку «книжная» и отправлялся сюда за травами, свечами или советом; кто-то относился к «книжной» части серьезнее и надолго зависал между полками, надеясь отыскать с помощью Лины книгу, способную изменить всю жизнь.

Лина была хорошей ведьмой – не самой лучшей, но все же довольно хорошей – и потому знала, что прежде всего все зависело от самих людей. Книга могла быть дорогой или подспорьем, могла быть вокзалом или комнатой отдыха, могла даже быть домом – вторым или третьим, и никогда единственным. Но люди делали первый шаг. Люди понимали, на что опираться. Люди выбирали убежище, или страсть, или тень – а Лина улыбалась едва заметно, прячась за форменной шляпой.

Строго говоря, ведьмы Содружества не обязаны были носить форму вне собраний. Но Лине нравилась тяжесть шляпы и то, что та всегда могла придать ей загадочный вид.

В случае с подростком, который забежал к книжной ведьме за советом – а за каким именно, и сам толком не знал, – загадочность только помогала. Лина подвела его к высоким стеллажам и позволила самому выбрать книгу. Он взял пустой дневник, сам того не зная – как иначе.

– По паре страничек в день, – проговорила Лина с уверенностью выписывающего рецепт доктора и улыбнулась, стараясь не показывать своих чересчур больших зубов.

Подросток кивнул, глядя куда-то ей за плечо – должно быть, уже витал в облаках. Он откроет книгу только дома и не вернется, грозя судебными взысканиями за плохую работу. Люди всегда получали в сиреневом доме то, в чем нуждались больше всего.

Женщина в цветочном платье сделала шаг в сторону, пропуская спешащего подростка, и подняла на Лину взгляд.

Она подошла к стойке в несколько удивительно длинных шагов и положила на деревянную поверхность книжку, которую прижимала к груди. С мягкой потрепанной обложки на Лину смотрели затерянные далеко во льдах монстры.

– Моя дочь… – выдохнула незнакомка. – Достаньте ее оттуда.

* * *

Вера Сергеевна никогда не ныряла в книги.

Даже если бы ее вечно пропадающий на работе муж напомнил, что было время, когда она тоннами поглощала романы, она бы все отрицала. Дочери нужно подавать пример, а во взрослой жизни некогда витать в облаках.

Еще раньше она бы возразила, что пара часов, чтобы отвлечься от рутины, – это не преступление.

Встреть юная Вера Сергеевна себя нынешнюю, она бы, возможно, подралась сама с собой.

Когда «книжная ведьма» – и хватило же ей наглости так назваться! – сообщила, что вернуть Галку из этой ужасной книжки одна она никак не сможет, Вера Сергеевна начала мысленно строчить жалобу в Ведовское Содружество. Но ведьма, на шляпе которой было вышито звездами собственное имя, – какая безвкусица! – уточнила, что Вера Сергеевна должна отправиться вместе с ней.

– Подобные книжки надо запретить! – выпалила Вера Сергеевна в конце длинной тирады о том, что подобное чтение не дает детям ничего хорошего.

Лина – судя по ее шляпе, конечно – чуть склонила голову к плечу.

– То есть, если бы ваша дочь нырнула в учебник по истории, вы бы беспокоились меньше?

Вера Сергеевна представила тот учебник истории, который вспоминала всегда, когда о них заходила речь: за пятый класс, который она еще с удовольствием читала в свое время. Учебник, как и все подобные издания, был наполнен битвами, голодом, жуткими верованиями и всеми бедами, что только знавали люди за несколько тысячелетий своего существования.

Закованные в цветочную ткань плечи опустились. Из горла вырвался протяжный вздох.

– И что только Галка нашла в этих книжках? – кивнула Вера Сергеевна в сторону той, которую принесла с собой.

Ведьма приподняла уголок рта.

– Вот заодно и проверите.

* * *

Заблудиться в книге сложно.

В жизни Лина постоянно оказывалась в тупиках, особенно когда спешила на очередное собеседование. Но там, за страницами, дороги вели куда надо, а сюжет всегда двигался вперед – даже если ты был просто наблюдателем. В иные книги Лина заглядывала, просто чтобы привести голову в порядок.

Тем же самым занималась и Галка, которую она прежде никогда не встречала.

Лина знала, как иногда давит на тебя жизнь. Знала об этом и Вера Сергеевна, хоть и активно это скрывала.

Они шли по огромным белым равнинам на краю света, над их головами извивалось в нежном танце северное сияние, а где-то подо льдом лежали останки исчезнувшей цивилизации, в руинах которой прятались неописуемые ужасы. Изо рта Веры Сергеевны вырывался белый пар – она не привыкла к книжным путешествиям. Не научилась тому, что не только здешний мир влияет на тебя, но и ты на него. Может, забыла, что это работает и там, вне книг – пусть в совсем других пропорциях и не так же просто.

Но Вера Сергеевна шла по холодной пустыне и не могла надышаться. Не могла наглядеться. И старалась не подать виду – будто Лина тут же обвинит ее во всех грехах.

Они обнаружили Галку в тени гигантской статуи, вырезанной из костей: она прислушивалась к вою ужасающего ветра и высматривала в снегах чудовищ. Здесь найти их не составляло труда: эта книга была зачитана ею до дыр и она знала тут все дороги.

– Мама? – растерянно выпалила Галка и на мгновение перестала выглядеть отважным исследователем, бросившим вызов стихии и неизвестности.

Вера Сергеевна заключила ее в объятия и промолчала.

Должно быть, она вспомнила, что и сама ходила по похожим тропам. Должно быть, ледяной воздух перехватил дыхание, а тишина заставила почувствовать себя совсем крошечной по сравнению со Вселенной. Должно быть, Вера Сергеевна поняла что-то бесконечно важное о самой себе.

Этот мир был прекрасным и предсказуемым. Почти комфортным, несмотря на его холод, и на его бури, и на его чудовищ.

– Я все еще не понимаю, что ты нашла в этой книжке, – прошептала Вера Сергеевна через несколько минут, когда они устроились в тени статуи все вместе – Лина подальше, чтобы не особо вслушиваться в чужие разговоры.

Вере Сергеевне не нужно было произносить «но» – оно вспыхнуло в холодном воздухе новой россыпью зеленых огней.

– Теперь ты пойдешь домой? – спросила она еще позже, после того как над горизонтом поднялась громада Древнего, хлопнула крыльями и исчезла подо льдом.

– Только если ты перестанешь прятать от самой себя книги, – ответила Галка, вскочив с места. – Но сначала…

Лине нередко приходилось работать проводником: всем иногда нужно было перезарядиться. Вспомнить о том, насколько привязан к своему миру, побродив по чужому. Увидеть красоту в обыденном благодаря черно-белым страницам.

И она никогда не уставала наблюдать за людьми, опять открывающими для себя новый мир. И никогда не уставала удивляться.

Как сейчас, например, когда Галка вынесла с полных ледяного ужаса равнин прямо в залу дома на Сиреневой улице сувенир – выточенную из кости статуэтку оленя.

* * *

Вера Сергеевна не знала правильного этикета. Если бы в сиреневый дом въехала не ведьма, она бы, возможно, никогда не познакомилась с новыми соседями.

Однако теперь Галка всегда ужинала дома, а Вера Сергеевна гордо улыбалась на родительских собраниях. Они обменивались сплетнями, подхваченными при дворе короля Артура и анекдотами категории Б, подслушанными у рассекающих по стране героев авантюрной комедии. Вера Сергеевна больше не прятала Галкины письма. Галка больше не делала вид, что слушает, – и слушала на самом деле.

Она училась у Лины находить нужные пути – не только в книгах, но и в жизни, – и порой, когда шум привычного мира начинал действовать на Веру Сергеевну слишком сильно или когда она забывала, как улыбаться солнцу, она отправлялась вместе с ведьмами. Не всегда той же тропой – ей довольно было устроиться меж рядами с книгами в удобном кресле и раскрыть книгу.

Они всегда возвращались – в тот мир, к которому были привязаны, – и смотрели на него новыми глазами. Вдыхали его ароматы, словно впервые в жизни. Заглядывали в собственное сердце и находили там то, чего никогда не замечали прежде.

И пусть тут все происходило и просто так, безо всякой последовательности, многое все еще зависело от людей.

Саша Степанова. В переводе колдуна

Женька украла книгу.

Еще полчаса назад она не знала, что станет воровкой. Та Женька, с которой у нынешней не было ничего общего, зашла в книжный за парой учебных пособий, оплатила их на кассе, а потом поднялась в кафе «Библиотека» над магазином, чтобы перекусить и полистать покупки, прежде чем ехать домой. Свободных столиков не оказалось – Женька втиснулась за стойку у окна, надежда на еду таяла вместе с каждым проходящим мимо официантом, подоконник занимали книги, которым не нашлось места на стеллажах в зале. Там Женька и увидела ее: в самом углу, бэушную разумеется, – именно такую, как надо. Ту самую, для которой в книжном шкафу было оставлено место перед вторым томом: найти первый оказалось невозможно. Он исчез, пропал, растворился. В онлайн-магазинах время от времени всплывал даже редчайший пятый (продавцы, конечно, понимали спрос и ставили цену размером в несколько Женькиных стипендий), но первый… Он выходил в 1997-м, и по необъяснимой причине тираж составлял не пять тысяч экземпляров, как у остальных, а вполовину меньше.

Серию начинала собирать и забросила мама – позже дома появилось полное переиздание. Первый том был, мама это помнила, и Женька помнила, вот только затерялся, должно быть, при переезде. Все, что занимало полки понапрасну, отправлялось в детскую библиотеку в их дворе – относить книги было обязанностью Женьки, – и когда она притащила сдавать три тома неполной серии, девушка-библиотекарь всплеснула руками:

– Лучше продайте! Вы видели, сколько эти книги сейчас стоят?

Женька не видела, а когда посмотрела и привычно перевела в стипендии, у нее вспотели ладони. Каждая «старушка» тянула на пять книг переиздания целиком. Тогда Женька смотрела на желтые страницы с засохшими крошками печенья между ними и не понимала: неужели кто-то действительно готов столько за них заплатить? Она красиво сфотографировала книги со всеми пятнами, которые, оказывается, подтверждали подлинность, но выставить на продажу не успела: умерла Эрич. Вечером ей стало лучше, даже немного поиграла в мяч, а утром не подошла, как обычно, не ткнулась мокрым носом, не положила голову на одеяло.

Спустя полгода мама обнаружила пыльные книги в пакете под столом и снова закинула в стопку кандидатов на переезд в библиотеку, а Женька узнала секрет стоимости всего пятитомника.

После лекций, как обычно, сидели в «Доме, в котором…», зачерпывали питой хумус и запивали сидром, обсуждали темы курсачей. Женька взяла современный городской фольклор, но нужно было конкретизировать тему, и тогда кто-то, кажется Леша Дымов, сказал:

– Погугли «Издание в переводе колдуна».

Женька погуглила и зависла над обложками тех самых книг, что валялись дома, пока у нее перед носом не пощелкали пальцами.

– М-м, – сказала она. – Окей.

– Вот тебе городская легенда! Этот мужик, как его…

– Михаил Колодарь, – прочитала Женька.

– …Колодарь, точно. Перевел всего пять книг. Больше не успел – он исчез, то ли переехал, то ли просто не захотел продолжать, но редакторы его потеряли. Договор истек, и переиздать перевод теперь невозможно, из-за этого появились реплики – пиратский новодел, свойствами оригинала не обладает. Говорят, что, если собрать полную серию и прочесть книги подряд, твоя жизнь изменится. Ты, типа, найдешь свое счастье.

– Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным? – хмыкнула Женька. – Хотя насчет «даром» я загнула, конечно.

– Да, цены ад. У меня, кстати, есть одна такая книга, из середины, купили давно на вокзале в дорогу, только не знали, что это серия.

– У меня три.

Они уставились друг на друга не моргая.

– Что за книги?

Женька положила телефон в центр стола, чтобы все могли посмотреть.

– Поищите! – прошептала она, глядя на подсвеченные экраном лица одногруппников. – Нам нужны первый и пятый тома.

У Леши оказался третий, повтор, зато пятый по сарафанному радио раздобыли у кого-то из параллельного потока. Не хватало только первого.

И вот теперь Женька держала его в руках, сидя за стойкой кафе «Библиотека», и рядом не было никого, кто разделил бы восторг человека, чья, казалось бы, невозможная коллекция внезапно сложилась. «Перевод: М. И. Колодарь. Тираж 2500 экз.», – снова и снова перечитывала она. Желтая бумага, тот же шрифт, длинный черный волос, прилипший к форзацу, даже наклейка с ценой: «120 р.».

– Извините! – Женька вскинула руку.

Парень, полирующий стаканы, посмотрел на нее и отвернулся.

– Подождите, к вам скоро подойдут.

– Я про книгу! Можно ее купить?

– Книжный магазин этажом ниже.

Черт с тобой, сам виноват, решила она, преступно озираясь – как и прежде, на нее никто не обращал внимания. Женька прикрыла книгу своими учебниками, прижала всю стопку к груди и, лавируя между столиками, двинулась к выходу.

– А я как раз шла к вам! – улыбнулась ей девушка в форменной коричневой рубашке. – Ничего не закажете?

– Опаздываю, – не чувствуя губ, сказала Женька. – В другой раз.

– Простите. У нас сегодня настоящий аншлаг. Обязательно заходите еще!

«Это вряд ли, – подумала Женька и кивнула. Проклятая книга выскальзывала. Женька бочком вышла за дверь, и учебники рухнули на пол, а первый том вдобавок крепко пришиб ей палец.

– Ладно, отомстил, – буркнула Женька.

Уже не таясь, сунула его в холщовую сумку, собрала учебники и побежала.

* * *

Объявление, приклеенное прямо у домофона, гласило: «КУПЛЮ КНИГИ!» Обычно сюда ничего не клеили – для объявлений была отдельная доска, – это и привлекло Женькин взгляд. «Только в переводе Михаила Колодаря, для чтения ребенку». Ниже был указан номер телефона.

Дверь подъезда она открывала с крайне дурным предчувствием. Еле дождалась лифта, а в квартире, не разуваясь, влетела в свою комнату и распахнула книжный шкаф.

– Мам!

– Что? – отозвалась та с кухни.

– Где Колодарь?

Вода перестала литься. Мама заглянула, вытирая руки:

– Какой Колодарь? А, ты про книги. Так отдала.

– В смысле отдала?

– Там у женщины сын лежачий. У меня рука не поднялась деньги взять.

– Ма-ам, – простонала Женька, швыряя сумку в кресло, – мне они для курсача нужны, книги, вообще-то, не только мои были.

– Ты эту историю наизусть знаешь, – заметила мама.

Женька правда знала, но в другом переводе.

– И предупреждать надо. Ну, позвони ей, скажи, что поработаешь и вернешь.

– Так и скажу.

Женька набрала номер с объявления, перепечатав его с маминого телефона. Ответили почти сразу.

– Здравствуйте! Вы сегодня забирали мои книги… Хм. – Она посмотрела на экран. – Странно, сбросили…

Попробовала еще раз и вообще не получила ответа. Значит, не хотят отдавать, неудивительно, где еще найдешь таких дураков, почти полное собрание бесплатно, а про больного ребенка наверняка замануха, чтобы на жалость надавить. Женька глубоко вдохнула, медленно выдохнула – гнев так себе советчик – и набрала сообщение: «Еще раз здравствуйте! Я просто хотела сказать, что мама отдала вам не все книги, там не хватает самой первой, она сейчас у меня. Где и когда вам удобно встретиться?»

Телефон молчал минуту, две, три. Женька скроллила ленту, просто чтобы не написать что-нибудь мерзкое вдогонку.

«Там же через 15 минут».

Тон сообщения ей не понравился – ни здрасьте, ни спасибо, как будто она возвращала долг, а не делала одолжение. Первый том перекочевал на осиротевшую полку, а в сумку вместо него отправилась тысячестраничная «Бесконечная шутка».

– Мам, «там же» – это где?

– На остановке у АТС.

Женька шла к остановке и думала о том, что могло бы сделать ее счастливой. Чтобы Эрич ожила. Чтобы папа вернулся и не было у него никакой новой дочки по имени Женя. Женей звали папу и папину маму. Женьку назвали как бабушку. Вторую Женю – в честь папы. Бабушку любили не только родные, но и ученики, ее цитировали в научных работах, и даже в конспектах мелькала ее фамилия. Вторая Женя была маленькой и милой, и ее любили за это. Женька чувствовала, что проигрывает в любви старости и детству, будто она – выломанная доска в крепком и ладном семейном заборе, и если на бабушку опиралась отечественная антропология, то вторая Женя была как чистовик неудачной первой. Когда Женьке было столько лет, сколько сейчас сестре, папа учил ее стрелять по пивным банкам из пневматики на даче. А сестру возят в конноспортивный клуб, в бассейн и на теннис. Но ведь это были ее, Женькины, мечты! Из-за этого она чувствовала себя обворованной, даже иногда безотчетно проверяла карманы, а потом не могла вспомнить, что в них искала. Возможно, ее счастье в том, чтобы перестать так чувствовать? Ведь нельзя просто взять и отменить уже родившегося человека. Хоть бы звали сестру как-нибудь по-другому… Или это был бы брат. Женька всегда хотела брата, поделиться именем с братом было бы намного легче. И еще иногда хотелось стать такой же научной величиной, как бабушка, но ведь это годы, десятилетия работы. Вряд ли колдун Колодарь на такое способен… Как и сделать старушку Эрич снова живым щенком. Просто городская легенда. Нужно было исследовать ее, а не проверять на достоверность.

– Принесла?

На остановке перед Женькой возник пацан лет семи. Подошел и отчалил пустой автобус, но и оттуда никто из взрослых не появился.

– Ну, – сказала Женька и похлопала локтем по сумке.

– Покажи!

– Ага, – будто очнулась она, – щас. Родители где?

Пацан цыкнул дыркой на месте переднего зуба, натянул капюшон толстовки и махнул:

– П-шли.

Свернули во двор за магазином со странным названием «Барда». Женька, хоть и жила через дорогу, в эту сторону никогда не ходила. Пацан семенил впереди не оглядываясь. Она едва за ним поспевала. К тому же навстречу по узкой тропинке между гаражами и детской площадкой пер здоровенный тип, разминуться с которым не представлялось возможным – он с силой пихнул Женьку плечом и вроде как остановился. Почувствовав это, Женька ускорила шаг.

– Конь! – хрипло заорал здоровенный. – Стой! Сюда иди!

Женька вздрогнула, но, совершенно уверенная в том, что она не Конь, не обернулась. Зато пацан внезапно дал деру. Тот второй, обогнав ее в два прыжка, устремился за ним. Пацан петлял, как заяц, и все же дистанция неуклонно сокращалась. Непривычная к бегу Женька быстро начала задыхаться, однако пацана явно нужно было спасать. Собрав остатки дыхания, она оказалась прямо за спиной его преследователя и размахнулась.

Сумка с «Бесконечной шуткой» внутри описала дугу. От удара здоровенный споткнулся и ткнулся коленями в асфальт. Женька прижала сумку к груди и потрусила назад, к остановке. В случае чего можно было забежать в магазин, при свидетелях он ее вряд ли тронет. Из-за угла дома высунулась и цапнула ее за запястье тощая рука.

– Офигеть! – сказал мальчишка, ероша мокрые от пота волосы. – Ты Кабана уложила!

– Конь, Кабан… – задыхаясь, проговорила Женька. – Зоопарк какой-то.

– Это у меня фамилия такая. – Он приложил ключ к домофону, и только когда дверь подъезда закрылась за ними, Женьке стало по-настоящему безопасно. – Я Конев, а он просто Кабан. Зверюга.

– Что ему было от тебя нужно?

– Да, – отмахнулся мальчишка, – так.

Лифт поднялся на четвертый. После яркого уличного света разглядеть хоть что-нибудь в темноте прихожей не удавалось: перед глазами вспыхивали и гасли алые пятна.

– Водички принеси, а, – шепотом попросила Женька и наклонилась, чтобы разуться. Из комнаты доносился монотонный женский голос: там что-то читали, «Муми-тролль и комета», точно. Женька тихонько пошла на звук. Сильно пахло аптекой. В спальне с опущенными шторами под включенным торшером сидела женщина в цветастом халате, рядом, на тумбочке, аккуратной стопкой лежали Женькины книги, а из-под одеяла хлопал ресницами… тот самый пацан по кличке Конь!

– Что за цирк? – не выдержала Женька. От возмущения она сказала это в полный голос.

Женщина поглядела на нее непонимающе. Слабо повернув голову, Конь в точности скопировал ее взгляд.

– Он только что по улице скакал, еле угналась! Вставай, шутка не удалась!

– Водичка, – произнесли за спиной.

Еще один Конь как ни в чем не бывало протягивал ей стакан.

– Боже. Простите, я… – Комната качнулась и поплыла. Женька залпом выхлебала воду. Это все нервы, дереализация какая-то.

– У вас правда есть первая книга? – спросила женщина.

– Да.

– Но не с собой.

– Нет.

– И хорошо. Если бы взяли, все равно бы не донесли. Слышала, что еще никому не удалось собрать книги в одном месте.

В ее словах прослеживалась жутковатая истина: если бы Женька пошла на Кабана со снарядом другого веса, то сейчас, скорее всего, мчала бы на скорой в сторону Буяновской больницы.

Убедившись, что мальчик под одеялом задремал, женщина устало потерла глаза.

– Можете забрать свои книги. Не то чтобы я верила в эту… магию. Найти счастье – полнейшая глупость: то, что сегодня счастье, через десять лет беда. Нет, просто я сама когда-то начинала читать, и было так хорошо, что захотелось вспомнить.

– Есть идея, – сказала Женька быстрее, чем успела подумать, откуда возьмет на это время. – Я могу приходить и читать вашему сыну. Я пишу курсовую по «переводу колдуна». Заодно не потеряю время.

– Да? – Она выглядела растерянной. – Вы правда это сделаете?

– Мне не сложно. Меня, кстати, Женя зовут.

– А меня Елена. Женя, вы, может, чаю хотите?

– Пойду, пожалуй. Завтра загляну с первой книгой.

Нужно было серьезно пересмотреть расписание дня и, скорее всего, отказаться от подготовки старшеклассников к ЕГЭ по обществознанию. Женька второй год практиковала ее по зуму. Для очистки совести чтение вслух можно было записать в счет работы над курсачом.

Прокручивая это в голове, Женька добрела до своего дома. У подъезда стоял черный «Тигуан» папы. Обычно о визите он предупреждал заранее. Как только Женька вошла в квартиру и скинула с плеча сумку, на нее налетел орущий кудрявый ураган и повис на ней.

– Женя! Женя! Женя!

Она просто ненавидела, когда сестра так делала.

– Мы к бабушке, – сказала взъерошенная мама. Когда она обувалась, очки сползли на самый кончик ее носа. – Весь день на звонки не отвечает.

– Вик, не надумывай раньше времени.

Проходя мимо, папа хлопнул Женьку по плечу. Его жена тихо поздоровалась и вышла за дверь.

– Я с вами, – быстро сказала Женька.

Мама взглядом указала на все еще висевшую у нее на шее сестру.

– Нет! Я не буду с ней сидеть! Да вы издеваетесь?.. Хотя бы позвоните мне! – крикнула она им вслед. – Сразу! Да отцепись ты уже…

Телевизор в гостиной орал писклявыми голосами героев мультика «Коралина в Стране Кошмаров». На кухонном столе сиротливо стояли пустая баночка из-под любимого клубничного творожка сестры и три чашки с недопитым кофе. Сгрузив посуду в мойку, Женька положила на хлеб плавленый сыр и тонкие ломтики салями, щелкнула кнопкой чайника и в ожидании достала своего единственного Колодаря. Страницы раскрылись произвольно, между ними оказался сложенный вдвое тетрадный лист.

– Оп-па…

Странно, что она не заметила его, когда рассматривала книгу в кафе! Женька налила себе чай, сделала глоток и только тогда развернула находку: это оказалась записка. Пожалуй, даже письмо:

Привет! Если ты читаешь эти строчки, значит, я умерла…

Поперхнувшись чаем, Женька закашлялась до слез. Вытерла глаза и перечитала:

…значит, я уехала.

Вот же почерк у человека.

– Жук! – крикнула она сестре. – Сделай телик потише!

Ты, наверное, знаешь про «перевод колдуна». Это все правда! Наверняка в твоей коллекции не хватало именно этой книги. Угадала? Вот тебе еще одно подтверждение. Перед отъездом я разложила свои экземпляры в разных местах города, чтобы их нашли самые разные люди. На самом деле книги сами находят своих людей. А еще, уверена, с твоей коллекцией что-то случилось, и теперь она снова неполная. Магия уже началась, доверься ей! Прямо сейчас обними человека, который рядом, и спроси, куда он хотел бы пойти с тобой. Возьмите книгу и идите туда вместе. Желаю счастья и перемен, Ю.

P. S. Не благодари, мне самой подсказали.

«Милая, – написала в мессенджере мама, – с бабушкой все хорошо. Папа и тетя Катя повезли ее в клинику на всякий случай. Я пока здесь, надо окна помыть. На ужин пожарь котлеты, они в морозилке. Буду поздно. Уложишь Женю, если что? Завтра папа за ней заедет».

Женька отправила в ответ стикер со страдающим котом, но не особо огорчилась. Сейчас ее намного сильнее занимало другое.

– Жук!

Сестра прискакала, топая босыми пятками, под мышкой она держала розовую Кисси Мисси. Раскинув руки для объятий, Женька буквально услышала, как хрустит самой же ею выстроенный внутренний барьер. Или это был позвоночник?

– Сегодня ночуешь у нас, – сказала она, сдувая с носа пушистые кудряшки. – Вечером закажем фри и наггетсы. Хочешь, сходим куда-нибудь?

– В парк!

– Хорошо, в парк так в парк.

До парка можно было доехать на автобусе или пройти одну остановку пешком. Женька выволокла на улицу самокаты – сестра недавно научилась держаться на двухколесном, – и они покатили вдоль домов, рюкзак с книгой болтался за спиной, и, пожалуй, прогуляться было не такой уж плохой идеей: наконец-то тепло, в парке сейчас, должно быть, полно народу, можно покормить уток специальным кормом из автоматов, которые совсем недавно поставили у пруда. Или испытать психику сестры на прочность в комнате страха.

Сестра бросила самокат и сразу поскакала на качели. Воспользовавшись передышкой, Женька достала книгу и еще раз пробежала взглядом записку: и что же такого, интересно, она должна была здесь найти?.. На стенде уличного тира по-прежнему сидел тощий игрушечный кот – то ли никто не хотел его выиграть, то ли это было невозможно, но кот просиживал здесь уже который сезон, и сейчас Женька кивнула на него симпатичному парнишке с синей прядью в косой челке.

– Триста.

Женька отдала деньги, выбрала винтовку, зарядила ее пулькой и прицелилась в черный силуэт белки. Вопреки здравому смыслу, белка на стенде была крупнее орла, а орел больше барана. Прежде чем к нему подобраться, Женька выбила белку, ласку и волка, который стоял на скале, и попасть в него не составляло труда.

– Занималась где-то? – одобрительно сощурился парень.

– С папой на даче.

Баран напоминал черную точку с крошечной дугой-рогами. Женька выдохнула и плавно спустила курок. Черт, мимо…

– Ай, ладно, забирай! Так далеко еще никто не проходил.

– Спасибо!

Она подставила руки и поймала тощего игрушечного кота на лету. Обернулась к площадке, счастливо улыбаясь. Самокаты лежали там, где она их оставила. Сестры нигде не было. Солнце, как назло, стремительно переставало светить, вдоль дорожек зажглись фонари. Женька по кругу оббежала площадку, заглядывая под горки: в пруд сестра упасть не могла, тут мелко, да и люди бы увидели… Скорее всего, она сама не заметила Женьку у тира и пошла ее искать, хотя тир всего в трех шагах. Побегает и вернется. Нужно ждать здесь. А что, если кто-нибудь ее увел?..

Она подбежала к старику в жилете с эмблемой парка – тот как раз вытаскивал из урны пакет с мусором и грузил его в тележку, уже заполненную такими пакетами.

– Простите, вы здесь девочку кудрявую не видели? В черном платье.

– Сестренка? – Старик посмотрел на нее выцветшими глазами. Женька кивнула, еле сдерживая слезы.

– Она маленькая, ей шесть лет недавно исполнилось.

– Пошли, поищем твою сестренку… Как ее зовут?

– Женя.

– «Благородная», значит… – Старик медленно побрел по дорожке, Женьке же стоило огромных усилий не бежать. – Что ей здесь нравится? Куда могла пойти?

– Не знаю.

– А что она вообще любит?

– Не знаю. Зомби. Привидений. Котят. Да как все дети!

– Не очень-то вы дружите, правда?

– Ее назвали как меня, – не сдержалась Женька. Объяснять не хотелось. К счастью, он и не допытывался. Будто само собой разумеется, что у сестер могут быть одинаковые имена.

– Как ты думаешь, – спросил он вместо этого, – она сама бы выбрала такое же имя, если бы могла выбирать?

– Нет, конечно, – фыркнула Женька. – Она вообще хочет, чтобы ее называли Вещь. Как отрезанную руку из «Семейки Аддамс».

– Ах, Вещь! – Старик вздернул к небу палец и резко сменил курс – раздвинул кусты и скрылся за ними. Заинтригованная, Женька нырнула следом. – Вот эта Вещь?..

Сама бы она не вспомнила, хотя бывала здесь много раз: в глубине парка, у самой ограды, стоял павильон комнаты страха. На стене, между огромным черепом и криповым алым лицом, была нарисована Вещь. Внутрь обычно въезжала раздолбанная вагонетка, но сейчас она была накрыта брезентом, а на ступеньке павильона сидела…

– Твоя?

– Женя! – крикнула Женька.

Сестра тоже закричала:

– Женя!

Женька подхватила ее на руки – тощий игрушечный кот оказался зажат между ними – и обернулась, чтобы поблагодарить старика, но его уже не было рядом. Пожав плечами, она побрела обратно к тому месту, где валялись самокаты. Удивительно, но их так никто и не тронул, хотя площадка почти опустела. Парнишка из тира убирал винтовки и снимал со стенда призы.

– Прости, – подошла к нему Женька. Он узнал ее по коту и улыбнулся. – Тут дворник был, пожилой такой. Не подскажешь, как его зовут?

– Не-а, их тут много, вообще-то.

– Ко-ло-дарь! – крикнула женщина, запиравшая билетный киоск. – Михаил Иванович Колодарь, он сегодня первый день работал. Помог тебе?

Женька кивнула, а сама забыла, как дышать. Очнулась, только когда они с сестрой подъехали к дому и та попросила купить морожку в продуктовом через дорогу. В тумане дождалась, пока сестра выберет стаканчик в холодильнике, в тумане же расплатилась и пошла к выходу, не чувствуя ног.

Колодарь был рядом! Она могла бы спросить его о книгах, но вместо этого мямлила про имена и сестру, которая прямо сейчас неслась к самокатам с морожкой в руке и вдруг, не добежав, испуганно уставилась на Женьку.

– Ну че, где он живет?

Кабан плющил их самокаты подошвой ботинка и ухмылялся. Женька схватила сестру за плечи и задвинула себе за спину.

– Отдай. Я не знаю.

– Знаешь.

Он взялся за розовый пластиковый самокат сестры и одним движением скрутил с руля пластиковую фигурку пони, которая служила гудком. Сестра закричала, но Женька так на нее посмотрела, что она мгновенно затихла.

– Понятия не имею, – с нажимом повторила Женька. – Дай пройти.

– Чего к детям прикопался? – вступилась женщина с двумя банками пива в руках. – Отцу скажу – влепит тебе, мало не покажется.

Женька часто видела ее утром с балкона, когда та залпом высаживала первую за день за углом магазина, пока муж, точь-в-точь такой же щекастый и круглый, закупался полторашками.

– Все в порядке.

Женька выдернула самокаты из-под ноги Кабана и потащила сестру к пешеходному переходу.

– Он мне денег должен! – крикнул в спину Кабан. – Не отдаст – с тебя спрошу!

– А это кто? – твердила сестра. – Женя, это кто?

– Плохой человек. Он к нам больше не придет.

Она швырнула самокаты на пол в прихожей и зажгла свет. Отрезала «Тишины хочу» на просьбу включить мультики, пустила воду в ванну и, пока сестра туда загружалась, заказала еду.

– Доставка! – бодро сказали в трубке домофона.

Женька подняла брошенного сестрой тощего игрушечного кота и вместе с ним пошла открывать тамбурную дверь.

– Приятного аппетита, – сказал парень из тира. Достал из короба пакет и протянул ей.

– А это я, – глупо сказала Женька и показала кота. – Ну, я.

– Меткий стрелок! – узнал он и подмигнул.

– Ты когда-нибудь не работаешь?

– Бывают такие дни, да.

– Ясно, – сказала она. – Ну, пока.

– Давай, пока, – ответил он и нажал кнопку лифта.

Дома Женька посмотрела в приложении: его звали Батыр. Сестра жевала картошку фри и запивала чаем. Мама писала, что бабушку обследовали и отпустили домой, а она все отмыла и выезжает.

После ужина Женька скатала оставшуюся от фастфуда упаковку в шар, запихнула на дно мусорного ведра и прикрыла сверху пустым пакетом из-под кефира. Раньше кефир выхлебала бы Эрич, а теперь пришлось залить его в сестру. Женька лежала рядом с ней в своей комнате и скроллила чаты. Все писали курсачи. Ее собственный буксовал на титульном листе с именем автора и темой. Пришло сообщение с незнакомого номера: мем с подписью «У всех друг как друг, а у тебя курьер». Женька написала: «Отработал?» Батыр ответил: «Работаю». Тогда она написала: «А завтра?» И он ответил: «Тоже».

Сестра сопела в тощего игрушечного кота, и Женька погасила лампу. Она слышала, как мама отпирает дверь, заглядывает в комнату и тихонько идет к себе, но на то, чтобы встать и рассказывать, как дела, сил уже не осталось.

* * *

– Два часа назад уехали, мы не стали тебя будить, – сказала мама.

Женька проспала и не попрощалась. Она вспомнила, что вчера чуть не потеряла сестру в парке и забыла предупредить, чтобы та не разболтала об этом родителям, но теперь уже было поздно.

– Слушай. – Мамин голос стал серьезным, и Женька поняла: точно разболтала. – Вы вчера гулять ходили, да?

– Да, – сказала она в подушку.

– Раньше вы никуда не ходили вместе. Жене очень понравилось с тобой гулять.

– А, ну… – сощурилась она, глядя в яркое небо за приоткрытой шторой, – погода хорошая, она сама попросила.

– Спасибо. Поступок взрослого человека. Но вот этого…

Она помахала бумажным пакетом из-под фастфуда, и Женька скорчила гримасу: упаковку она выкинула, а пакет забыла под зеркалом в прихожей.

– …можно было заказать побольше, чтобы матери на завтрак осталось.

Женька разблокировала телефон, увидела время и сорвалась собираться. Пока натягивала джинсы и свитер, скроллила сообщения: «Че, как курсач? Нужна помощь – пиши» – от Леши, консультации с преподами, списки литературы, оформление, «Приходи пострелять, сегодня народу не будет». Быстро написала: «Приду!» – и влетела в кухню; мама тоже читала в телефоне новости, время от времени опуская чашку с кофе на первый том в переводе Колодаря.

– Ну, мам…

– Ой, прости. Прости, пожалуйста. Яичницу будешь?

– Потом, – сказала она, прежде чем отпить из маминой чашки. Схватила книгу и стала обуваться, одновременно бросая в сумку книгу, наушники и телефон. – Скоро вернусь.

– Так выходной же! – крикнула мама, когда Женька уже запирала дверь.

У кого как. За неделю, если не пропускать и не отлынивать, можно было читануть лежачему мальчику все пять томов. Нужно было еще запустить опрос для тех, кто в курсе легенды, собрать кейсы из открытых источников, проследить похожие сюжеты, понять, как их актуализация связана с социальной и политической ситуацией, поговорить с бабушкой (зачеркнуто), поговорить с Еленой как самым очевидным респондентом в области счастья, поговорить с редакторами издательства, если получится их найти, поговорить с самим Колодарем, если получится его найти.

– А! Не надо! Не надо!

Женька прислушалась в поиске источника звука и свернула к закрытому недавно корпусу школы: через калитку можно было попасть на территорию и стадион, но само здание с сентября пустовало.

– Не надо, пожалуйста-а! – кричали с крыши.

Женька посмотрела туда и тоже крикнула:

– Э!

Пять этажей, а внизу – асфальт. Проходившая мимо старушка с померанским шпицем задрала голову и охнула:

– Да что ж такое?

Трое рослых ребят резво убрались с края. Четвертый, мелкий кажется, остался и плакал. Женька забежала за угол – они по очереди спрыгивали с пожарной лестницы и уходили через незапертую дворовую дверь.

– Кабан, – сказала она, – или как там тебя.

– Че, – оскалился он, – вернуть пришла?

Она надеялась только, что старушка не убежала, а шпиц натаскан на защиту, как Эрич, которая прыгала на ватный рукав, когда тренер только пытался схватить Женьку за локоть.

– Сколько и за что он должен?

– Ему доверили работу, а он не сделал. Тридцатку с процентами, но тебе, так и быть, скидка.

– Вот. – Количество складок на его лбу, когда Женька протянула книгу, вполне могло потягаться с ценой жизни мальчика по прозвищу Конь. – Она стоит меньше, но не намного. – Женька погуглила сама и показала цену на экране телефона.

– Фантик, фас! – тоненько приказали за спиной – и на штанине уходящего Кабана повис рыжий шерстяной комок. Тот стряхнул его, не глядя, и вышел за калитку.

– Тридцать, – сказала Женька, когда мальчишка скатился с лестницы, размазывая по лицу сопли и слезы. – Это до фига, так-то.

– Я не брал себе ничего. Я положил, где сказали. Кто-то другой нашел.

«Женя, – написала Елена, – вас ждать? Сын все время о вас спрашивает».

«У меня больше нет первой книги, – набрала она и добавила: – Извините».

* * *

– Я запортачила курсач.

– Да? – удивилась бабушка. Она сидела в кресле с альманахом «Фольклор и антропология города» на коленях и лупой в руках. – Я могу тебе чем-то помочь?

– Вместо исследования я ввязалась в остенсию[1].

– Так. – Бабушка отхлебнула чай из гигантской кружки в горошек.

Женька грустно сделала то же самое.

– И что тебе это дало? – поинтересовалась бабушка.

– Одни проблемы. Я потеряла время. Хотела помочь людям, а вместо этого чувствую, что всем должна. Елене этой, я как будто дважды ее обманула. Ее второму сыну, который вообще в такую фигню влез, что мне в его возрасте даже в голову бы не пришло… Но хуже всего то, что я поверила. Я даже переводчика встретила, ба. Колдуна из легенды. Но эти книги как жидкость – просто вытекают из рук, наверное, их действительно невозможно собрать.

– А еще?..

Женька задумалась. Она думала так долго и тщательно, что даже перестала слышать раскатистое тиканье ходиков.

– Ну, с сестрой помирилась. Нет, не так, мы и не ссорились. Примирилась, что ли. Встретила одного хорошего человека… Но все это никак не приближает меня к курсачу.

«Магия уже началась, доверься ей!»

– Ба, я пойду, попробую хотя бы введение написать.

Черт с ней, с остенсией. Поработаем с тем, что есть, во всяком случае она точно не первая, кто попытался проверить действие «перевода колдуна». Прямо с телефона Женька запостила поиск тех, кто что-нибудь слышал о такой легенде, и свернула в парк. В будний день здесь было пустынно. Мамы катали коляски вдоль пруда, билетная касса была закрыта, аттракционы тоже. Женька купила в автомате пакетик корма – в подарок аппарат бесплатно выдал брелок с уткой, и она спрятала его в карман, чтобы при встрече подарить сестре. Пока утки подъедали овес, Женька краем глаза наблюдала за уличным тиром – тир был открыт, но есть ли кто-то внутри, она не видела. Еще немного посмотрев на птиц, она отряхнула руки и подошла.

Батыр сидел за стойкой, над чем-то склонившись – Женька видела его темноволосую макушку. Покашляла – никакой реакции. Вскинула винтовку, посмотрела в прицел на точку-барана…

– Ой, привет! – сказал он и положил книгу, которую читал, обложкой вверх.

Женька заморгала, но ничего не исчезло.

– Откуда она у тебя?

– Да вчера тут компания одна была, они забыли. Ничего такая, интересная.

– Батыр, – произнесла Женька и задержала дыхание. – Можешь отдать ее мне?

Несколько секунд он смотрел на нее молча, а затем медленно улыбнулся.

– Без проблем. Если спросят, скажу, что не находил. Они все равно в таком состоянии были, что не вспомнят.

– Блин. – Она прижала первый том к груди, до сих пор не веря, что все вот так просто решилось. – Ты даже не представляешь. Можно тебя обнять?

Он пожал плечами, мол, конечно, и Женька шлепнула его по спине Колодарем, которого не выпускала из рук. Это был ее Колодарь, точно. Из середины торчал край письма бывшей хозяйки книги. Сама для себя внезапно Женька спросила:

– Хочешь, сходим куда-нибудь?

– Пошли, – легко согласился он. – Только закрою, у меня все равно перерыв… Ты потеряла чего?

– А? – не поняла Женька и тут же заметила: она опять обхлопала карманы движением курильщика, хотя не курила. Конфет туда положить, что ли…

Батыр шагал целеустремленно – он явно куда-то ее вел. Женька подставляла лицо солнцу, обнимала книгу и думала о том, что, если бы он не написал, она бы не пришла сюда сегодня, а сидела бы за ноутом без Колодаря, этого дивного солнца и самого Батыра – отчего-то очень хорошо было смотреть на его красные кеды, синюю прядь в волосах и нос с горбинкой.

– У тебя есть еще работы?

– Тебе кажется, этих мало? – Он сделал вид, что задумался. – Вообще-то, есть одна. Я чтец.

– Ого! И что ты читаешь?

– Начитываю. Все что угодно. Рассказы, романы… Повести. У приятеля студия в подвале, вот там я и начитываю.

– И тебе за это платят?

– Да, но не так, как за все остальное. Просто хобби. – Он отсалютовал охраннику парка, который скучающе курил возле своей будки. – Привет! – это уже охраннику. – Прогуляться можно?

Охранник смерил Женьку взглядом и кивнул на полосатую ленточку, протянутую от столбика к столбику. Батыр нырнул под нее первым и протянул Женьке руку.

– Не бойся. Все уже проверено, на днях откроют для посетителей.

Она не боялась. Присела, пробираясь на ту сторону – под ногами был деревянный настил. Рукотворная тропа плавно забирала вверх, пока они не оказались на высоте в полдерева. Воздушный путь кольцом охватывал весь парк и прятался в ветвях, поэтому раньше она его не замечала.

– Вау! – сказала Женька и достала телефон, чтобы сделать несколько снимков с высоты.

– Экотропа. Только не выкладывай никуда пока что, у меня неприятности будут.

– Окей. – Она убрала телефон. – Так значит, чтец. А есть книга, которую тебе очень бы хотелось озвучить, но пока не получилось?

– Да, – признался он застенчиво. – Ту, что у тебя в руках. Я начал читать, пока ждал тебя, и буквально услышал…

– Стой, – сказала Женька. – Подожди.

На небольшой смотровой площадке прямо перед ними топтался Михаил Колодарь. На этот раз на нем была не униформа, а белоснежный костюм, но Женька все равно его узнала. Он всматривался в ветви деревьев через бинокль и, казалось, был поглощен этим.

– Он! – шепотом пояснила она для Батыра, тыкая то в книгу, то в колдуна. Одними губами сказала: – Переводчик! – И добавила обычным голосом так, что Колодарь подпрыгнул от неожиданности: – Здравствуйте, Михаил Иванович!

– Здравствуйте… – обернулся тот и перевел взгляд с Батыра на Женьку. – Мы знакомы?

– Вы мне сестренку помогли найти! – напомнила Женька в ожидании, что вот сейчас он ее узнает. Но в бледных глазах старика по-прежнему читалось сомнение.

– Да? Может, и помог… Надеюсь, вы не в обиде.

– Конечно нет! Михаил Иванович… – Она радостно выставила перед собой книгу, правда, в лице Колодаря при виде книги ничего не изменилось. – Расскажите, пожалуйста, про нее!

– А-а… – Женьке показалось, что он несколько сник, даже ростом уменьшился. – Книги для Софьицы… Все спрашивают. Нечего рассказывать.

– Кто такая Софьица? – выпалила Женька, чутьем будущего антрополога нащупав верный курс. Батыр предупреждающе сжал ей локоть, но ее было не остановить.

– Дочь. Болела она… – Колодарь заозирался, будто ища поддержки. Вскинул бинокль: – Дубонос. Видите? Там дубонос! – И снова прозрачно посмотрел на Женьку. – Она читала в оригинале, пока еще могла. Рассеянный склероз. Потом я ей читал. Когда перестала понимать, я ей по-русски читал, она еще узнавала слова. Она просила читать ей постоянно. Я читал, читал. И Софьица поправилась.

– После рассеянного склероза? Но это невозможно.

Колодарь только руками развел.

– Многие верят, что ваши книги заколдованы.

– Заколдованы? – переспросил Колодарь. – Кем?

– Вами. Вот, прочтите.

Женька протянула ему записку. Колодарь взял ее дрожащими руками и почти сразу вернул, кажется, он ничего не понял. Батыр тянул Женьку идти дальше, но она отказывалась сдаваться.

– Почему вы больше не занимаетесь переводами?..

– Я и не занимался никогда. Просто читал Софьице. Она потом уже попросила записать. Я диктовал, а она печатала. Она редактором была, Софьица моя, пока не уехала в Тель-Авив.

– Читали? Вслух?..

– Жень. Идем. Да идем же. – Она оглядывалась и оглядывалась на старика до тех пор, пока его еще было видно. – Ясно все.

Было ясно и неясно одновременно.

– Он не колдун, Жень. Никакой магии нет.

– Никакой магии нет, – повторила Женька, глядя на Батыра снизу вверх. – Или она есть, но даже сам Колодарь о ней не знает. Слушай. Давай запишем эту аудиокнигу. Вместе.

* * *

– Вы можете включать ему запись сколько угодно раз. И ускорять, замедлять или ставить на повтор. Это аудиоспектакль, мы сами сделали его по переводу Колодаря. Он читал книгу своей больной дочери – и книга ей помогла.

– Да? – спросила Елена, все еще сомневаясь, но все-таки воткнула флешку в ноутбук.

Музыку написал звукач – приятель Батыра, и, на Женькин взгляд, она подходила идеально. Пролог читал сам Батыр, затем они читали по ролям, и оба вжились, Женька ощущала на коже электричество всякий раз, когда смотрела на него за соседним микрофоном – он взмахивал руками, прикрывал глаза, кривлялся, – и ей хотелось чувствовать так же, выглядеть так же, звучать так же. Несколько дней подряд они выходили из студии в сумерках и разъезжались в разные стороны – он спускался в метро, она садилась в автобус, но продолжала слышать и видеть его, а дома размечала ударения в книге и заранее представляла, как он прочтет текст. Время от времени она заказывала доставку, но Батыр не приходил; утром доезжала до парка, но в тире его тоже не было; он как будто сосредоточился только на их общей работе, за которую заведомо не получит денег. По ночам Женька писала курсач, ей теперь не спалось, и то, что они читали днем, подсказывало строчки, которые она набирала ночью, – безумно хотелось показать их бабушке, но пока что было рано.

– Женя, – сказала Елена, кажется, она пыталась не заплакать. – Женя, спасибо вам, это такой труд…

Женька забрала у нее второй том для озвучки и подготовилась: расставила ударения в первых главах. Как обычно, к семи утра приехала на студию, но Батыра все не было и не было.

– Они вспомнили, – надсадно усмехнулся он в трубку, когда она позвонила узнать, все ли в порядке. – Вспомнили, где оставили книгу. Я? В хирургии, в Буяновской. Я тебе не особо нужен. Ты можешь дочитать сама.

– Нужен, – сказала Женька. – Это моя вина. Я виновата.

– Не парься. Давай, до связи.

Она механически обшарила карманы и нашла брелок с уткой.

– Каримова не ждем? – раздался в наушниках голос звукача, когда Женька села перед микрофоном.

– Он в больнице, – отмерла она. – Его избили.

– Ни фига себе… – Звукач помолчал, потом заговорил снова: – У него кот в съемной один. Я б забрал, но у меня аллергия дикая.

– Я заберу!

* * *

Батыра выписали через месяц. Женька встречала его сразу после консультации по курсовой. Правда, еще раньше она побеседовала с бабушкой. Про ее собственную проверку городской легенды на достоверность в работе не было ни слова.

Они сели в автобус – нужно было заехать к Женьке, чтобы вернуть кота хозяину. Сестра накануне осталась с ночевкой, и Женька всерьез опасалась, что кот может быть похищен.

– Ты записала их все?

Она кивнула.

– Да, и отдала Елене. Нет, чуда не произошло, хотя… Фонд взял их на попечительство, есть хорошие шансы на операцию. Не хочу приписывать это магии. Разве что магии упертости Елены. Книги сейчас у меня, если хочешь, возьми почитать.

– Я лучше послушаю.

Женька прижалась плечом к его плечу и смотрела на деревья за окном.

– И как тебе самой? «Перевод колдуна» сработал? Чувствуешь что-нибудь необычное?

– Да.

Он так на нее уставился, что она не выдержала и рассмеялась.

– Стр-рашную тревогу перед защитой. Наша остановка!

До Женькиного дома шли, взявшись за руки, начинался дождь – сначала мелкий, потом все сильнее и сильнее, и под козырек подъезда они влетели совершенно мокрые. Дверь открыла мама. Охнула, принесла полотенца и пледы, налила чай. Женька заглянула в гостиную – сестра стояла на коленях возле дивана, обнимала кота и что-то шептала ему на ухо.

– Жук…

– Не хочу, чтобы он уезжал.

– Ну… – Она присела рядом и погладила кошачий хвост. – Он был у нас в гостях и наверняка скучает по дому.

– Мне никогда не заведут кота.

– Но мы можем взять кота, – зашептала Женька, – маме все равно, котом больше, котом меньше, это же не собака, с ним не надо гулять. Сходим в котокафе и выберем любого.

– Честно?..

– Да. А сейчас давай устроим его в переноске. Побрызгай туда кошачьей мятой, пока я переодеваюсь.

Женька вернулась в кухню, кинула в Батыра своей огромной, зато сухой толстовкой, а мама на всякий случай дала ему зонт. Кот был водворен в переноску и недовольно оттуда ворчал. Сестра всхлипывала.

– Увидимся, – сказал Батыр.

– Да, увидимся, – ответила Женька.

– Хороший какой! – сказала мама, запирая дверь.

Женька ушла к себе и включила ноут, чтобы еще немного поработать, но думала о другом. Она не призналась, но действительно чувствовала кое-что необычное. Правда, «перевод колдуна» был тут ни при чем…

Она посмотрела на полку, где с утра стояли все пять томов. Поморгала, посмотрела снова.

– Мам! А где Колодарь?..

Анви Рид. Тайны книжных страниц

Кто бы мог подумать, что в библиотеке будет пахнуть так же, как десять лет назад: старыми сухими страницами, кожаными обложками и пылью, мерцающей в свете напольных торшеров. И что входная дверь будет скрипеть так же, как и десять лет назад, а библиотекарь, все та же, что и прежде, вновь поприветствует гостя.

– Добро пожаловать в библиотеку семьи Хендерсон. У вас уже есть карточка читателя?

Голос старушки Перес – скрежет перьевой ручки по бумаге – улетел вдоль пустующих коридоров.

– Добрый день! Есть школьная. Но, боюсь, она уже недействительна, – улыбнувшись, сказала Элла.

– Назовите ваши имя, фамилию, возраст и место проживания.

Библиотекарь, так и не подняв головы, принялась медленно стучать по клавиатуре.

– Я из Канады, но живу сейчас в Лос-Анджелесе. Мне двадцать восемь.

– Извините, но мы не сможем завести на вас карточку. Библиотека выдает книги только жителям Северной Дакоты. – Перес отодвинула клавиатуру и отхлебнула чаю. – Но вы можете почитать в одном из наших залов. – Она громко поставила кружку на стол. – Только скажите мне ваши имя и фамилию.

– Элла Уилсон.

Библиотекарь замолчала. Медленно, будто шпион, прячущийся от чужого взгляда, она выглянула из-за стойки. Сначала показался пучок седых волос, из которого торчали два карандаша, потом изогнутые от удивления брови и наконец глаза. Перес резко поднялась. Ножки стула заскрежетали по лакированному паркету.

– Элла?! – Старушка кинулась к ней с объятиями. – Вот не ожидала тебя здесь увидеть!

От Перес пахло пылью и розами. На зубах остались следы помады, а бордовые румяна украшали ее благородно-белую кожу. Дрожащими пальцами она взъерошила волосы Эллы, испортив ей укладку. Перес любовалась изменившимся лицом, гладила острые скулы и рассматривала ее дорогой твидовый костюм.

– Ой похорошела! – бубнила старушка.

– Вы тоже прекрасно выглядите, Перес. – Раскрасневшаяся от комплимента Элла погладила морщинистые руки библиотекаря.

– Что тебя сюда привело? Вы же с матерью вроде переехали?

– Мисс Купер позвала меня на встречу выпускников. Столько лет прошло, вот решили наконец встретиться. Но… – Элла покачала головой. – Там было ужасно скучно. Поэтому я сбежала сюда.

– Ничего нового, – улыбнулась Перес.

– Я бы хотела увидеть книгу. Ту самую. Она еще тут?

– Поняла, поняла, – Перес кивнула. – Ты найдешь ее там же, где и всегда. Иди, дорогая. – Библиотекарь подтолкнула Эллу к книжным шкафам. – Читай и никуда не торопись. Если захочешь горяченького, то приходи. Чаем напою или чего покрепче налью.

Перес вновь скрылась за стойкой, а Элла двинулась вдоль высоких деревянных стеллажей по скрипучему паркету. В углах стояли кресла, тускло горели торшеры; пыльный полумрак окутывал помещение. Все как десять лет назад. Ничего не изменилось.

Элла нашла шкаф с любимыми книгами. Бегло оглядела корешки и, увидев нужный, громко вздохнула. Невольно потянулась и коснулась потрепанного края. Буквы слегка стерлись, а краска облупилась, но золотые узоры сохранились. Потянув за корешок, Элла достала книгу, а вместе с ней и воспоминания, которые никак не могла забыть.

* * *

– Ну что, пришло время узнать, кто какие места занял в творческом конкурсе. – Учительница художественных искусств достала кипу бумаг. – Никто не против, если я зачитаю результаты вслух?

Парни громко затопали и взвыли, словно стадо диких животных. Мисс Купер постучала по столу, но подростки продолжили шуметь.

– Пятое место заслуженно получает натюрморт Стэна Гибсона. Четвертое – пейзаж Оливии Кинст.

Девочка, сидевшая перед Эллой, обиженно упала лицом на учебники, а несколько парней засмеялись.

– Соблюдайте тишину! – крикнула учительница. – Вы выпускной класс, так и ведите себя как взрослые, иначе каждому рейтинг оценками за поведение испорчу!

Подростки замолчали и сели прямо, как прилежные ученики. Мисс Купер откашлялась и продолжила:

– Третье место занимает портрет Эшлин Брукс. – Учительница покосилась на девочку за первой партой. – Ты молодец, что прислушалась к моим советам, но если бы поработала с ракурсом и светом, то было бы еще лучше.

– Спасибо, учту в следующих работах. – Эшлин сделала заметку в тетрадке и, выделив ее маркером, вновь посмотрела на учительницу.

– И первое место… – Мисс Купер сделала драматическую паузу, забыв, что она учитель по художественному искусству, а не преподаватель в театральном кружке. – Первое место… Первое… Место…

– Ну же, мисс Купер! – нетерпеливо взвыли ученики.

– Первое место занимает… Хильда Паттерсон с автопортретом.

Все захлопали, и победительница встала с места, пафосно поклонившись друзьям. Парни засвистели, а девочки крикнули:

– Ура!

– Ты опять проиграла, Уилсон, – раздалось за спиной.

Мерзкий голос Вуда царапал сердце. Ранил его и год за годом убивал. Но Элла не сдавалась. Сжимая под партой кулаки, она делала вид, что не слышит одноклассника. Смотрела на учительницу и улыбалась, радуясь за победительницу.

– А знаешь почему? Потому что от тебя разит нищетой, – продолжил Вуд, и его дружки, сидевшие за соседними партами, рассмеялись. – Знаешь, где твое место? – Вуд ткнул ее в плечо пальцем. – Тебе показать?

– Поздравляем нашу Хильду и благодарим ее маму за пожертвования школьной выставке, – учительница не дала Вуду договорить. – А также давайте поздравим Эллу Уилсон. Ее сложная и многогранная работа заняла второе место.

Класс замолчал. Смех утих, тишину нарушили лишь звонкие хлопки мисс Купер. Одноклассники презрительно глянули на Эллу, а назойливый Вуд вновь толкнул ее в плечо.

– Ни-ще-та-а-а… – шепотом протянул он.

– Работы всех победителей вы сможете увидеть в выставочном зале нашей школы, – неловко продолжила учительница. – Обязательно сходите туда и поддержите своих друзей. Там же вы найдете меня после занятий. Я буду ждать всех, кто хочет отправиться на выходных в Национальный парк Теодора Рузвельта. Заявки принимаю до пятницы. А теперь открываем тетради и записываем тему урока.

Элла, гордо вздернув подбородок, смотрела на доску. Ждала, когда же одноклассники перестанут злобно разглядывать ее, ища новую причину для насмешек. А Вуд со своей шайкой наконец замолчит и перестанет обсуждать ее нафантазированные ими же изъяны.

Возможно, бедность, как и богатство, передается по наследству. Люди рождаются либо с золотой ложкой во рту, либо с одной ржавой вилкой на всю семью. Но все это, несомненно, ставит на жизни одно огромное клеймо. Тебя либо любят, либо ненавидят. Либо ты всего добиваешься сам, либо получаешь все на блюдечке с голубой каемочкой. Стоит лишь прийти в школу, как другие дети укажут твое место. И способ, которым они это сделают, тоже зависит от твоего «наследства».

Отец бросил семью еще до рождения Эллы. Доверившись не тем людям, он влез в долги, которые повесил на свою жену, и сбежал в тот же день, как пришли коллекторы. Мама сразу после рождения Эллы устроилась на две работы, чтобы хоть как-то расплатиться за ошибки мужа. Ирма зарабатывала несчастные крохи и вместе с дешевыми продуктами приносила домой мечты, которые Элла надеялась когда-нибудь осуществить. Она мечтала поскорее вырасти и помочь маме с деньгами. Заработать миллионы долларов, купить ей особняк и наконец поужинать в дорогом ресторане. Но чем старше она становилась, тем отчетливее понимала: этого никогда не случится. И издевки детей лишь подтверждали это.

Когда умерла бабушка, Элла с мамой оставили Канаду и переехали в Северную Дакоту, в дом, который им завещала старушка. Они надеялись, что тут их жизнь изменится, но все осталось как прежде. Ржавая вилка не стала золотой ложкой. Мама по-прежнему истязала себя на нескольких работах, выплачивая долги отца. А Элла по-прежнему терпела издевки безжалостных одноклассников – пусть и в новой школе.

За эти годы Элла обросла броней. Она выстроила стену и прорубила в ней окно, через которое плевала на всех обидчиков. Издевки больше не задевали, а осуждающие взгляды не смущали. Она стала Тихоней, сидевшей в углу кабинета за последней партой. Одиночкой без друзей и без особой поддержки учителей. У нее не было парня, она не фанатела от школьной сборной по баскетболу и не мечтала попасть в команду чирлидеров. Элла видела жизнь в другом. Она нашла место, в которое сломя голову неслась после уроков. Библиотека семьи Хендерсон – маленький каменный домик – стояла на углу улицы, недалеко от дома Эллы. В ней она пропадала каждый день до самой ночи. Мама не возражала: она понимала, что книги – единственное развлечение, которое Элла могла себе позволить.

И так из года в год Элла пряталась в фэнтезийных мирах.

– Уилсон, ты где? – крикнула Перес.

Элла протерла от пыли последнюю полку и, быстро поставив книги на место, выбежала в главный зал.

– Вы звали меня?

– Да. Ты закончила убираться в разделе классики?

– Закончила. Вся полка с Фицджеральдом сияет и блестит.

Элла шагнула к огромным коробкам, которые разбирала библиотекарь.

– Сиять не надо. Яркий свет книгам противопоказан, – пошутила Перес и с громким стуком поставила на широкий стол стопку книг. – Нам привезли новые пожертвования. Надо разобрать все, что тут есть, и поставить новые книги на учет. Я займусь списком, а ты расставь все по полкам и если увидишь издания с дефектами, то пока отложи их, я отдам все на починку владельцам библиотеки.

– Все сделаю, Перес.

Элла любила книги. Она наслаждалась запахом пожелтевших от времени страниц и с таким же удовольствием вдыхала типографскую краску. Новые книги почти не привозили в их библиотеку и отдавали лишь ненужные. Они могли быть потрепанными, грязными и даже рваными, но все еще оставались такими же ценными и важными. Перес передавала их на реставрацию Хендерсонам. Они любили свое дело и заботились о каждой страничке, чью судьбу определили беспощадное время или безжалостный владелец. Элла знала, с каким трепетом Хендерсоны относятся к своей работе, и мечтала когда-нибудь увидеть тех, кто создал место, ставшее для нее отдушиной. Но они, по словам Перес, были людьми занятыми и времени наведываться в библиотеку им не хватало.

– Ну что, осталось несколько книг, и закончим, – раздался голос библиотекаря из завала картонных коробок. – Если хочешь, можешь идти домой.

– Я бы хотела остаться и почитать.

Элла отнесла последнюю большую стопку в раздел «Все для дома и быта» и вернулась, чтобы вбить в компьютер инвентарные номера новых книг.

– Почему ты помогаешь? Тебе же за это не платят.

Перес достала последний экземпляр и зашумела большой коробкой, усердно складывая ее.

– Мне просто нравится, хоть деньги лишними и не были бы, но… Мне приятно чувствовать себя нужной. Да и тут уютно. Лучше, чем в школе.

– «Мы ищем прибежище в посредственности, отчаявшись в той красоте, о которой мечтали»[2], – подняв палец вверх, важно произнесла Перес. – Гюстав Флобер. Не читала еще?

– Нет, – замялась Элла, – пока не добралась.

– Да ты уже все книги должна была тут прочитать. Ну-ка поднажми! – Библиотекарь отряхнула бордовое велюровое платье от налипших ворсинок. – Вот, возьми эту.

Перес протянула Элле синюю книгу с золотыми узорами. В свете ламп она сияла, словно драгоценный слиток, и, приковывая взгляд, готовилась накинуть цепи. Элле было знакомо это чувство: предвкушение увлекательной истории и терзающее ожидание – что же скрывается внутри?

– Какая красивая… – протянула Элла.

Она взяла книгу в руки, и бархатная обложка коснулась холодных пальцев. Цепи затянулись сильнее, и желание открыть ее стало непреодолимым.

– Знаменитый автор. Люблю его работы. – Библиотекарь села за стойку и вбила в компьютер название и автора. – Филип Пулман. «Северное сияние», – громко стукнула она по Enter. – Иди читай. Я сама тут приберусь.

Элла улыбнулась и направилась к креслу среди стеллажей. Накинула на плечи небольшой плед и, включив светильник, открыла книгу. Она с наслаждением и необузданным интересом разглядывала карту на форзаце и портреты персонажей на нахзаце. Представляла, как бы они выглядели в жизни, запоминала имена. И наконец перелистнув страницу, Элла окунулась в мир своих фантазий.

Стеллаж с фэнтези редко покрывался пылью. Не потому, что Элла часто протирала его, а потому, что именно этот жанр нравился ей больше всех. Она прочитала все книги с этих полок и, перечитывая их, ждала новые коробки с пожертвованиями. Элла всегда представляла, что она главная героиня истории. Принцесса в доспехах, дракон, пират, ловкая воровка! Читая книгу, она будто смотрела фильм. Она слышала музыку и голоса персонажей, представляя себя в каждой роли. Проговаривая диалоги вслух, Элла пугала редких гостей библиотеки, а странные украшения, которые она нашла в шкатулке у мамы, вызывали новые насмешки одноклассников. Но Элле было плевать. Ведь все десять ожерелий на ее шее были оберегом, или драгоценным волшебным камнем, или любым другим магическим артефактом из книг. На уроке художественного искусства она выпросила у мисс Купер набор из блесток, которые мазала на щеки, и набор золотых звезд, которые лепила на волосы.

– Ты свою нищету не скроешь побрякушками, Уилсон, – говорила Хильда Паттерсон.

– Помой сальные патлы, а то на них уже всякое дерьмо липнет, – дергал ее за локоны Вуд.

Но Элла лишь молча ждала последний звонок, после которого мчалась в библиотеку – обратно в выдуманные миры. И к альбому. Новому увлечению, которое поглотило ее с головой. Теперь она делала быстрые наброски, выписывала цитаты и рисовала иллюстрации, которые вкладывала в каждую прочитанную книгу. Ей хотелось, чтобы читатель, нашедший эти вкладыши, приятно удивился и, обрадовавшись такой незначительной мелочи, увлекся сюжетом.

Но в день, когда в руки Эллы попало «Северное сияние», альбома поблизости не оказалось. А красочная история была просто обязана ожить на бумаге, и Элла, взяв карандаш, набросала на полях портреты героев.

«Я потом сотру, – думала она каждый раз, когда грифель касался бумаги. – Главное, чтобы Перес не увидела. Не хочу ее злить».

В каждой главе Элла подчеркивала цитаты и выделяла понравившиеся диалоги. Особой любовью она прониклась к Лире Белакве и ее деймону. Ей тоже хотелось иметь питомца, оберегающего ее душу. Наверняка это была бы газель. Статная, прыткая и грациозная. Элла восхищалась поступками Ма Косты, полюбила Йорика Бирнисона и поверила в существование космической пыли, которую теперь мечтала увидеть. Мечтала застать северное сияние, в котором скрывались волшебный город и величественные ангелы. Отправиться в путешествие на дирижабле. Посетить Северный полюс и узнать, что за тайны он скрывает во льдах и снегах.

Эта книга подарила Элле новую жизнь. Невероятную и счастливую, хоть и выдуманную.

Библиотека семьи Хендерсон почти всегда пустовала. Не только потому, что была старой и маленькой. Обычно школьники приходили в подобные места, когда готовились к экзаменам, и то старались найти более стильную библиотеку. Например, как «Мейн[3]» или «Майонт[4]». Но чаще всего вместо занятий и домашек они выбирали кинотеатры, спортивные площадки или вечеринки у одноклассников. Наверное, это была еще одна причина, по которой Элла любила сюда приходить. Тишина и безлюдность. Место, где можно остаться наедине со своими мыслями. Редко среди стеллажей можно было встретить маму с ребенком, выбирающую детскую сказку, или бабушку, пришедшую за новой книгой по вязанию.

Поэтому, вновь придя после уроков в библиотеку, Элла удивилась, когда не увидела на полке «Северное сияние».

– Перес, вы брали книгу, которую я сейчас читаю?

– Нет.

– А кто брал?

– Кто-то да брал. Мне ж откуда знать. А что? – крикнула Перес из читального зала.

– Я ее еще не дочитала! – расстроенная Элла сердито упала в кресло.

– У нас книг тут мало, что ли? Почитай вон Ремарка или Шекспира.

Элла не хотела брать другую книгу. Она желала поскорее узнать, что случилось с героями «Северного сияния», в мир которых мечтала окунуться все утро. Она не могла ждать, когда вернут книгу, и злилась от того, что не додумалась упрятать ее подальше. А если… Если ее не вернут? Уедут и заберут с собой или же просто не принесут обратно. Таких случаев было много, и Элла надеялась, что читатель окажется порядочным гражданином, который любит и ценит книги. И надеялась, что он не испачкает «Северное сияние», не повредит корешок, не вырвет страницы и не испишет…

– …испишет все внутри, – пробормотала Элла, наконец осознав, что у нее будут проблемы.

Перес отругает ее и наверняка выгонит из библиотеки, если увидит, что она своими рисунками испортила книгу. А что подумает читатель, который взял «Сияние»? Что он скажет, когда прочитает мысли Эллы, ее пометки и комментарии на полях, увидит рисунки?

– Дура! – шепнула она и хлопнула себя по лбу. – Ты дура, Элла!

Встав с кресла, она вновь проверила стеллаж – книга так и не появилась.

– Хотя… никто никогда не узнает, что это я оставляла пометки, да и мы с этим человеком никогда не увидимся, – успокаивала себя она. – Просто наберись терпения и подожди, когда вернут книгу.

– Ты спятила, Уилсон, – выглянула из-за стеллажа Перес, и Элла, испугавшись, вжалась в стену. – И давно ты говоришь сама с собой?

– Я… это…

– Иди домой, отдохни.

Библиотекарь прошла мимо, похлопав Эллу по плечу, тяжело вздохнула и, невнятно бормоча себе под нос, ушла к стойке. Выключив свет, она оставила Эллу в полумраке вместе с танцующими на книгах тенями.

– Элла, останься. Мне нужно с тобой поговорить, – попросила мисс Купер.

Вуд глянул на Эллу и толкнул ногой ее парту. Его девушка Хильда засмеялась, а подруги, кучковавшиеся за ее спиной, вторили ей. Им нравились плохие парни. Наверняка они ждали каждый урок художественных искусств, чтобы поскорее увидеть Вуда и целый час любоваться им и фантазировать о нем.

– Элла, у меня для тебя хорошая новость. – Учительница дождалась, пока класс опустеет, и протянула Элле бумаги из ящика. – Я отправила твою работу на конкурс, который проводил один из университетов в Калифорнии.

– Но…

– Да, прости. Я не должна была делать это без твоего согласия, но твоя работа впечатлила меня. Ты талантлива, и я хочу помочь тебе.

– Мисс Купер. – Элла хотела разозлиться, но, прочитав письмо, молча уставилась на бумаги, которые задрожали в трясущихся руках.

– Да! Да, Элла! Твоя работа их заинтересовала, и они предлагают тебе подать документы!

Учительница захлопала в ладоши и, не сдержав эмоций, обняла Эллу:

– Я поздравляю тебя, Элла! Ты заслужила это.

Элла неслась в библиотеку семьи Хендерсон, чтобы скорее похвастаться новостями перед Перес и, одолжив рабочий компьютер, почитать про этот университет. Рюкзак бил по спине, волосы падали на лоб, а в глазах темнело от нехватки воздуха. Она бежала, глядя себе под ноги, боясь, что, если остановится, все это окажется очередной ее фантазией. Не заметив парня у входа в библиотеку, Элла толкнула его, но он ушел так быстро, что она не успела даже извиниться.

– О, ты пришла, – увидев в дверях запыхавшуюся Эллу, сказала Перес. – А я как раз только что поставила «Сияние» на место. Его вернули.

Столько хороших новостей, и все в один день! Наконец-то удача повернулась к Элле лицом.

Элла рассказала все Перес. Она крепко обняла ее и радостно взвизгнула, и единственный посетитель – старичок у стеллажа с научной фантастикой – недовольно на них зашипел. Перес ушла заваривать чай для особых случаев, а воодушевленная Элла села за компьютер. Нужный университет нашелся сразу, как только она вбила первые три буквы.

– Калифорнийский институт искусств, – протянула Элла заветные слова.

Внутри все сжалось. Голова закружилась. Эллу затошнило от волнения, и, щелкнув мышкой по вкладке «Поступление», она глубоко вздохнула. Быстро бегая глазами по строчкам, она искала нужную информацию и с каждым новым предложением понимала, что да! Она им подходит. Она сможет там учиться!

– Твоя мама будет рада! – Перес вернулась и поставила на стол кружку с горячим чаем и тарелку с тыквенным пирогом. – В Калифорнии очень красиво… Мне бы тоже хотелось переехать туда.

Точно… Переезд… Влажные от волнения ладони вновь нащупали мышку. Бегая курсором по сайту университета, она нашла вкладку «Проживание».

– Десять тысяч долларов в год, – Элла громко сглотнула.

– Мать моя женщина… – Перес отхлебнула чая.

Распустившиеся внутри Эллы цветы тут же завяли и сгорели. Обжигая пламенем все внутренности, огонь стремился к сердцу и голове, которую окутало жаром. Надежды рухнули, и мечты так и остались мечтами. Было больно, мучительно стыдно и обидно от несправедливости жизни, которая, словно в насмешку, подарила и тут же отобрала единственный шанс. Дала по лбу золотой ложкой и напомнила Элле, где ее место.

– Не расстраивайся, ну чего ты? – Перес заметила ее мокрые глаза. – Как писал Эмиль Золя, «единственное счастье в жизни – это постоянное стремление вперед». Поэтому не опускай руки.

– Легко сказать. – Элла закрыла сайт и встала. – Но я знала, что так будет. Жизнь никогда не оставляет мне подарков на Рождество у елки, лишь носки у камина, набитые углем. Я привыкла. Не страшно.

– Элла… – Перес так и не смогла договорить, а та уже скрылась среди стеллажей.

Она хотела отвлечься и надеялась, что ей поможет полюбившаяся книга. Элла села в кресло. Бархат вновь согрел пальцы, а изгибы золотых узоров, которые она уже выучила наизусть, подготовили к погружению в историю. Уилсон распахнула книгу. Она открылась на странице, уголок которой был загнут.

– Вот же… – расстроилась она. – А?

Нахмуренные брови поползли наверх, стоило Элле увидеть надписи синим карандашом, которые красовались рядом с ее заметками.

«Жалко Роджера. Надеюсь, Лира его спасет».

«Твой рисунок идеальный. Я так и представлял деймона Пана».

«Мне нравится, как в этой книге переплетаются магия и наука. Я люблю математику и физику. А какие любимые предметы у тебя?»

«А тут автор мог бы расписать побольше. Мне не хватило. Но, может, лорд Азриэл раскроется ближе к концу?»

Элла улыбалась, читая чужие записи. Где-то не соглашалась, а где-то даже отвечала, вновь чиркая карандашом на полях.

«Буду ждать твоих новых рисунков. Они мне нравятся. Я, кстати, Маркус. А как зовут тебя?» – было написано в конце главы, на которой остановилась Элла, видимо, как и Маркус. Скажи ей кто-нибудь, что это не сюжет романа, а настоящая жизнь, она бы не поверила и молча ушла, покрутив у виска пальцем. Но именно эти записки перевернули жизнь Эллы.

Теперь она читала главу, делала зарисовки и записи, а Маркус на следующий день забирал книгу и оставлял свои пометки. Эллу с Маркусом объединяла любовь к литературе, и этого ей было достаточно, чтобы спустя недели общения начать доверять ему. Элла узнала, что он, как и она, ученик выпускного класса, а их школы находятся недалеко от этой библиотеки. Он был добр с ней, и переписка с каждым разом становилась интереснее и интереснее. Небольшие комментарии о сюжете переросли в душевные послания, которые они записывали на бумажках, вкладывая их между страниц. Элла рассказывала Маркусу о своих проблемах и страхах, а он поддерживал ее и в ответ делился своими переживаниями.

Вечером, после совсем несытного ужина, Элла с мамой сели в обнимку на диван. Они включили старенький телевизор с единственным каналом, который ловила антенна. Звучало чистое сопрано оперного певца, невероятно сильному голосу которого вторил оркестр. Картинка иногда рябила, а звук местами становился тише, но это совсем не мешало маме с дочкой наслаждаться временем, проведенным вместе.

– Мам, а кем ты хотела стать в детстве? – Элла положила голову маме на плечо.

– Да кем я только не хотела стать… – заулыбалась Ирма. – Но в мечтах всегда был большой спорт. Думала поступить в училище и стать гимнасткой.

– Но?

– Но твой отец опередил все мои планы. – Мама тяжело вздохнула и, обняв дочь, села поудобнее. – Мы любили друг друга, и… И я забеременела. Но оказалось, что твоего появления ждала одна я.

– И что тогда?

– Тогда твоя бабушка поставила меня перед выбором. Сказала, что поможет мне с университетом, даст денег на обучение, договорится с профессорами и найдет место в школе, в которой я смогу потом преподавать. Так бы я исполнила не только свою мечту, но и ее. Ей нужна была дочь, которой она могла бы гордиться, но без внучки, которая испортила бы ее грандиозный план.

– Либо?

– Либо «собирай свои вещи и убирайся из моего дома», – Ирма процитировала мать, скривив лицо и нахмурив брови.

– Ты жалеешь о своем выборе?

– Сейчас я мою посуду в пивной забегаловке и убираю номера в мотеле, но… Нет. Ведь тогда я выбрала тебя. А ты лучшее, что случилось со мной в жизни.

– Мам, – Элла легла Ирме на колени, и та потрепала ее по голове, – не ври.

– Не вру. Все, что ни делается, все к лучшему. Запомни это, дочь.

– А что делать мне? У меня выбора нет.

Ирма замолчала. Ее рука замерла, и Элла, почувствовав это, села, чтобы увидеть лицо мамы.

– Мне звонила мисс Купер и рассказала про Калифорнийский университет.

Сердце Эллы забилось быстрее. Она поняла, что за улыбкой, в которой растянулись сухие губы мамы, скрывается радостная новость.

– Я найду деньги и оплачу твое обучение, – Ирма перешла на шепот. – Не переживай об этом.

– Мам, но…

– Ты достойна лучшей жизни, Элла, – перебила ее мама. – И ты добьешься всего. Я верю в тебя, милая. Ты со всем справишься. Только дай мне немного помочь тебе.

Элла кинулась маме на шею и заплакала, пряча лицо в ее пушистых волосах. Ирма гладила дочь по спине, все крепче сжимая в объятиях. Кажется, она тоже плакала.

В мыслях мелькнули образы из «Северного сияния». Она поняла, что мама спасла ее, как Лира, Джон Фаа и Серафина Пеккала спасли детей на Северном полюсе. Так Элла вновь поверила в свои силы и вернулась на путь, с которого едва не сошла.

В библиотеке было все так же тихо и пусто. Перес радостно встретила Эллу и налила ей чай.

– Сегодня к нам придет сын Хендерсонов, – доедая картофельные оладьи, пробормотала Перес. – Принесет отреставрированные книги. Нужно будет внести их в базу и присвоить им инвентарные номера. Займешься этим?

– Конечно.

Элла улыбнулась и скрылась за книжным шкафом. Она достала «Северное сияние» и раскрыла на главе, которую прочитала последней. Все свободное место было исписано новыми догадками, а следующая глава была разрисована картинками. Корявыми, не очень красивыми, непропорциональными, но старательно выведенными. Элла улыбнулась пометкам на полях и цитатам, которые обвел Маркус. Она села в кресло и вновь с удовольствием окунулась в мир любимого фэнтези.

Время прошло незаметно. Элла слышала, как кто-то пришел в библиотеку и, найдя нужную книгу, скрылся в читальном зале. Она слышала Перес, которая случайно слишком громко включила документальный фильм про Египет, и скрипящие совсем рядом полы.

– Библиотека закрывается через десять минут, – раздался голос Перес.

Элла, быстро закончив последний рисунок к новой главе, поднялась из старого кресла. Она закрыла книгу и потянулась к стеллажу, но не успела поставить ее на место, как чьи-то руки схватились за нее с другой стороны. Элла испуганно отпустила корешок – и книга пропала из виду.

– Привет, я Маркус.

Элла увидела лицо парня, который быстро поправил очки на переносице. Он обошел книжный шкаф и протянул ей руку.

– Очень приятно познакомиться.

Элла щелкнула зубами, закрыв открывшийся от удивления рот, и пожала руку в ответ.

– Не так я представляла нашу встречу…

– Элла! – позвала Перес, принеся огромную стопку книг. – Расставь их по местам.

Маркус перехватил часть книг, помогая библиотекарю, которая уже успела спихнуть остатки на Эллу.

– О! – улыбнулась Перес. – Познакомься, дорогая. Это Маркус Хендерсон. Сын владельца этой библиотеки.

Элла округлила глаза, поворачиваясь в сторону друга, с которым все эти недели вела переписку.

– А это Элла Уилсон. Та самая девочка, о которой я рассказывала. Вам бы ее сюда на полставки устроить. Она очень мне помогает. Передай мое предложение отцу, хорошо?

– Обязательно, Перес.

Так в библиотеке семьи Хендерсон началась еще одна история.

Тем же вечером Маркус отвел Эллу в кафе у заправки. Они сели за самый дальний столик и, попивая кофе и молочный коктейль, разговорились. Обсуждали школу, математику, которую обожал Маркус, и рисунки Эллы.

– Слушай! – воскликнул Хендерсон, и пара за соседним столиком шикнула на него. – А давай встречаться чаще. Это будет наше с тобой место, – шепотом добавил он.

– Мне нравится эта идея, – обрадовалась Элла.

– Подготовимся к экзаменам, получим самые высокие баллы и станем стипендиатами. Мы все сможем. Ведь теперь мы вместе.

Их сблизили страницы книги. Записки на полях, герои, которых они обсуждали, и рисунки в конце каждой главы. Они стали друзьями. Лучшими. Но не теми, о которых Маркус рассказывал Элле: одноклассниками с личными водителями и богатыми родителями. А теми, с кем можно поговорить обо всем, что тревожит, без стеснения. Маркус даже познакомился с Ирмой и пообещал ей каждый день встречать Эллу у школы и провожать ее домой. Он часто оставался у них на ужин, и, сидя в маленькой комнатке на полу, они вместе делали домашние задания. Маркус помогал Элле с математикой, которую она не понимала, а она ему – с рисованием и английским.

Рождество они решили отпраздновать вместе. Выпросить ключи от библиотеки у Перес оказалось несложно. Она с удовольствием ушла пораньше, оставив им в кладовке картофельные оладьи и рыбный пирог. Маркус принес проигрыватель и пластинку Фрэнка Синатры, которую ему одолжил лучший друг. Пока он включал музыку, Уилсон вешала на книжные шкафы гирлянду. Своими желтыми фонариками, словно светлячками, она осветила зал и книги. Они взяли «Северное сияние», заварили кофе, которое нашли за стойкой у Перес, и накрыли на стол. Сев за него, принялись читать вслух.

Когда на часах оставалось десять минут до полуночи, Маркус убрал книгу. Он посмотрел на Эллу и, явно нервничая, поерзал на месте.

– Маркус?

– Я так давно хотел это сделать, – сказал он.

И, вскочив со стула, пошатнул стол. Кружка опрокинулась на стол – и кофе залил «Северное сияние». Элла не успела убрать его. Не успела вытереть лужу салфетками и отругать друга за то, что он испортил книгу. Потому что Маркус притянул ее к себе и поцеловал. Быстро, но очень уверенно.

– Прости, – сразу отстранился он, видимо, боясь напугать ее, но Элла схватила его за воротник и поцеловала сама.

Поцелуй был неумелый, смазанный и мокрый. Но такой нежный… В животе все затрепетало, а сердце громко застучало где-то в ушах. На фоне играла песня, слова которой вертелись в голове, въедаясь в память. «Love is here to stay», – пел Синатра.

«Любовь пришла, чтобы остаться, – повторяла про себя Элла. – И не на год, а навсегда».

За окном взорвался салют, и стоило Элле дернуться, как Маркус крепче прижал ее к себе. Они все никак не могли разорвать поцелуй; не верили, что наконец решились на то, о чем так долго мечтали. А мечтали они о любви.

Остаток каникул они провели дома у Эллы, где то читали, то играли в настольную игру, которую Ирма подарила дочери на праздники. Днем гуляли в парке, а по вечерам ходили на рождественские ярмарки, которые закрывались и распродавали пряники, сувениры и елочные игрушки. Позже Маркус познакомил ее со своими школьными друзьями. Элле было некомфортно с ними, ведь ее старая и совсем не модная одежда выделялась на фоне их дорогой и брендовой. Но она мирилась с оценивающими взглядами друзей Маркуса и делала вид, что не замечала, как Мирта строит ему глазки.

С наступлением весны беззаботные дни закончились. Теперь после школы они встречались в кафе у заправки и готовились к экзаменам в университеты, о которых грезили. Маркус подал три заявки в те же университеты, куда и его друзья, а Элла, не питая надежды, послушала парня и отослала документы в Калифорнийский институт искусств.

– Элла! Меня взяли в Беркли! – прокричал Маркус на все кафе.

Время бежало с невероятной скоростью, будто соревнуясь с лучшими спринтерами на Олимпиаде, неслось по финишной прямой. И вот за окном жаркое лето, а за спиной – выпускной и хорошо сданные экзамены.

– Я так рада за тебя, ты молодец! – Элла крепко обняла его через стол и поцеловала в щеку. – Это невероятно! Твоя мечта сбылась!

Душа Эллы пела от счастья, а сердце переполняла гордость за Маркуса. Она знала, как сильно он старался и как сильно хотел поступить в Беркли.

Зазвонил телефон Эллы. Стол задребезжал от вибрации, а надоедливая музыка заставляла поскорее ответить.

– Это мама. Я быстро. – Посмотрев на экран и улыбнувшись, Элла отошла в сторонку.

– Передавай от меня привет! – крикнул ей вслед Маркус.

– Привет, мам.

Наконец музыка на телефоне замолчала.

– Элла, дорогая, плохие новости.

– Ты в порядке? Что случилось? – заволновалась Уилсон.

– Меня уволили, дочь, – мама была в отчаянии, казалось, будто она вот-вот заплачет. – И мне не хватает денег, чтобы заплатить банку.

Элла все поняла. От тревоги ее затошнило, голова закружилась, а по спине пробежали холодные мурашки. Знакомое чувство обреченности и безнадежности накрывало с головой.

– Все хорошо, мамуль, – силясь проглотить ком в горле, проговорила Элла. – Бери из отложенных.

– Нет, нет! Это для университета!

– Я же говорю, все хорошо. Не страшно!

– Элла, милая, мне жаль. Ты так старалась, дочь. – Мама заплакала. – Ты не заслужила этого.

– Я попробую поступить еще раз, в следующем году, а пока устроюсь на работу, чтобы помогать тебе.

– Я люблю тебя, Элла.

– И я тебя, мам.

Элла вытерла покатившиеся по щекам слезы и, глубоко вздохнув, натянула улыбку и вернулась к Маркусу.

– Все хорошо? – спросил он.

– Да. Мама тоже передала тебе привет.

Она не могла ему сказать правду. Не сейчас.

– Пока тебя не было, мне позвонил Колин. Ему тоже пришло письмо. Он и Мирта поступили со мной на один факультет! Представляешь?

Эллу кольнула ревность. Но вместе с тем наступило и облегчение. Наверное, так должно было быть. Наверное, сама судьба подает ей знаки.

– Мирта? Ого… Это круто! – выдавила Элла. – Ты рад?

– Конечно! Да и родители наши тоже хотели, чтобы мы учились вместе. Чтобы мы там приглядывали друг за другом и вместе приезжали домой на каникулах. – Маркус поправил очки и отхлебнул кофе. – А теперь ты! Давай! Открывай скорее!

Его грудь вздымалась от частого дыхания, а радостный взгляд скользил по ее лицу. Маркус протянул ей запечатанный конверт. Элла дрожащими руками порвала бумагу и вытащила сложенный лист. Медленно раскрыла его и, не читая все, сразу посмотрела вниз. Она уже знала ответ, поэтому глаза даже не зацепились за заветные слова и выделенные жирным шрифтом буквы.

– Отказ, – сказала Элла и вновь натянула улыбку, желая показать Маркусу, что не так уж сильно она расстроена.

Этого не может быть… Судьба не могла так издеваться над ней.

Руки тряслись, в ушах гудело, и, кажется, все вокруг замолчали. Эллу накрыла тишина. Казалось, все уставились на нее и, зная правду, порицали за ложь. Но нет. На нее смотрел лишь расстроенный Маркус.

– Черт, Эл… Может, попробовать в другой институт? Время еще есть.

– Я не уверена, что хочу, – опять соврала она.

– Ты не должна сдаваться! Нужно попытаться еще раз. – Маркус прижал ее к себе.

Она не знала, что сказать, да и ком стоял в горле. Обида обжигала Эллу, и лишь прикосновение Маркуса смогло ее заглушить.

– Спасибо, что помогал мне и помогаешь. Я ценю это. Правда. И я очень рада, что у тебя получилось поступить! Теперь ты на шаг ближе к своей мечте.

Элла быстро сложила письмо и сунула обратно в конверт. Она подняла взгляд на Маркуса, изменившегося в лице. Озорной огонек в глазах погас, теперь он смотрел на нее из-под нахмуренных бровей. Он не мог радоваться без Эллы. Ему казалось это неправильным. Но она знала, как привести его в чувства, и, взяв за руку, повела в игровое кафе. Там они отпраздновали его поступление и сыграли вничью на танцевальном аппарате.

Прощаться с Маркусом было невыносимо больно, и не только потому, что в машине его ждали Мирта и Колин. Элле было сложно отпускать Маркуса, потому что она знала: больше они никогда не увидятся. Но он, целуя ее на прощание, не догадывался о том, что не сдержит обещание навестить ее на каникулах.

Элла не отрываясь смотрела на удаляющуюся машину, а когда та скрылась за горизонтом, закрыла лицо руками и горько заплакала. Маркус уехал. И увез с собой ее ложь, в которую будет верить.

Элла поступила.

В конверте было письмо с поздравлениями. Она солгала, чтобы отпустить его. Солгала, потому что боялась сказать о деньгах, которых больше не хватало на обучение. У нее не было будущего, и с ней он не будет счастлив так, как с образованной и богатой девушкой. Ему подходила Мирта, но не Элла, которую он, возможно, и любил, – но так будет лучше. Поэтому Элла решила расстаться с Маркусом и порвать нити, которые их связывали. Она заблокировала его везде, напоследок попросив не искать ее и забыть обо всем, что между ними было.

«Северное сияние» она вернула в библиотеку и устроилась на две работы, чтобы помочь маме выплатить долги. Вот ее участь. Вот ее ржавая вилка и угли в носке.

* * *

Элла перевернула последнюю страницу; капнула слеза. Бумага сразу взбухла, и, натянув рукав, Элла вытерла мокрый след. Закрыла «Северное сияние». Погладила корешок, обвела потертые узоры пальцем и прижала книгу к губам. Ей было важно вновь прочитать заметки на полях, вдохнуть запах страниц и увидеть след от пролитого кофе. Именно благодаря этой книге она познакомилась с человеком, который был ей дорог.

– Я скучаю, Маркус, – прошептала Элла и прижала книгу к груди, закрыв глаза.

На душе стало легче. Будто ветер от бушевавшего океана, на берегу которого она стояла, утих. Туман рассеялся, а потемневшее из-за туч небо осветило солнце.

– И я скучаю, Элла, – раздался знакомый голос.

Такой громкий и отчетливый, безумно похожий на настоящий. Не тот, который она представляла перед сном, и не тот, который говорил с ней в трудные моменты. Нет. Это был голос, который она больше не надеялась услышать вживую. Элла испуганно открыла глаза и подняла голову. Напротив нее, там, где до этого стояло «Северное сияние», в пространстве между книгами, виднелось лицо. Румяные щеки растянулись в улыбке, а пальцы невольно потянулись к переносице, поправляя очки.

– Маркус?

Элла не могла отвести от него взгляд, боясь вновь потерять человека, которого когда-то отпустила. Он скрылся среди стеллажей и, обойдя их, подошел к Элле, которая уже не видела его из-за нахлынувших слез.

– Не так я представлял нашу встречу, – пошутил он, повторяя когда-то сказанные ею слова.

От него пахло горьким кофе и духами, которые она подарила ему на выпускной.

– Ты что тут делаешь? Как… Как это вообще возможно?

– Мне позвонила Перес. Сказала, что в нашу библиотеку пришел важный гость.

– Но ты же, – Элла отстранилась от Маркуса и, вытерев потекшую тушь, посмотрела ему в глаза, – был в Беркли.

– Окончив университет, я вернулся сюда продолжить дело родителей. Теперь я реставрирую книги. – Он коснулся ее плеч. – А ты почему здесь?

– Встреча. Была встреча выпускников. Точнее и сейчас есть, но я просто ушла, – пробормотала Элла, которая все никак не могла собраться с мыслями.

– Это Перес мне тоже рассказала. Но почему ты пришла в библиотеку? Разве ты не хотела со всем этим покончить?

Она не смогла найти ответ. Замолчала, кажется, даже перестав дышать.

– Можно я задам тебе вопрос? Только ответь мне честно. – Маркус улыбнулся, и Элла поняла, что он уже знает ответ. – Ты же тогда все-таки поступила в университет?

– Д-да. Прости. – Вспоминать об этом было больно и неприятно. – Но позже мы с мамой все-таки смогли накопить денег и, продав дом бабушки, уехали в Лос-Анджелес.

– А почему ты соврала? – Он гладил ее плечи, смотря в глаза.

– Думала, что так будет лучше для нас двоих. Не хотела, чтобы мои проблемы становились твоими. Не хотела, чтобы ты стыдился меня. Не хотела, чтобы ты жалел меня.

Элла стыдливо опустила глаза, рассматривая его небрежно зашнурованные черные кеды. Широкие, испачканные чернилами штаны и клетчатое пальто, которое совсем не сочеталось с его образом. Маркус тяжело вздохнул и, коснувшись ее подбородка, поднял голову. Их лица были совсем близко друг к другу.

– Какая же ты глупая, Элла. – Он погладил ее щеки.

– Не обижай девочку! – вдруг крикнула Перес.

Они засмеялись и отстранились друг от друга. Теперь, молча улыбаясь, смотрели в глаза, изучая и будто вспоминая все то, что с ними происходило десять лет назад. Тепло разливалось по телу, и огонек внутри становился сильнее.

– Может… Может, сходим в ту закусочную у заправки? – Маркус замялся и почесал затылок. – Молочный коктейль и кофе там такие же вкусные.

– Да… – замялась Элла. – Да! Я с радостью.

Маркус взял ее за руку, и их пальцы сплелись. Они вышли к Перес, которая уже успела выключить компьютер и накинуть пиджак.

– Кто бы мог подумать, что одна книга так изменит вашу жизнь, – мечтательно вздохнула она.

– Кто бы мог подумать, что на ее страницах скрывается столько тайн, – добавил Маркус, выходя на улицу.

Свет потух. Шкафы погрузились в темноту, и щелкнувший замок запер книги в тишине.

Оксана Багрий. Адам и его «Королевы колдовства» (обычная история о конце света)

За пять часов до появления Несокрушимого Разрушителя Галактик Адам обнаруживает себя подтягивающим носок в отделе детской литературы.

Его тело слишком мало для него и его похмелья, выживет только один, и Адам в этой битве вряд ли поставил бы на себя. Так что он просто подтягивает носок. Слепая зона в поле зрения видеокамер отлично подходит для того, чтобы подтягивать носки.

С обложки раскраски для тех, кому меньше пяти с половиной, на Адама пялится рыжий ребенок – косоглазый и слегка одержимый. Адам сглатывает. Возможно, нужно переселить ребенка в отдел оккультической литературы.

– Прошу прощения? – Девичий голосок чешет ему затылок. – Я ищу книгу…

Он резко выпрямляется.

Девочка стоит перед ним вся такая ретро, в вельветовых штанах и с фенечками на запястьях; смотрит на него, на его бейдж, на сережку до плеча в его ухе, улыбается.

(Ну, это правда хорошая сережка.)

А потом она уточняет:

– Меня интересует Нил Гейман…

– Добрый день. – Адам надевает профессиональное выражение лица. – Вы, наверное, имеете в виду Фила Неймана?.. Отлично. Проследуйте за мной, пожалуйста.

Эту проходку не назвать петлянием между стеллажами даже при всем желании приукрасить родные пенаты. «Сказки Дэвидсона» – маленький магазин в таком же малозначительном торговом центре. Как бы Адам его ни любил, петлять здесь можно только по дороге за кофе.

В кроссовке носок сползает с пятки.

– Вас интересует какая-то конкретная книга? – Жестом ассистента фокусника он указывает на стеллаж. – У нас есть симпатичное издание «Европейских духов», три тома «Загадочных историй»… может, даже четыре. Надо смотреть.

Девочка не представляет, что ее интересует, но это работа Адама: прочитать мысли, разгадать загадки по кофейной гуще и подобрать Ее.

Идеальную книгу.

Так что он только присаживается на корточки и находит на нижней полке все самое красивое – плохого у Неймана не бывает.

Фил Нейман – талантливейший мужик. Он отлично чувствует и замечательно говорит, каждая его книга – литературная жемчужина, и тем не менее Адам кривится, хотя старается так, чтоб неочевидно. Посетительница не виновата, что у него к Филу Нейману что-то личное.

Никто не виноват, что Фил Нейман слишком хорош, чтобы отвечать Адаму на его писательские вопросы. Ну конечно, он слишком хорош, кто ж спорит, но, знаете, все равно слегка обидно.

В итоге посетительница уходит со сборником рассказов и «Зазеркальем», купив на кассе жвачку и прикарманив визитку.

Спустя сорок минут Адам закрывает магазин и отправляется домой. Вот там-то он и встречает Несокрушимого Разрушителя Галактик.

Но чуть позже.

Сначала он встречает Маргарет.

* * *

Маргарет хлопает на Адама накрашенными глазами:

– Я грешна, я не успела помыть посуду.

На шее у нее шарфик, на мешках под глазами – новые мешки под глазами, а буйство темных кудрей на голове после короткого объятия становится буйством чужих волос, прилипших к свитеру Адама. Адам отряхивается. Маргарет цокает языком и влезает в ботинки.

Маргарет – это его школьная подруга, товарка по аренде разваливающейся квартирки и адская нелюбительница мыть тарелки. В ее случае это скорее «Ты не не успела – ты даже не пыталась», но открывать рот на работницу медсферы, у которой это третья смена за два дня, – хамство даже по меркам Адама.

Приходится делать все самому.

И только спустя одно приготовление ужина, две стирки и три десятка минут втыкания в стенку он доползает до ноутбука.

В плошке у него мерзкие чипсы, а в голове – некоторое количество идей. Часть из них, возможно, даже хорошая. Адам так долго выписывает свою первую книгу, что ему уже сложно судить адекватно. Возможно, Маргарет могла бы помочь, но, ей-богу, Адаму стыдно это показывать.

Он прям видит, как она поднимает глаза от его черновика – в фантазии драматично-бумажного, будто бы он печатает на пишущей машинке, – и спрашивает: «Что это за?..»

Нда.

Разумеется, с таким настроением и после двенадцатичасовой смены у него ничего не получается.

– Ну, значит, завтра, – провозглашает он, захлопывая ноутбук.

Не очень-то и хотелось, в принципе. Точнее, после смены вообще не хотелось, но, если ты не будешь писать текст, он ведь не напишется, верно? Если бы Фил Нейман отвечал ему в твиттере, то так бы и сказал.

Адам отъезжает на стуле. Угнанный с барахолки ковер – сплошь пыль и винтажные паттерны – собирается складками под колесиками. В комнате темно и сыро. Растения в вазонах похожи на притаившихся монстров, и их так много, что за ними легко не разглядеть настоящего монстра.

Адам так и делает – упускает сначала. Следом медленно оборачивается и замечает.

Существо.

Так в пятнадцать минут первого ночи Адаму является Несокрушимый Разрушитель Галактик.

Адам видит все.

Космос раскрывается перед ним, словно бутон или нарисованная от руки карта.

Андромеда становится царицей Микен и дает одной из галактик свое имя.

Всевышний толкает локтем стакан с молоком – и так рождается Млечный Путь.

Вселенная расширяется, поглощая ничто, – и Адам замирает в одиночестве среди абсолютной тишины, в абсолютной темноте, ощущая вакуум всем телом – от темени до пят. Перед ним висит горизонт событий – черный шар внутри ярко-оранжевого гало, бусина в золотой оправе на шее Вселенной, настоящая черная дыра. Сила за гранью его понимания.

Горизонт событий ему подмигивает.

Открывает глаза Адам уже в своей комнате.

– СИЕ ЕСТЬ НЕСОКРУШИМЫЙ РАЗРУШИТЕЛЬ НЕВЕДОМЫХ ГАЛАКТИК.

Голос – адский грохот демонических наковален – раздается между ушей, и Адам подрывается со стула. У существа нет рта. Все, что есть у существа, – это огромный глаз в обрамлении перебирающих воздух щупалец.

– ТРИ МИНУТЫ ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ СЕКУНД…

Существо с ним разговаривает.

– …СТОЛЬКО ОСТАЛОСЬ СУЩЕСТВОВАТЬ КВАДРАНТУ ВСЕЛЕННОЙ…

Существо с ним разговаривает.

– …В КОТОРОМ БЕСЕДУЮТ ЗЕМЛЯНИН АДАМ И РАЗРУШИТЕЛЬ.

Существо с ним разговаривает.

Адам сглатывает слюну, вместе с ней сглатывает тошноту – рот становится совершенно сухим, а тошнота сразу возвращается. В голове пусто. В голове прорывает дамбу – и она заполняется вопросами. Что он такое? Я схожу с ума? Это считается за голос в голове? Он инопланетянин. Могу ли я заразиться инопланетным вирусом? Он демон? Я продал душу Сатане? Я перестану его слышать, если закрою уши? Я перестану его видеть, если закрою глаза? Кажется, меня сейчас стошнит. Что он только что сказал? Осталось существовать три минуты с лишним?

– Что? А что случится потом?

Адам не знает, почему выбирает именно этот вопрос.

Существо медленно моргает.

На секунду лилово-желтый белок и пронзительно-фиолетовый зрачок скрываются за морщинистым веком, и Адам впервые чувствует что-то похожее на спокойствие, но Разрушитель тут же вытаращивается на него снова.

Он смотрит на него сквозь эоны своего существования, из глубины космоса, из самого Большого взрыва, и пусть его единственный глаз и не окаймляет выражение, Адам чувствует: кажется, Несокрушимый Разрушитель Галактик считает его идиотом.

Тот повторяет:

– ЧЕРЕЗ ТРИ МИНУТЫ КВАДРАНТ ГАЛАКТИКИ, В КОТОРОМ ВЕДУТ РАЗГОВОР ЗЕМЛЯНИН АДАМ И РАЗРУШИТЕЛЬ, БУДЕТ ПОГЛОЩЕН РАЗРУШИТЕЛЕМ И РАСЩЕПЛЕН ДО ПРОТОМАТЕРИИ.

– А, – сразу понимает все Адам.

Так бы сразу и сказал.

Что можно успеть за три минуты, двадцать семь, двадцать шесть, двадцать пять, двадцать… секунд?

Девяносто раз перечитать самый короткий рассказ Хемингуэя, способный тронуть за душу любого.

Твитнуть спойлер к судьбе Галактики (и опозориться, если ничего не произойдет).

Позвонить маме.

Пожертвовать своей жизнью в попытках остановить Разрушителя Галактик на пути глобального уничтожения (беспечно опустив прилагательное «Несокрушимый» из творческого псевдонима).

Неведомое существо продолжает висеть под потолком, словно ватное облако над колыбелью, – чуть более глазастое, чуть менее умиротворяющее. Адам решает, что нет ничего позорного в том, чтобы опуститься на стул, – не каждый раз встречаешься с новой формой жизни, – и слабо переспрашивает:

– А мне вы это зачем рассказываете?

Он не знает, почему обращается на «вы». Так же как не знает, почему решает ущипнуть себя незаметно, спрятав руки за спиной, будто бы сомнения в реальности существа могут это существо оскорбить.

Разрушитель медлит с ответом. Адам не уверен, что осилит ожидающе на него смотреть. Лучше уж смотреть на хозяйские картины на стене. Трещину на потолке. Кольца на своих дрожащих руках.

– РАЗРУШИТЕЛЬ ДАРУЕТ ЗЕМЛЯНИНУ АДАМУ УЛЬТИМАТУМ.

– Что, простите?

– УЛЬТИМАТУМ РАЗРУШИТЕЛЯ БУДЕТ ДАРОВАН АДАМУ.

«Это ни черта не прояснило», – думает Адам.

«Ты не можешь даровать ультиматум», – думает Адам.

«Кто вообще дарует ультиматумы?» – думает Адам.

«Кто вообще захочет принимать подарки от кого-то, кто называет себя Разрушителем?»

– Мне? Я здесь вообще при чем?

Десятки щупалец Разрушителя рассекают воздух – каждое двухметровое, покрытое синей чешуей, сияющее мокрым блеском.

Адам чувствует новую волну тошноты и резко прикрывает глаза – все, чтобы его не вырвало прямо в корзину для бумаги, стоящую у стола.

– В СВОИХ СНАХ О ВСЕЛЕННОЙ РАЗРУШИТЕЛЬ СНОВИДСТВУЕТ О ЖИЗНЯХ КВИНТИЛЛИОНОВ СУЩЕСТВ. РАЗРУШИТЕЛЮ ВЕДОМО ПРОШЛОЕ И БУДУЩЕЕ, НО СУДЬБА ЭТОГО КВАДРАНТА ПРЕДНАЧЕРТАНА: ЕГО БУДУЩЕЕ ПРОСТИРАЕТСЯ НЕ ДОЛЬШЕ ТРЕХ МИНУТ ВПЕРЕД.

– Спасибо, но вы не могли бы прекратить напоминать о конце света? – хмурится Адам.

– ПОНЯТИЕ «КОНЕЦ СВЕТА» НЕПРИМЕНИМО ОТНОСИТЕЛЬНО СУДЬБЫ СЕГО КВАДРАНТА, ЗЕМЛЯНИН АДАМ. ТО, ЧТО ЗЕМЛЯНИН ОГРАНИЧЕННО НАЗЫВАЕТ СВЕТОМ, ПРОДОЛЖИТ СУЩЕСТВОВАТЬ – УМРУТ ТОЛЬКО ЕГО ПЛАНЕТА И ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ ДРУГИХ КОСМИЧЕСКИХ ОБЪЕКТОВ.

А, ну это в корне меняет дело.

Каждое слово существа взращивает внутри Адама все больше нерационального раздражения, будто бы монеты трансцендентной чуши, которые Разрушитель закидывает в его мозг-копилку, конвертируются там в валюту попроще.

– Понял, – кивает Адам. – Если у вас все, я бы хотел позвонить родителям.

Он тянется за телефоном медленно, будто бы резкое движение может спровоцировать Разрушителя на преждевременную катастрофу планетарных масштабов.

Разрушитель молчит. Адам не подгоняет. Все-таки сложно говорить, когда у тебя нет рта.

– РАЗРУШИТЕЛЬ УДИВЛЕН. ОН ПОЛАГАЛ, ЧТО ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПОД НАЗВАНИЕМ «ЛЮБОПЫТСТВО» ЗАСТАВИТ АДАМА ЗАДАВАТЬ ВОПРОСЫ.

– Эм… Жаль разочаровывать?

Разговор как-то не клеится, а у Адама нет никаких представлений о межгалактическом этикете, чтобы привести его в норму. Да и вообще: чтобы привести что-то в норму, нужно иметь представление о норме, а чтобы иметь представление о норме, нужно иметь статистику.

У Адама слишком скудный опыт в ксеноконтактах, чтобы иметь статистику.

Как же плохо, что Маргарет ушла. Он бы мог позвать ее к себе в комнату. Она могла бы многозначительно поиграть бровями. Он бы мог ей сказать, что сейчас не время для шуток. Маргарет могла бы зайти внутрь. Он бы мог спросить: «Ты тоже это видишь?» Она могла бы нахмуриться.

Она могла бы сказать: «Что вижу, Адам? О чем ты? Все в порядке? Ты бледный, у тебя испарина на лбу и поседели волосы… Кажется, ты все-таки перерабатываешь».

Маргарет здесь нет.

– Что вам от меня нужно?

Есть Разрушитель, но он явно не собирается спрашивать о том, в порядке ли Адам, – только делать еще хуже.

Космический монстр подплывает впритык. Запах – неизвестный, не имеющий аналогов на Земле – забивает нос. Адам отъезжает назад, как во всех тех сценах, где главному герою откусывают голову. Спинка стула ударяется об стол позади.

Гало щупалец вокруг глаза заполняет всю комнату, накрывая Адама как купол.

– РАЗРУШИТЕЛЬ ТРЕБУЕТ, – от низкого рокота дребезжит череп, – ЧТОБЫ ЗЕМЛЯНИН ЗАКОНЧИЛ «ПРИКОЛЬНУЮ ИСТОРИЮ ПРО ДЕВОЧЕК-ВОЛШЕБНИЦ».

Разрушитель требует что?

– Это черновое название…

– РАЗРУШИТЕЛЬ ХОЧЕТ УСЛЫШАТЬ ФИНАЛЬНОЕ…

Разрушитель хочет чего?

– …И УЗНАТЬ КОНЦОВКУ. ПОСЛЕ ТОГО КАК ЗЕМЛЯНИН ЗАВЕРШИТ «ПРИКОЛЬНУЮ ИСТОРИЮ ПРО ДЕВОЧЕК-ВОЛШЕБНИЦ», РАЗРУШИТЕЛЬ УТОЛИТ СВОЕ ЛЮБОПЫТСТВО И УНИЧТОЖИТ КВАДРАНТ ГАЛАКТИКИ, ГДЕ БЕСЕДУЮТ ЗЕМЛЯНИН АДАМ И РАЗРУШИТЕЛЬ.

– Разве любопытство не человеческая характеристика? – Адам скрещивает руки на груди. – И при чем здесь я и мои девочки-волшебницы?

– РАЗРУШИТЕЛЬ ВИДЕЛ, КАК ТЫСЯЧИ ТЫСЯЧ ЗЕМНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ ПРЕТВОРЯЛИ В ЖИЗНЬ СВОИ ИСТОРИИ, НО ТОЛЬКО ДЕВОЧКИ-ВОЛШЕБНИЦЫ ЗЕМЛЯНИНА АДАМА ЗАСТАВИЛИ РАЗРУШИТЕЛЯ ЧУВСТВОВАТЬ ЭМОЦИЮ, НАЗВАНИЕ КОТОРОЙ ЕМУ НЕИЗВЕСТНО.

Как лестно-то, спасибо большое.

– РАЗРУШИТЕЛЬ НЕ МОЖЕТ УНИЧТОЖИТЬ КВАДРАНТ, НЕ УЗНАВ, ЧЕМ ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ.

Голос покидает его черепную коробку и раздается отовсюду:

– Разрушитель дает время… землянин Адам должен писать…

* * *

Землянин Адам открывает глаза от ощущения чужого присутствия – навязчивого, интимного, почти у лица. Закольцованные черным карандашом глаза Маргарет неотрывно пялятся на него.

– Эй ты. Десять часов утра.

Она стоит перед ним в той же одежде, в которой уходила вчера, а смотрит слегка озабоченно.

Землянин Адам вспоминает, что никакой он не землянин Адам – точнее землянин, но вообще-то просто Адам, потому что никаких неземлянинов Адамов не существует.

Потом думает: «А может, и существуют?» Вчерашняя ночь меняет то, как он представляет Вселенную.

– Только что звонила твоя стажерка.

– Господи.

Он кладет ладонь на глаза. Впору надевать ботинки и бежать в магазин, но ни штраф, ни бедовая подчиненная, ни обеспокоенная Маргарет не имеют никакого значения на берегу катастрофы галактических масштабов.

– Прекрати буравить меня таким взглядом, – кряхтит он, нашаривая у ножки кровати бутылку с водой.

– «Таким» – это каким? Опиши в красках, господин писатель, а то я себя со стороны не вижу. И вставай давай.

Не напоминай, пожалуйста.

Не напоминай, что мне нужно вставать.

Не напоминай, что я писатель.

Маргарет замирает у двери и тратит дополнительные одиннадцать секунд, чтобы посмотреть на Адама. Прям чтобы взять – и вручить свой озабоченный взгляд. Адам показательно опускает веки и массирует их пальцами.

Сколько бы глаз на него ни смотрело, они все не имеют никакого значения.

Сквозь пелену никак не изменившегося мира на него устремлено око Разрушителя.

* * *

Итак, давайте еще раз: вчера вечером Адаму встретилось нечто, что зовет себя Несокрушимым Разрушителем Галактик. Само по себе – событие из ряда вон, но куда более удивительно то, что Разрушитель оказывается фанатом его недописанной книги про девочек-волшебниц.

Так себе вкус, конечно.

К сожалению, обретение первого верного фаната не означает, что Адаму больше не нужно ходить на работу.

Стажерка Джесси встречает его словами: «Ой, вы так плохо выглядите, все в порядке?» – дурная, как обычно. Адам смотрит на нее практически с нежностью и отправляет в подсобку переодевать надетую шиворот-навыворот футболку.

Красивые, в форменных футболках, они отрабатывают этот день. Адам делает вид, что все нормально: выставляет книги, общается с клиентами, ходит подтягивать носки в отдел детской литературы.

День тянется.

В три тридцать три очередная посетительница хлопает на прилавок толстенный талмуд в тонкой пленке, хлопает на Джесси накладными ресницами со стразами, а потом хлопает пальцами по сенсорному экрану телефона, проверяя время. Адам узнает этот взгляд. Это взгляд человека, который спешит на день рождения.

Взгляд Джесси он тоже узнает. Он называется: «Лишь бы только это был подарочный пакет».

– Вы можете завернуть в бумагу?

Перед его глазами разворачивается драма.

– М-могу, – чуть не плача отвечает Джесси.

Разумеется, Адам идет выручать. Он демонстрирует посетительнице всю блестящую обертку, которая есть в магазине, а Джесси из-за ближайшего стеллажа смотрит на него благодарным, но слегка зашуганным взглядом.

– Что-нибудь еще? Ручки, магниты, санитайзеры для рук?

– У вас есть жвачка?

Довольный экспедицией к праздничному стенду, Адам упаковывает «Историю демонологии: оккультизм сквозь века» и рассчитывает девчонку.

– Джесси, ты одна. Я курить. Поправь бейдж.

– Для вас все что угодно! – Она впихивает на полку коллекционное издание «Некрономикона» размером с ее голову. – Сэр.

Я старше тебя на полтора года, прекрати называть меня сэр.

Мне двадцать три, прекрати называть меня сэр.

Хотя если ранжировать всех работников по мешкам под глазами, то я даже гранд-сэр.

На перекуре Адам запивает сигарету персиковым соком, разглядывая женщин в красивых юбках – работниц промоакции выпендрежных конфет в местном супермаркете, – и открывает заметки.

Из заметок на него смотрят десятки оборванных идей и фраз.

«Это не было смертельной проблемой: достаточно большой, чтобы опрокинуть в себя три шота, сказать боссу, что заболела, спать на следующий день до двенадцати и проснуться так, будто бы всю ночь плакала, но не смертельной».

«Романтическая комедия про любовь двух галактик?????».

«Он себе говорил: “Не наделяй эти обстоятельства большей властью, чем у них уже над тобою есть”».

Пальцы порхают над клавиатурой, но так и не касаются экрана. Сначала Адам ловит мысль за хвост: «Женщины, юбки, тюльпаны. Тюльпаны можно срезать. Юбки похожи на тюльпаны».

Хм.

Око Разрушителя смотрит на него изнутри его мозга, и Адам уже не уверен, художественное ли это преувеличение.

Ты не можешь знать наверняка, как внеземной монстр решит понаблюдать за тобой в этот раз: из глубин твоего сознания или через камеру телефона, как извращенцы в скайпе.

Цепочка рукопожатий от простого предложения до простого конца света оказывается короче, чем хотелось бы.

Это как-то убивает весь писательский аппетит.

Адам растирает окурок об бордюр. Литература литературой, Разрушители Разрушителями, а любимый книжный от Джесси нужно спасать.

Доставая с верхней полки том древнегреческой поэзии для приличного студента, Адам думает: ему нужен совет. Было бы классно, если бы Фил Нейман все-таки отвечал ему в твиттере.

@филнейман, что вы делаете, когда вам больше не хочется писать примерно никогда?

@филнейман, привет. подскажите, пожалуйста, как вы боретесь с писательской хандрой.

@филнейман, скажите, вас когда-нибудь третировал космический монстр, заставляя дописывать опус про девочек-волшебниц? если да, то как вы с этим справляетесь?

Адам вот ни черта не справляется.

На самом деле Адам не уверен, что Фил Нейман смог бы ему помочь в этой ситуации: все-таки у него никогда не было опуса про девочек-волшебниц, только серьезные и крутые книжки. С другой стороны, когда Фил Нейман вообще ему помогал, верно?

Все эти мысли отравляют Адаму рабочий день.

Ну и пожалуйста. Зато завтра у Адама выходной.

* * *

В три часа ночи Адам обнаруживает себя за ноутбуком. Завтрашний выходной позволяет пописать. Не свой роман тысячелетия, нет, – упаси господь, ему еще дорога судьба человечества, – а так. В стол. В шуточку. Ничего серьезного.

Закончив на моменте, где некая Салли раздувает вересковый порошок на кладбище в попытках определить неупокоенного духа, Адам вспоминает: у него уже есть Салли – так зовут маму Хлои, героини «Прикольной истории…» (черновое название, требуется доработка). Это были бы… господи, это реально были бы неплохие флешбэки.

Адам отъезжает от рабочего стола, массируя уставшие глаза. Кажется, он сам себя переиграл. А следом он чувствует…

Ладно. Второй раз это не так страшно, как первый.

В этот раз голос вежливо решает не влезать ему в голову:

– Землянин Адам, Разрушитель не понимает, почему ты не пишешь. Как история землянки Салли связана с историей землянки Хлои?

– Мне казалось, ты фанат, – уличающе говорит Адам, откидываясь в кресле.

Глаз, являющийся Разрушителем, медленно плывет по его комнате:

– Разумеется. Разрушитель нарушил неписаное правило триста семнадцать, запрещающее отсрочивать конец квадранта по причинам, не указанным в списке «Мальхазар». Сие было сделано исключительно ради «Прикольной истории…».

– Тогда бы ты помнил, что Салли – мать Хлои.

Да, он сам вспомнил об этом только что. И? Ему-то не нужно придерживаться никаких «Мальхазаров».

– Невнимательность Разрушителя скандальна, но заслуживает прощения. Земной ритуал принесения извинений будет тут уместен. Как Разрушитель может искупить свою вину?

– Попросить тебя не уничтожать квадрант, или как ты это называешь, будет слишком?

– ЗЕМЛЯНИН АДАМ СЛИШКОМ МНОГО НА СЕБЯ БЕРЕТ.

– И хватит называть нас всех землянами. Просто Адам, – педантично исправляет он, играясь с сережкой в ухе. – Стоило попытаться.

– Разрушитель хотел убедиться, что Адам выполняет свою часть сделки…

Свою часть чего?

– …иначе Разрушителю пришлось бы РАСЩЕПИТЬ ЗЕМЛЯНИНА АДАМА НА АТОМЫ, ПРЕДВАРИТЕЛЬНО УНИЧТОЖИВ ВСЕ, ЧТО ЕМУ ДОРОГО.

В себя Адам приходит через несколько часов мертвого сна в постели.

В постели?

Адам щупает покрывало: родное покрывало, которое брат передал ему из родительского дома, старое и колючее, спутать с чем-то трудно.

Он в своей кровати.

Видимо, Разрушитель каждый раз куртуазно подхватывает его ловкими щупальцами и опускает на перину, а потом растворяется в тумане, напоследок заправив ему прядь за ухо.

…

Хм.

Ну уж нет.

Адам переворачивается на другой бок. Шесть утра выходного дня плохо сочетаются с такими вопросами.

* * *

Маргарет просит так, будто бы речь идет про кокаин:

– Достань мне еще.

На стол приземляется сборник детективных рассказов про спецагентку Веронику Револьвер. С обложки Вероника целится Адаму в лоб – вся такая в бежевом плаще нараспашку и драматичном кружеве чулок.

Адам устало моргает, глядя на Веронику, потом не менее устало – на Маргарет, и этот мырг такой длинный, что, кажется, он успевает посмотреть первые кадры кошмара про то, что ему снова придется пойти в выпускной класс.

– Адам?

Маргарет несколько раз по инерции проводит расческой по волосам и замирает.

– Извини, что наседаю, мне казалось, что тебе несложно, ну я и… – продолжает она.

– Мне несложно, – зевает он, подхватывая наманикюренной рукой книжку и принимаясь ее листать. – Так, ну, вроде все в порядке. Но ты все равно прекращай читать, когда красишься, потому что покупка, э-э-э, сборника «Выстрел в сердце и другой криминал» в наш бюджет на месяц не входит.

– Духовная пища важнее! – провозглашает Маргарет и убегает натягивать джинсы.

В отличие от Адама, Маргарет еще умудряется ходить на свидания.

Книжки для нее Адам начал брать полгода назад, когда она страдала после расставания со своей школьной пассией. Адаму всегда было сложно поддерживать других людей – особенно когда они встречались с теми, кого он уже три года советовал бросить, – но Маргарет заслуживала его заботы. Ничего, кроме книг, Адам об этой жизни не знал, так что проявлял участие как мог.

Ведь что может отвлечь лучше, чем Она – та самая идеальная книга, которая ждет тебя на полке? Совершенная. Своя для каждого.

– Кстати, – Маргарет выглядывает из соседней комнаты, – я слышала, как ты долбил по клавиатуре полночи. Думала, что соседи придут жаловаться на то, что мы делаем ремонт в четыре часа утра.

– Не преувеличивай, это не было настолько громко, – уличает Адам.

– Да в этом нет ничего плохого, – отмахивается она. – Ты пиши. Соседей я на себя возьму, если что.

Адам принимается жевать печенье, чтобы не мычать все эти «очень мило с твоей стороны». А она ведь даже не видела ни кусочка из того, что он пишет, – только его статьи в школьную газету семь лет назад – и тут такое вовлечение.

Перекинувшись еще парой фраз с Маргарет, Адам уползает к себе.

Ладно. Допустим. Допустим.

Он просто немного попишет. Он все равно пока что даже не знает, чем это все заканчивать, верно? Возможно, это его тяжкий крест – всю жизнь писать про девочек-волшебниц, чтобы спасти своих современников от уничтожения. Вероятно, он даже должен будет как-нибудь намутить себе ребенка и натренировать того писать про девочек-волшебниц, чтобы из поколения в поколение их семья хранила покой Земли аки неандертальцы хранят пламя костра.

Адам открывает ворд и думает: «День замечательный. Кофе вкусный. Самое время убить кого-нибудь из героев».

* * *

На смене в субботу он снова встречает Джесси; как и ему, Джесси слишком сильно нужны деньги, так что она, как и он, берет все, что может ей дать трудовое законодательство, и даже немного больше.

Общепринятый выходной становится для них самым напряженным днем недели, поэтому, когда периферийное зрение начинает сбоить, Адам решает, что ему кажется.

В подсобке что-то копошится. Кажется, змеи. Да, змеям нечего копошиться в книжном. Да, змеям нечего копошиться в книжном под потолком. Ну и что?

– Я отойду, – бросает он Джесси. – Встанешь за кассу?

Адам ныряет в подсобку и закрывает за собой двери:

– Что ты здесь делаешь?

Разрушитель висит, перебирая воздух щупальцами, – чуть более скованно, чем обычно, то и дело задевая стеллаж с новыми поставками.

– Адам занимается… чем-то. Вместо того чтобы писать. Разрушитель возмущен.

Возмущенный Разрушитель подозрительно похож на обиженного.

– А, извини, пожалуйста, что мне надо есть.

– Люди не перестают удивлять Разрушителя своей примитивностью. Почему бы им не питаться темной материей, как всем нормальным существам?

Адам задумчиво тарабанит пальцем по металлическому стеллажу. Ага, то есть вас таких еще и много.

– Я не готов к лекции по ксенобиологии, – выдыхает он. – Если это все, тогда примитивный я пойду работать.

– Землянин Адам должен писать, – вкрадчиво напоминает Разрушитель.

– А еще землянин Адам должен заплатить аренду.

С неожиданным энтузиазмом он заканчивает рабочий день. Закрыв магазин, они выставляют четвертый доптираж первого романа Ингрид Себальйос «Поцелуй со вкусом любви» на тумбу к бестселлерам.

Джесси зачитывает вслух из середины книги:

– «Он взял меня за руку. Моя ладонь в его ладони казалась такой маленькой, что я не могла не вспомнить: между нами двадцать три года разницы». Чего-о-о-о? Ужас какой!

Каждому свое, и на каждую книгу есть своя целевая аудитория, но это… правда немного слишком. В интернете ему, конечно, сказали бы, что он просто завидует – и это правда, Адам тоже хотел бы четыре доптиража для своего первого романа, но ведь… ладно. Кто он, чтобы судить?

Мысленно (и немного неискренне) поздравив Ингрид Себальйос, Адам заканчивает выкладку и закрывает магазин.

Они с Джесси расходятся: Джесси пешком, со взятым под расписку «Поцелуем со вкусом любви», а Адам – трястись в вагоне метро и читать отзывы на оный.

«Если вы хотите историю про идеальную девушку, которая умеет все и может покорить сердце любого негодяя, то “Поцелуй со вкусом любви” – определенно ваш выбор».

* * *

Маргарет зависает в дверном проеме:

– Адам, что это такое?

Она подзывает его на кухню и открывает холодильник. Адам хлопает глазами:

– Что за?..

Сосиска соскальзывает с полки и принимается качаться, словно маятник, ударяясь о башню из пяти пачек сливочного масла на полке ниже.

Внезапно образовавшимся здесь количеством еды можно решить продовольственный кризис в Африке.

– Ну? – Маргарет выжидающе поджимает губы.

– Как интересно… – тянет Адам.

Он в красках может представить развилку, на которой стоит.

Вариант первый, классический: «Я тоже не знаю, откуда это здесь взялось». Ни к чему продуктивному это их не приведет, но поможет выиграть время на достойный ответ.

Вариант второй, уничижительный: «Мама передала». Реалистичная ситуация, потому что мама Адама знает, что тот живет от зарплаты до зарплаты, но это запустит обсуждение того, насколько он и Маргарет нищие, а расстраиваться лишний раз не хочется.

Вариант третий, правдивый: «Некое космическое существо не понимает переносного значения слов». Адам его и выбирает.

– Это подарок от моего поклонника, – осторожно начинает он.

– Картофель? И откуда у тебя вообще поклонники… ладно, дурацкий вопрос.

– Я имею в виду литературного поклонника. Ему нравится то, как я пишу. Книги. Книгу. Ты поняла.

– Я? Поняла? – Маргарет фыркает. – Ты меня переоцениваешь, родной, я ничего не поняла. И особенно я не поняла, почему какой-то мужик, задаривающий тебя продуктами, читает то, что ты пишешь, а я – нет? Это потому, что я не могу купить тебе овощей? Так я могу. Не в таких количествах, но я могу.

– Маргарет. – Адам кладет ей руку на плечо – жест, призванный успокоить, хотя он сам до конца не понимает, кого из них. – Маргарет. Я понимаю. Я дам тебе почитать свою книгу, обещаю.

Видимо, Адаму нужно прекращать относиться к своему творчеству как к древнему проклятию, которому нельзя дать выбраться на свободу, потому что Маргарет недоверчиво спрашивает:

– Серьезно?

И даже не замечает, как цепочка сосисок медленно сползает с полки, словно змея, и падает гирляндой на пол.

Адам выдыхает и улыбается.

– Серьезно.

* * *

Адам не уверен, применимо ли здесь человеческое понимание концепции заботы, но, кажется, Разрушитель пытается о нем заботиться.

Он чувствует себя Микеланджело, которого спонсирует папа римский, забивая его холодильник продуктами и оставляя маленькие стопки денег в труднодоступных местах. Доставая палочками для суши железные йены, забившиеся в отсек под стиральный порошок, Адам думает, что надо провести Разрушителю лекцию по финансовой грамотности – нельзя же в прямом смысле разбрасываться деньгами – или хотя бы объяснить ему, что такое разные валюты.

В свободное время Адам творит.

Он все еще выходит на смены в книжный, все еще нянчится с Джесси, но теперь с некоторой легкостью в теле, будто бы таксует для души.

Девочки-волшебницы пишутся. Адам даже меняет рабочее название на «Волшебные чирлидерши: как я стала королевой колеса и колдовства». Он пока что не уверен, что это финальный вариант – понятно ли, что речь идет о гимнастическом колесе, а не об автомобильном? – но он все равно хорошо смотрится как название книги. В рукописи тем временем набирается почти четыреста тысяч знаков.

Он приводит в порядок первую четверть и даже показывает ее Маргарет.

Вместо того чтобы сказать: «Серьезно? История про четырнадцатилетних девочек, которые управляют погодой?» – Маргарет говорит: «Это пушка, все школьницы описаются от восторга, когда прочтут эту книжку!»

И спрашивает, не списал ли он Хлою с нее.

– Немного… вдохновлялся.

Адам смущенно теребит серьгу в ухе, стараясь не смотреть на Маргарет, ноутбук перед Маргарет, чашку из-под чая, которую она успела пять раз опустошить, пока читала, а Адам все носил и носил ей чай.

Маргарет ударяет его кулаком в плечо:

– Не переживай, я не буду с тобой судиться. Ты большой молодец, знаешь?

Раньше Адам подозревал это, а теперь даже начинает верить.

* * *

Маргарет задает кучу вопросов. Слушай, а мне показалось или папа Хлои спит с мамой Лоры? А Лора начнет встречаться с квотербеком Райаном? Райан окажется злодеем, да? А когда Хлоя научится контролировать свои силы? Остальные девочки уже вовсю управляют грозой!

Иметь такую читательницу, как Маргарет, приятно.

Иметь такого читателя, как Разрушитель, тревожно.

Разрушитель периодически появляется посреди писательских сессий – в моменты, когда Адам только садится за ноутбук; в моменты, когда Адам ловит волну; в моменты, когда Адам все еще на волне, но у него уже слишком болит спина, чтобы продолжать; в моменты, когда он сохраняет файл и хлопает крышкой.

Каждый раз он оборачивается на звуки скольжения влажной чешуи – и видит Разрушителя, буравящего его единственным глазом.

«Сложный день?» – спрашивает Адам.

Или: «Ну как тебе поворот с тем, что Райан – это папа Хлои из прошлого?»

Или: «Хватит подбрасывать нам сметану, мы не успеваем ее есть».

– Разрушитель удивлен, что человечество еще не вымерло, учитывая концепцию срока годности на продуктах.

– Для ровесника Вселенной Разрушитель слишком часто удивляется, – парирует Адам.

– Разрушитель использовал слово «удивление» как наиболее понятное для Адама. На самом деле Разрушитель, конечно, не удивлен. Совершенно.

– Ага, как скажешь. – Адам разворачивается к столу.

Так Разрушитель становится вторым другом в жизни Адама.

И вторым стажером – тоже, хотя можно ли называть его стажером, если ему никто не платит деньги? А должны платить. Расставляет новые поставки он явно лучше Джесси, а кассу сводит даже лучше Адама. Возможно, он и клиентов смог бы обслуживать хорошо – даже лучше их двоих, вместе взятых, – но с этим есть… проблемка.

– Что это такое?

Адам шустро падает перед Джесси на колени, проверяя место, где, как ему кажется, должен быть пульс. В подсобке темно, горящий лиловым глаз Разрушителя служит единственной лампочкой.

– Разрушитель ждал Адама, но в комнату зашла землянка Джесси. Разрушителю пришлось ее усыпить. Разрушителю показалось, что Адам не готов представить Разрушителя землянке Джесси.

Проблемка с обслуживанием клиентов состоит в том, что Разрушитель – инопланетное существо с именем, наводящим на размышления. Да оно даже на бейдж полностью не влезет. Разве что в два ряда.

Несокрушимый Разрушитель Галактик.

– Если бы я хотел тебя кому-то представить, я бы представил тебя Маргарет.

Адам расслабляется: пульс у Джесси есть – спокойный и уверенный.

– Разрушитель готов быть представленным Маргарет.

Адам хочет сказать ему, что его социальная неловкость не главная проблема потенциальной встречи, но вместо этого подхватывает Джесси и перекладывает ее на диванчик в торговом зале.

Разрушитель наблюдает за этим из подсобки. Доставая аптечку, Адам думает: «Господи, мы действительно друзья».

* * *

Это досадное стечение обстоятельств приводит к тому, что в один день Адам теряет бдительность и спрашивает в лоб:

– Я понимаю: природный ход вещей и все такое, но тебе правда обязательно уничтожать эту Галактику?

– Адам полагает, что понимает, но его ограниченный физиологическими рамками гуманоидный мозг пользуется извращенной концепцией понимания. – Разрушитель шевелит щупальцами. – Адам ничего не понимает.

– Я понимаю, что ты смог отсрочить конец света из-за своей прихоти. Вот мне и интересно… нельзя ли это дело подольше отложить? Чисто в знак нашей дружбы или что у нас.

Разрушитель замирает, а следом в голове Адама раздается:

– НЕ ПЫТАЕШЬСЯ ЛИ ТЫ НАРУШИТЬ ДАННОЕ РАЗРУШИТЕЛЮ ОБЕЩАНИЕ, СМЕРТНЫЙ?

Адам морщится. Разрушитель слишком давно не разговаривал с ним капслоком – Адам уже забыл это ощущение, когда в голове кто-то бьет по гонгу. Да и что это вообще за обращение – смертный? Видимо, пока Адам страдал муками творчества, Разрушитель припал к кино про драконов-людоедов.

– Нет, – серьезно говорит Адам. – Разумеется, нет. Никогда. За кого ты меня держишь? Даже в мыслях не было… а что бы было, если бы я вдруг посмел бы – чего я, разумеется, не делаю – нарушить обещание?

– ТЕБЯ ЖДАЛА БЫ МУЧИТЕЛЬНАЯ СМЕРТЬ, СМЕРТНЫЙ, КОТОРАЯ БЫ ПОСЛЕДОВАЛА СРАЗУ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ТЕБЕ ПРИШЛОСЬ БЫ НАБЛЮДАТЬ СМЕРТЬ РОДНОЙ ПЛАНЕТЫ.

– Справедливо.

– РАЗРУШИТЕЛЬ НЕ СТОИТ ВЫШЕ ВСЕЛЕНСКОГО ПОРЯДКА, СМЕРТНЫЙ, А ТВОИ ДЕВОЧКИ-ВОЛШЕБНИЦЫ НЕ СТОЯТ ВЫШЕ РАЗРУШИТЕЛЯ.

Спустя два часа Адам приходит в себя в своей постели.

* * *

– Это Фил Нейман, – шепотом кричит Джесси.

В руках у нее «Европейские духи», новое специздание, стилизованное под сказки братьев Бримм. На обложке так и написано: «Фил Нейман»; и Адам не совсем понимает, какие сложности могли возникнуть у Джесси, но все равно кивает: да, он самый. Новое специздание.

– Ты абсолютно права, – тянет он, вытряхивая ручки из упаковки и составляя их в стакан с наклеенным ценником в три бакса.

– Нет! – Она хлопает пухлой ладонью по прилавку. – Это моя, я хочу, чтобы он мне ее подписал.

– Кто?

– Фил Нейман! Он в отделе детской литературы!

Адам вдыхает – да так и не выдыхает, – а следом мчится туда. Разумеется, делать свою работу.

– Возьмите эту. Плотная бумага, хорошая печать. Можно рисовать фломастерами, – Адам показывает на раскраску с одержимым ребенком. – Прошу прощения. В смысле: чем я могу вам помочь?

Это точно Фил Нейман. Чуть старше, чем на фотке в «Википедии», но, бесспорно, он.

Фил Нейман здоровается кивком – отстраненным, но достаточно глубоким, чтобы его ухоженная борода, большая, как подушка безопасности, спряталась в воротнике модного свитера. Он крутит в руках раскраску, пролистывает, щупает бумагу, устанавливает зрительный контакт с ребенком, ведет плечами и ставит ее обратно на полку.

Адам усиленно подбирает слова. Что делать? Спросить совет? Попросить автограф? Показать их переписку в твиттере?

– Вот здесь! – провозглашает Джесси, вырисовываясь в начале торгового ряда.

Она хлопает ручкой по раскрытому форзацу.

Фил Нейман расписывается в книжке. Он доброжелательно улыбается, желает ей что-то личное и от самого сердца – Джесси приходит в восторг, – и они даже перебрасываются парочкой слов. Адам скрепя сердце признает: «Кажется, Фил Нейман – хороший парень».

– Прям советуете? – кивает он на раскраску, когда Джесси уходит. – От этого ребенка мне не по себе.

Кажется, это шутка, и Адам говорит себе посмеяться, смеется, а следом открывает рот:

– Прошу прощения, я… – Скажи, что ты большой фанат. Давай. Сделай это. – Писал вам в твиттере, но вы не отвечали на мои сообщения. Хотя я вроде видел, что вы отвечаете на чужие сообщения.

Фил Нейман задвигает очки на нос:

– Зачем вы писали мне в твиттере?

– Я – начинающий писатель, и… ну, в общем. Да. У меня были большие сложности в процессе, но… Кажется, у меня снова сложности.

– Какие это сложности?

– Ну, я почти закончил, но, если я закончу ее, произойдет кое-что ужасное… И если не закончу, тоже. Я не знаю, как это объяснить.

– Мы писатели, Оуэн.

– Адам.

– Неважно. Мы писатели, а значит, мы должны выбирать писательство прежде всего. Это – источник нашей силы, Адам, а также источник силы для тех, кто нас читает.

Адам сглатывает. Его читает не так много существ в этой вселенной, и ему очень не хотелось бы делать Разрушителя еще сильнее.

– Писать или не писать – это разве вопрос? – Фил хлопает Адама по плечу. – Продолжайте, юноша. Что бы мы ни делали и как сложно бы это ни было, всегда главное – продолжать.

И он удаляется, попиликав не пробившейся раскраской в воротах на выходе, – величественный, популярный и довольный своей правотой. Адам смотрит ему вслед.

Что за че-пу-ха?

Адам вздыхает.

В одном он прав: нужно продолжать писать. Ну и что, что от этого зависит судьба его родной Галактики. Ну и что, что он может умереть. Зато он умрет с дописанной книгой.

В конце дня он пробивает для себя одну единицу товара – и идет жить свой последний вечер на планете.

* * *

– Ой, это не Вероника Револьвер.

– Ой, это человек, который роется без спроса в чужих вещах.

– Извини, пожалуйста! – Маргарет приветственно целует его в щеку, и Адам выплевывает ее волос, попавший в рот.

Он обещает:

– Я принесу тебе твою Веронику Револьвер на следующей неделе.

Маргарет вытряхивает из его рюкзака купленную по дороге банку ананасов и что-то рассказывает. Адам не слушает. Его ждут закрывающая сцена и эпилог, а потом… будь что будет.

Вряд ли Разрушитель даст ему время на последнюю редактуру.

– Спасибо тебе. – Адам сгребает Маргарет в целомудренные объятия, умещая обе руки между ее лопаток. – За все, но в особенности за утренний кофе. И за то, что давала мне в школе носить свои кардиганы, когда те уроды-футболисты обливали меня слашем.

– Ты чего? – Маргарет замирает в его объятиях, будто бы от неосторожного движения он ударит ее током. Ее руки раскинуты, как у статуи Христа в Рио-де-Жанейро: в одной пульт от телевизора, в другой ананасы. – Что это за приступ сентиментальности, родной? Что случилось?

– Ничего такого, о чем тебе нужно беспокоится. Не буду же я тебе спойлерить судьбу Галактики, верно?

– Но я люблю спойлеры, – возмущается Маргарет.

– Что делает тебя той еще извращенкой. – Он коротко целует ее в висок. – Я иду писать. Если что-то нужно будет, давай в мессенджер.

Она смеется:

– Ой, какие мы деловые! – но больше тем вечером его не тревожит.

* * *

Завязка. Основные события. Кульминация. Развязка. Эпилог. Непонимающий Разрушитель:

– Разрушитель не понимает, – так и говорит он. – Хлоя ведь не нашла артефакт вечности?

– Не нашла. Но она нашла друзей, которые готовы продолжать с ней этот путь.

Сказать, что Адаму страшно, – преуменьшить, но пока Разрушитель больше похож на обиженного ребенка, чем на кого-то, кто вот-вот «расщепит его до протоматерии».

– Разрушителю кажется уместным здесь земной ритуал посылания к черту. – Он недовольно закрывает ноутбук Адама щупальцем. – К черту артефакт вечности. Разрушитель хочет знать, что произошло с Лорой и Стейси.

– Ну, Лора собирается отомстить Райану за то, что он обманул ее и оказался злым волшебником. Хлое-то известно, что Райан на самом деле двойной агент, но Лора не хочет с ней разговаривать, поэтому она об этом не знает.

– Разрушитель возмущен. И что же будет, когда Лора узнает?

Адам захлопывает крышку ноутбука и улыбается.

– А это ты прочитаешь в следующей части. Это будет цикл. Книги, думаю, на четыре. И еще у меня есть идея для приквела. Про Салли, ты помнишь ее?

Глаз наливается кровью, щупальцы агрессивно разрезают воздух, словно змеи на голове горгоны, а голос знакомо начинает раздаваться внутри головы:

– ТЫ НАРУШИЛ СВОЕ ОБЕЩАНИЕ, АДАМ.

Фоновая мысль в голове звучит как «Вау, Разрушитель освоил второе лицо! Глядишь, доживем и до первого», а основная – как «Не доживем».

– Подожди, – останавливает его Адам; он старается звучать серьезно, но ладони потеют, словно на первом собеседовании в жизни, и он шустро вытирает их о домашние шорты. – Ты хотел, чтобы я дописал, – я дописал. Никого еще не убивали за открытую концовку.

Весь вид Разрушителя гласит, что в таком случае Адам станет первым.

– Но у меня есть идеи для продолжения! Я уже начал набрасывать план. А пока ты будешь ждать…

Адам лезет в рюкзак…

– У меня есть кое-что для тебя. Знаком ли ты с человеческим ритуалом дарения подарков?

И достает Ее.

Ну, то есть вторую Ее – первую они уже определили, для Разрушителя это «Как я стала королевой колеса и колдовства» (рабочее название номер два), а вот вторая…

Адам презентует Разрушителю «Поцелуй со вкусом любви» Ингрид Себальйос.

– Мне кажется, тебе понравится. Главной героине в начале тоже пятнадцать – что немножко странно, но кто я, чтобы судить, – у нее тоже есть суперсила – сводить мужчин с ума. Много драм, много женской дружбы. Все как ты любишь.

Книга приклеивается к щупальцу Разрушителя. Присоски оставляют круглый мокрый след. Эх, все-таки нужно было брать экземпляр в твердой обложке.

Он держит ее на расстоянии вытянутой… конечности, словно близорукий дедушка, силящийся разобрать мелкий шрифт.

– Все как я люблю? – переспрашивает Разрушитель, и его единственный глаз становится блестящим и влажным.

– Разумеется. Зачем мне дарить тебе то, что тебе не понравится? Обязательно скажи мне, что думаешь, если прочитаешь.

– Хорошо, Адам… – Он смаргивает что-то, отдаленно похожее на слезу. – НО ЕСЛИ ТЫ ОБМАНЕШЬ МЕНЯ, ТО ОТ ТВОЕГО ТЕЛА НЕ ОСТАНЕТСЯ НИ КВАРКА.

– Ни за что, Разрушитель. Я посвящу тебе вторую книгу серии «Королевы колдовства». А теперь пойдем, я… попробую представить тебя Маргарет.

Владимир Торин. «Мистер и миссис Я»

– Я подожду тебя у мистера Рубича, дядюшка! – воскликнул Джаспер.

Мальчик с вожделением рассматривал пыльное окно антикварного магазинчика «Древности и старости господина Б. Рубича», за которым едва угадывались очертания различных ветхих механизмов, диковинных растений и найденных на раскопках или выменянных у коллекционеров амфор, мумий и даже костей вымерших существ.

Над дверью магазинчика висело здоровенное высушенное чучело иглобрюха. Рыба выглядела жутковато: все ее круглое тело топорщилось острыми шипами, блеклые глаза весьма плотоядно смотрели на Джаспера, а в полной длинных зубов пасти – странное дело! – застряли птичьи перья. И тем не менее Джаспер был в восторге как от рыбы, так и от самого антикварного магазинчика.

– Только прошу тебя, Джаспер, ничего там не трогай, – сказал доктор Доу. – Чтобы не вышло как в прошлый раз.

– Хорошо, дядюшка! – Мальчик хмыкнул и в следующее мгновение скрылся за дверью.

Натаниэль Френсис Доу вздохнул: Джаспер был неисправим. Засунув поглубже в самый нижний ящичек памяти воспоминания о том, что случилось в прошлый раз, когда племянник ходил к мистеру Рубичу, он поправил и без того идеально сидящее пальто, крепче сжал ручку саквояжа и открыл дверь соседствующей с антикварным магазином книжной лавки «Переплет».

Зазвенел колокольчик, и доктор нырнул в знакомую, приятную его сердцу полутьму. В тесном проходе, ведущем в глубину помещения, никого не было, кроме крошечных изумрудных насекомых, которые с едва слышным жужжанием мельтешили над тусклыми лампами под плафонами в виде рыб.

Доктор Доу с удовольствием втянул носом запах – запах старых книг, который ни с чем не спутать. Истории… все они пахли бумагой, чернилами, кожей, немного миндалем и корицей – последний аромат поселился в лавке из-за парфюма несравненной мисс Камиллы…

Вдоль прохода стояли высокие стеллажи, книги на которых были расставлены как попало: одни лежали, другие торчали, третьи так и вовсе кренились на бок. Еще больше книг выстроилось стопками на полу. Дома у доктора Доу все книги хранились как положено – аккуратно занимали стенной шкаф в гостиной, но даже Натаниэль Френсис Доу, этот приверженец строгого порядка, не мог отрицать, что данный книжный кавардак будто был чем-то из спокойного, беззаботного вчера, старым добрым и очень уютным кавардаком.

Доктор ни за что не признался бы, что любит книжную лавку «Переплет», ведь все знают, что в его сухом черством сердце нет места для такого суетливого и, в общем-то, ненужного чувства, как любовь. Сам же он не раз говорил, что всего лишь презирает «Переплет» меньше других лавок в городе, ведь в нем можно было встретить людей, которые… читают. В обычное время его окружали личности, способные прочесть лишь газеты да вывески, но здесь… Его не заботили книжные предпочтения прочих посетителей «Переплета» – главное, что эти предпочтения имели место.

Доктор двинулся между стеллажами, привычно и въедливо оглядывая полки: что на них изменилось за время его отсутствия? И тут из бокового прохода выпрыгнул молодой черноволосый человек в темно-сером костюме и в очках с круглыми толстыми стеклами. В одной руке он держал большой футляр, в другой – сачок.

– Доброе утро, мистер Кэррон, – поприветствовал доктор.

Уильям Кэррон повернул голову, и его лицо озарилось.

– О, доктор Доу! Хорошо, что вы зашли! Мне будет нужна ваша помощь.

– Моя?

– Ну да, я сейчас занят очень опасным делом, которое таит в себе… гм… риски для здоровья.

– И чем же именно вы заняты?

Уильям Кэррон почесал нос сачком.

– С самого утра охочусь на книжных гремлинов, – сказал он. – У нас они снова завелись! Сгрызли «Модмуорта» и надкусили переплет «Берега Дюжины Пуговиц», вы представляете? А что они сделали с редким изданием «Будуара мадам Модд», даже не хочу говорить!

– Вы сказали, что вам нужна моя помощь… Не в ловле же книжных гремлинов, я надеюсь?

– О нет, что вы. Думаю, мне потребуется перевязка и что-то от гремлинского бешенства.

– Вас покусали?

– Пока что нет. Но непременно покусают! У вас в саквояже найдется что-нибудь от укусов?

Доктор кивнул.

– Мы с моим саквояжем будем наверху.

– Ну а мы с моими укусами найдем вас там, – хмыкнул Уильям и вдруг замер, прислушиваясь. Из темноты прохода звучало ворчание, к которому в какой-то момент добавился шорох отрываемой странички.

– Ну вот, они снова взялись за старое! – возопил молодой человек. – Бегите и прячьтесь, книжные гремлины, я за вами иду!

И Уильям с сачком наперевес ринулся в проход. Судя по тому, что из темноты донесся сначала стук захлопнувшейся книги, а потом тоненький возмущенный визг, кому-то защемили нос.

Доктор Доу пожал плечами и поднялся по заставленной книгами лестнице на второй этаж «Переплета».

Здесь было просторнее. И люднее… Вдоль стоявших у стен книжных шкафов сновали джентльмены и дамы. Некоторые посетители лавки сидели с книгами за маленькими круглыми столиками – курили папиретки, пили кофе и читали.

В глубине этажа расположилась стойка, у которой в самом разгаре происходила сцена, которую доктор про себя называл: «Вернон снова что-то натворил».

Верноном звали здешнего автоматона, нескладную латунную громадину в полосатой бархатной жилетке, штанах в тон и поеденной молью бабочке. Из плеча механоида торчала короткая труба с колпаком, из-под которого в воздух вырывались облачка сизого дыма. Самой примечательной частью лица автоматона были круглые глаза-лампы и латунные подкрученные усы.

Занимался Вернон в лавке тем, что расставлял книги на полках, убирал пыль специальной метелочкой и доставлял заказы из «Переплета» по всему Саквояжному району. Вот и сейчас, судя по всему, его отчитывали за последнее.

– Меня не интересуют твои оправдания, Вернон! – по этажу разносился грозный голос хрупкой черноволосой Камиллы Кэррон. – Миссис Тренньяк ожидала свой «Справочник по уходу за розами для почтенных дам», а ты снова все напутал и принес ей детектив «Как убить ворчливого дядюшку и подставить садовника», который заказывал мистер Бримс. А ему ты отдал «Страстную ночь под зонтиком», любовный роман для миссис Догерти, которой всучил вульгарный бульварный романчик «Крыса в кармане». И это не всё! Заключенный № 13–29 из тюрьмы Хайд заказывал жуткую историю «Глаза в стенах». И что ты ему передал? Молчишь? Я сама скажу! «Справочник по уходу за розами для почтенных дам», который должен был попасть к миссис Тренньяк! Вот ведь железяка рассеянная! И скажи на милость, Вернон, как так вышло, что все без исключения, кто получил чужие книги, вдруг решили их себе оставить?!

Громадный автоматон слушал хозяйку, понуро опустив голову; его глаза-лампы горели тускло, а из латунной груди раздавался едва слышный скрежет, похожий на ворчание.

– И не смей обижаться на меня, Вернон! – воскликнула мисс Камилла. – Это не я провинилась, а ты! В любом случае у меня сейчас нет времени слушать твой скрежет. Вот тебе стопка новых заказов, и гляди: на этот раз ничего не перепутай! Не хочу, чтобы достопочтенный судья Сомм, который ждет свою книгу «История судейских париков. Том VI», получил фривольный дамский роман «Кабаретка Финтифлюрр». Ты меня понял?

Вернон издал нечто неопределенное и, взяв стопку книг со стойки, развернулся и, скрежеща латунными суставами, потопал к лестнице.

Доктор Доу не понимал тех, кто заказывает доставку книг. Ведь эти люди лишали себя самого главного: блуждания у шкафов, перелистывания страниц в уютных потемках книжной лавки, перебирания книг на полках, да даже этого запаха…

Он направился к стойке и встал в очередь за женщиной с чучелом ворона в руках, которая интересовалась редким изданием «Книги-в-чемодане» Кэт Этони.

– У нас был один экземпляр на чердаке, – сказала ей Камилла, поправив на носу такие же очки, как и у ее брата. – Я попрошу Уильяма разыскать его для вас, как только он отловит всех книжных гремлинов, мэм. Пока что я могу предложить вам кофе и… дайте подумать, роман «Ворон в напольных часах» за авторством доктора Нокта. Уверена, он вам понравится.

Дама кивнула и отправилась к столику у окна ожидать свои кофе и книгу.

Доктор Доу подошел к стойке.

Камилла Кэррон являлась обладательницей довольно примечательной внешности: узкое треугольное лицо, пышная копна путаных черных волос и кожа, бледная настолько, что могла посоперничать даже с бледностью доктора Доу. Эта молодая женщина выглядела как настоящая чудачка, которая однажды будто выбралась из какой-то книги.

На самом деле Камилла Кэррон не была хозяйкой «Переплета» – они с братом просто управляли лавкой, помогая Папаше Бертрану, толстому джентльмену, который спал за стойкой в кресле с дымящейся трубкой в зубах. Папаша Бертран спал всегда. За много лет, что доктор посещал «Переплет», он ни разу не видел этого толстяка бодрствующим…

– О, господин доктор! – Мисс Камилла изменилась в лице, увидев посетителя. Ее тонкие губы расползлись в мечтательной улыбке, а огромные глаза, увеличенные толстыми стеклами круглых очков, засверкали. Она всегда была рада видеть доктора Доу. О чем тут же сообщила:

– Я всегда так рада вас видеть у нас, доктор Доу! С вашим появлением в «Переплет» будто бы всякий раз проникает веселый теплый солнечный зайчик, который запрыгивает на стойку и согревает мне сердце…

Доктор Доу в ужасе уставился на нее. Он отчаянно надеялся, что никто больше не видит в нем никаких мерзких солнечных зайцев и – что самое отвратительное! – веселых зайцев. А еще он быстро обернулся, чтобы удостовериться, что Джаспера нет поблизости. Если племянник услышит, что его вечно хмурого и нелюдимого дядюшку-мизантропа обозвали солнечным зайчиком, он будет припоминать ему это целый месяц. К счастью, Джаспер сейчас был не здесь, а вовсю мучил своей назойливостью мистера Рубича из антикварного магазинчика по соседству.

– Что ж… м-м-м… да, – сказал доктор Доу. – Доброе утро, мисс Камилла.

– Доктор Доу, а вы знали, что о вас написали книгу?

– Что?

– Да, замечательный роман под названием «Самая широкая улыбка в Габене»!

Доктор наградил ее долгим внимательным взглядом, и мисс Камилла заметно приуныла.

– Вы даже не улыбнетесь?

– Боюсь, что нет.

Мисс Камилла решительно вскинула пальчик и заявила:

– Я все же однажды заставлю вас улыбнуться, доктор Доу! Поверьте мне!

– Это невозможно.

Доктор Доу не преувеличивал: он скорее умрет, чем позволит своим губам сложиться в эту гадкую легкомысленную гримасу.

– Мы еще поглядим, и… ах да, ваши книги прибыли!

Она наклонилась и вытащила из-под стойки стопку книг в мрачных черных и кроваво-красных обложках, большинство из которых были медицинскими справочниками.

– Судя по виду и названиям, – сказала мисс Камилла, – эти томищи прибыли сюда из библиотеки какого-то старого зловещего замка, замершего на отвесном утесе над бушующим штормовым морем.

– Откуда вы узнали? – нахмурился доктор Доу. – Отправитель оставил свой адрес? Я ведь просил его этого не делать…

– Что? Нет! Я же просто пошутила…

– Ах, вот оно что. Мисс Камилла, я буду наверху. У меня назначена встреча. Я заберу книги, когда буду уходить, и…

– Черный кофе с корицей и без сахара?

– Верно.

Доктор кивнул ей и пошагал к лестнице. Поднявшись на третий этаж «Переплета», он быстро оглядел его.

У книжного шкафа рядом с лестницей стояли двое: пухлый, но довольно мрачный низенький джентльмен с усиками, тычущий коротким пальчиком в верхние полки, и скучающий громила, всем своим видом напоминающий головореза, – он снимал ту или иную книгу и передавал их своему спутнику. Громилу доктор знал, но злодейский прислужник мистер Грёниг предпочел сделать вид, что они незнакомы. У другого шкафа расхаживали еще два джентльмена: один доказывал другому, что «Поцелуй, принесенный ветром» никакого отношения к погоде не имеет. Что ж, он был прав…

За одним из столиков в нише сидели четыре престарелые дамы из книжного клуба «Чернильная тайна» – они довольно бурно обсуждали книгу «Странная смерть в Хриппи-Кло» и строили догадки, кто же на самом деле является убийцей. Доктор едва сдержал себя, чтобы не подойти и не развенчать их глупые догадки. Впрочем, у него было дело. Его ждали…

В самом темном углу третьего этажа «Переплета» сидела дама средних лет в полосатом темно-красном платье и широкополой черной шляпе с багровыми перьями на тулье. Тень от шляпы скрывала верхнюю половину ее лица, и из этой тени торчал лишь кончик длинного острого носа, испачканный в чернилах.

На столике дамы в красном не было ни одной книги, а сама она что-то записывала в тетрадь. Рядом исходила паром чашка желудевого чая.

Когда черная тень доктора наползла на даму, та на миг оторвалась от своих записей и подняла взгляд.

– Мое почтение, мэм, – сказал доктор.

– Чем могу быть полезна? – пытаясь скрыть раздражение, спросила дама.

Доктор Доу отщелкнул замки на саквояже и достал книгу в зеленой обложке, на которой был изображен дом; название, вырисованное золочеными буквами, гласило: «Мистер и миссис Я». Авторство принадлежало Кэт Этони. Доктор Доу протянул книгу женщине, и та недоуменно на него уставилась.

– Я хотел бы попросить у вас аутографф, – сказал он. – Вы знаете: я не из тех, кому греют душу подписанные экземпляры книг, но мне известно, что такие экземпляры возрастают в цене. К тому же моей экономке будет приятно: она горячая поклонница ваших книг.

Женщина округлила глаза.

– Но почему вы подошли с этим ко мне? Как будто я – это…

– Кэт Этони, верно, – кивнул доктор. – Самая известная писательница Габена, автор множества бестселлеров и очень таинственная личность.

Женщина взяла себя в руки и рассмеялась.

– О, боюсь, вы ошиблись, сэр. Конечно же, я не Кэт Этони. Всем известно, что миссис Этони никогда не покидает своего дома. Никто не знает, где она живет, никто не представляет, как она выглядит, и…

– Я представляю, – прервал ее доктор Доу. – И знаю, как выглядит Кэт Этони. А еще знаю, где она живет. В Сонн. На Улице-заросшей-плющом, в мансарде дома № 15.

Женщина распахнула рот:

– Но там живу я!

– Верно, потому что вы Кэт Этони.

– Я не…

– Нет смысла спорить, мэм. Я все разузнал. Вы приходите сюда каждый день, здесь вы пишете свои книги, Кэт Этони.

Джентльмены у шкафа и дамы из книжного клуба принялись озираться: «Кто-то сказал: “Кэт Этони”?!»

Женщина в полосатом красном платье проскрипела сквозь сжатые зубы:

– Вы можете говорить тише?

– Разумеется, мэм. Я не хочу вас разоблачать, так как уважаю людей, которые предпочитают хранить инкогнито, чтобы избежать назойливого внимания невежд.

Кэт Этони его заявление не особенно впечатлило. Схватив книгу, она открыла ее и, макнув ручку в чернильницу, глянула на доктора:

– Кому подписать?

Доктор сузил глаза:

– «Тому, кто узнал мой секрет и спас мне жизнь. С благодарностью, Кэт Этони».

Писательница дернула головой:

– Что вы такое несете?

– Просто напишите то, что я сказал, миссис Этони, и… прошу прощения, я не совсем уверен, правильно ли обращаться к вам «миссис», учитывая обстоятельства.

Кэт Этони яростно начала выводить подпись.

– Вы следили за мной? – спросила она.

– Разумеется.

– Продадите мой секрет газетчикам? Или хотите получить плату за молчание?

Доктор оскорбленно нахмурил брови:

– Я ведь уже сказал, что не собираюсь вас разоблачать. Я здесь не за этим.

– Но и не только за аутограффом, верно?

Она захлопнула книгу и протянула ее доктору. Взяв подписанный экземпляр, он пододвинул пустующий стул и уселся за стол.

– Надеюсь, вы не будете против…

– Я против!

Доктор Доу вздохнул:

– Обычно я и сам терпеть не могу тех, кто нарушает мою приватность, но, боюсь, дело, которое меня к вам привело, чрезвычайно важное, и я вынужден позволить себе некоторую фамильярность.

– Что вам от меня нужно… э-э-э… и вообще, кто вы такой?

– Мое имя Натаниэль Френсис Доу, я доктор частной практики, живу здесь, в Тремпл-Толл.

– И что вы от меня хотите, доктор Доу?

– Вы назначили встречу – и я пришел…

– Что за вздор? – вскинулась писательница. – Я ничего не назначала!

– Я знал, что вы будете отрицать, – кивнул доктор. – Ваша книга, ваш последний роман «Мистер и миссис Я», который увидел свет на прошлой неделе… Это и правда ваш самый последний роман, верно? – Кэт Этони отвела взгляд, и доктор продолжил: – «Мистер и миссис Я» – история вовсе не о трагической любви, как думают многие, а о поиске полноценности и о… диссоциативном расстройстве идентичности. Главные герои вашего романа – некий писатель и его жена, но по прочтении выясняется невероятная и шокирующая правда: в действительности его жены не существует, он ее выдумал, поскольку виной всему упомянутое расстройство идентичности. И в итоге ваш герой в попытке вернуть себе себя и вновь стать цельным решается избавиться от вымышленной им личности.

– Я знаю, о чем эта книга, – гневно бросила Кэт Этони. – Ведь я ее написала.

– Вы? – Доктор Доу приподнял бровь. – Или ваш супруг?

– К чему вы клоните?

– С каждой новой перевернутой страницей, с каждой прочитанной главой я все больше убеждался, что это не просто история странной семейной пары. Это ваша история. «Мистер и миссис Я» – это автобиография, замаскированная под вымышленную историю любви.

– Это ваши домыслы!

Доктор уже собирался ответить, но тут к столику подошла мисс Камилла.

– Ваш кофе, господин доктор.

– Благодарю.

Наделив его подозрительным взглядом, мисс Камилла удалилась. Доктор немного отпил, игнорируя гневное фырканье Кэт Этони, и сказал:

– Если бы это были мои домыслы, мэм, мы бы сейчас не разговаривали, потому что я попросту вас не нашел бы. В романе вы буквально описываете свою жизнь – и хоть вы изменили названия и имена действующих лиц, но сделали это так, чтобы кто-то все же догадался.

– Неужели?

– Первым делом мое внимание привлекли двое вокзальных констеблей, которые едва не арестовали писателя за непочтительность, когда он ездил на вокзал встречать кузину из Уиллабета. Толстяк с выпученными глазами и громила с квадратным синим подбородком. О, я хорошо знаю этих господ. Само собой, их зовут не Брамс и Ходжес, а Бэнкс и Хоппер. Обнаружив данную отсылку на реально существующих личностей, я стал искать и другие. Другие отсылки. Вы описывали свой путь домой, скверы, улочки и заведения – отыскать их не составило труда. И в итоге я нашел ваш дом, нашел вашу дверь, нашел вас. Понаблюдав за вами и поговорив с некоторыми вашими соседями, я узнал ваше настоящее имя, выяснил, что вы необщительны и замкнуты, что у вас нет друзей и вроде как вообще никого нет, кроме такого же замкнутого необщительного супруга. При этом я отметил очень странную вещь: никто из ваших соседей ни разу не видел вас вместе, притом что вы живете в этом доме много лет. Проследив за вами и вашим мужем, я сделал наблюдение о поразительном сходстве и…

– Это все вранье!

– Нет, мэм. Это лишь подтвердило мои старые догадки о вас. Читая ваши книги, я подозревал, что их пишет не один человек, а два. Мужчина и женщина. В романах Кэт Этони угадывались две хоть и переплетающиеся, но разные стилистики, два набора жизненного опыта, две палитры эмоций и чувств. То, как ваши женские персонажи мыслят и действуют, может знать лишь женщина. То, как реагируют и рассуждают мужские, может знать лишь мужчина.

– Я просто наблюдательна!

– Не настолько…

– Эти книги писала я, – процедила Кэт Этони.

– Что ж, теперь я это знаю. Вы и правда являетесь единственным автором, не побоюсь этого слова, гениальных романов Кэт Этони. Единственный автор, но в двух лицах. У вас раздвоение личности, мэм. Не стоит отрицать. Пусть психопатология и не моя специализация, все же я знаю, о чем говорю. Набор симптомов совпадает и…

– Что. Вам. От меня. Нужно? – Кэт Этони взглядом, казалось, сейчас прожжет доктора насквозь. От этого мнимого жжения тот даже не покраснел и лишь покачал головой.

– Мэм, это не совсем верный вопрос. Я здесь для того, чтобы дать то, что нужно вам. Вы назначили встречу – и я пришел.

– Я не назначала никакой встречи!

– Назначили. Через вашу книгу. Вы намеренно оставили подсказки, потому что хотели, чтобы вас нашли. Вам нужно было, чтобы кто-то пришел и отговорил вас от того, что вы задумали.

– Что еще я такого задумала?

Доктор кивнул на книгу.

– И хоть это автобиография, в романе вы слегка опередили жизнь. В конце двенадцатой главы писатель осознает, что болен, и планирует избавиться от своей жены, то есть от своей второй личности. И вы также намерены сделать это. Я здесь, чтобы помешать вам.

– Помешать?

– Вам не удастся покончить с одной вашей личностью, чтобы другая при этом осталась. Если вы повеситесь, будучи вашим супругом, петля затянется не только вокруг его горла, но и вашего. Впрочем… – Доктор пристально на нее поглядел. – Вы и так это знаете, верно?

Кэт Этони опустила голову, и ее лицо полностью скрылось за полями шляпки.

– Зачем вам все это? – глухо спросила она. – Даже если вы и правы, то какое вам дело до меня? Вы не похожи на восторженного поклонника моих книг.

– Я отвечу вам на этот вопрос, но сперва… Я хочу прочесть его.

– Что прочесть?

– Эпилог романа «Мистер и миссис Я». Он у вас с собой?

– В книге нет эпилога.

– В изданной версии, разумеется, нет. Но у вас он точно есть. Не может не быть.

Кэт Этони какое-то время молчала, словно раздумывая, и наконец сказала:

– Если я покажу вам его, вы оставите меня в покое, доктор?

Натаниэль Доу кивнул, и писательница, достав из сумки сложенные листки, протянула их ему. Развернув листки, доктор увидел, что они сплошь покрыты машинописным текстом, и начал читать…

Эпилог.

Печатная машинка, печатай! Печатная машинка, печатай!

Я сижу и говорю с собой. Мне уже кажется, что я – это не я. Я не понимаю, что несу, что делаю. Я не знаю, кто думает эту мысль в данное мгновение. Я или… она? Кто-то говорит, что любовь – это некое состояние близости, и чем вы ближе, тем любовь сильнее… она еще более настоящая, что ли. Но это… это уже за гранью. Это не просто чувства и даже не излом эмоций – это сильнее, чем самый сильный душевный надрыв. Это пограничное состояние. Пограничное состояние любви… Бред. Абсурд. Нонсенс. Это все определения происходящего со мной.

– Зачем ты написал эту книгу? Зачем?! – спрашивает Стефани, моя жена. Она не понимает. Ее тушь растеклась по щекам, будто чернила из опрокинутой чернильницы; папиретка на длинном тонком мундштуке пляшет в нервных пальцах.

– Ты – ненастоящая, – говорю я, глядя в окно. Дождь. Перед глазами все плывет, а в голове гудит, словно после бутылки «Горринуса». Я будто сижу у окна в вагоне поезда, который несется по рельсам в густом облаке… Мой поезд идет из ниоткуда и следует в никуда. – Тебя не существует…

– Я тебя люблю… – Стефани пока что не понимает. Она швыряет рукопись под потолок, и та разлетается листками по всей нашей комнате. – Ты не можешь…

– Это я… я СЕБЯ люблю! Тебя не…

– Существует?! – она злится. Она в ярости. Еще бы. – Я не хочу уходить! Зачем ты прогоняешь меня?!

Я непоколебим… Я дописал роман. Роман о себе, о своей жене. Роман об отношениях без смысла и вывода, о том, чего никогда не было. Кто бы мог заранее предугадать то, что с нами случится. Что со мной случится…

– Боль и одиночество изобрели тебя. Я не хотел твоей жизни.

– Нет, хотел, – она спорит лишь от бессилия и ходит за мной, как черная тень, в своем наряде для кабаре. Каблуки стучат по дощатому полу. Или это ее сердце стучит? Как ее вымышленное сердце может так громко стучать?!

Я гляжу на дождь. Она – на меня.

Однажды я понял, что болен. Долгое время я пытался не верить, сопротивлялся… Но я уже знал. И этого ничто не могло изменить. Я не мог смириться и сделать вид, что все нормально… что все как всегда.

– За что? – спрашивает меня Стеф, моя любимая жена. Она уже в своих неизменных бархатных перчатках до локтей, в шляпке, обмотана боа – готова уйти. Только вот чемоданы стоят, как и раньше, у стены. Они не собраны. Она думает, я просто хочу, чтобы она ушла. – Ты выгонишь меня под дождь? Под этот проклятый дождь?!

Она смеется. Нервно. Искусственно. Ее смех режет уши, как граммофонная игла, царапающая пластинку. Вот только песня закончилась, и перевернуть пластинку некому.

А в голове гремит. Как будто пьяный уродец-барабанщик – то ли отставной солдафон, то ли цирковой зазывала – стучит в барабан, отыгрывая марш. Там-пара-рам-пам, там-пара-рам-пам, там-пара-рам-пам. Пам-пам!

– Я больше не могу так жить… – Я пытаюсь нашарить мундштук в кармане жилетки. Но пальцы находят лишь часы, жестоко напоминающие о том, что… время пришло.

– Как «так»? – Стеф борется с собой. Она хочет подойти и обнять меня, но никак не решится…

– С выдуманной… тобой, – шепчу я.

– Что со мной вдруг стало не так?! Ты меня больше не любишь? – Она ведет себя по-детски. О, она лишь прикидывается… Это уловка. Очередная уловка. Безумие крепко вцепилось в разум, оно вплело себя в реальность и стало его частью. И чтобы избавиться от него, мне нужно нечто поострее банальной колкости в ответ.

– Ты – это я, – говорю я монотонно, словно все еще печатаю этот проклятый роман. – Я – двухголовое дерево, старый вяз с двумя кронами. Одна крона пожирает другую, заставляет ее чахнуть… И я остаюсь здесь…

– А что будет со мной? – Что в ней более притягательное? Дым от папиретки на мундштуке или слезы?

– Я излечу свое безумие. – Я указываю пальцем на одну из страниц разбросанного по полу романа.

Я дни и ночи напролет писал его. Вспоминал все, что было, с самого начала, записывал, не утаивая ничего, ничего не придумывая. Это не история о вымышленных персонажах – это все обо мне, это я.

– Нет! Ты говорил, что это просто очередная мелодрама… – Она топчет испечатанные листы, как будто это может помочь, как будто это способно отменить тот факт, что она все прочла. – За окном эта чертова осень… А тебя все не было… Ты забрал зонт и ушел куда-то. А я не хотела мокнуть. Не идти же в кабаре под дождем, в самом деле! И я осталась. Мне было скучно. А тут это… эта рукопись… этот роман! И я читаю в нем о том, какой я кошмар… Зачем ты это написал? Разве ты не понимаешь, что я реальна? Реальнее, чем все, что есть в твоей жалкой серой жизни… Я здесь.

Она приближается и обхватывает меня руками. Я вздрагиваю. Как она может быть настолько настоящей? Даже сейчас, когда я уже все знаю.

– Ты делаешь мне больно… – продолжает она. – Ты сделал мне больно этим романом! Ты разрываешь мне сердце голыми руками! «И тут я понял, что никогда не был женат, что я – одинок, что она и я – один человек» – это последняя строка, которая убивает меня.

– Это всего лишь правда… Тебя нет. Ты не можешь любить. Ты не можешь чувствовать. Ты не можешь испытывать боль.

– Ты сам затягиваешь петлю… – Она не может больше злиться. Она в отчаянии. Стеф молит меня: – Не прогоняй. Я буду… хорошей.

– Пока ты здесь, я безумен. Пока мы вместе, это не закончится.

– Ты так этого хочешь? – Она в очередной раз заправляется табаком, будто напоследок. У нее уже нет сил спорить.

– Да.

– Ты не передумаешь?

– Нет.

– Ты не пожалеешь?

– Нет.

А безумие все не кончается…

Она пытается понять, она исчезает и появляется, ее слова то громом раздаются в ушах, то походят на шепот:

– Почему ты так со мной поступаешь? – Она пытается привлечь мое внимание из последних сил. А я гляжу на этот нескончаемый серый дождь за окном. – Что я тебе сделала?! Я стану другой! Я клянусь! Я на колени встану! Прости меня. Только не прогоняй!

– Уйди. Я больше. Тебя. Не люблю. Не хочу. Я желаю быть нормальным. Нормальным…

Она не может этого вынести.

– Прощай.

Хлопает дверь. Ее голос стихает, и только эхо от него все еще висит в комнате. Эхо и клуб дыма от ее папиретки.

Дождь стучит в стекло. А кроме этого…

Тишина.

Папиретка дымится, Стеф больше нет… И на тающем облаке дыма не хватает только бирки с надписью: «Ты ведь хотел именно этого. Не пожалей».

И вот я – один.

Я так хотел от тебя избавиться, что избавился от… части себя. Ты любила меня, я знаю. Ты была рядом. Всегда. И теперь пустота… Всегда. Холодная комната. Одиночество. Мое сердце в петле…

Зачем я написал этот проклятый роман? Зачем?!

Боа. Платье. Мундштук. Папиретка дымится. А я все сижу и гляжу в окно. И кажется, дождь перестал, а поезд в моем больном сознании наконец сошел с рельсов. Но легче не становится…

Печатная машинка, печатай! Печатная машинка, печатай!

Доктор дочитал и сложил листки. После чего вернул их Кэт Этони.

– Вы довольны? – спросила она.

– Занимательная и довольно красивая предсмертная записка. Но ведь все это ложь, не так ли?

Кэт Этони вздрогнула и побледнела.

Доктор покивал, наблюдая за ее реакцией, и продолжил:

– Вы решили покончить с собой не потому, что ваше состояние стало невозможно выносить. Знаете, мэм, хорошо, что вы не взяли этот эпилог в финальную версию книги – в нем нет искренности. Признаю, что, быть может, другие ваши читатели восхитились бы подобной концовкой, но только не я. Поскольку не верю ни единому слову. Что вас тяготит на самом деле? У меня есть предположение, но я хотел бы услышать это от вас.

Кэт Этони вздохнула.

– Хуже зловонных критиков только проницательные читатели, – проворчала она. – Они сразу чувствуют фальшь, с ними не пройдет просто красивенько размазать буквы по листу – отвернутся. Что касается вас, доктор, то вы несколько увлеклись даже по меркам моих въедливых читателей, и все же… Все же я расскажу вам. Кому я могу рассказать о болезни, как не доктору? У вас не найдется папиретки?

Доктор Доу достал из кармана портсигар, открыл его и протянул писательнице.

– Вообще-то, я ни с кем не делюсь папиретками, но для вас могу сделать исключение.

– Вы – сама любезность, – усмехнулась Кэт Этони и закурила, тут же погрузившись в вишневое дымное облако, весьма шедшее к ее платью. Доктор присоединился, и скоро весь их уголок утонул в дыму, словно в бархате театрального занавеса. А затем этот занавес «поднялся» – Кэт Этони начала рассказывать:

– Не уверена, знаете ли вы, доктор, но настоящие писатели, к которым я себя причисляю, не могут жить без того, чтобы не писать. Они могут впадать в экстравагантные истерики, грозя всем и каждому, что больше ни слова не напишут, могут жаловаться на снобов-критиков и читателей, которые находят в их книгах то, чего там отродясь не было. Могут впадать в крайности и лечить неврозы сладостями и вином. Могут на время выпадать из работы, проваливаясь в открытые люки жизненных неурядиц, вроде простуды или влюбленностей. Мы хлопаем дверью, сыплем оскорблениями, топаем каблуками и жалуемся на обреченность, беспросветность и злющих редакторов, которым только дай волю повырезать из книги все наше самое любимое и невероятно важное. Но если мы хлопаем дверью, это значит, что в запертой комнате скоро зазвучит стук клавиш печатной машинки. Если мы топаем каблуками, то мы, скорее всего, направляемся к письменному столу. А если мы сыплем оскорблениями и жалуемся – это значит, что жизнь вне нашей книги вдруг стала унылой и тоскливой, как комок пыли на подоконнике. Настоящий писатель не может не писать. Вы понимаете, к чему я веду, не так ли? Забери у вас кто-то ваш саквояж, запрети он вам брать в руки скальпель – и вы почувствуете себя калекой. Вот и я… стала калекой. Нет, никто мне ничего не запрещал, никто ничего не отбирал – я сама. Растеряла слова. Растеряла истории. У меня просто закончились сюжеты. Стук клавиш стих, и у меня ничего не осталось. Вы думаете, я бы стала писать автобиографию, если бы могла придумать новую историю?

– Разумеется, нет.

Кэт Этони тяжело вздохнула.

– Не стала бы. Эта болезнь… пустота внутри, словно старый дом, истлевающий комната за комнатой, в какой-то момент поглотила меня. Я не могу ничего придумать, и чем больше я пытаюсь, тем сильнее впадаю в отчаяние. За письменным столом перед печатной машинкой сидит призрак Кэт Этони, и призрак, в силу своей бестелесности, не может прикоснуться к клавишам. Смысл моей жизни, то, чем я была, исчезло. И я осталась наедине с…

– Беспросветностью.

– Верно.

– А ваш… гм… соавтор?

– С ним то же, что и со мной. Болезнь оказалась заразной.

Доктор Доу покачал головой:

– И вы не придумали ничего иного, как покончить с собой?

– Жизнь закончилась…

– Это не так.

– Все мои книги написаны…

– О, это уж точно не так.

Кэт Этони гневно уставилась на него.

– Вы меня совсем не слушали?

– Через слово, выделяя самое главное. Говорите вы хуже, чем пишете.

– А тактом вы явно не обременены, доктор!

Натаниэль Доу пожал плечами.

– Такт – это вид искажения сути, которым оперируют лицемеры. Напускная вежливость лишь мешает взаимопониманию. Я говорю о настоящем взаимном понимании, а не о том, что обычно называют этим словом.

– Как красиво вы оправдываете то, что вы – грубиян!

– Я всего лишь честен. И я здесь для того, чтобы помочь вам с вашей болезнью.

– Ну да, помочь мне… Вы не понимаете. Я умираю… медленно умираю изнутри. И я просто решила ускорить то, что и так случится. Это не очередная экстравагантная истерика. Это меня убивает. Как будто от моей болезни есть лекарство! И что вы можете сделать с тем, что я больше ни на что…

– «Пост-имаго».

– Что?

– «Пост-имаго», – повторил доктор.

– Что это должно значить?

– Это название. Название вашего лекарства, мэм. У меня есть для вас сюжет. Новая история.

– Мне неинтересно. Я уже все решила.

Доктор будто не услышал.

– В утро перед туманным шквалом в Габен прибыл поезд, – сказал он. – И привез этот поезд с собой жуткую тайну. Кошмарную кровавую тайну. В одном из купе…

Доктор Доу внезапно замолчал и выжидающе поглядел на собеседницу. Кэт Этони даже замерла в ожидании. Она нетерпеливо качнулась и спросила:

– Что было в одном из купе?

– Вы же сказали, что вам неинтересно.

– Не злите меня, доктор! Что было в одном из купе?

– Что ж, мэм. Это и правда крайне любопытная история. С весьма непредсказуемым финалом. Я расскажу вам ее… Завтра. Скажем, в полдень. Здесь же, в «Переплете». За этим самым столиком начнется ваше лечение. Вы теперь моя пациентка, Кэт Этони, и я не позволю какой-то болезни победить.

– Вы так и не сказали, зачем вам все это? Почему вы хотите мне помочь?

Доктор Доу выпустил облако красного дыма и прищурился.

– Вы не понимаете? Все из-за ваших книг. Они делают этот город не таким мерзким и отвратительным. Каждый ваш новый роман вдыхает в эти серые улочки и пыльные площади новую жизнь. У многих в Габене нет ничего, кроме ожидания выхода вашей новой книги. Вы не имеете права просто взять и покончить с собой. Дело не только в вас. У вас есть обязательства перед этим городом. Вы даже не представляете, сколько еще книг не написаны. И они будут… Это всего лишь болезнь, а у меня есть лекарство. Вы обратились за помощью, хоть и отрицаете это. И я помогу вам. Я здесь, чтобы спасти вашу жизнь, Кэт Этони. Вы – очень любопытный случай. Писательский недуг! Это так… захватывающе!

Кэт Этони выразительно на него поглядела.

– Вам говорили, что вы невыносимы, доктор?

– Не припомню, – солгал доктор Доу: он прекрасно помнил все те семнадцать раз, когда ему так говорили.

– Значит, завтра в полдень здесь же?

Доктор кивнул.

– Я буду здесь. С лекарством.

– Надеюсь, что ваше «лекарство» не слишком горькое.

– О, вы зря надеетесь. Разумеется, оно горькое. Как и все лекарства.

Кэт Этони хмыкнула. Она поднялась, надела пальто и поправила шляпку.

– Что ж, тогда до встречи, доктор.

– До встречи, мэм.

Подхватив сумочку и наделив доктора Доу долгим взглядом напоследок, Кэт Этони направилась к лестнице. Вскоре она скрылась внизу.

Доктор встал и подошел к окну. Вот-вот она выйдет…

Но Кэт Этони так и не появилась. Из «Переплета» вышел какой-то джентльмен в темно-красном полосатом костюме и котелке. Почувствовав взгляд доктора, он обернулся и задрал голову. Узкое лицо, тонкие, будто нарисованные тушью усики, прищуренные глаза и длинный острый нос в чернилах…

Подмигнув доктору, этот тип зашагал по тротуару в сторону стоявшего у обочины кэба.

Натаниэль Доу задумчиво глядел ему вслед, пока тот не скрылся в экипаже, который тут же загудел и тронулся в путь.

«Писательский недуг… – мысли в голове доктора все вертелись вокруг беседы с Кэт Этони. – Новая замечательная болезнь в моей практике. Остается надеяться, что пациент выживет…»

Из размышлений доктора вывел раздавшийся где-то неподалеку грохот. Зазвенели разбившиеся стекла. Дверь магазинчика древностей распахнулась и повисла на одной петле, наполовину сорванная. А затем на площадь, издавая чудовищный рев, выбрался громадный монстр.

Тварь, похожая на чернильное пятно, изгибала уродливое тело, его шесть длинных черных щупалец изворачивались и истекали слизью. С клыков на тротуар текла кипящая слюна, а единственный горящий пламенем глаз метался в глазнице. Из брюха монстра торчали… раструбы, как у граммофонов. Они исходили спазмами и издавали утробный рокот.

Появление монстра вызвало ожидаемый ажиотаж. Прохожие с криками начали разбегаться прочь, а констебль у своей тумбы выронил кружку с чаем. Шедший к станции трамвай остановился; перепуганные пассажиры прильнули к окнам.

Кто-то взбежал по лестнице на третий этаж «Переплета». Кто-то замер в нескольких шагах за спиной доктора, не в силах произнести ни слова.

– Джаспер, я же просил тебя ничего там не трогать, – проворчал доктор Доу, не оборачиваясь.

– Но мистер Рубич сказал, что граммофон проклят… Я просто хотел проверить… Я не думал, что, если запущу эту рухлядь, она превратится в монстра…

– Эх, Джаспер, – вздохнул доктор и повернулся к племяннику. – Кажется, теперь нам не остается ничего иного, кроме как поймать этого монстра, пока он не навредил кому-то.

– Да, дядюшка, – кивнул мальчик. – У нас нет выбора – кто остановит монстра, если не мы?!

Доктор наделил племянника осуждающим взглядом и направился к лестнице.

Джаспер самодовольно улыбнулся и ринулся следом за ним.

Василий Ракша. Пятно от кофе вместо названия

Она лежала одна. На скамейке рядом – никого. Между нами были каких-то пятьдесят метров, оконный проем, пара кустов сирени и моя долбаная нерешительность. Где-то вдалеке раскатился гулом гром, напоминая о том, что дождь может добраться до нас в любую минуту. Черт. Мне бы еще полчасика, собраться с мыслями, допить остывший кофе и выбрать, в конце концов, в чем выйти из дома. Но нетерпеливые тучи, готовые разлиться дождем, не оставляли шанса на долгие раздумья. Я не мог допустить того, чтобы она намокла. Знал бы, что приготовит мне этот день, – не вставал бы вовсе. Но теперь все. Куртка обняла плечи. Непривычно. Дверь податливо скрипнула, в нос ударил пыльный воздух подъезда – и я оказался за пределами квартиры, из которой не выходил 843 дня.

Только не надо округлять глаза. У меня были свои причины.

Да уж, представить, что мне придется выйти из своего мира именно в тот день, было попросту невозможно. Сами посудите: проснулся я, как обычно, рано, в 8:07. Уведомления уже включились, и телефон горел какими-то ненужными напоминаниями. У кого-то, мол, день рождения, к полудню привезут еду, вышли обновления приложений. Ничего особенного. Это был четверг, значит, до еженедельного субботнего разговора с тетей Леной еще оставалась уйма времени. Она поначалу пыталась звонить чаще и нарушать расписание. Но я просто не брал трубку. В субботу же, когда она приходила в разум и дозванивалась, она задавала самый нелепый вопрос на свете:

– Ванечка, я звонила, но тебя, видимо, не было дома, да?

Мда. Что тут скажешь? Если бы я и вышел из дома, то мобильный телефон наверняка бы прихватил с собой. Он же мобильный. Его можно положить в карман, теть Лен, он для этого и создан таким маленьким… Ладно. Я ей так не хамил. Просто проглатывал ее неуместные предположения и типа интересовался тем, как у нее дела. Это неминуемо открывало ящик Пандоры бесконечных рассказов о дачных урожаях, новостей из мира эстрады и рапортов, как растут рассада на подоконнике и моя двоюродная сестра Лиза. То она отрезала косу, то проколола нос. Это меня интересовало примерно так же, как способ размножения червей. Я терпеливо ждал, пока поток новостей иссякнет, и теть Лена переходила к сути:

– В понедельник курьер привезет пять банок огурцов, два компота и три конфитюра. Вишневого, твоего любимого.

«Нет, теть Лен, предыдущее еще не закончилось, можешь не присылать…» – зависало где-то в телефонных проводах, перебиваемое утверждением, что мне нужно хорошо питаться. Моя капитуляция звучала как глухое «угу», а во рту непроизвольно собиралась слюна, как только я представлял это сладкое вишневое варенье. И если соленья я еще ел, то конфитюр, будь он неладен, опротивел мне донельзя. От одного взгляда на него у любого могла случиться гипергликемическая кома. А косточки? На хрена вообще делать варенье с косточками? Великолепный способ самоубийства: есть вишневое варенье от тети Лены. Я честно съедал целую ложку, морщился, ставил в дальний угол холодильника, и за время, пока я забывал, насколько же он приторный, конфитюр успевал засахариться, заплесневеть, скиснуть… короче, успевал больше, чем многие из нас за целую жизнь.

Как хорошо, что банки теть Лена забирала обратно. Они круглые. И стеклянные. И в этом было их проклятие, их неудобство и вредительство. Все, что оставалось в моей квартире, я складывал максимально компактно. Любые картонные коробки, лотки от еды, да почти все что угодно составлялось друг в друга и не мешало ни взгляду, ни свободе моих передвижений. Книги опять же. Их было достаточно много, полки с ними потихоньку завоевывали все новые и новые стены. Но это меня не тревожило. Они были прямоугольными. Ровными. Аккуратными. А еще их можно было почитать. А вот банки… В общем, хорошо, что у нас с тетей Леной происходил обмен, иначе бы мне, наверно, пришлось вычеркнуть ее из жизни.

Итак, утро было самым что ни на есть ординарным. Я дошел до ванной, принял душ, зеркало, как всегда, запотело, и я привычным движением вытер полукруг на его поверхности от испарины. Мне бы очень хотелось, чтобы получающаяся арка напоминала мост, или радугу, или что еще она там может напоминать. Но в голову опять полезли навязчивые мысли о том дне. Дождь, дворники на ветровом стекле, удар… черт с ним, с этим прошлым, утро было обычное. Прогнав некстати подъехавшие воспоминания, я отбыл на кухню. Тостер выплюнул подгоревшие ломтики, кофеварка нацедила коричневой жижи. Все как всегда. Покончив с завтраком, я разместился на подоконнике. Здесь я проводил утро – читал, иногда дремал, но всегда просыпался к 11:00 и начинал ждать.

Не помню, честно говоря, когда точно я увидел того старикашку в первый раз. Но вот уже месяцев восемь ежедневно он приходил в этот сквер, присаживался на облезлую скамейку и доставал книгу. Он мне сразу показался странным, но я все не мог понять почему. И как исследователь, выдвинувший теорию, я стал искать способы доказать мое предположение. Интуитивно я понимал, – нет, знал! – что гипотеза верна. Старик не в себе. Мне пришлось усовершенствовать инвентарь: в подмогу старенькому охотничьему биноклю был заказан телескоп. С тех пор от моего взгляда не должна была ускользнуть ни единая деталь в предмете изучения. Очень быстро я понял, в чем дело. В книге.

Он читал одну и ту же книгу. Каждый день, без исключений. Старик читал, а я смотрел из окна. Сколько, считается, дней нужно для формирования новой привычки? Двадцать один? Дед стал не просто привычкой: он превратился в мою ежедневную рутину вместе со своей книжкой. Он приходил примерно в одно и то же время, а я уже сидел на подоконнике и ждал. Мне было любопытно. А вдруг не придет в среду или, скажем, в воскресенье? Мне кажется, что по воскресеньям все старые люди обязательно куда-то еще ходят. На почту там или в гости. Но мой поднадзорный был точен, как куранты. Он и книжка оказывались на скамейке под сиренью в любой день недели, в любую погоду. Одежда менялась, а книга нет. Старик садился на лавку, доставал бумажное издание и впивался взглядом в его содержимое. Ну а я – в телескоп. Единственное, что я мог разглядеть, – это цвет обложки. Надписи на ней были то ли выцветшие, то ли тисненые, но ни единая буква не давала себя прочитать. Только пятно на бледно-зеленом фоне, предположительно от кофе. Старик смеялся, плакал, вытирал нос и громко сморкался в клетчатый платок. А когда книга захлопывалась, он ловко прятал ее от моих глаз, линз бинокля и лупы телескопа в глубине сумки-почтальона. Стервец. Как будто сознательно.

В моей жизни никогда не было места спорту и азартным играм. И то и другое мне заменила задача: выяснить, что читает этот сопливый дед. Я был уверен, что рано или поздно он даст осечку и я наконец разгляжу название книги. И сразу закажу себе такую же. Она же прямоугольная, и ей найдется место на одной из полок. Надо только выждать подходящий момент. И он настал.

Старик куда-то делся. Только что сидел и смеялся, и вместо того, чтобы чихнуть или сморкнуться, он просто пропал. Ну, что тут подумаешь? За чаем, наверное, ушел или в аптеку. А книга то вон, лежит себе. Ждет его возвращения. И я жду. Прошло пять минут, шесть, семь… Стрелка часов, наверно, уже накалилась от моего пристального внимания. Но деда все не было. Через полчаса ожидания стало ясно: книга, оставленная, конечно, лицевой стороной вниз, забыта владельцем. Это значило только одно: мой выход неизбежен. А черные тучи, приближавшиеся к скверу, придавали мне ускорения. Черт бы побрал этого забывчивого пенсионера.

Предыдущие пару с чем-то лет мне за пределами квартиры ничего не было нужно. Гулять я никогда не любил, встречаться ни с кем не хотелось, а бесцельно перемещаться по городу – только время терять. Да и потом – там вирусы всякие, бродячие собаки, гололед, люди, машины эти бешеные. Дома спокойнее.

В подъезде, слава богам, никого не было. Железная дверь открылась с писком домофона и зычно хлопнула, возвращенная на место доводчиком. Звуки эти были до того непривычны моим ушам, что я от неожиданности закрыл их ладонями. Убедившись, что они в прошлом, я уверенно зашагал к скверу.

Какое счастье, что на улице был полдень. На тротуарах никого. Да и машин на проезжей части было немного. В воздухе висел май, и на секунду я прикрыл веки и вдохнул его ароматы полной грудью. В голове успело промелькнуть: разве каждый из предыдущих двадцати четырех маев пах так же? Низкий гул клаксона выбил из меня тягу к риторическим вопросам: ресницы распахнулись, а я машинально отпрыгнул с асфальта на мощеный поребрик. Дыхание застыло на вдохе, внутри все парализовало от испуга, поэтому на недовольный крик «Смотри, куда прешь, идиот!» ответить я не смог.

В то мгновение я вообще не смог бы не только ничего сказать, но и пошевелиться. В памяти вспыхнуло то, что я старался забыть все эти годы. Та ночь на пригородном шоссе. От резкого света в глаза, скрежета металла о металл до омерзительного запаха гари. Во рту железный привкус. В ушах – гул. Он не проходит, как бы старательно я ни пытался от него избавиться. И даже почти получилось. А тут на тебе – бетономешалка. Выправив кое-как дыхание, я повторил про себя детскую считалочку раз десять, не меньше, – и стало легче. Я всегда так делал, когда хотел отвлечься или переключиться. Ее срифмованные слова произносились в голове не моим голосом. Это был мягкий папин шепот. Каждый раз, когда я его слышал, машинально начинал улыбаться. Жаль, что он был таким немногословным. Считалочка – это все, что я запомнил его голосом.

Я дождался, пока все машины пересекут мой путь, чтобы снова не допустить такой же оплошности. И глаз я больше не закрою до возвращения домой. Только заберу ее – и сразу обратно. Сердце пыталось выпрыгнуть из груди, в висках стучала кровь, и головокружение усиливалось с каждым шагом к ней – разгадке. В сквер я влетел как заведенный оловянный солдатик и резко остановился.

Не понял.

Я обернулся и нащупал взглядом свой дом. Свое окно. Свою кухню. Голова медленно прочертила пунктирную линию и кивнула подбородком в истертые доски скамейки. На них ничего не было.

В смысле?

Где книга?

Мне пришлось подойти к скамейке и схватиться за ее спинку. Ноги еле держали туловище, туловище едва справлялось с шеей, а последняя будто пыталась избавиться от своей вечной ноши, внезапно потяжелевшей и ставшей, по моим ощущениям, квадратной. Три тяжелых вздоха помогли чуть-чуть спасти ситуацию. Я оторвался от кованой спинки, выпрямил спину и получил в нее глухой удар:

– Молодой человек, вы не это ищете?

Я медленно развернулся и уставился на старика. Потом осознал, что рот открыт, как на приеме у стоматолога, и приложил усилие, чтобы схлопнуть челюсти.

Он поправил очки на переносице и наклонил голову немного набок. Мои глаза зашарили по покрошившейся брусчатке, но, кажется, продолжали напоминать совиные, а в горле пересохло и даже заныло. Пульс подскочил до показателей спринтеров на Олимпийских играх, а мысли бились в голове с еще большей скоростью.

– Прошу прощения, если ошибся.

Книга, на которую я, вероятно, уставился как умалишенный, оказалась прижатой к его вязаной жилетке.

Мой взгляд прыгал со старческого лица на книгу и обратно. Все, что я помимо этого мог делать, – это глотать подступающую слюну и почему-то пыхтеть.

– Простите, вы немой, наверно? – проговорил дед, как мне показалось, сочувственно.

Я вновь поднял взгляд на деда. В голове вдруг прояснилось. Виски отпустила скованность. Я снова сглотнул слюну и приготовился было кивнуть, как почувствовал резкий холод между лопатками.

Вместо кивка из моих полуоткрытых губ выскочило что-то непечатное, да до того громко, что прикидываться лишенным дара речи было бы некультурно. Лишен я был дара думать, вероятно, раз решился на эту долбаную авантюру. Казалось бы: ну что мне с того, что он читает эту книгу? Каждый день читает, одну и ту же. Просто странный дед. Просто какая-то книжка. Какого хрена я поперся узнавать, что на ней написано? Мама всегда говорила мне, что мое навязчивое любопытство до добра не доведет.

Говорила всегда, за исключением последних 843 дней. И еще нескольких, их точное количество я не помню. Когда родителей не стало, тогда, на мокром загородном шоссе, я думал, что и любопытство мое улетело в кювет и там осталось, погребенное под обломками легковушки. Видимо, и в этом я тоже ошибался. Слишком много ошибок для одного дня, Иван.

– А вы не тот юноша из квартиры на первом этаже?

Старик зыркнул за меня – и я по инерции посмотрел назад. Туда, на свои окна. Шея вернула голову обратно, а взгляд – на деда. Горло еще не успело избавиться от нагрянувшей сухости, да и язык отказывался подчиняться, поэтому я ограничился тем, что поводил подбородком из стороны в сторону, довольно интенсивно для убедительности. Слишком много вопросов, дедушка.

Мой собеседник кивнул и улыбнулся. В его зрачках читалось что-то трудноразличимое, но если бы мне дали перевести эти мысли, то среди расшифровки точно было бы «не верю». Я опустил голову, изображая то ли покорность, то ли поклон, не знаю точно, и, наконец, выдавил из себя:

– Хорошего вечера!

Мои ноги понесли меня назад. Туда, за сирень, к дороге, а оттуда – к дому. Шагов через десять я все же остановился. Чувствовал на спине его взгляд. Чуть помедлив, я глубоко втянул воздух, развернулся и, не давая себе права передумать, подошел обратно к старику и выпалил:

– Как она называется?

Я был прав. Конечно, он смотрел на меня все это время. Но как только услышал мой вопрос, тут же спрятал взгляд, точнее уперся им в книгу. В обложку, на которой все-таки не было ни одной буквы. Только круглое коричневое пятно.

– Боюсь, я не смогу ответить на ваш вопрос, юноша.

Мои руки автоматически разъехались в стороны, я моргнул медленно несколько раз, не дыша, и прохрипел:

– Почему?

Он коротко оторвал взгляд от книги, и мне показалось, что его глаза мокро сверкнули. Дед предложил присесть на скамейку, сам занял на ней свое место, а я сослался на то, что очень тороплюсь, и, продолжая стоять, махнул в сторону дома, чуть не выдав свою ложь. Впрочем, он, наверно, уже раскусил меня.

– Вы правы, молодой человек. Дождь скоро начнется, а я тут со своими историями. Ступайте, а то еще промокнете.

День тяжелых вздохов продолжался. Я двинулся в сторону дома, направив одну ногу к дороге, и даже перенес было на нее вес, но остановил себя. Любопытство, мама, все-таки взяло верх. Ты, как всегда, права.

Мы сидели на скамейке – я, дед, а в его руках зеленая книжка.

По моим плечам, которые обнимала куртка, по растрепанным волосам и коленкам били капли. По старику тоже. Сколько мы просидели, я не помню. Час. Или два. И, знаете, я был благодарен тучам. Наверно, если бы их капли не тарабанили по нам обоим, мне было бы крайне неловко прятать слезы. А так – будто просто дождь.

Старика звали Лев. Лев Валентинович. Он сразу попросил не использовать отчество, уж не знаю, что ему в нем не нравилось. А у книги названия не было. Только то самое круглое пятно от кофе. Он довольно долго рассказывал о своей дочери Алисе. И, по его описанию, это была очень интересная девушка. Она тоже любила читать. И даже немного писала. В стол, так, чтобы никто не видел.

– А потом… – Голос Льва дрогнул, и я по инерции посмотрел на него. Тот ком, что стоял в моем горле, казалось, полезет из меня вон, поэтому я быстро отвел взгляд. – Она пропала. Ее искали полиция, волонтеры с собаками, кто только не искал. Я тоже, конечно. Но нашел только эту книгу на ее столе. И знаете что, Иван?

Я повернул влажный, типа от дождя, подбородок ко Льву.

– Она как будто вернулась. И теперь навсегда со мной. Говорит со мной с этих страниц.

Сирень в тот год цвела очень долго, пышно, а грозди ее были категорически ароматными. Помню этот запах так, словно чувствую его каждую секунду. Сладкий, приторный запах. Наверно, так могли бы пахнуть духи Алисы. Наверняка они так и пахли. Всяко приятнее, чем запах гари из-под капота.

С разрешения Льва я отксерокопировал его книжку и заказал в типографии один экземпляр. Первым делом, когда ее мне доставили, я налил в блюдце свежего кофе и очень аккуратно окунул в него донышко кружки. Теперь наши экземпляры выглядели идентично.

Я не читал ее каждый день, как Лев. Но иногда листал, особенно в те моменты, когда мне было грустно. В ней было, наверно, больше ошибок, чем страниц, но обращать внимание на них я себе не позволял. Я вспоминал слова Льва и улыбался. Смешной старик. Хитрюга. Заставил меня выйти из дома. Однажды он все-таки признался, что давно заметил мою слежку и все думал, как выманить меня на улицу. Мол, сложно не обратить внимания на телескоп, торчащий из форточки. Поэтому книгу Лев оставил на скамейке намеренно. Но я его, конечно, не виню. Он сделал что-то невероятное. Нет, он не избавил меня от всех моих страхов. Но помог понять что-то очень важное. Родителей, к сожалению, не вернуть. Память – не стереть. Но помнить можно и что-то хорошее. Считалочку шепотом папы, например, или лучистые глаза мамы, рассекретившей мой план пойти покурить за гаражом с ребятами. Книжка Алисы была лишь началом, сегодня я вышел от психоаналитика и убедился в том, что мой путь только начинается.

Вы бы слышали голос тети Лены, когда я сказал, что сам приеду за банками с вишневым конфитюром. Тем, который с косточками.

Евгения Штольц. Чувство жизни

Книжной эта улица звалась везде: и в документах, и среди местных. Почему она Книжная, не знал никто. Даже в далекие советские времена здесь не водилось ни магазинов, ни домов культуры, ни каких-либо литературных кружков. Сейчас на этой улице и вовсе жили одни старики, если что и читающие, так только газеты или руководства по садоводству. Может, книги у них все-таки и имелись, однако, скорее всего, уже давно пылились на чердаках и в летних кухнях, держа последнюю оборону от мышей. Вполне вероятно, этим книгам мечталось, что хозяйские внуки когда-нибудь да вспомнят о них и увезут в далекие-далекие прекрасные края, где, говорят, водятся самые настоящие книжные шкафы.

В любом случае сейчас по Книжной улице несли самую настоящую книгу, и не про огород!

Стояли ранние летние сумерки. Подойдя к старенькому дому, Аня запихнула томик под мышку, затем освободившейся рукой открыла калитку. Дома была почти вся ее семья, кроме отца; мама сидела на кухне, пока два брата ссорились из-за того, чья очередь играть на компьютере, ибо Великий компьютер был один, а их – двое.

Чуть позже Аня возила ложкой в супе, смотря в тарелку отсутствующим взглядом.

– Что, сильно мучают на работе? – спрашивала сочувственно мама, сидя у маленького окна.

– Да нет. Все как обычно…

– А проверка договоров? – голос у мамы был тревожный. Как всякая мать, она беспокоилась из-за проблем своих детей.

– Да, проверка. Ничего страшного. А папа где?

– Задержался на складе.

– М-м-м, ясно.

Аня продолжала черпать суп, разглядывая на краях тарелки сине-белый гжельский узор. А за окном уже вовсю сгустилась темнота – и легкая прохлада залетала через веранду в маленькую кухню вместе со стрекотом кузнечиков. Мама поставила чайник, достала всем кружки, включая большую отцовскую, напоминающую скорее ведро, с надеждой, что тот скоро вернется. А сама между делом разглядывала лежащую на скатерти зеленую книженцию с оранжевым неотклеенным ценником.

– Ты книгу купила? – спросила она.

– Да, – прозвучал сдержанно-усталый ответ.

– А разве вы, доченька, не читали «Обломова» еще в школе?

– Читали…

– Понравился, получается?

– Не знаю, мам, вот и выясню. С нашей второй учительницей мы в школе все книги читали только в кратком пересказе.

– Ах, ну да, точно… Ирина Георгиевна была совсем другой. Не как эта. Но, наверное, хорошая книга. – Мама налила кипяток из пыхтящего чайника, привычно спросив: – Тебе две ложки сахара?

– С горкой, – также привычно отозвалась дочь.

Зачем она на самом деле купила «Обломова»? Ответа не было. Когда Аня шла мимо закрывающегося книжного магазина, ей вспомнились те теплые уроки литературы – и покупка стала скорее порывом, нежели осознанным действием.

Их первая учительница, Ирина Георгиевна, была совсем старушкой, но старушкой занятной, носящей к рубиновому пиджаку рубиновые бигудишные волосы, а также большие очки. Литературу она боготворила – и любовь эту пыталась привить всем своим ученикам, которые по ее воле ставили спектакли и устраивали культурные чаепития. А дальше… Ну а дальше Ирине Георгиевне пришлось уйти по старости, а на ее место явилась другая, чье полное имя отчего-то упорно ускользало из памяти. Мария… Мария… Как же ее отчество? Аня его совсем не помнила, хотя эта женщина вела их класс куда дольше предшественницы. Но уроки литературы у нее стали ничем не примечательными, серыми, сводящимися к «читаем, а я скоро вернусь, и будем писать тест».

Глядя на зеленую книгу, на обложке которой развалился полный барин, Аня допила уже не горячий, а теплый чай, вымыла посуду и вышла во двор. Там обосновалась ночь. Аня вышагивала по уложенной плитками дорожке, мимо будки с псом Мухтаром, мимо клетей с перепелами, мимо квохчущих кур, по огородной тропинке к саду и назад.

Летний зной рассеялся, и вот уже ветер игриво вскидывал темные волосы Ани. Она, в общем-то, была симпатичной. И точно это знала. Невысокая, худенькая, не имеющая ни одной отличительной черты, которая делала бы ее дурнушкой. Правда, ходила Аня как-то присогнувшись, но причиной этому считала сидячую работу с договорами. В темноте она помогла убрать матери тяпки и вилы.

– Сегодня у пекарни виделась с Лениным отцом, – сказала ей вдруг мама.

– Ты о какой Лене?

– О твоей же однокласснице.

– А-а-а, ну и что она? – безучастно спросила Аня.

– Ее отец рассказал, что она полгода назад переехала в Санкт-Петербург. Устроилась там дизайнером в какой-то фирме. – Мать закрыла сарай. – Лена же хорошо рисует после художественной школы. А еще на неделе я встречалась с матерью Даниила. Он так вообще в Москву перебрался и устроился помощником к знакомому своего отца, хозяину ТЦ!

– Ну молодцы… – вздохнула Аня. – Вот только у Ленки бабушка там живет, поэтому небось на квартире у нее Лена и обитает. А Даниил бы разве поехал в Москву, не будь там папиного знакомого?

Она плотно сжала губы, опустила глаза, надеясь, что темнота это скроет. Мама тоже опустила глаза и тоже печально вздохнула.

Ночь разрезал просочившийся сквозь облупившийся забор свет фар. Подъехавшая машина перестала рычать и тарахтеть. Тогда мама отряхнула платье от пыли, сняла рабочие перчатки, в которых прибиралась, и радостно сообщила:

– Ну вот и папа приехал. Ты еще чай будешь?

– Да я же полчаса назад его пила, – развеселилась Аня, зная любовь родителей к чаю.

– Вот именно, полчаса назад! – ласково улыбнулась мама, будто возмущаясь. – Что такое полчаса! Уже все желудок миновало. Пошли, отца встретим. Я его просила купить зефир, надо узнать, купил или не стал.

И они вдвоем направились к дому, поглядывая над клетями с птицей. Хлопнула дверь старенькой машины, затем раскрылись ворота – и мимо отчаянно гавкающего Мухтара прокатилась старая «копейка», припарковавшись под раскидистым орехом. Отец вышел из нее в расстегнутой рубахе, вспотевший, игриво выставляя вперед одну растопыренную огромную ладонь, но пряча другую и лукаво улыбаясь. Глаза у него были словно у хитрого старого кота.

– Неужели купил?.. – улыбнулась мама.

Тут отец достал из-за спины пакет с зефиром и вручил его довольной супруге, зная ее слабость к сладостям. И они все прошествовали в дом, где снова пили душистый чай и делились впечатлениями о дне. А где-то в другой комнате, весьма небольшой, близнецы продолжали отчаянную борьбу друг с другом за право владеть Великим компьютером.

* * *

В больших городах небо всегда затянуто мутной дымкой, сквозь которую едва просачиваются блеклые очертания редких звезд. Но здесь же, в небольшом поселении, небо скорее напоминало поле, на котором звезды разбросали, будто пшено. Здесь оно притягивало взгляд и лежало во всей своей красе над головами, заставляя всматриваться.

Только-только спала удушающая жара, и едва ощутимый ветер проносился между зелеными улочками, дышал столь желанной свежестью. Аня вышла на улицу. Она тихо походила по двору, пока не увидела над машиной дрожащий огонек; пригляделась – то курил отец, умостившись на капоте своей «копейки».

– Чего бродишь, а? – поинтересовался он, зажимая в губах дергающуюся сигарету.

– Да так… Думаю, дай похожу, воздухом подышу. А ты?

– Так же. Садись. – И он похлопал по капоту, подвинулся.

Аня умостилась рядышком, не понимая, почему отец сидит не на уличной лавке, а здесь, на машине. Но затем она вскинула взгляд и поняла: «копейка» стояла аккурат под раскидистым старым орехом, который укрывал машину, оставляя под бледным светом звезд только капот. Слева храпел в будке старый мохнатый Мухтар, сторожа их покой, справа вздымались очертания летней кухни. Выходило эдакое укромное местечко, заметное только с определенной точки двора. Задумчиво затягиваясь, отец глядел вверх на небо – любовался им, отчего этому порыву невольно поддалась и дочь.

– Мать говорит, что у тебя на работе завал?

– У нас всегда завал, – ответила Аня, осторожно прислонившись к лобовому стеклу. Она беспокоилась, как бы оно не провалилось.

– Ну и как тебе работа с этим вечным завалом?

– Работа как работа. – Она вздохнула. – Руководительница хорошая, умная, всегда поймет, отпустит куда надобно. Коллеги… Ну они сильно старше, но и опытнее, где нужно – обязательно подскажут, и где не нужно – тоже подскажут… – И она снова вздохнула, уже более недовольно. – Ну а договора тащат и тащат со всех участков, вот регистрирую, вношу в базу.

– Понятно. – Отец снова затянулся, отчего сигарета вспыхнула огоньком.

– Ну а что… Зато зарплата четко в середине месяца, небольшая, но стабильно. И подвязка к клиникам. Отпуск своевременно. Удобно.

– Тебя все устраивает?

– Ну да…

– Понятно, – закончил папа.

Они оба молчали, глядели на небо, мерцающее мириадами звезд.

– Красиво, – наконец заметила Аня.

– Да, недурно, – только и сказал отец.

– Вот так глядишь на звезды – а они такие далекие, такие большие. И понимаешь, что мы – пыль для всего мира. Всего лишь пыль. Мелкая. Бесперспективная. И пропадем, а звезды так и будут на небе.

– Что тебе эти размышления, доча, а? – улыбнулся вдруг в темноте отец. – Звездам до нас дела нет – и тебе не должно быть до них дела. Любуйся ими, но держи нос по ветру, а хвост пистолетом. Сдалось тебе это – думать о тягости бытия. Это старикам должно вот так сидеть на машине, глядеть на звезды и размышлять о том, что однажды для них все закончится. Молодая ты еще для таких дел, доча!

Аня промолчала, только поглядела на отца, лицо которого подсвечивал вспыхивающий огонек сигареты. Тот тоже ласково посмотрел на нее. Позади них в ореховой листве тихо шумел ветер. Подтянув колени поближе, Аня вздохнула и снова перевела взгляд на звездное небо.

– И чего, как история? – вдруг спросил через время папа, докуривая.

– Какая? – И тут Аня поняла, о чем он. – А, ты про «Обломова»?

Он кивнул.

– А ты не читал его в школе?

– Нет. Мы в это время с друзьями сигаретами дымили за гаражами. С уроков убегали. Не до учебы было, понимаешь ли, да и кто на поле помогал, кто коров пас. Может, и зря, конечно. – Папа ностальгически улыбнулся.

– Да я только начала читать. Ну, главный герой в книге Илья, а вот фамилия у него – Обломов, от этого и название такое. Он все время лежит на диване в полусонном состоянии, все вокруг него грязно, пыльно. В общем, как ты бы сказал, папа, он «негодный лентяй»! – Увидев кивок и легкую улыбку, Аня продолжила: – Пока он лежит, к нему поочередно приходят разные люди, которые пытаются его куда-то вытащить. Или ему напоминают о делах.

– Хм… – поднял брови папа. – А он чего?

– Ну а он просто лентяй. Лежит – и все тут, с места не сдвинешь. Это книга про лентяйство, про обломовщину!

– Про лентяя, говоришь? Ну ладно, ладно… Читай, доча, может, полезно будет. Говорят же умные люди, что книга в жизни помогает. Я вон уроки пропускал. – И папа вновь улыбнулся.

Он поднялся, зажимая окурок в одной руке, а другую бережно подал дочери, чтобы помочь ей спуститься. Затем бычок полетел в специально предназначенную для этого жестянку, висевшую на железном крючке. Папа еще некоторое время походил по улице, проветривая сигаретный дым, который так не любила его жена. Но привычка – что вторая кожа. Привыкнешь курить со школы – и тяжело перестать. А когда запах ушел, папа прокашлялся и вернулся в дом следом за дочерью, чтобы рано поутру снова отправиться на своей любимой «копейке» на склад около города, где он и работал. Аня же почитала еще несколько страниц «Обломова», пока не поняла, что слишком устала, и уснула, закрыв книжку.

* * *

Тик-так. На работе было тихо. Аня глядела на круглые настенные часы. Она переложила вправо подписанный договор с пятого участка, где заведовал мастер Жирков, затем нахмурилась, увидев, что стол вычищен, документы лежат ровной, как обрез книги, стопкой, цветы на подоконнике политы, монитор погашен, а пыль протерта.

Облокотившись о стол, девушка ждала ровно девятнадцати часов – уходить раньше не приветствовалось. Ждали и все прочие. Кто-то еще неторопливо работал, кто-то тихо беседовал или почитывал выписанные организацией журналы по ведению отчетности. Тик-так. Все смотрели на часы в ожидании, когда можно будет отправиться домой. В распахнутые окна влетел вечерний ветер, и одна из работниц перестала усердно обмахиваться тетрадкой.

– Людмила Васильевна еще не ушла? – спросила Аня, с надеждой вслушиваясь, чтобы услышать в коридоре цокот каблучков.

– Нет, не ушла! – насмешливо отозвалась возрастная дама с тетрадкой. – Вон, цветы полей, если делать нечего! А наша Людмила Васильевна, между прочим, еще работает!

– Цветы политы. Да я все закончила, мне бы домой…

– Работы всегда хватает. Тогда журналы перепроверь. Что тебе дома делать? Жениха же нет? – Когда Аня покачала головой, дама снова взялась за тетрадку, обмахнулась и язвительно заметила: – Ну и хорошо, что нет, успеешь еще нервы себе помотать!

Укрывшись за монитором, как за щитом, Аня вздохнула и принялась мечтать: о большом городе, который был совсем рядом, о путешествиях по его широким гранитным улицам, об изящной архитектуре, созданной талантливыми зодчими, о больших кинотеатрах. Аня сидела и глядела в окно, как сумерки начали медленно затягивать внутренний двор организации, где она работала, поползли в их офис, пока кто-то не щелкнул свет. Аня все мечтала. Она воображала, как уже разъезжает за границей, зная все языки мира, как непринужденно беседует с вежливыми иностранцами. Ей чудилось, будто долгие годы она работает и покоряет великие вершины, достигающие высотой Эльбруса, однако что это за вершины – ей было неизвестно.

Все у нее зиждилось на этой маленькой работке, куда ее пристроили благодаря кумовству мамы.

Ну почему знакомства мамы заканчивались местечковой организацией, досадовала Аня. Почему они никого не знают за пределами этого поселения? Что ей делать в большом городе? Она же не Ленка, у которой бабушка живет в Санкт-Петербурге. Если есть где жить, то можно устраиваться хоть безденежным дизайнером. Иди, куда душа ляжет, все равно будешь знать, что на улице не окажешься. А если нет крыши над головой? А если нет богатых родителей, как у Даниила, которые все оплатят и будут содержать своего дитятю как барина, высылая ему деньги и благоустраивая его жизнь? Приходится довольствоваться тем, что есть, – а именно скромной тихой жизнью в поселке, на работе, которая досталась благодаря усилиям матери.

Совсем расстроившись от своих мечтаний, Аня вспомнила, что взяла с собой «Обломова».

Достав из сумки зеленую книжку с мужчиной в халате, она, спрятанная от всех, раскрыла ее и принялась читать. Монитор надежно укрывал от чужих взглядов. Тик-так. Время все текло, а стука каблуков Людмилы Васильевны до сих пор не было, поэтому Аня невольно погрузилась в книгу. Повествование текло вяло, событий происходило чрезвычайно мало, что вполне соответствовало названию книги – «Обломов». Все здесь было таким же неспешным, как и главный герой истории. Аня лениво скользила глазами по строчкам, воспринимая все как бы отстраненно, не думая над прочитанным – на нее накатила усталость.

А когда события развернулись вокруг Штольца, сюжет вдруг обрел силу. Со страниц хлынули деловитость, энергичность и подвижность, отчего Аня даже встрепенулась. За окном уже сгустился темный вечер, было все так же тихо – а она все читала и читала жизнеописание Андрея Штольца, находя в этом странное отличие от обломовской жизни.

И только все в ней вскипело от интереса, только поднялось волной, как тут же открылась дверь офиса. Аня вздрогнула, пропустив стук каблуков. Людмила Васильевна, худощавая женщина с умными глазами, с порога увидела и быстро спрятанную книгу, и то, как подпрыгнула в кресле ее самая молодая сотрудница, но промолчала.

– Девочки, ну что там у вас? – спросила она, заходя внутрь.

– Мне бы посовещаться с тобой, Люда, – протянула дама с тетрадочкой. – У нас снова изменения в требованиях к отчетности… – И она показала на свежий номер журнала.

– Ну-ка.

Они еще некоторое время разговаривали, отчего Людмила Васильевна склонилась к столу, пока все терпеливо ждали.

Пока коллеги совещались, Аня раскрыла книгу уже под столом и, щурясь из-за близорукости, попробовала прочесть про Штольца хотя бы пару строчек. Однако вот Людмила Васильевна поднялась от стола, расправила бежевый костюм, и после ее одобрительно-мягкого приглашения весь кабинет разом встал и отправился по домам. Пошла домой и Аня, которая покинула помещение одной из последних, как и полагается, и увидела на себе то ли заинтересованный, то ли неодобрительный взгляд начальницы. Конечно, Анне показалось, что ее осудили за одну только попытку читать на рабочем месте, поэтому, чувствуя, что ей в спину продолжают смотреть, она пунцовой дошла до конца коридора и заторопилась домой в густой летней темноте.

* * *

Штольц был бойким и деятельным мужчиной, лишенным всякого намека на лень. Эта деятельность веяла со страниц книги на Аню, и она лежала, очарованная ею, будто на нее дохнули самой жизнью. Ей казалось, что она разгадала основную идею книги, где так яростно противопоставлялись лень и трудолюбие. Ей казалось, что Обломов в книге – неудачник, антигерой и писатель высмеивает его со всех сторон – и вполне заслуженно. Действительно, не злая ли это сатира на лентяев? Не Штольц ли здесь самый хороший герой? Не удар ли это по русской лени, высмеивание лежащего на печи Ивана?

Аня никогда не была искушена в книжных делах, поэтому не умела вдумчиво анализировать произведение, докапываясь до самой сути. Ее выводы нередко были поверхностны, эмоциональны и не подкреплены житейским опытом, которого у нее в силу лет не имелось. Она жила как бы по наитию – не умела соединять концы нитей рассуждения. Но несмотря на все это, ее мучило странное ощущение, что автор, даже выставляя несчастного Илью Обломова в неприглядном свете, испытывал странную жалость к этому полному, неуклюжему человеку, странную любовь, которой быть не должно.

«Вот он… ленивый человек – и деятельный. Все дело в лени… Нужно трудиться!» – размышляла Аня.

Но она продолжала читать дальше. Аня совсем забыла про сон, про остывший чай с зефиром, который привез папа маме, чтобы позаботиться о ней. Ее не смущал даже сильнейший зной, от которого в крохотную форточку в такой же крохотной комнатке не залетало ни единого порыва ветра – только комары пытались пробиться сквозь сетку. Ее не смущало даже то, что с утра придется идти на работу, поэтому следует выспаться.

А ведь ни разу за долгие полтора года работы она не засыпала позже полуночи! Да и что возбудило ее чувства? Классика?! Скучнейшая русская классика, над ней на уроках все ее одноклассники и одноклассницы посмеивались, а затем читали в коротком пересказе, чтобы забыть об этом, как о скучном сне, который исчезает сразу же после пробуждения. А когда события в книге дошли до пылкой страсти неуклюжего Ильи к Ольге, тут Аня совсем потеряла покой. На ее глазах ленивый человек неожиданно скинул свой халат и встревоженно рискнул выйти в новый для него мир, от которого так настойчиво прятался. Пока Обломов поднимал сиреневую ветвь, Ане казалось, что она стоит около него. Когда Ольга читала письмо, Аня читала вместе с ней, и все внутри нее переворачивалось. Да от чего переворачивалось? От букв?!

Буквы… Сколько их сидит в договорах, которыми она занимается с утра до ночи? До чего скучные это буквы, унылые, будто глядящие с какой-то тоской, как уставшая работница из окна почты. Но до чего же эти буквы становятся живы здесь, в книге, обретая характер и жизнь, рассказывая не скучнейшие условия работы участка, а самую настоящую историю! Однако же… От волнения Аня вспомнила о несъеденном розовом зефире и невыпитом холодном чае. С трудом отодвинув книгу, положив ее раскрытыми страницами на кровать и как бы обещая ей вскоре вернуться, Аня вышла в кухню, где спали ее братья. Она разглядела во тьме очертания зефирки, быстро закинула ее в рот, запила чаем и уже собиралась было вернуться к чтению, когда взгляд упал на электронные квадратные часы. Шел третий час ночи… А ведь ей завтра на работу.

* * *

– Я всегда говорила, что Валька дурная! – заявила дама, обмахивающаяся тетрадкой с должниками. – Надо ж так вляпаться по недоразумению, бестолковая. Приключений она, видите ли, нашла на свою жизнь!

Все одобрительно кивали, соглашаясь с заместительницей начальницы, которая сидела с ними же в кабинете. Время близилось к обеду. То и дело стучали клавиатуры. Открывались и закрывались двери, пропуская мастеров с договорами, отчетами, текущими документами на подпись. Дама с тетрадкой, однако, пока свободно пила чай, периодически обмахиваясь из-за духоты.

– Все верно говоришь, Марь Петровна, – поддакивали сотрудницы.

– Ну подождите, аукнется ей это еще! – продолжала язвительно дама с тетрадкой. – Если головой не думает о своем будущем, то получит абы что. А потом будет рыдать у разбитого корыта.

– Будет!.. – поддакивал хор соглашающихся.

Одна Анна молчала. Слева, а также справа от нее выросли огромные горы документов. Прямо перед ней оскалился, как зубами, своими многочисленными графами журнал, где девушка проводила регистрацию договоров. Она недовольно глядела на одну стопку, затем на другую – и терла глаза. Ей постоянно приходилось одергивать себя, чтобы вернуться к работе, но скорость ее рук сегодня упала – и гора росла быстрее, чем ее разбирали. Продолжали хлопать двери, в которые заходили мастера с договорами. Продолжала тереть глаза Аня, вчитываясь в номера, даты и виды договоров.

Все эти договора ей теперь показались неприятными. Она скользила ручкой по грубой бумаге, вносила все необходимые данные, проверяла и откладывала. Затем странно замирала и могла просидеть с одним и тем же договором в руке десять минут, глядя на него, но будто не видя. Она вспоминала книгу. А ведь книга сейчас в сумке! Аня бросила на нее печальный взгляд и попыталась сосредоточиться. Но весь день у нее так и прошел в каком-то полусне, в котором она машинально что-то делала, а мыслями была там, в саду, где неуклюжий Обломов поднимает ветку сирени, где он пишет своей неуклюжей белой рукой письмо – а Ольга его читает. Неужели вот он – шанс измениться?

* * *

Аня не помнила, как добралась до дома, еле дождавшись необходимых семи часов. Она вырвалась из душного кабинета, словно выпорхнувшая из клетки птица. Аня даже не стала дожидаться, пока кабинет покинут все остальные – после разрешения начальницы она обогнала на пороге цокающую каблуками Людмилу Васильевну и помчалась прочь. Ей вслед поглядели с явным неодобрением. С работы надобно уходить чинно, медленно, будто уходишь с тяжелым сердцем и не желая того.

Позже она ужинала вместе с семьей. Аня торопливо черпала окрошку на квасе ложкой, а родители удивленно поглядывали на нее. Отец отрывал своими большими руками ломти мягкого хлеба, пока близнецы грызли любимые корочки; мама пила душистый черный чай. В комнате было жарко, а снаружи настойчиво мяукала их кошка Муська.

– Ты куда-то торопишься, доченька? Уходишь? – спросила мама, выглядывая в окно, где уже сгустилась темень.

– Нет, – отвечала девушка.

– Жених? – поднял бровь отец, нахмурив вторую.

– Нет… – снова ответила, вздохнув, Аня.

Затем, помыв посуду, она под удивленным взглядом родителей едва ли не побежала в свою комнатушку, где и пропала. Вот совсем пропала… Пока родители отмечали эту порывистость движений, эти горящие глаза, пока близнецы дрались за Великий компьютер, сделав все уроки, Аня действительно пропала из этого дома – она исчезла в «Обломове». Буквально жила теми днями, когда Илья и Ольга сидели вместе, когда их улыбки были нежны, трогательны и еще скромны. В саду пахла сирень. Аня стояла за их спинами, когда они вдвоем сидели на горе, и вместе с Ильей любовалась профилем милой Ольги. Ей казалось, что жизнь главного героя расцвела, а вместе с этим расцвела и ее личная жизнь. О, на что способна книга! Когда ты мысленно переносишься из тесной комнатки два на два метра в большие залы, где в воздухе витает любовь, а за окном поют птицы, – не чудо ли это? Когда, боясь любви, в один миг влюбляешься. Когда сердце, не дрожащее при виде самых страшных бедствий, может задрожать от сочувствия просто при чтении, да чтении чего – простых букв! Все эти буквы окружают нас: на вывесках, в только появляющихся мобильных телефонах, в телевизорах, – но до чего они стылые, будто неподвижные. Они лишь технично что-то сообщают, но жизни, жизни-то в них нет!

Ане передавалась вся эта бодрость Обломова, вся его пробудившаяся тяга к жизни. И хотя, выйдя попить воды, она увидела на часах три, ее это совсем не смутило. Пусть даже завтрашний день был бы рабочим – и тогда бы, возможно, она бы впервые нарушила все свои правила, которые выстраивала всю жизнь. Или их выстраивали за нее?

Но, способная вознести, книга может и сокрушить. Произошло худшее! Обломов снова лег на диван… Он вновь надел свой халат и удалился на окраины поникшим и побежденным. Кем же побежденным? Кто лишил его порыва к жизни, кто загубил все его славные начинания, в которых он был великим романтиком и мечтателем? Неужели сам Илья, пугалась Аня. Как можно позволить самому себе отдернуть руку от счастья, которое маячило совсем рядом? Неужели это от лени? Так разве не доказал ли герой сам себе, что его сил достаточно для любви, общения и прочих свершений? Так почему в самый важный момент он отступился, нарочно погрузив себя обратно в болото безволия и лени?

* * *

Тик-так. Аня глядела на часы около себя, но смотрела сквозь них. Близилось обеденное время. Именно сейчас, после выходных, девушка собралась с мыслями и была здесь, в своем кабинете, среди старших коллег. Те язвительно обсуждали молодую Вальку, которая умудрилась натворить что-то вопреки правилам. Случись это раньше, Аня, возможно, и сама бы поучаствовала в обсуждении, пытаясь проникнуться этими правилами, сделать их своей второй кожей, своей привычкой. Однако, как и в прошлый раз, она молчала и только тихо выполняла работу. И даже больше – Аня была согласна со взбалмошным поступком Вальки, хотя так и не поняла точно его сути. Наблюдая из-за монитора, как полощут бедняжку, как ей лицемерно моют кости, она уже почти посчитала Вальку своей подругой по несчастью, хотя ни разу с ней не общалась.

Когда наступило время обеда, Аня поднялась.

– Анна, – обратилась к ней дама с тетрадкой, крася губы.

– Что такое, Мария Петровна?

– Ты обедать?

– Да…

– Зайди к тому пятачку с Алимом, принеси нам шавермы. – И Мария Петровна, положив помаду, обмахнулась тетрадкой. – На улице жарко, а мне выходить не хочется. Ну а ты молоденькая… Иди сюда, денег дам!

Аня поглядела на даму с тетрадкой и вежливо мотнула головой.

– Мне неудобно заходить туда, Мария Петровна, – сказала она.

– В твои двадцать и тебе-то неудобно? – выгнула бровь женщина. Голос у нее был язвительный, недовольный.

– Неудобно. Я еще хочу успеть зайти к начальству.

Все глядели на девушку: кто-то с молчаливым неодобрением, кто-то со скрытым недовольством. Не дожидаясь ответной реакции, Анна взяла сумку и поскорее убралась восвояси. Мария Петровна увидела на себе перекрестье взглядов, показательно хмыкнула, осмотрела окружающих коллег свысока, отчего те опустили головы, и протянула:

– А я говорила, что толку от нее не будет! Устроилась она тут, гляди… Мать ее протолкнула!.. – И с кислым выражением лица поднялась, взяла сумку и, стуча каблуками, важно вышла прочь.

* * *

Начальница, Людмила Васильевна, была уже в возрасте, но сохраняла приятно стройную фигуру, которую подчеркивала острыми плечами бежевого пиджака и юбкой-карандашом. В противовес хрупкой внешности взгляд у нее всегда был строгий, как бы проникающий вглубь, отчего перед кабинетом Людмилы Васильевны, где висела табличка «Начальник финансового отдела», даже бородатые мастера дышали как школьники перед кабинетом директора. В этой приятной полутьме коридора они снимали кепки, отирали пот, стараясь не уронить папку из-под мышки, и входили внутрь по тихому зову на дрожащих ногах.

Ане порой казалось, что Людмила Васильевна на самом деле добрая женщина с очень мягким характером. Казалось, что глядеть строго, а также говорить твердым, нарочно сухим голосом ее заставляет должность. Попробуй, поди, дать слабину перед женским коллективом – заклюют, а перед мастерами и другими отделами – обнаглеют. Втайне Аня всегда хотела быть похожей на начальницу. Боготворила ее и даже поначалу считала, что со временем обязательно станет такой же. Однако сейчас девушка скромно стучала в кабинет, чувствуя, как колотится внутри сердце от того, что придется сказать.

Людмила Васильевна пила чай за своим большим столом и спокойно глядела из-за очков. Ане порой чудилось, что на нее начальница всегда смотрит мягче, чем на остальных, – и оттого уважение к этой женщине и любовь к ней только крепли.

– Что ты хочешь, Анечка? – поинтересовалась начальница.

– Поговорить, – вздохнув, сказала девушка.

– Ну-ка…

– Я… – голос у Ани сел. – Людмила Васильевна, спасибо вам за все большое. Но я… Ну…

– Ну говори.

И Аня сказала на выдохе:

– Я хочу уволиться!

– Уволиться? – подняла удивленно брови женщина, хотя голос ее оставался спокойным.

– Да. В ближайшее время хочу уехать из города.

Начальница отставила кружку и нахмурила лоб.

– Но почему ты решила уехать?

– Не знаю, – призналась девушка.

– Ты, верно, пойдешь работать к знакомым матери?

– Нет.

– Как же так… – забеспокоилась начальница. – Ты поедешь в другой город, не зная зачем и не найдя работы? Кто же там позаботится о тебе?

– Я найду там, на месте, Людмила Васильевна! – Аня заволновалась. Ей отчего-то было стыдно от такой непродуманности. – У меня там нет никакой работы, ни друзей, ни знакомых, ни родственников. Но это большой город – работа должна быть. Да я за любое дело возьмусь! – И она, увидев укоризненный взгляд, уточнила с красным лицом: – Я про нормальную работу! Да хоть уборщицей, вот! Вообще, я думала попробовать устроиться в книжный магазин.

– Там же не платят, Анечка… – продолжала удивляться начальница.

– Ну и ничего, мне-то много и не нужно. На себя в любом случае хватит. Да я и гречку могу есть месяцами! А еще у меня сбережения есть – я скопила целых двадцать тысяч!

Людмила Васильевна вздохнула еще печальнее: для большого города названная сумма была совсем незначительной. Она не стала ни уговаривать, ни упрекать, только молчала некоторое время, сцепив пальцы под подбородком. Пока Аня стояла вся пунцовая, чувствуя стыд за то, что ее взяли на такую приличную для их городка работу, а она так «отблагодарила» свою начальницу за проявленное добро, сама начальница хмурила брови. В этом красивом кабинете тихо щелкал кондиционер, которого не водилось в других помещениях, и оттого Аня ненадолго зябко передернула плечами, непривыкшая к его свежести.

Наконец Людмила Васильевна ответила:

– Хорошо, Анечка, будь по-твоему. Но мне нужно найти на твое место человека, которому ты должна будешь передать дела. – Видя, как девушка закивала, она продолжила: – Через две недели, как найду, можешь быть свободна.

– Спасибо вам, Людмила Васильевна! Спасибо!

Начальница еще будто что-то хотела сказать: то ли дать наставление, то ли попытаться вразумить молодую девушку, что большой город полон опасностей, – но вовремя остановила себя. Ну а Аня, все еще чувствуя смущение из-за своего поступка, но вместе с тем странно крепнущую уверенность, вернулась в кабинет. Там она не обратила внимания ни на недовольную Марию Петровну, которая ела свою шаверму и обмахивалась тетрадкой, ни на других женщин. Все на нее глядели с любопытствующим удивлением.

Ну а Аня не глядела ни на кого – она в каком-то состоянии жара, чувствуя, как прихлынула к лицу кровь, взволнованно регистрировала договора. Ушла она домой не в девятнадцать, а в восемнадцать, как и полагалось, чем поразила всех остальных. Впрочем, за день Мария Петровна успела сбегать на своих каблуках к начальнице, чтобы все выведать, поэтому всеобщее удивление вскорости сменилось смесью насмешки и презрения. Стоило Ане выйти, как кабинет взрывался разговорами. Теперь героиней сплетен стала не несчастная Валька, которая посмела развестись с мужем, а она, Аня – скромница Аня, тихая мышка.

Дома новость восприняли с еще большим удивлением. Больше всего удивлялась мама, которая очень переживала за свою дочь и даже, позвав в отдельную комнату, попыталась отговорить ее. Но на Аню не действовали ни убеждения, ни уговоры. Нет, она, конечно, краснела, и ей отчего-то было стыдно за весь этот переполох, который случился по ее вине. Но ей казалось, что если она отступится, то турецкий халат, купленный на рынке, тут же схватит ее и обовьет змеей – и Аня никогда не сможет изменить свою жизнь. Все свои годы она проведет на небольшом диване в небольшой комнатке. Так и будет бояться жизни, теша себя иллюзиями, мечтами и угасая, как некогда угас Илья Обломов.

– Пусть едет, – одобрительно басил отец. – Справится! Прекращай уговаривать, жена! Семьи у Аньки нашей нет, а характер и мозги есть!

– А жить где? – взывала мать.

– Комнату сниму с кем-нибудь, – говорила Аня, радуясь, что отец занял ее сторону.

– С кем же, доченька? – не могла успокоиться мама. – Ты там никого не знаешь! Может, поговоришь завтра с Людмилой? Она не будет искать тебе замену. А через пару лет повысили бы! Да что же это такое… Тут крыша над головой, родственники, все поддержат, а там что – за все платить надо! Люди в большом городе злые! А если случится что?!

Но материнские причитания были прерваны грохотом отцовского кулака по столу. А еще через две недели отец самолично отвез дочь со старенькой дорожной сумкой в стоящий неподалеку большой город, где весь день они провозились с поиском комнаты. Из-под хмурых бровей отец зыркал на всех хозяев, оценивал, в душе опасаясь за свою Аню, но не сказал ни слова, все понимая. Изредка он посматривал и на выглядывающую из сумочного сетчатого кармана зеленую книгу, на которой развалился в халате на диване мягко улыбающийся мужчина – Обломов.

* * *

Спустя 10 лет.

Бывают такие улицы, которые называются Книжными, хотя кроме газет и садоводческих журналов там больше ничего не водится. Зато книги точно должны водиться на книжных ярмарках. Поэтому всякой жаждущей познания душе стоит устремиться именно сюда. Здесь все дышит жизнью, и движущиеся в непрерывных потоках люди то и дело с улыбками переговариваются, останавливаясь у стендов. Здесь раскидываются пестрые шатры, заманивающие вывесками и более – книгами. Здесь деловитые мужчины могут жарко обсуждать творчество классика, пока поодаль, тут же, не заходя за угол, молодежь завороженно листает цветастые комиксы про супергероев.

Аня стояла у одного из шатров. От нее только что отошел представитель немецкого издательства, с которым она договорилась встретиться через месяц уже на Франкфуртской книжной выставке. А после, проводив мужчину взглядом, Аня начала оглядываться. Везде ей попадались знакомые лица, и всем она кивала и улыбалась – издательский мир тесен, но теперь это ее мир. В издательстве она работала уже больше восьми лет, став тем человеком, который выпускает книги. Пока Аня оглядывалась, неподалеку проходили бурные обсуждения. Придирчивая покупательница дотошно интересовалась у девушек за прилавками, показывая на яркую обложку:

– Это я уже читала! Что у вас есть еще из современных авторов про любовь к жизни? Что-нибудь воодушевляющее!

Подойдя ближе, Аня подслушала разговор и, видя, что покупательница весьма избирательна, заметила:

– Тогда классику почитайте.

– Классика!.. – Покупательница повернулась к ней, оттопыривая губу. – Она уже давно не актуальна, в наше-то время компьютеров и телефонов. Времена меняются!

– Времена меняются, а вот люди остаются такими же, – сказала Аня. – Классика – она про что? Она про человеческие нравы, а они одинаковы и во времена Гомера, и во времена Пушкина, и в наше время. Если хотите знать мое мнение, раз вам не интересна выкладка наших современных авторов – почитайте именно классику. Например, «Обломова». Это как раз про любовь к жизни и про страх жить.

– «Обломов»? – удивилась покупательница.

– Он самый, Гончарова. – И Аня тепло улыбнулась, будто речь зашла о ее хорошем друге. – Видите, изумрудная обложка с края стола?

– Как же это про любовь к жизни? – выгнула бровь покупательница, похожая на галку. – Всякому известно, что такое обломовщина. Это про лень… Но чтобы так… Нет, не слышала! Вы ничего не путаете?

– Знаете, – продолжала мягко улыбаться Аня. – Самое чудесное в книге – это то, что она зачастую говорит на одном с читателем языке. Каждый видит в ней то, что ему близко, поэтому одна и та же книга для одного может быть о лени, для другого – о чувстве жизни, для третьего – о проблеме мещанства. А иногда может случиться даже такое, что человек увидит в книге решение своих же проблем чужими глазами, увидит свою душу, как в отражении зеркала. Поэтому почитайте «Обломова», а там уже что обнаружите, то и ваше…

Когда заинтригованная покупательница ушла, держа в руках развалившегося на диване и мягко улыбающегося Обломова, Аня еще некоторое время глядела ей вслед. Глядели вслед ей и девушки за прилавком, наклонившись над книжной выкладкой, которая пестрела радугой.

– Что вы, Анна Викторовна, – спросила одна, худенькая, с красивыми голубыми глазами. – Завтра на выставке не будете с нами?

– Не буду, девочки.

– А куда вы? – спросила вторая. – В офис, что ли?

– Нет, съезжу к родителям в родной поселок, – улыбнулась Аня. – У мамы завтра юбилей. Знаете, книги книгами, но они не должны быть для жизни непроницаемым заслоном. Так что поутру вместе с мужем отправимся в путь… – И она тихо добавила, скорее уже самой себе: – Главное – не забыть купить вкусный зефир.

– А когда вернетесь?

– В понедельник. Куда же я от вас всех? – И Аня с любовью оглядела не только своих помощниц, но и лежащие перед ней книги, и красивый стенд, и павильон, и, кажется, всю книжную выставку, частью которой она была и которая также была частью ее. И, мягко улыбаясь от приятного чувства полноты жизни, Аня вздохнула и вспомнила лежащего на диване Илью Обломова с мыслью, что надо бы перечитать книгу. Интересно, что в этот раз она в ней найдет?

ALES. Младший сын

Она приходила сюда пару раз в неделю: как только дочитывала книгу. Сегодня был четверг. Девушка в ситцевом голубом платье прижимала увесистый том к груди, торопливо поднимаясь по ступеням к прозрачным дверям магазина на углу.

Был это больше магазин или библиотека, она сомневалась. Иногда раздумывала об этом, но недолго. Здешние книги можно было читать, устроившись на одном из диванов между шкафами и стеллажами, брать домой, а полюбившиеся – выкупить насовсем. Этого было достаточно, чтобы не мучиться вопросами слишком долго, а просто радоваться обилию возможностей.

Звякнул дверной колокольчик, в рамах задребезжало стекло.

– С дороги.

Ее грубо оттолкнули. Девушка оглянулась, оторопело проводила взглядом удаляющуюся фигуру – высокую и темную, потерла ушибленное плечо. «Ну и ну», – подумала она, больше ничего не добавив. Голос грубияна был незнакомым, да и вряд ли кто из завсегдатаев магазинчика стал бы себя так вести. Она могла бы спросить о нем у лавочника, но старика почти никогда не было на месте: он скрывался в недрах своих пыльных владений так умело, будто за книжными полками можно было обнаружить целый лабиринт Минотавра.

Девушка взяла новенький приключенческий роман с поблескивающими узорами, забралась на диван. Утонув среди мягких подушек и быстрых строк, вскоре она позабыла о неприятной встрече.

В воскресенье он снова был здесь. На этот раз она заметила его издалека – высокого черноволосого юношу со злым лицом – и предусмотрительно стала держаться поодаль. Тот пробыл в лавке пару часов, каждую минуту не забывая обругивать перебираемые книги. Он нервно ощупывал полки, брал и отбрасывал тома обратно так, будто каждый нанес ему личное оскорбление. «Ну и ну», – подумала она. На ней были высокие черные джинсы и бежевый свитер крупной вязки.

В шесть часов она собрала вещи и поторопилась выскользнуть из лавки. Но когда ее догнали торопливые шаги, она даже не удивилась, чувствуя некоторую обреченность и на эту стычку, и на очередную грубость.

– Да сгинь ты. Уродина.

Это было уже действительно обидно. Девушка поджала губы, нахмурилась и отступила от выхода, пропуская вперед того, кто торопится настолько сильно, что не погнушался переходом на личности. На оскорбления отвечать она умела плохо. Хватать ртом воздух и глотать обиды, пережидая жжение в груди, – это да. А отвечать – нет. Да и что тут ответишь?

Так продолжалось месяц за месяцем. Девушка носила то длинные шуршащие юбки, перехваченные поясом, то бриджи и высокие, похожие на конные, сапоги. На ней свитера сменялись футболками, ажурными блузками, даже странными асимметричными вещами, которым и название-то не подберешь. Она приносила с собой чашку кофе в картонном стаканчике или брала у лавочника стеклянный чайник и заваривала что-нибудь волшебное: пахло то летним вечером, то зимним трескучим морозом, то молоком, то ягодами.

Он приходил всегда в черном, всегда один и в руках ничего не приносил и не уносил. Тот юноша со злым лицом. Кроме постоянной злости, девушка обратила внимание на то, что его лицо было бледным, почти белым, мраморно-ровным. Рассмотрела твердый острый подбородок, а еще – пугающе черные глаза. На нее он глянул раз, может быть два, но этого хватило, чтобы заметить. Она вздрогнула и постаралась взглядом с ним не встречаться: мурашки пообещали в следующий раз непременно порвать колготки, если рискнет повторить.

Она смотрела, как он цедил что-то неразборчивое и едва ли доброе сквозь стиснутые зубы, как ходили желваки на его челюсти, как беспардонно, без симпатии или даже уважения он мучает книги, то кидаясь к новинкам, то перебирая самые верхние полки с древностями. Сложнее всего было понять даже не причину, по которой лавочник позволяет ему здесь оставаться, а то, почему юноша вообще сюда возвращается. Удовольствия он явно не получал.

«А может быть, – подумалось вдруг ей, – он приходит еще чаще меня?»

Действительно, каждый раз, стоило ей прийти в лавку, юноша оказывался здесь или появлялся чуть позже. Она была недостаточно глупа, чтобы связывать его визиты с собственными, а посещала любимое место она не по расписанию. Значит, велика вероятность, что он заглядывает в лавку каждый божий день. Ну или через раз как минимум (сказать по правде, она больше склонялась к первой версии, потому что, приходи он через раз, они бы не пересеклись хотя бы единожды, а такого не случалось).

Странный юноша не занимал слишком много ее внимания, желания завести разговор тем паче не вызывал: и первое и второе впечатление он оставил прегадкое. Но с другими постоянными или случайными посетителями встречаться приходилось редко, а они в одном помещении проводили часы. Вот она и посматривала на него изредка. Аккуратно заложив между страниц ляссе, или выглянув в прогалину между раздвинутых книг, или проходя мимо бесшумным призраком, чтобы разлить себе и лавочнику чай. Вторая чашка, по обыкновению оставляемая на ресепшене, через некоторое время таинственным образом исчезала. Девушка улыбалась. «Не любит кипяток», – догадывалась она.

Сегодня юноша в черном решил дотянуться до полок, уходящих под бесконечный потолок. В помещении был «второй свет», и титанические шкафы требовали приставных лестниц, хотя девушка всерьез считала, что туда забраться безопасно можно разве что с лестницы пожарной машины.

На этот раз чужие ругательства перешли в вербальную форму, сосредоточиться на чтении стало сложно. Она посидела немного, вздохнула и подошла к коридору между пятнадцатым и шестнадцатым шкафами. «Так, всё», – воинственно думала она, собираясь с духом, чтобы отчитать нарушителя общественного порядка (ее собственного, если быть точной).

Весь грозный настрой улетучился, стоило ей увидеть развернувшуюся картину: разъяренный, взлохмаченный юноша стоял на самом верху приставной лестницы. А та оказалась не закреплена. Обеспокоенно вдохнув, девушка шагнула ближе и рискнула его окликнуть, чтобы предупредить:

– Эй.

Ничего, кроме этого «эй», ей в голову не пришло. Они не общались и не знали имен друг друга, не позовешь. Поприветствовать было бы глупо, в лавке они сидели уже довольно давно и были осведомлены о присутствии друг друга. Сказать «извини» тоже неуместно, ей-то извиняться не за что, это не она тут мародерствует и бранится.

Так что получилось «эй». Резкое, тонкое от напряженного голоса – как бьющееся стекло. В комплекте с привычкой тихо передвигаться это сыграло злую шутку. Юноша вздрогнул от неожиданности, покачнулся, нога его соскользнула со ступени. Попытавшись ухватиться за книги, он потащил за собой всю ветхую полку – и та с треском сорвалась с креплений, увлекаемая вбок, вслед за кренящейся лестницей.

– Осторожно! – это был не ее голос, его.

Она только вскрикнула.

Юноша упал с высоты. Вслед за ним летели щепки и книги. А он закрыл собой девушку, нависнув над ней, как тень. Они очнулись, когда все уже стихло.

– Ты зачем подкралась?

– У тебя синяк.

Заговорили они одновременно, едва отдышавшись. Она поджала губы и спохватилась первой:

– Я не подкрадывалась.

– Ты не можешь говорить, что не делала чего-то, когда явно сделала это. Не можешь отрицать факт.

– Факт в том, что у тебя синяк, – насупилась она, растерянная от внезапной защиты с той стороны, откуда уж никак не ждешь. Книгами бы ее здорово побило, если не пришибло бы полкой. – Ой, – вдруг испугалась девушка, – ты как вообще? Цел? Не сломал ничего?

– Вряд ли что-то, кроме шкафа. – Он поднялся, отряхиваясь.

Девушка подскочила сама, торопливо протянула руку, едва не коснувшись чужой ладони, но быстро спохватилась и вцепилась в край его рукава, потащив за собой. Он отчего-то не стал сопротивляться. Пошел следом, позволил усадить себя на диван и устроить беглый медосмотр лица.

– Я сейчас, принесу что-нибудь холодное.

Девушка выбежала из лавки. Он остался смотреть на ее сумочку и раскрытую книгу.

Вернулась она с пакетом льда.

– Где взяла? – поинтересовался он.

– В морозильнике наскребла, в кафе напротив. Собиралась купить мороженое, но официант предложил лед. Деньги брать отказался, – говорила она от волнения торопливо и много, села рядом, стала прижимать к синякам лед.

– Уверена, что разбираешься в первой помощи?

– Нет, – ответила она.

Уголок его рта дрогнул. «Наверное, это могла бы быть улыбка, если бы он умел улыбаться», – подумала она. Но он не умел. По крайней мере, на это указывали все имеющиеся очные свидетельства.

Они посидели немного и пошли чинить шкаф. Виноваты-то оба, получается. Работать вдвоем оказалось непросто: он отлично конфликтовал не только с книгами, но и с людьми, в чем, впрочем, сомнений и не было.

– Как более легкое млекопитающее, наверх на этот раз полезу я.

– Ну точно, ведь ты и дубовую полку на весу удержишь, и приколотить ее сможешь, да?

– А будто бы я тебя удержу вместе с лестницей!

Когда шкаф был починен, а книги возвращены на место, оба выдохлись настолько, что плечом к плечу уселись на диван. Он запрокинул голову и замер, уставившись в потолок. Она шуршала пакетиком из подо льда, скручивая целлофан в пальцах. Он даже не раздражался от этого. Наконец она рискнула:

– Что ты ищешь?

Он вскинул брови – удивленно. Посмотрел на нее заинтересованно. Ничего не сказал, и она добавила, разведя руками:

– Ну ты же явно ищешь что-то. Перебираешь полку за полкой, злишься, что не можешь найти. Это ведь какая-то книга?

– Какая-то книга, – бесцветно ответил он.

– Давай помогу найти?

– Не сможешь.

– Почему? Я хожу сюда уже лет пять, точно больше твоего, многие разделы наизусть знаю. Дай хотя бы попытаюсь. Хуже ведь не будет.

– Хуже не будет точно, – вдруг помрачнел он, сделавшись таким бледным, что она слегка испугалась.

«Может, все-таки сотрясение?» – подумала она.

Но он неожиданно продолжил:

– Мой старший брат умер.

Ошарашенная страшным признанием, она почувствовала, как немеют кончики пальцев.

– Вы были похожи? – выдавила она.

– Нет, – ответил он. – Ни в чем. Брат был первым во всем, веселым, душой компании, увлекался спортом, играл на гитаре, всюду был лучшим. И конечно же, обожал читать. Отец растил его как наследника, ему и передал свой дар: ходить между мирами.

– Между мирами, – пробормотала она, не успев запретить себе удивляться, хотя на сегодня мерка удивительного уже зашкаливала.

– Да. – Он взмахнул рукой, очертив в воздухе широкую дугу. – Путешествовать, скакать туда-сюда по вселенным. Все в этом духе.

– А потом…

– А потом он погиб. Отец был настолько убит горем, что даже не посмотрел на меня ни разу с тех пор. Даже когда я пришел напомнить, что дар придется передать мне.

– И твой отец сделал это?

– Ну вроде. – Улыбка на лице юноши прорезалась кривым оскалом. – В своем духе только. Назвал это место, сказал, что все равно ничего не смогу, потому что для того, чтобы отыскать вход, мне придется прикоснуться к книге, а я этого ни за что не сделаю.

– Вот почему ты перебираешь книги и ставишь обратно?!

– Ага. Понятия не имею, к какой надо прикоснуться. Вытащить, повертеть. Что там, потянешь какую-то на себя – и тайный ход откроется? Не знаю. Может, одна из книг – тайник и там ключ под обложкой спрятан? Не знаю, тоже проверяю каждую.

Повисла неловкая, тягостная пауза. Наконец девушка вздохнула и потянулась за оставленным на столе пухлым томиком, похожим на кирпич:

– Звучит… Захватывающе, если честно. У тебя с ними, – палец постучал по обложке, – тайна. А я книги только читаю.

Он фыркнул:

– И что читаешь?

– А? – Она оглянулась.

– Что там, говорю, – дернув подбородком, он указал на книгу в ее руках, – у тебя?

– Ну, сейчас читаю Экзюпери. Многие знают только его «Маленького принца», но на самом деле…

– Что пишет? – перебил он.

Она нахмурилась, но не с осуждением на этот раз, а с непониманием, поглядела на то, как он нервно покачивает ногой, и спорить не стала. Открыла нужную страницу, прочитав с того места, где остановилась:

– «Никогда не теряй терпения – это последний ключ, отпирающий двери».

Ему цитата не понравилась. Он дернул губой, снова обозлившись:

– В гробу я видал терпение и эти «великие мысли» умников.

– Не стоит примерять каждое слово на себя. Книги дают нам выбор. Мы будто видим взгляды разных людей на одну и ту же ситуацию, у нас, бывает, появляются варианты там, где в голову ничего не приходило.

– И что, многому тебя книги научили?

– Представь себе, да.

– И где ты эти знания применяешь? Ты же сидишь за чтением целыми днями, как мышь церковная, копишь мудрость к старости, как пенсионный фонд, а там, снаружи, настоящая жизнь вообще-то!

– Зато ты только и живешь, что «снаружи», а как жить – не знаешь, внутри нет ничего, и как с людьми говорить, не перегрызая глотку, тоже не знаешь!

Они набрали в грудь воздуха побольше, оба, готовые к драке, вооруженные своими словами-ножами. Да так и застыли друг напротив друга.

– Пойдем в кафе посидим, – сказал он.

– Ладно, – отчего-то быстро согласилась она. – Покажешь мне свою «наружу».

– А у тебя час, чтобы рассказать мне, как «жить правильно». Не убедишь – платишь за кофе.

За кофе он заплатил. И за пирожное…

А потом они снова встретились в лавке. Был вторник, светило солнце. Она была в голубом ситцевом платье.

– Хорошо выглядишь, – сказал он и извинился за давние грубые слова.

Они выбрали книгу вдвоем и уселись на диван. Стоило ему прочитать первую в жизни страницу, как чудо произошло: зашелестела бумага, подул будто бы океанический бриз. Они гуляли по побережью, над ними скрипел пиратский корабль, выброшенный на мель.

И в каждой книге с тех пор он мог найти вход в новый мир. И она была с ним.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Арина Ерешко

Литературные редакторы Альбина Калимуллина, Елена Музыкантова

Иллюстрация обложки Нина Бальвинская

Внутреннее оформление TomArrow

Арт-директор ALES

Корректоры Лилия Семухина, Наталья Воробьева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

В фольклористике: физическое осуществление какого-либо действия под влиянием сюжета городской легенды (прим. автора).

2

Флобер Г. Воспитание чувств. М., 2022. 432 с.

3

Университетская библиотека в Северной Дакоте (прим. автора).

4

Публичная библиотека в Северной Дакоте (прим. автора).

Content

ALES, Оксана Багрий, Василий Ракша, Анви Рид, Саша Степанова, Владимир Торин, Екатерина Шабнова, Евгения Штольц
До встречи в книжном

Информация от издательства

Екатерина Шабнова. Не зная куда, не ведая что

Саша Степанова. В переводе колдуна

Анви Рид. Тайны книжных страниц

Оксана Багрий. Адам и его «Королевы колдовства» (обычная история о конце света)

Владимир Торин. «Мистер и миссис Я»

Василий Ракша. Пятно от кофе вместо названия

Евгения Штольц. Чувство жизни

ALES. Младший сын

Над книгой работали

Сноски