Лёка Лактысева

Сломанная кукла

1. Зиновий

Предупреждение для юристов: некоторые моменты могут отличаться от законодательных норм той страны, в которой вы проживаете!

— Я не собираюсь сейчас рожать! — Женька раздраженно стукнула чашкой с остатками кофе по стеклянной поверхности кухонного стола.

— Почему нет? — Я вопросительно приподнял брови, продолжая держать двумя пальцами тест с двумя полосками: не знал, куда положить. Или вообще выбросить? — Ты — руководитель отдела, у тебя отличные отношения с дирекцией. И у меня должность серьезная, смогу вас с ребенком обеспечить…

— Вот именно! Я так много сделала, чтобы стать начальником департамента! Только-только получила повышение. Куда мне сейчас в декрет?!

— А когда, Жень? Тебе двадцать восемь, мне — почти тридцать. Пора бы уже, тебе не кажется?

— Нет! Не кажется! Я, вообще-то, планировала устроить реорганизацию, предложила генеральному выйти на новый рынок — он все одобрил. И кто теперь всем этим заниматься будет?!

— У тебя минимум полгода в запасе, чтобы наладить работу и сделать так, чтобы твои идеи воплотились в жизнь. А там уже и заместитель твой справится…

— Нет, нет и нет! Я сама должна! Ну, неужели ты не понимаешь? Я хочу держать руку на пульсе событий!

Евгения встала из-за стола, собрала тарелки, чашки, загрузила в посудомоечную машину.

— Женька, любимая, я понимаю, что удачная карьера — это то, к чему ты шла всю жизнь! — Я тоже поднялся, подошел к жене, прижался к ее спине, обнимая за плечи. — Ну, хочешь — не сиди в декрете! Наймем няньку, кормилицу, месяц-другой побудешь дома после родов, восстановишься — и снова в бой!

— Я все решила, Зин. У нас будет ребенок, обещаю! Но не в этот раз. Через пару лет, договорились?

Я уткнулся носом в тонкую ключицу, вдохнул сладкий аромат изысканной туалетной воды — сам подарил флакончик пару недель назад, на восьмое марта.

— Ты решила… как всегда. Я так понимаю, отговаривать бесполезно.

— Совершенно! — Женька извернулась, чмокнула меня в чисто выбритый подбородок. — Все, я опаздываю! Увидимся вечером!

По коридору простучали ее каблучки, хлопнула входная дверь: Евгения умчалась на работу. Я даже не успел сказать ей, что еду в командировку на несколько дней в новый региональный филиал компании. Впрочем, потом скажу, по телефону. Женьке мои поездки не внове.

Я вышел из дома минут через двадцать с сумкой через плечо, сел в мерседес.

— В офис, — скомандовал шоферу и уткнулся в планшет, прикидывая горящие сроки и продумывая, кому из замов передоверить решение неотложных задач.

Стоило мне войти в свой кабинет, как на пороге возникла секретарь — дама слегка под сорок, собранная, немного чопорная.

— Какие будут указания? — осведомилась она, зачитав мне расписание на первую половину дня и передав входящую корреспонденцию, разложенную в несколько папок.

— Напомни, чтобы в обед я позвонил своей супруге. Забыл сообщить ей, что уезжаю в командировку. И принеси кофе.

Антонина сделала пометку у себя в блокноте и пошла варить кофе.

День завертелся и помчался с бешеной скоростью. Должность заместителя генерального директора сотовой сети простоев в работе не предполагает.

— Зиновий Фадеевич, вы просили напомнить о звонке супруге, — сказала мне секретарь около трех, когда я уже собирался покинуть свое рабочее место и отправиться в путь.

— Да, Антонина, точно, спасибо! — я кивнул женщине и набрал номер жены.

— Что тебе надо, Плетнев? — раздался в трубке ее недовольный голос. — Я, вообще-то, работаю. Если ты снова насчет утреннего…

— Я тоже работаю, зай. Забыл сказать, что уезжаю в командировку…

— Когда? — мне показалось, что в голосе Евгении прозвучало облегчение.

— Сейчас. Так что сегодня уже не увидимся, малыш.

— А когда вернешься?

— На следующей неделе, в среду. Пообещай, что ничего не будешь решать без меня. Сроки ведь позволяют? — я все же не выдержал, намекнул Женьке, что хотел бы еще раз обсудить с ней судьбу нашего с ней будущего малыша.

— Ой, все, Плетнев! Давай, езжай. И смотри мне, по бабам там не шастай, узнаю — покусаю! — в шутку пригрозила жена.

— Обещаю сидеть вечерами в номере и тосковать по тебе! Целую! — я чмокнул губами, посылая своей деловой малышке воздушный поцелуй.

На сердце полегчало: «ой, все» моя Женька обычно говорила, когда у нее не оставалось сил спорить, и она решала, что проще пойти на уступки, чем доказывать свою принципиальность.

Я спустился на подземную парковку, сел за руль джипа: в дальние поездки предпочитал отправляться сам и не на мерине представительского класса, а на надежном и внушительном Гранд Чероки.

Пока добирался до МКАД, отвлекаться на посторонние мысли времени не было. Зато, как только кольцевая осталась позади, трасса заметно опустела и я, вполглаза следя за дорогой, мыслями вернулся к утренней новости.

…Мы с Женькой поженились шесть лет назад, на выпускном курсе юридически-экономического факультета, который заканчивали в один год.

Да, я старше жены почти на два года, но так уж вышло, что учились мы вместе, хотя и не сразу. Женя поступила на год позже, но я завалил первую же годовую сессию, ушел в академический отпуск и загремел в армию. Прослужил восемь месяцев и был комиссован по здоровью: язвенное кровотечение — это вам не шутки!

Вылечился, восстановился в ВУЗе и оказался на курсе, старостой которого и была моя Женька. Ох, и намаялась она со мной!

Ни служба в армии, ни язва не добавили мне ума: все, чего я хотел — это гулять, зависать в клубешниках и отдыхать с бабами. Дядины деньги и его же неспособность отказать любимому осиротевшему племяннику здорово развязывали мне руки и давали такие возможности, которые другим только снились!

Впрочем, окончательно голову я не терял никогда: наркотой не баловался, сексом занимался только в презервативе, да и конспекты, которые переписывала для меня Женька, иногда почитывал.

Прогудев второй и третий год обучения и закрыв сессии благодаря все той же Евгении, я отметил американское совершеннолетие, потерял близкого друга, который откинулся от передоза, и, наконец, решил, что пора браться за ум.

Сейчас даже и не знаю, что меня тогда остановило: страшная, глупая гибель приятеля или внезапно зародившиеся чувства к девчонке, которая терпеливо и безропотно переписывала для меня конспекты, помогала с курсачами и ни разу не осудила и не упрекнула за мои дикие выходки, о которых, кажется, знал не только наш ВУЗ, но и вообще вся Москва.

За шесть лет семейной жизни я ни разу не пожалел о своем решении жениться на Женьке. Если б не она, вряд ли я за эти годы поднялся бы до должности заместителя генерального, которым и был мой дядя.

И пусть в постели Женьке было далеко до жриц любви — я ей не изменял. Мне даже нравилось, что моя жена сохранила невинность до свадьбы, и я стал ее первым мужчиной. Не то чтобы я любил и уважал бы ее меньше, не окажись она девственницей, но все же ее чистота и неопытность заводили меня первое время куда больше, чем искусные ласки прожженных давалок, которых я перепробовал немало.

Единственным камнем преткновения в нашей, в целом, безоблачной жизни стал вопрос с рождением ребенка. Евгения старательно предохранялась все эти годы, и тест-полоску, да еще и с положительным результатом, я сегодня увидел впервые.

Женька упорно и целеустремленно строила карьеру в сети салонов компьютерной техники и прочих цифровых гаджетов, и отвлекаться на такие мелочи, как декретный отпуск, категорически не желала. Впрочем, я особо и не настаивал, даже несмотря на то, что дядя, заменивший мне отца, обещал, что, как только мы осчастливим его внуком — он сделает меня не просто своим заместителем, а отпишет мне львиную долю своего бизнеса.

Мне все казалось, что вот еще год-два, и жена сама захочет ребенка, в ней проснется тот самый пресловутый материнский инстинкт. Но теперь, когда Женька залетела, и внезапно заявила, что намерена избавиться от беременности, мне стало обидно. Я что — достаточно хорош, чтобы быть ее мужем, мужчиной, билетом, открывшим ей дверь в одну из лучших компаний России, но недостаточно хорош, чтобы стать отцом ее детей? Нехорошее, неприятное, незнакомое чувство!

Любит ли меня Женька? А раньше — любила? Мне и в голову не приходило сомневаться в ее чувствах, а может — зря?

Эти мысли — тягостные, нехорошие, донимали меня всю дорогу и потом — всю ночь, которую, как и обещал, я провел в гостинице — один, без жриц любви. Хотя, не буду скрывать, мне намекали, что стоит позвонить по определенному номеру, и уже через полчаса в мою дверь постучится одна из представительниц древнейшей профессии. Но я честно отказался от интим-услуг, немного попереписывался с Женькой в вайбере, послал ей стикер с сердечком и улегся спать.

2. Зиновий

Утром, отправив любимой женщине пожелания доброго утра, в сопровождении заместителя директора нового филиала я отправился мотаться по Агранску.

Сначала мы побывали в трех точках, где были установлены наши вышки с оборудованием, убедились, что все уже на мази и работает идеально. Потом, ближе к обеду, поехали в офис: торжественно перерезать ленточку, общаться с местными репортерами, знакомиться с коллективом.

Закономерным продолжением всех этих мероприятий стал первый корпоратив, который организовали прямо в кафе бизнес-центра, в котором расположился офис.

— Зиновий Фадеевич, первый тост — ваш! — подлетел ко мне директор филиала.

Я лично назначил его на эту должность и очень надеялся, что молодой специалист с безупречным резюме оправдает мое доверие.

Специально приглашенный ведущий корпоратива подал мне микрофон, и я поздравил своих новых коллег с начинанием, выразив уверенность в том, что очень скоро наша сотовая сеть станет самой популярной в Агранске. Затягивать речь не стал, покивал в ответ на дружные аплодисменты и отпил пару глотков шампанского из своего бокала.

Дальше в ход пошли напитки покрепче — я предпочел коньяк, многие пили водку. На спиртное я осознанно не налегал: не дело, чтобы заместителя генерального директора подчиненные видели в непотребном виде.

Дождавшись, когда свои речи скажут директор филиала, его заместитель и начальники отделов, а народ немного захмелеет и расслабится, я потихоньку покинул свое место во главе торжественного стола, укрылся в какой-то подсобке и позвонил Женьке. Было уже семь вечера, и моя пчелка-труженица должна была уже заканчивать работу и отправляться домой, так что отвлечь жену от дел я не слишком опасался.

Женька ответила только с третьего дозвона.

— Привет, жена! Ты так занята в восьмом часу вечера, что не можешь ответить на звонок мужа? — игриво поинтересовался у любимой.

— Плетнев! Я вообще-то думала, ты там вовсю голливудишь! — фыркнула Женька. — И да, я немного занята.

— Чем же? — по-прежнему игриво поинтересовался я. — В пробке стоишь, боишься, что тебя подрежут?

Тут из трубки до меня донесся далекий женский голос, принадлежавший точно не супруге:

— Следующий!

— Мне некогда говорить, — тут же засуетилась Женька.

— Ты где, Женя? — насторожился я.

— Плетнева Евгения! — снова гаркнула какая-то тетка с интонациями прапорщика. — Вы идете?

— Ты куда идешь, Женя? Неужели на аборт?! — я отказывался верить в свои подозрения. Ну, не могла моя любимая так поступить! Не могла!

— Я же говорила тебе, что все решила! Так что извини, Зин, но я не передумаю. Пока, меня ждут.

— Не смей! — рявкнул я в трубку, но оттуда уже доносились короткие гудки.

Я перезвонил еще раз и обнаружил, что Женька отключила свой телефон. «Абонент — не абонент», — сообщил мне автоответчик.

Я сжал мобильный в руке так, что он заскрипел.

Жена, Женька, предала меня!

Втихую, подло, пользуясь тем, что я в отъезде, побежала избавляться от плода нашей любви. Я был так потрясен ее поступком, что на несколько мгновений разучился дышать! В голове помутилось, в глазах потемнело. Я бессильно поехал спиной вниз по стене — ноги внезапно ослабели и отказывались держать.

Захотелось выругаться — громко, грязно! Я дернул галстук — проклятая удавка! — и через силу втянул в сдавленную болью грудь воздух:

— П… п… п… А-а-а-а!

Когда-то, лет с пяти до восьми, я немного заикался. Меня тогда быстро избавили от этой проблемы, и я даже забыл, что она у меня была. Сколько всего со мной происходило за эти годы — отдельную книгу писать можно! Но заикание вернулось только сейчас. Всплыло, закупорило глотку, застряло сухим колючим комом между голосовыми связками.

— А-а-пи-и-сец… — протянул я почти мелодично, — ну-у-пи-и-сец же! А-какой-пи-и-сец!!

Упражнение с подстановкой гласной перед затруднительной согласной и пропевание нужного слова помогло. Когда заикание возвращается — главное не молчать, не избегать трудных звуков, иначе проблема закрепится и усугубится. Это я помнил еще с тех, детских лет. Б, п, г, к — вот четыре камня, о которые я спотыкался тогда, и с которыми мне придется как-то справляться сейчас. И за это тоже «спасибо» Евгении!

В глазах стало горячо и возникла резь, словно в них сыпанули песком. Нет, я не должен раскисать! Тем более, люди ждут. Сказал, что покурить выйду. Покурил…

* * *

Кое-как оторвав себя от стены, на которую опирался, я выпрямился, сунул телефон в карман, поправил галстук, манжеты и полы пиджака, потер лицо и выбрался из подсобки в коридор, неярко освещенный настенными светильниками. Пошел ко входу в кафе, где отмечали официальное открытие филиала мои новые коллеги.

Директор филиала, Толя Стольный, топтался у входа по другую сторону дверей. Как оказалось — ждал меня.

— Зиновий Фадеевич? — бросился навстречу. — Вы, наверное, хотите уехать?

— Угу, — согласился я.

На корпоративе мне делать точно больше нечего. Не в таком поганом настроении с людьми общаться.

— Вы в гостиницу, или, может, продолжим вечер в более приватной обстановке?

— Мм? — промычал я вопросительно: подбирать слова не хотелось.

— Мы тут с Артуром сауну заказали на троих, — заторопился Стольный. — Её владелец — хозяин этого бизнес-центра и хороший знакомый моего отца.

— О к-как, — я все же споткнулся об очередную согласную и невольно сморщился.

Похоже, Толя принял это на свой счет.

— Да вы не думайте ничего такого, Зиновий Фадеевич! Сауна закрыта на спецобслуживание, кроме нас там никого не будет, видеокамеры — только на входе, внутри нет ни одной, так что никто не помешает, и никто не узнает лишнего! — принялся оправдываться он.

— А-а-па-а-ехали-и… — протянул-пропел я, пытаясь скрыть заикание.

Возвращаться в гостиницу и сидеть там в баре, накачиваясь алкоголем в одиночку — это было совсем не то, что мне сейчас нужно.

Стольный махнул рукой своему заместителю, тот быстро простился с собеседником, махнул напоследок рюмашку «беленькой» и поспешил к нам.

— Уезжаем? — догадался сходу.

— В сауну, — кивнул ему Толя.

Я молча пошел за парнями, радуясь, что не придется коротать этот страшный вечер в одиночестве, но и разговаривать с кем-то мне совсем не обязательно: Артур с Анатолием будут стараться развлечь меня, достаточно им кивать да улыбаться изредка, и все пройдет без забуксовок.

До сауны оказалось пять минут езды на машине по полупустому — в отличие от Москвы с ее пробками — городу.

Уже через десять минут я избавился от галстука, делового костюма и облачился в совершенно новый, просторный и пушистый банный халат темно-синего цвета.

Толя и Артур, сияя от удовольствия — удалось угодить большому начальству! — провели меня в комнату отдыха, где нас ждали целых два стола: один бильярдный, второй — с выпивкой и закусками.

— Через полчаса подъедут три девочки. Хорошенькие, чистенькие — студентки техникума, не какие-то там шалавы дешевые, — заговорщицки подмигнул мне Столин.

Я передернул плечами, не поощряя, но и не отвергая: ясен пень — раз сауну заказали, значит, и о бабах позаботились. Ладно, посмотрим на этих, чистеньких. Еще вчера я бы послал парней вместе с их подстилками в далекое пешее путешествие, но сегодня… мне все еще было слишком больно от предательства.

Может, и не любила меня Женька, а потому и в постели оставалась довольно холодной, как я ни старался доставить ей удовольствие. Эти мысли, словно оголодавшие крысы, грызли, подтачивали мою уверенность в собственной привлекательности.

Да! В этот гребаный вечер я хотел поиметь другую!

Затопить, замылить боль, выплеснуть гнев, а хороший секс с податливой послушной девицей, готовой на все ради сотки баксов, должен был помочь в этом.

В ожидании путан мы с Толиком и Артуром выпили по стопарику и решили расписать партию в русский бильярд. Я играл… да хорошо играл! С моим-то опытом… Правда, уже года три как забросил даже это: Женьку напрягало, когда я пытался куда-нибудь выбраться без нее. Похоже, не забыла она мне моей бурной молодости, хотя тогда мы были не вместе, так что обижаться ей по-любому не на что.

Наконец, в дверь постучали. Толя пошел открывать.

— А вот и наши милые прелестницы! — радостно объявил он, впуская в предбанник трех девиц — молодых, лет двадцати, и довольно симпатичных.

Две девчонки тут же захихикали, начали, не дожидаясь особого приглашения, раздеваться, а по ходу — строить глазки нам троим одновременно. Третья, самая низкая и хрупкая на вид даже в своей поношенной коричневой дубленке, держалась скованно. Вот уж по ней точно никогда не подумал бы, что она зарабатывает телом.

3. Алевтина

Мама смотрела на меня с издевкой.

— Ну, что я говорила? Бросил тебя Витюша! А ты — «дождусь, дождусь»! Никому ты, дочка, не нужна, кроме своей матери!

— Мама!.. — я снова залилась слезами. — Он любил меня! Такие письма из армии писал! Ты же сама читала!

— Писал-то писал, а женился на другой! Что, теперь убедилась, как я права была? Давай, езжай в свой колледж, нечего тут под окнами у него бродить, себя и мать позорить! И так уже люди пальцем показывают!

— Ну и поеду! Меня теперь ничего тут не держит! — я вскочила и, глотая льющиеся из глаз слезы, помчалась собирать сумку.

— Ах ты, мерзавка неблагодарная, — донеслось вслед злобное ворчание матери. — Родила на свою голову, думала, будет мне поддержка в старости… а тебе на меня, как всегда, наплевать!

Отвечать я не стала: не было сил. Мама всегда твердила, что никто меня так, как она, любить не будет. Вот только любви от нее я не чувствовала — только требования, допросы и приказы…

Умыла лицо холодной водой. Покидав в сумку одежки, паспорт и дешевый кнопочный мобильник — на другой телефон денег не было — рванула к выходу. У меня еще был шанс успеть на последний дизель до Агранска — областного центра, где я училась в колледже связи.

— Доберешься — позвони, что доехала! — требовательно выкрикнула вслед мать.

— Угу, — я поспешно захлопнула за собой дверь, прежде чем женщина, сделавшая все, чтобы разлучить нас с Виктором, скажет что-нибудь еще и окончательно убьет во мне веру в свою материнскую заботу.

Вагон дизеля был почти пуст. Я уселась у окна и, глядя на пролетающие мимо деревья, мыслями вернулась к своей беде. Мы встречались с Витей два года — пока не закончили школу. Потом я поступила в колледж связи по специальности «компьютерные сети», а Витя пошел служить.

В последнюю ночь перед отъездом он сделал мне предложение — красиво, как в сказке: закат, обрыв над рекой, первая звезда на малиновом небосклоне и простое серебряное колечко на его ладони… после такого предложения я не могла допустить даже мысль о том, чтобы отказаться провести с любимым ночь! И потом, когда Витя уехал, я верила, что разлука только укрепит нашу любовь.

Сначала, кажется, все так и было: он писал мне по два письма в неделю, говорил, что тоскует и хочет увидеть, что парни завидуют ему, потому что его ждет хорошая девчонка. Потом письма начали приходить все реже, стали сдержаннее и холоднее: Виктор словно стеснялся снова и снова повторять, что любит и скучает.

Последние три или четыре месяца писем не было вообще. О том, что мой парень вернулся из армии, я узнала случайно: наш общий друг проболтался, когда мы встретились возле магазина, куда мать отправила меня за продуктами.

Узнав, забыла обо всем, бросилась к дому Витиных родителей: скорее увидеть парня, обнять, поцеловать после долгой разлуки, рассказать, как ждала, тосковала, любила его все это время! На крики Витиного друга внимания не обращала — не до того мне было!

Прибежала, заглянула через приоткрытую калитку во двор, а там стоит мой Витя на пороге родительского дома и целует другую…

Увидел меня, улыбнулся, как ни в чем не бывало:

— А, Тинка? Знакомься, это моя жена — Анечка!

У меня даже слов не нашлось, чтобы ответить. Я молча развернулась и бросилась прочь, больно задев плечом дверцу…

* * *

Сейчас, когда вспомнила об этом, на глаза снова навернулись слезы. Так, в слезах, я и добралась до общаги, ввалилась в комнату, уронила сумки на пол и, не снимая даже обуви, упала лицом в подушку.

— О! Ты гляди! Тинка, с чего вдруг такой слезоразлив? — ко мне на кровать присела соседка по комнате, Изабелла.

— Белка, отстань! — проскулила я, не вынимая лица из подушки.

— А-а, поняла! Бросил тебя твой жених, да? Ты ж ради него в родной Урюпинск моталась…

— Он женился-а-а! За что он со мной так, а?! — я вскочила, уставилась на подругу невидящим взглядом. Напоминать, что мой родной город называется Укропинск, а не Урюпинск, в это раз не стала. — За что-о?

— Дура ты потому что! Я тебе говорила: не станет твой Витька верность тебе хранить, не тот у него характер! А ты все твердила — нет, он не такой! Да все они такие!

— Не все! — я по-прежнему отказывалась верить, что Белла права и что всем мужикам нужно одно: чтобы бабы вовремя ноги перед ними раздвигали.

— Тьфу, овца упрямая! Так и будешь реветь?

— А что я могу сделать?

— Отомстить! — припечатала подруга.

— Как? — мстить я никогда не умела, а сейчас тем более не могла придумать ничего такого.

— Ну, для начала, почему бы тебе не переспать с кем-то другим? Клин клином вышибают! — предложила подруга.

— С кем? — идея, подсказанная Белкой, показалась мне спасительной.

А что?! Вот возьму и начну встречаться с кем-нибудь, как Изабелла! Она-то вон нашла себе взрослого не бедного мужчину. Он ей и подарки дарит, и деньги дает, и в кафе-рестораны водит. Подруга давно со смартфоном ходит, хотя ее родители забыли, когда ей в последний раз деньги на жизнь давали.

Белла уже не впервые предлагала познакомить меня с кем-то из друзей своего мужчины, намекала, что мне с моей внешностью найти взрослого друга будет не сложно. Только я всегда отказывалась: не могла предать своего парня, и ради подарков и денег встречаться считала чем-то низким и предосудительным. Но сегодня… сегодня я убедилась, что все зря, что верность и любовь никому не нужны! А раз так — значит, буду, как Белка — встречаться и развлекаться, пока не надоест!

4. Алевтина

До сауны добирались аж на другой конец города. Белка с Данилкой всю дорогу весело трещали о своем, а я успела десять раз передумать и решить, что зря ввязалась в это мероприятие, а потом — столько же раз сказать себе, что не отступлюсь от своего решения. Ни-за-что!

Когда такси остановилось, а перед нами открылась дверь, я поняла: это мой последний шанс сбежать. Поняла — и переступила через порог. Будь что будет! Пора мне повзрослеть и попробовать настоящей жизни. К тому же, не придется идти к матери на поклон, унижаться, упрашивать, чтобы помогла хоть немного деньгами, ведь своих заработков у меня все еще не было, а долги возвращать как-то нужно…

Одна мысль о том, как посмотрела бы на меня моя дорогая мамочка, и каких слов я бы от нее наслушалась, попроси у нее хотя бы сто долларов, подгоняла меня вперед лучше, чем плеть или хлыст!

Пройдя вслед за подругами через пустое фойе, я оказалась в раздевалке. На ее двери красовалась буква «Ж». Тем не менее, как только мы вошли, через другую дверь туда же, в раздевалку, ввалились три мужчины в синих банных халатах и одноразовых тряпичных тапочках.

— А вот и прелестницы наши явились! — протянул довольным голосом один из них. — Проходите, проходите! Раздеться поможем, мы же джентльмены!

— Толик! — взвизгнула Белка и бросилась к «джентльмену». — Вот, как я и обещала, мои подруги: Даниэлла и Алевтина!

Изабелла по очереди кивнула на нас с Данилкой, и все трое мужчин принялись нас с интересом разглядывать. Данилка, не теряя времени, решила показать товар лицом: распахнула шубку из искусственного меха, повела плечами, позволяя одежке скользнуть вниз по обнаженным плечам…

— Ну, кто мне поможет? — проворковала игриво, обводя кончиком языка ярко-красные губы.

Я попятилась, спряталась ей за спину: чувствовать себя товаром, который разглядывают, прежде, чем купить, было унизительно и неловко.

— Ну же, мальчики! — подбодрила мужчин Белка. — Девушки ждут!

Толя тоже ждал и, похоже, немного нервничал.

Я набралась смелости, подняла голову и через плечо Данилки бросила взгляд на друзей Белкиного кавалера. Один из мужчин выглядел ровесником Толика — ему явно не было тридцати. Пирсинг в левой ноздре, длинноватые волосы выдавали в нем неформала.

Второй мужчина выглядел намного более солидным и взрослым. Он был выше и мощнее своих молодых коллег, имел высокий лоб, твердый подбородок и трехдневную небритость на лице. А еще чем-то неуловимо напоминал моего любимого актера — Константина Соловьева. Такой настоящий брутал без капли смазливости. Пожалуй, из всех трех мужчин я бы предпочла приятно провести время именно с ним!

— Артур, — оглянувшись на старшего из компании и получив поощрительный кивок, шагнул вперед парень с пирсингом в носу. — А ты, значит, Дана?

Данилка заулыбалась во все тридцать два, захлопала ресницами:

— Лучше Элла, Артурчик!

— Как скажешь, Эллочка! — Артур галантно подхватил сползающую с плеч Данилки шубку, перекинул через локоть, обвел пышную фигурку девчонки плотоядным взглядом. — Идем, помогу повесить вещи в шкаф.

Данилка с Артуром отошли, и тяжелый темный взгляд московского босса уперся в меня, как дуло снайперской винтовки. Мужчина не улыбался. Просто глядел на меня, не мигая, и не двигался с места. Я тоже застыла, боясь шелохнуться.

Неловкую паузу решил прервать Толя:

— А ты, значит, Алевтина?

Я кивнула, не смея заговорить.

— Да, это наша Тинка-картинка, — поспешила вмешаться Изабелла. — Она у нас умница и скромница!

Анатолий неприлично заржал:

— И что эта скромница в сауне забыла?

Правда, тут же осекся, закашлялся неловко, оглянулся на своего московского босса:

— Зиновий Фадеевич? — произнес вопросительно.

— А?.. д-да. Хорошая девушка. Иди сюда, я-а п-помогу, — он кивнул мне, приглашая приблизиться.

Говорил Зиновий, запинаясь, и я подумала, что он, наверное, выпил больше всех из этой компании. Ну, и ладно! Главное, чтобы в подпитии он не становился злобным и агрессивным, как наш сосед, дядя Боря.

Я заставила себя улыбнуться, расстегнула дубленку и шагнула к мужчине.

— Рада познакомиться, — выдавила внезапно охрипшим голосом.

Зиновий вздрогнул, услышав мой голос, но тут же взял себя в руки и тоже растянул губы в кривоватой улыбке:

— Я-а т-тоже рад… — по-прежнему растягивая слова, ответил коротко, взял меня за плечи, развернул к себе спиной и потянул дубленку, помогая снять ее.

Потом отнес ее в шкафчик, вернулся, усадил меня на деревянный табурет и принялся расстегивать молнии на моих сапогах. Все это — молча. Похоже, разговорчивостью московский босс неизвестной мне компании не отличался.

Зато Толя и Артур, убедившись, что Зиновий вроде бы доволен, принялись пошло шутить и лапать моих подруг. Девчонки тоже оживились, с удовольствием хихикая в ответ на сальности, отпускаемые своими ухажерами.

Оставшись в платьях и нацепив на ноги банные тапочки, мы вслед за мужчинами переместились в какое-то помещение, похожее на комнату отдыха.

— Ну, девчонки, давайте за знакомство! Кто чего пить будет? — Толик, не пытаясь стряхнуть с локтя повисшую на нем Белку, поспешил к барной стойке.

Там Белла, наконец, отпустила его и уселась на высокий стул, красиво закинув ногу на ногу. Разрез ее платья-комбинации разошелся, обнажая бедро так высоко, что стала видна кружевная лямка трусиков.

— Мне, Толя, как всегда — пару шотов текилы, — с видом бывалой светской львицы заказала она.

— Принято.

— Мне, пожалуй, тоже, — решила Данилка.

Артур кивнул ей и перевел взгляд на меня.

Я молчала, не зная, что сказать. В голову лезли названия коктейлей из книг и передач — «Космополитен», «Секс на пляже»… Но ведь Анатолий — не бармен, вдруг он не умеет их делать!

— Я думаю, Тина не откажется от мартини «Бьянка» со льдом, — раздался у меня за спиной низкий запинающийся голос Зиновия.

Обернулась, кивнула ему с благодарной улыбкой: мартини я еще никогда не пробовала. Вообще, со спиртными напитками я не очень-то дружила: пить дешевое кислое вино, которым баловались девчонки в общаге, мне не нравилось. Самогона и водки тем более избегала. На более дорогие напитки никогда не было денег…

— Это ведь не такой крепкий напиток, как текила? — спросила у Зиновия.

Он снова странно посмотрел на меня.

— Что?.. — переспросила я.

— А-а голос у тебя красивый. Низкий, с хрипотцой. — Мужчина вроде бы льстил, но явно чего-то не договаривал. — Мартини — итальянское крепленое вино, разновидность вермута, — взялся просвещать меня он. Крепость — около двадцати градусов. У текилы — сорок и выше. Если раньше ее не пробовала, значит, и сегодня не начинай. Хорошо?

— Угу… — согласилась я легко: не больно-то и хотелось! Я и с мартини сумею расслабиться. Тем более что вкус напитка, когда я отпила глоток, показался мне божественным. Я и не думала, что алкоголь может быть таким вкусным!

Пока мы пили спиртное и закусывали, Толик с Артуром поколдовали возле музыкального центра и включили танцевальную музыку.

— Ну, что, девчата, станцуете для нас? — подзадорил начавших тут же приплясывать Белку и Данилку Анатолий.

Подруги с готовностью вскочили, начали двигаться, стараясь выглядеть эротично. Я, подумав, решила к ним присоединиться.

Зиновий, который сидел на соседнем со мной высоком стуле, возражать не стал, просто принялся молча и неотрывно наблюдать за мной. Его тяжелый взгляд потемнел еще больше. Теперь он стал не просто цепким, а еще и жадным, словно я была запретным лакомством, который мужчина очень хотел съесть.

Мартини слегка ударил мне в голову, избавил от чрезмерного стеснения, и я с каждым бокалом и с каждым танцем двигалась все смелее.

— Стриптиз! Даешь стриптиз! — поставив новую, более медленную и плавную композицию, вдруг закричал Артур.

Толик тут же захлопал в ладоши, поддерживая затею друга.

Белка оглянулась кругом:

— На барную стойку не полезу! — надула капризно губки.

— А у нас вон целый подиум есть! — указал на бильярдный стол Артур, подхватил, поднял Данилку и усадил на край стола.

Глаза Зиновия вспыхнули:

— Станцуешь для меня, крошка? — приблизился он ко мне и склонился к моему уху. — Ты хорошо двигаешься. Мне нравится.

— Я занималась латиной… — не знаю, зачем, призналась ему так же шепотом.

— Я вижу, — кивнул мужчина без улыбки, поднял меня и поставил на зеленое сукно, на котором уже извивались под музыку Белла и Элла.

Не отводя взгляда от немного мрачного лица с горящими глазами, я начала танцевать: для него. Мне почему-то стало важно, чтобы на этом каменном лице проступили хоть какие-то чувства.

Плавно покачивая бедрами, я завела руки за спину, расстегнула молнию, идущую от середины лопаток почти до копчика. Двигаясь в такт музыке, медленно спустила бретельки платья — с одного плеча, потом с другого. Темная тяжелая ткань заскользила по телу вниз. Лифчика на мне не было, и я в последний момент остановила это скольжение, не желая обнажать грудь до конца.

— Ну же, д-детка! — поторопил меня Зиновий, и я все же позволила платью съехать мне на талию.

— А-а-о-о… — глаза мужчины расширились, губы приоткрылись, он быстро облизал их, будто у него во рту резко пересохло.

Краем глаза я посматривала на подруг и их ухажеров. Толик и Артур выглядели очень довольными, но, в отличие от Зиновия, не упускали возможности поглазеть на каждую из нас. Зиновий смотрел только на меня.

Оставшись лишь в трусиках и чулках, я немного растерялась, не зная, стоит ли снимать с себя что-то еще. Глянула на молчаливого московского босса, взглядом спрашивая у него подсказки.

— Иди сюда, — позвал меня он. Повинуясь, я приблизилась к краю стола. — Я сам сниму это, — он провел широкими ладонями по моим обтянутым лайкрой бедрам.

— Оу! Толик! Может, ты тоже разденешь меня? — тут же шагнула к своему бойфренду Белка.

Толик захохотал:

— Ах ты, моя ревнивая кошечка! Ну иди, иди ко мне!

Что происходило дальше между подругами и их кавалерами, я не видела. Все мое внимание занял Зиновий и его прикосновения.

5. Зиновий

Из трех девиц, которых пригласил Анатолий, одна оказалась длинной и плоской, как доска. Имя у нее было под стать внешности — длинное и вычурное: Изабелла. Меня такие девчонки никогда особо не привлекали, поэтому я совершенно безразлично проследил за тем, как Белла повисла на руке Толика, и переключился на двух других.

Второй привлекла мое внимание своим развязным поведением Даниэлла. Эта «жрица любви» откровенно заигрывала и предлагала себя мне и Артуру, стреляя глазами то в одного, то в другого. Она облизывала накрашенные пошлой кроваво-красной помадой губы и трясла огромным бюстом, который ходил волнами под тонким слоем ткани красного — в цвет помады — платья.

Я заметил, что Артур запал на эту вульгарную демонстрацию прелестей, и с радостью уступил ему добычу.

За плечом Даниэллы пряталась третья «ночная бабочка», которую говорливая Белла охарактеризовала как умницу и скромницу. Когда мне, наконец, удалось избавить от дубленки и разглядеть эту девчонку, я понял: вот она — та, с которой я сегодня пойду в отрыв.

В Алевтине все было так, как я люблю: рост чуть выше среднего, но не модельный, точеная фигурка с аккуратной крепкой попкой и восхитительно-упругими верхними округлостями. Лицо — узкое, с высокими скулами и выразительными темными глазами. Длинные прямые темные волосы, в которые так приятно запускать пальцы…

Толик и Артур, как я и ожидал, взяли на себя обязанность развлекать девиц. Мне же оставалось поддерживать их идеи, наблюдать и по мере сил участвовать. Алевтина с каждой минутой нравилась мне все больше. Не знаю, была ли ее скромность напускной, или она и в самом деле чувствовала себя более скованной, чем ее подруги, но это мне в ней и нравилось!

А когда я услышал ее голос — низкий, грудной, с легкой хрипотцой — меня будто пронзила молния! Такой же тембр был у одной моей подруги, с которой я долго встречался до того, как стать примерным семьянином. Ах, какой горячей штучкой была та женщина! «Надеюсь, Тина окажется такой же чувственной малышкой», — подумал я.

По просьбе Артура девушки взобрались на бильярдный стол и начали танцевать стриптиз. Тина двигалась очень красиво, и я порадовался, что сразу же остановил выбор на этой девчонке. Люблю, когда женщина владеет телом.

Малышка танцевала, не отрывая глаз от моего лица, и мне казалось, что между нами что-то происходит, словно я вдруг стал для нее не чужаком, а желанным мужчиной. Это было чертовски приятно!

А когда платье соскользнуло с ее точеной фигурки и она, переступив через него, шагнула мне навстречу, я не удержался и положил руки на ее стройные бедра, повел ладонями по обтянутой тонкими чулочками нежной плоти, погладил подушечками пальцев бархатистую кожу выше края резинки.

— Я сам сниму это, — сказал тихо, но Алевтина услышала, приоткрыла губы, ахнула удивленно и немного испуганно, но отталкивать меня не стала. — Ты ведь позволишь мне сделать тебе приятно? Люблю, когда женщина получает удовольствие от моих ласк!

— Позволю… — Тина доверчиво кивнула и этим развязала мне руки.

Теперь я знал, что могу делать все, что подскажет мне моя фантазия. И для начала, как и обещал, я снял с нее чулки и кружевные бикини, причем снимал эти клочки ткани губами, зубами и лишь немного помогал руками.

Тем временем Толик с Артуром тоже справились с одежками своих подруг.

— Может, пойдем погреемся в сауне? — предложил Толик.

Пожалуй, я был готов обойтись и без сауны, но решил, что торопиться некуда. Можно растянуть удовольствие и подготовить Тину к близости еще лучше.

В парилке мы грелись недолго. Не прошло и десяти минут, как Даниэлле захотелось выйти, вслед за ней потянулся Артур. Они нырнули в небольшой бассейн с холодной водой, а еще через пару минут их примеру последовали остальные.

Прыгнув в холодную воду, Тина охнула, волоски на ее коже встали дыбом, нежные вершинки верхних «девяноста» затвердели… Когда я увидел это — понял: дольше тянуть не могу. Хочу это все себе. Сейчас. Сию минуту!

Толик с Артуром тоже созрели до того, чтобы уединиться каждый со своей барышней.

— Мы, наверное, пойдем, посмотрим, что там в массажном кабинете номер один нас ждет. Да, Белочка?

— Конечно, Толик! Идем скорее, я сделаю тебе такой массаж!..

Парочка удалилась.

Артур протянул руку Даниэлле, помог ей выбраться из бассейна:

— Составишь мне компанию, Эллочка? Я вроде бы видел еще один свободный кабинет для массажа, — облизывая девицу взглядом, промурлыкал он.

— От такого предложения отказаться просто невозможно! — девица с радостью прижалась к парню и в обнимку с ним ушла куда-то в коридор.

Мы с Алевтиной остались наедине.

Девушка, прижавшись к бортику, вопросительно и чуть испуганно смотрела на меня.

— А мы с тобой переберемся вон туда, — я указал рукой на второй бассейн.

Он был больше, вода в нем была гораздо теплее, а у бортиков стояли шезлонги, застеленные махровыми простынями.

— Х-хорошо, — подрагивающим голосом поддакнула Тина.

— Замерзла или волнуешься? — я выбрался из бассейна и, не пытаясь прикрыться и спрятать от девчонки признаки пробудившегося желания, протянул ей руку.

— Н-не знаю, — она несмело схватилась за мою ладонь, и мне пришлось покрепче сжать ее пальцы, чтобы они не выскользнули.

— Сейчас согреемся, — пообещал я, подвел Тину к другому бассейну: — ныряй, а я принесу нам выпить. Ты же не против?

— Наоборот!

Я порадовался своей предусмотрительности: догадался прихватить открытую бутылку мартини и пару бокалов с собой. Сейчас все это оказалось как нельзя кстати.

Подал малышке напиток, присел, свесил ноги в воду.

— Ну, давай, чокнемся и выпьем за то, чтобы веселый вечер превратился в горячую ночку! — улыбнулся игриво.

Тина смотрела на меня, как завороженная.

— У тебя классная улыбка, — отпив мартини, заявила она. — Сразу совсем другое лицо становится.

— Нравлюсь?

— Да… — она снова засмущалась и быстро отпила еще пару глотков.

— Ты мне тоже нравишься, крошка. Очень!

Я поставил бокал на пол, спрыгнул в воду, освободил ручки своей нимфы от опустевшей стеклянной емкости. Потом прислонился спиной к бортику бассейна, привлек девчонку к себе, прижал ее спину к своей груди, и, наконец-то, дал волю своему желанию и своим рукам.

Ах, как приятно было гладить ее хрупкие плечи, целовать кожу над ключицами, скользить ладонями по изгибам талии и взвешивать в руках аккуратные аппетитные округлости! Тина вначале стояла, не шевелясь и почти не дыша, но постепенно начала оттаивать, вздыхать, тереться об меня спиной и попкой, усиливая мое нетерпение.

Вскоре я понял, что мы оба готовы к более тесному контакту. Вынул девчонку из воды, улегся на ближайший шезлонг и усадил крошку на себя.

Нащупал в кармане халата упаковку с презервативом, вскрыл ее, заодно забавляясь тем, с каким любопытством наблюдает Тина за моими действиями.

— Ты как будто в первый раз видишь, как это делается, — поддел ее с усмешкой.

Алевтина ничего не ответила, только смущенно закрыла щеки руками и неопределенно потрясла головой.

— Ну же, давай, приласкай меня, — попросил я ее. — Видишь, я весь твой!

Вскоре, забыв о смущении, моя изящная наездница скакала на мне со всей страстью и пылом амазонки, которую отпустили на охоту после месяца заточения!

Я упивался собственными ощущениями и дикой и необузданной красотой женщины, которая полностью отдалась страсти. Судя по стонам и спазмам мышц, которые охватывали меня в самом интимном месте, малышка не единожды достигла разрядки.

Моя развязка тоже неумолимо приближалась. Я потерял голову, перестал замечать окружающее. Остались только я, девчонка в моих руках и стремительно подступающая жажда освобождения.

— А-а-а… А-ал-ляааа… — удивительно, как я не перепутал имена, когда меня накрыло волной наслаждения и облегчения.

Тина покорно приняла меня всего — и мой вес, и мои стоны. Дождалась, не пикнув, когда я отодвинусь. С интересом проследила за тем, как я убираю защищавшую нас от ненужных последствий резинку. Я тоже присмотрелся к латексу и понял, что он порвался!

— Яд-дрена вошь! Т-твою ж через забор! — заикание вернулось ко мне с новой силой. — Т-ты еще чем-нибудь п-предохраняешься? — я перевел взгляд на испуганную моей бранью девчонку.

— Д-да, — неуверенно кивнула она.

— Ты-точно?

— Да! — уверенности в голосе Тины прибавилось.

— Ладно. Надеюсь, не дура, даже если не пила ничего, купи завтра таблетку для экстренной контрацепции. Такие в любой аптеке есть.

— Хорошо, — девица кивнула и потянулась за халатом.

Я не стал ее останавливать. Желание удовлетворено, и второй раунд мне не потребуется.

— Хочешь еще посидеть в компании или поедешь отдыхать? — спросил спокойно.

— Поеду, — тут же решила она.

— Тогда пойдем, вызову тебе такси, дам денег и за вечер, и на машину. И, знаешь, крошка, бросай это дело. Поверь, ты слишком хороша, чтобы растратить себя вот на это все… — не знаю, с чего вдруг меня потянуло на нравоучения, но говорил я совершенно искренне.

— Я и не собиралась… просто… так получилось… — меня порадовало, что девчонка не стала оправдываться.

Я помог ей одеться, собраться, дал денег, усадил в такси и отправил восвояси с твердым намерением забыть этот эпизод и больше никогда не изменять своей Женьке. Пусть она и не такая сладкая и горячая, пусть не любит меня так, как я — ее, но все равно она моя жена. Это я ее выбрал, это я решил, что она станет матерью моих детей. Так что… будем считать, что этот вечер был исключением из правил. Я сорвался, но больше себе ничего такого не позволю!

Пока я провожал Алевтину, в комнату отдыха подтянулись довольные, как сытые коты, Артур с Толиком, и их разомлевшие томные подружки.

— А где Тина? — подруга Анатолия, Изабелла, обвела взглядом помещение.

— Уже уехала.

— Зиновий Фадеевич, что-то случилось? У вас все хорошо? Может, пригласить другую девушку? — всполошился Толик.

— Никого приглашать не нужно. У меня все хорошо, у девушки — тоже. Я уже поеду, а вы тут отдыхайте.

— Вам и правда все понравилось? Может, останетесь? — парни явно растерялись.

— Все отлично, парни. Молодцы, приняли по высшему разряду. — Мне пришлось похвалить своих коллег, иначе они не успокоились бы. — Напряжение я снял, и теперь с удовольствием улягусь спать у себя в номере. Провожать не нужно, я вызвал мотор.

Расставшись, наконец, с компанией, которая снова вернулась к веселью, я, как и собирался, приехал в гостиницу, поднялся в свой номер, принял душ и улегся в постель. Глаза закрылись мгновенно. Глубокий и крепкий сон без сновидений сомкнул надо мной свои темные волны.

6. Алевтина

Когда я сказала Зиновию, что предохраняюсь, то не соврала ни капельки. Еще когда мы собирались в сауну, Белка перед самым выходом сунула мне в руку какую-то то ли таблетку, то ли пилюлю и махнула рукой в сторону уборной:

— Иди-ка, засунь вот эту штуку себе туда, куда тампаксы вставляешь.

— А что это?

— Ты же залететь не хочешь?

— Нет!

— Так вот эта штука как раз от внеплановых залетов. Действует три-четыре часа. Мы с Толиком иногда шалим вообще без резинки, и пока ни разу не попались.

Спорить с более опытной в таких вопросах подругой я не стала и сделала, что было сказано.

Поэтому, вернувшись в общагу после сауны, я ничуть не переживала о том, что презерватив порвался. К тому же, у меня очень быстро появился новый повод для переживаний. Переодевшись в ночнушку, я достала из кармана дубленки купюры, которые сунул мне перед отъездом Зиновий, и обнаружила, что он дал мне не триста, а двести долларов!

Мне стало обидно до слез!

Ну, как так-то? Нам же было хорошо вместе! Я даже не ожидала, что мужчина, который видит меня впервые в жизни, и которого я совсем не знаю, может быть таким ласковым. Ужасно неприятно это признавать, но то, что делал со мной этот московский босс, понравилось мне намного больше, чем то, что было у меня с моим женихом. Бывшим женихом.

Вспомнив Виктора, я расстроилась. Посмотрев на две бумажки по сотне долларов, расстроилась еще больше. А когда подумала, что так, как Зиновий, меня, наверное, уже никто и никогда не сумеет приласкать — вообще разревелась. Ну, почему у меня все так неправильно? Почему ничего не получается?

Я ревела, укутавшись в одеяло и зарывшись в подушку, пока не уснула.

Изабелла вернулась в начале седьмого утра, разбудила меня толчком в плечо:

— Эй, засоня! Чего глаза опухшие? Опять ревела?

— Спала. — Признаваться, что снова дала слабину, я не хотела.

— Ладно врать! Кстати, Толик просил тебе передать… — Белка сунула мне под нос три зеленых бумажки.

Я взяла их раньше, чем успела сообразить, что со мной вроде бы уже рассчитались. А когда сообразила… промолчала.

Получается, московский босс не знал, что мне заплатят местные, и решил выдать вознаграждение самостоятельно! Что ж, значит, я не только верну долг Райке, но еще и для себя оставлю немного. Впереди сессия, а потом выпускной. Деньги мне понадобятся!

— Спасибо, Белла! — я заставила себя улыбнуться и, выбравшись из-под одеяла, полезла за сумочкой, чтобы спрятать не совсем законную прибыль.

— Обращайся, малая! Если Толик еще позовет — пойдешь?

— Не знаю…

— Ну, смотри. Зиновий этот на неделю приехал. Ты ему понравилась вроде бы, вдруг еще захочет встретиться?

— С Зиновием — пойду, — решила я.

Мне вдруг очень захотелось провести еще одну или несколько ночей с мужчиной, который сумел с первого раза разбудить мое тело и показать мне, как это может быть приятно. И ведь если встречаешься с одним мужчиной — это ведь не значит, что «пошла по рукам»?

— Смелее, Тинка! — подмигнула мне подруга. — Не теряйся! Окрутишь москвича — переберешься в столицу. Он тебе такую жизнь может обеспечить! Эх! Я бы и сама с таким замутила, но он на меня даже не посмотрел.

— Так ты же с Толей встречаешься? — удивилась я.

— Сегодня — с Толей, завтра — с Колей. Лишь бы не жмотился! — захихикала Белка.

— Я так не смогу…

В памяти всплыли слова Зиновия: «Не растрачивай себя, детка! Ты достойна большего!»

Эх! Где оно — большее?

С Раисой я рассчиталась в понедельник. Она смерила меня любопытным взглядом:

— И где это, интересно, ты валюту раздобыла? Сразу триста долларов! Я уж думала, придется из тебя деньгу битой выколачивать!

— Где взяла — там уж нет, — отбрила я папенькину дочку с ее неуместным любопытством. — Больше в долги не полезу!

— Ну-ну, — не поверила Райка.

Я молча отмахнулась. Не рассказывать же Раисе, что у меня еще и на приличное выпускное платье теперь заначка есть!

Целую неделю я жила воспоминаниями о мужчине, с которым провела один-единственный вечер. Ждала, что он захочет встретиться со мной еще раз. Но… дни шли, а Изабелла молчала, и даже Анатолий ей не звонил.

— Занят он, работы много. Все ж таки офис открыли новый. Вот получу диплом — Толик меня к себе устроит. Обещал! — утешала себя соседка, скучая по вечерам без своего друга и лениво листая учебники.

Мне никто ничего не обещал. У нас даже распределение отменили, и я со страхом думала, что, если не найду работу в Агранске, то поеду обратно в несчастный Укропинск, в котором найти работу по специальности будет очень непросто!

Наконец, в пятницу Изабелле позвонил Толик. Поговорив с ним, Белка с сочувствием посмотрела на меня:

— Уехал твой москвич еще в воскресенье. Что-то там у него случилось. Так что забудь и не жди, Тинка. Лучше давай завалимся сегодня в бар с Толиком и его друзьями. Отдохнем, потанцуем. Может, найдешь себе другого.

— Нет, спасибо. К зачету готовиться надо, — отказалась я.

— Ой, дура! Опять за свое! Так ты никогда себе не найдешь приличного мужика!

— Может, и найду, — возразила я упрямо, хотя в глубине души готова была согласиться с Белкой.

Наверное, если вернусь обратно в Укропинск, то вообще старой девой останусь. Нет у нас там нормальных парней! Или я не по тем улицам хожу, по которым надо…

Новость о том, что Зиновий уехал и больше не появится, надолго испортила мое и без того печальное настроение. Теперь мне предстояло забыть не только предательство жениха, но еще и мужчину, который по-настоящему сделал меня женщиной, подарив незабываемые ощущения удовольствия!

7. Зиновий

В гостиничном номере, несмотря на конец марта, по-зимнему, на полную мощь, шпарили батареи. И это при плюсовой температуре за окном!

В воскресенье я проснулся в шесть утра от ощущения, что заночевал в парной бане. Постельное белье было насквозь мокрым от моего пота, кожа казалась неприятно-липкой. Я откинул тонкое одеяло, подошел к окну и обнаружил, что оно заперто наглухо. Вот вам и ВИП-номер!

Позвонил горничной, попросил сменить белье и сделать что-то с окнами, заявил, что иначе мне придется пользоваться кондиционером при включенном центральном отоплении.

Горничная примчалась в течение пяти минут в компании дежурной по этажу. Пока одна девушка перестилала мою постель, меняла полотенца и халаты, вторая осмотрела окна, куда-то сбегала и вернулась с ключом. Открыла одну створку в верхнее положение и долго извинялась, что не может оставить мне ключ: он у них единственный на этаж.

Избавившись от женщин и убедившись, что по спальне пошел гулять холодок, я отправился в душ. Хотелось освежиться, почувствовать бодрость в теле и ясность в голове. От похмелья я не страдал: накануне выпил не настолько много, чтобы поутру маяться головной болью.

Встав под тонкие ласковые струйки прохладной воды, я мысленно вернулся к событиям предыдущего дня. Первым делом вспомнилась сауна и гибкая сладкая девчонка, которая, забыв о смущении, страстно изгибалась подо мной. Пожалуй, было бы здорово увидеться с крошкой еще раз или два. Мне тут, в Агранске, еще несколько дней куковать, так что…

И тут я припомнил как, возвращаясь из сауны, разомлевший и подобревший, я обещал себе, что больше не стану изменять супруге. Мысли тут же переключились на жену. Ох, Женечка-Евгенечка! Как же мне теперь с тобой жить-то?

Сейчас, протрезвев, я уже понимал, что не смогу спустить ее поступок на тормозах. Придется ставить ей ультиматум: или она через полгода перестает предохраняться, беременеет и рожает нам малыша, или я с ней развожусь. Разумеется, по телефону такие разговоры не разговаривают, так что придется отложить выяснение отношений почти на неделю. Ладно, не горит.

Вообще, планы на воскресный день у меня были вполне рабочие. Накануне мы запускали офис, а сегодня, в выходной день, планировалось открытие трех салонов связи — по количеству районов в Агранске. Я намеревался посетить все три: в Центральном районе, в Ленинском и в Октябрьском. Начну с Центрального — там должен быть самый большой поток посетителей, потом съезжу в два других…

Мысли о работе помогли окончательно проснуться, сосредоточиться и избавиться от немного несвоевременного желания, которое было проснулось при мыслях об Алевтине. Теперь, собранный, чистый и спокойный, я был готов к новому дню.

Из душа вышел с намерением легко позавтракать и посмотреть несколько документов, но меня застиг врасплох сигнал смартфона. Учитывая, что на часах было шесть сорок, звонков я не ждал — вообще ни от кого. Глянул на экран и с трудом удержался от матерного словца, но удивился безмерно: звонила Надежда Константиновна. Теща.

— Слушаю вас, Надежда Константиновна, — тут же принял звонок. Теща меня почему-то откровенно недолюбливала и звонила в исключительных случаях.

— Где тебя носит, Зина, когда твоя жена при смерти?! — проорала женщина, оглушив меня сразу и громким криком, и страшной новостью.

— Г-г-где она? Что с ней?! — я судорожно сглотнул, сдернул с шеи полотенце, которое вдруг показалось мне петлей-удавкой.

— В клинике возле Щукинской… ты…

— Еду! — рявкнул я, невежливо перебив тещу, которая явно собиралась сказать что-то еще — явно в мой адрес и точно не ласковое.

Свои вещи я собрал в рекордные сроки, спустился бегом по лестнице: третий этаж, лифта ждать дольше, чем идти. Подошел к стойке администратора:

— Выезжаю. Срочно. Триста седьмой.

— Что-то случилось? — женщина посмотрела на меня с любопытством.

— Нужно срочно уехать. — Я дал понять, что обсуждать подробности не намерен.

— Но ваш номер, — она открыла какую-то табличку у себя в компьютере, — заказан до конца недели! Мы не сможем вернуть вам полную сумму за эти дни…

— Вернете, сколько сможете.

— Куда?

— Э-переведете на-а карту. Номер указан в э-договоре. — Чертово заикание, которого с утра не было и в помине, вернулось снова, и мне приходилось контролировать свою речь.

— Тогда распишитесь вот тут, — администратор подсунула мне бланк.

Я черкнул по листку, пододвинул его к женщине, сверху бросил ключ от номера.

— Мы вам позвоним, когда деньги будут зачислены. Счастливого пути! — дама растянула губы в профессиональной улыбке.

— Угу, — бросил я на ходу.

Уже сидя за рулем, набрал номер дяди. Он ответил практически мгновенно:

— Что случилось, Зин? Нечасто ты меня утренними звонками будишь, тем более в выходной…

— Возвращаюсь из Агранска. Срочно, — без предисловий сообщил я.

— Понял. В чем причина спешки?

— Час назад позвонила теща, сказала, что Женька при смерти.

— Ох, ты ж! Что с ней?

— Не знаю. Надежда Константиновна была в таком невменяемом состоянии, что я с трудом выяснил у нее, в какую клинику отвезли Женю.

— И в какую?

— Возле метро Щукинская.

— Понял. Сейчас позвоню туда, постараюсь все выяснить, заодно скажу, что оплатим все необходимое.

— Э-да, спасибо, отец. — Я привык называть дядю отцом, ведь он официально усыновил меня после того, как я в пятнадцать лет остался без родителей.

— Следи за дорогой, сынок, и не нервничай. Я все сделаю. И в Агранск отправлю кого-нибудь вместо тебя. Будь на связи.

— Хорошо.

Следующий мой звонок был Анатолию. Главе Агранского филиала я сказал все как есть и предупредил, что мне на замену пришлют другого ТОП-менеджера из головного офиса. Толик охать и ахать не стал. Скупо, по-мужски выразил в двух словах сочувствие, пообещал, что не подведет, справится с делами без меня, и простился.

Я как раз выехал на трассу и втопил педаль газа в пол: хотелось добраться до Москвы как можно скорее. Если бы я не спешил, то дорога заняла бы около пяти часов. Сейчас я рассчитывал долететь за четыре.

Первую половину пути одолел легко: трасса по утру воскресенья была не загружена, дорога сухая. Но потом все изменилось: небо затянули тучи, на лобовом стекле появились первые капли дождя, над землей поднялся туман, который со всех сторон наползал на прямую стрелу шоссе и заметно ограничивал видимость. Мне даже пришлось включить ближний свет. К сожалению, водитель, решивший совершить обгон и выехавший на мою полосу, такой ответственности не проявил.

Несущуюся на меня ГАЗельку я увидел в последний момент. Крутанул руль вправо, надеясь уйти от удара, вылетел на обочину. Джип понесло по склону — к счастью, пологому. Встречный не зацепил меня чудом. Легковушке, которая всю дорогу мирно плелась у меня в хвосте, повезло меньше. Через приоткрытое окно до меня донесся визг шин, грохот сминаемого силой инерции железа, заполошные сигналы других автомобилей.

Остановив джип, я уронил голову на сложенные на руле руки и пару минут дышал открытым ртом, пытаясь прийти в себя.

Черт, черт, черт!

Пусть ни я, ни мой джип не пострадали, но теперь уехать с места аварии я не смогу: данные с моего видеорегистратора потребуются дорожной полиции, чтобы установить виновника ДТП. Я открыл дверцу, вывалился из салона и закурил. Обычно сигаретами не злоупотреблял, но всегда держал в бардачке заначку на всякий случай. Вот и пригодилась…

Затянулся и только потом повернулся, чтобы взглянуть на трассу. Зрелище перед глазами предстало ужасное: ГАЗелька и шедшая за мной легковушка столкнулись практически лоб в лоб. Судя по повреждениям автомобилей, выживших ни в одной из столкнувшихся машин, могло не остаться.

Две кареты скорой помощи, автомобиль МЧС и гаевые прибыли одновременно минут через двадцать. Оба водителя — на удивление — были все еще живы. Пассажиров ни в одном из автомобилей не оказалось.

Сотрудники МЧС извлекли пострадавших из искореженных груд металла, передали медикам, которые почти тут же умчались. Меня еще минут сорок допрашивали, составляли протоколы, просматривали и пересылали себе на почту видео с моего регистратора.

— Ну, мужик, считай, ты сегодня второй раз родился! Ни царапины! — хлопнул меня напоследок по плечу лейтенант. — Спешишь, значит? Ну, езжай. И, это, не превышай, понял?

— Понял. — Я вывел свой джип на трассу и снова пустился в путь. Дяде звонить и сообщать об аварии не стал: не хотел еще больше беспокоить старика.

Впрочем, Родион Зиновьевич перезвонил мне сам.

— Евгения твоя в реанимации гинекологической клиники. Как я понял, она вчера аборт сделала?

— Д-да. — Я с силой сжал руль и заскрипел зубами. Неужели все дело в этом?!

— Там какие-то серьезные осложнения. Кровотечение. И обнаружили поздно. Она ведь одна дома была…

— П-понял. — Перед глазами нарисовалась картина: моя Женька в луже крови, которая впитывается в белые простыни…

— Зин! — дядя явно почувствовал мое настроение. — Думай сейчас только о дороге! Не гони! Медики делают все возможное! Ты здесь ничем помочь не сможешь. Слышишь меня?!

— Услышал. Не буду гнать. — Я прикусил щеку изнутри, чтобы сдержать рвущийся из горла рык отчаяния.

Злиться на Женьку в этот момент не было сил. Хоть бы выжила! Там разберемся, кто виноват и как дальше быть…

До клиники на Щукинской добрался только к часу дня. Взял белую накидку в гардеробе, лифтом поднялся на нужный этаж, прямо на выходе из лифта столкнулся с тещей и тестем.

Завидев меня, женщина взвыла пожарной сиреной, с перекошенным лицом шагнула навстречу, набросилась с кулаками, от которых я еле успел заслонить лицо:

— Гад! Урод! Ненавижу! Не-на-ви-жу-у-у!..

— Женя?..

8. Зиновий

Теща лупила по мне сжатыми кулаками, как по барабану, и то и дело пыталась дотянуться и расцарапать мое лицо.

— Это ты виноват! Ты! Говорила я Женечке: бросай этого урода, который детей не хочет, и рожай! А она — нет, мама, я его люблю… Два аборта из-за тебя сделала! Третий ее убил! Ты убийца! Убийца!..

— Д… д… ды-два?! — я окончательно разучился говорить.

Через сжатое спазмом горло вырывались сиплые звуки, упирались в намертво сцепившиеся зубы — я даже не мог ничего прокричать в ответ, только мычал, словно немой, и тряс головой, отказываясь верить в услышанное!

Когда моя жена делала аборты?! Как я мог этого не заметить?! И зачем, зачем она лгала своей матери, что это я не хочу детей и заставляю прерывать беременность?

Наконец, мне удалось схватить разъяренную женщину за руки и немного отодвинуть от себя. Я судорожно вдохнул, оторвал взгляд от ее лица и обнаружил, что тесть пытается оттянуть свою жену, обхватив ее за талию, а из другого конца коридора к нам бегут люди в белых халатах.

— Что тут происходит?! Прекратите шуметь! Вы понимаете где находитесь? — накинулась на нас одна медсестра.

— Совсем люди совесть потеряли! — подхватила другая, постарше и пополнее.

И тут теща закатила глаза и начала заваливаться навзничь. Ее лицо покраснело, дыхание стало хриплым и прерывистым.

— Помогите! — взмолился тесть, подхватывая Надежду Константиновну и пытаясь удержать на весу ее массивное тело.

Я взял тещу на руки, отнес и уложил на банкетку, обтянутую серым кожзамом.

— Тонометр! Нашатырь! Каталку! — принялась распоряжаться более полная женщина. Судя по всему, я ошибся, это оказалась не медсестра, а врач.

Меня оттеснили в сторону, захлопотали вокруг Надежды Константиновны. Я обессиленно прислонился к стене. Колени подрагивали. Пересохшие губы отказывались шевелиться. В голове все еще звучал крик: «убийца! убийца!»

Тесть, ответив на вопросы медиков и проследив за тем, как его жену перекладывают на носилки и увозят в палату, подошел ко мне.

— Ты это… правда не знал, что Женька аборты делала?

— Не знал, — мотнул я головой.

— Я тебе верю. Всегда догадывался, что дочка чего-то недоговаривает, — Алексей Васильевич сокрушенно вздохнул. — Но Надю переубедить не смогу. Даже пытаться не буду. Она не переживет, если я сейчас на твою сторону встану. Ты уж прости нас…

— Я пы… понимаю.

На самом деле я не понимал ничего. В голове воцарилась звенящая пустота. Обрывки мыслей плавали в этой пустоте, словно нити осенней паутины.

— Значит, Женьки больше нет? — зачем-то уточнил я, словно криков тещи мне было мало.

— Умерла дочка. Ушла… так нелепо… — лицо тестя дернулось, скривилось, но глаза остались сухими.

Я был не в состоянии утешить убитого горем отца: сам все еще не мог до конца осознать, что все кончено. Любила меня Женька или нет, врала обо мне своей матери или не врала — все это было уже не важно. Я уже никогда не узнаю, почему она все это сделала с собой… с нами.

— Что надо делать? — мне кое-как удалось собраться с мыслями и сообразить, что организовать достойную церемонию погребения — это самое малое, что я могу сделать для умершей жены и ее родителей.

— А? Что? — тесть с трудом понял, что я обратился к нему с вопросом. — Не знаю…

— Давайте я отвезу вас домой? — оставлять Алексея Васильевича здесь, в коридоре, наедине с горем, мне показалось неправильным.

— Не надо. Я пойду. К Наде пойду… а ты — да, езжай. Ты же с дороги… — тесть, придерживаясь рукой за стену, побрел в ту же сторону, куда увезли каталку с потерявшей сознание Надеждой Константиновной.

Проводив его взглядом, я набрал номер дяди Родиона.

— Отец, Женьки больше нет, — сообщил сразу, как только услышал родной голос.

— Ох… все-таки не спасли. Ты там держись, сынок.

— Я держусь. Что мне делать? Документы, наверное, какие-то нужно получить?

— Давай-ка пришлю тебе своего личного помощника. Он все знает. Поможет, подскажет.

— Спасибо. Я тогда его жду у входа в клинику…

— Да, Зин. Там и дожидайся. И не раскисай, некогда сейчас. Много чего решать придется.

Дядя не обманул. Решать пришлось так много, что в следующие два дня я едва успевал отвечать на звонки, мотался по разным государственным учреждениям. Справки, разрешения, договора…

Надежда Константиновна эти два дня провела в кардиологии, где ее старательно пичкали успокоительными уколами и таблетками от давления. Алексей Васильевич сидел при ней, как привязанный, но каждые три часа обрывал мне телефон, передавая распоряжения своей супруги: какой выбрать гроб, какой крест, какие венки… Я безропотно исполнял все пожелания. Сам бы все равно не сообразил, что лучше, а ритуальные услуги оказались весьма щедры на разнообразные предложения.

Сам день похорон тоже прошел в дикой спешке и суматохе. Только оказавшись на кладбище, подле зияющей ямы, которую застелили какой-то белой тканью, я смог остановиться, выдохнуть и перестать решать организационные вопросы.

Сил горевать почти не оставалось: я тупо смотрел на неподвижное лицо женщины, которую посмертный грим изменил до неузнаваемости. Поверить, что это моя жена, удавалось с трудом. Казалось, что другая, настоящая и живая Женька ждет меня дома, чтобы встретить улыбкой и мазнуть по щеке теплыми губами в знак приветствия.

Надежда Константиновна на меня больше не бросалась. Она делала вид, что вообще не замечает меня. А может, и в самом деле не замечала: ее слезящиеся глаза неотрывно смотрели на дочь. Я понимал ее горе. Женька была единственным ребенком в семье, светом в окошке для своих родителей, и у меня все сжималось внутри, когда я пытался осознать тяжесть их утраты.

Дальше все происходящее запоминалось отрывками: рука дяди Родиона на моем плече. Батюшка в черной рясе, бросающий первую жменю земли в могилу. Накрытые столы в какой-то столовой. Прочувствованные речи сотрудников компании, в которой строила свою блестящую карьеру Евгения Плетнева. Моя жена. Женщина, которая ушла, оставив меня без ответов, без объяснений, зато с неизбывным чувством вины.

И через девять дней, и через сорок, и через год, приходя на кладбище, я останавливался у Женькиной могилы, смотрел на ее изображение и задавался все теми же вопросами, что и в день, когда ее не стало. Зачем она так со мной? Зачем обманывала даже собственную мать? Неужели нельзя было как-то иначе? Поговорить, объяснить по-человечески… Я бы постарался понять! Не чурбак же бесчувственный!..

9. Алевтина

С памятной ночи в сауне прошел почти месяц, прежде чем я заподозрила неладное. За этот месяц я успела сдать четыре зачета, написать свою курсовую и взяться за курсовые Белки и Данилки. Подруги обещали заплатить каждая по паре тысяч, и я решила, что это будет очень даже приличным подспорьем в моей непростой ситуации.

На все приглашения Изабеллы выбраться куда-то с ней и ее компанией я по-прежнему отвечала отказами. Подруга даже пальцем у виска пару раз крутила, показывая свое мнение о моих умственных способностях. Только я твердо стояла на своем. С долгами рассчиталась, отомщенной себя почувствовала. Больше смысла искать приключений на свою пятую точку не видела.

Витю забыть так быстро, конечно, я не могла, но вспоминала о нем все чаще со злостью, а не со слезами. В родной Укропинск не ездила, чтобы не встретиться случайно, не увидеть его и не разбередить рану, которая только-только начала затягиваться тонким слоем безразличия.

В конце апреля, когда до выпускных экзаменов оставалось всего ничего, я, голая по пояс, как-то поутру долго копалась в своем шкафчике — искала куда-то пропавший лифчик. Изабелла некоторое время молча наблюдала за мной, а потом выдала задумчиво:

— Мне кажется, или у тебя буфера подросли? И ареолы потемнели.

— Да? — я принялась разглядывать свои верхние «девяносто». — Ну, не знаю…

— А женские дни у тебя давно были?

— Сейчас гляну. — Я надела лифчик, который все-таки нашла в дальнем углу полки с бельем, натянула тонкую водолазку и достала записную книжку с календариком. — Ой! Две недели уже, как должны были начаться!

— Оп-па-а-а… — протянула Белка и покивала собственным мыслям. Потом забросала меня вопросами: — Тебя по утрам не тошнит? А может, спать хочется больше обычного? Или, допустим, что-то из еды кажется отвратительным на вкус? Из того, что раньше нравилось?

— Да нет, ничего такого, — отмахнулась я поначалу, а потом насторожилась: — Ты на что это намекаешь, а?

— А я не намекаю. Я прямо говорю: залетела ты, Тинка!

— Как? Ты же сама мне какую-то таблетку давала!

— Ну, давала. Только ж она вот прямо на сто процентов не защищает. — Подруга вытянула губы дудочкой и сморщила нос. — Ох, невезучая ты Тинка — просто ужас! Один раз согрешила, и тут же на тебе! Попала по полной!

Спорить насчет своей везучести я не стала. Сама уже не раз думала, что как-то не складывается у меня жизнь. Словно сглазил кто!

— И что мне теперь делать? — я плюхнулась на свою койку, уставилась на Изабеллу, как на последнюю надежду.

— Что-что… для начала купи тест-полоску, проверь сама. Потом в женскую консультацию пойдешь, если все подтвердится.

— В консультацию?

— Ну, а где еще, по-твоему, направления на аборт дают? — возмущенно фыркнула Белка.

— Аборт… — я вздрогнула, схватила с подушки плюшевого медвежонка, уткнулась носом в его голову. — Как — аборт?

— Да как все его делают, так и ты сделаешь! Тоже мне проблема!

— Н-не… н-не… нельзя же так! Это же плохо!

— Тьфу, заблеяла. Не будь овцой, Сербова! Куда тебе еще и ребенок? Твоя мамашка тебя со свету сживет раньше, чем разродиться успеешь!

Это была горькая правда. Мать не раз мне угрожала, что, если я принесу в подоле — она меня на порог не пустит. А ведь сама меня тоже без мужа родила!

— Может, тебе показалось? Насчет груди? — я попыталась соврать себе, что Белка все придумала, и на самом деле ничего страшного не происходит.

— А задержка твоя мне тоже померещилась? — снова фыркнула Изабелла. — В общем, сразу после занятий дуй в аптеку. Сделаешь тест, тогда и поговорим.

С трудом высидев две пары, я рванула в аптеку. Чтобы убедиться наверняка, взяла две тест-полоски разных производителей. Когда вернулась, Белка уже сидела в нашей комнате и подпрыгивала от нетерпения.

— Ну что? Купила?

Я молча кивнула.

Сопровождаемая любопытным взглядом соседки, прочитала инструкцию на коробке, нашла пустой пластиковый стаканчик, сходила с ним в уборную…

Изабелла не выдержала — пришла к дверям туалета, начала выспрашивать через дверь:

— Ну, что ты там? Уже засунула бумажки в стакан?

— Сейчас… — я старательно примеривалась, чтобы не засунуть бумажку в жидкость глубже специальной отметки.

— Слушай, ты если штаны натянула, так, может, откроешь?

— Ладно. — Я щелкнула замком, и Белка тут же засунула в уборную свою любопытную мордочку.

— Где? — поискала взглядом тест.

— Вот… — я указала на крышку бачка и лежащий на ней тонкий картонный прямоугольник. На нем все более явственно проступала вторая розовая полосочка.

— Да-а-а… — Изабелла покачала головой и вздохнула. — Глаз у меня — алмаз.

— Я еще вторую сейчас обмакну. Вдруг ложный результат?

Второй тест тоже оказался положительным.

Белка хмыкала и охала, а я выбросила использованные штуки в мусор и пошла обратно в нашу комнату. Улеглась на кровать, закрыла глаза и сложила руки на груди.

— Тинка! Ты беременная, а не умирающая, — поддела меня соседка. Впрочем, без злости. Просто она была немного грубовата в общении — со всеми, даже со своим Толиком.

— Лучше б я умерла, — глаза открывать не хотелось.

— Успеется еще. Давай позвоним, запишем тебя к гинекологу.

— Звони, — согласилась я. Буду рожать или не буду, а к врачам идти все равно придется. Откладывать это дело на потом явно не стоило.

* * *

В женскую консультацию я попала через день. Пришла туда после занятий, отсидела очередь в компании будущих мамочек с большими круглыми животиками и умиротворенными лицами. Почувствовала, что хотела бы оказаться на месте одной из них: вот так же бережно носить перед собой животик с растущим в нем малышом, прислушиваться к движениям новой жизни внутри себя и радоваться скорому рождению…

Врач встретила меня усталым взглядом:

— Вам осмотр для устройства на работу? Так это в смотровом на первом этаже. Там специально акушерка сидит, мазки берет.

— Нет, я не для медкнижки.

— А что тогда?

— Кажется, я беременна, — мне было так неловко произносить эти слова, что я отвела взгляд и, видимо, покраснела. Лицу стало жарко, словно оно обгорело на солнце.

— Если кажется… — врач оборвала себя на полуслове. — Первый раз?

— Да…

— Замужем?

— Нет.

— Рожать планируете?

На этот вопрос быстро ответить не получилось. Я запнулась, неловко пожала плечами.

— Значит, будем прерывать? — в голосе гинеколога мне послышалось осуждение.

— Наверное…

— А отец ребенка что об этом думает? Не хотите с ним обсудить? — я даже вздрогнула, когда услышала такое предложение. О мужчине, который против воли стал причиной моего сложного положения, я как-то и не задумывалась.

— Нет! Ему ребенок не нужен. — У меня на глазах проступили слезы.

Разумеется, не нужен!

Зиновий сам мне сказал! Велел какую-то таблетку для экстренной контрацепции купить и принять. А я не послушалась. Ну, не дура ли?

Пытаться найти Зиновия смысла нет. Он меня пошлет… далеко пошлет! Придется мне самостоятельно решать, что делать.

Я вытерла глаза и призналась:

— Я вообще не понимаю, почему забеременела, ведь мы предохранялись!

— Чем?

— И презервативом, и свечами…

— И тем, и другим вместе? — гинеколог недовольно поджала губы.

— Да. Только презерватив порвался.

— На будущее, девушка, знайте: следует использовать или презерватив, или какие-то другие местные средства. А так свечка растаяла, а вещества, которые из нее выделяются, нарушили защитные свойства латекса. Может, потому он у вас и порвался! А лучше или спираль ставить, или гормональные таблетки пить.

— Спасибо. Я запомню.

— Надеюсь! А то смартфонами вы, молодые, пользоваться умеете, а предохраняться — нет! Не тому вас учат!

Разговор становился все более тягостным для меня. Я полезла в карман, достала упаковку бумажных платочков, вынула один, высморкалась…

— Не реви! — теперь врач смотрела на меня с сочувствием. — Сейчас выпишу тебе направления на анализы, посмотрю на кресле. Сегодня четверг, до понедельника будем ждать результатов. И ты подумай, пока есть время: точно ли хочешь от ребенка избавиться?

* * *

Думать не хотелось — вообще ни о чем. Изабелла ела меня взглядами и при каждом удобном и неудобном случае спрашивала — ну, что ты решила?

В выходные, чтобы избавиться от нее, я с самого утра уходила в читальный зал библиотеки, где продолжала работать над курсовыми девчонок и заодно готовиться к выпускным экзаменам.

В понедельник снова пошла в женскую консультацию.

— Анализы прекрасные, беременность развивается нормально, — «обрадовала» меня гинеколог. — Направление на прерывание выписывать?

Я молча кивнула: выписывайте.

Избавляться от ребенка не хотелось. Страх перед операцией сковывал и язык, и мысли, совесть ела поедом, но другого выхода я не видела.

Ну, куда мне сейчас дитя? Ни жилья, ни работы, ни мужа… Отказаться от уже родившегося малыша в роддоме я точно не смогла бы!

Из консультации вышла, пошатываясь.

Теперь я точно знала день и час, когда холодное железо вторгнется в мои внутренности, чтобы… додумать эту мысль смелости мне так и не хватило.

10. Алевтина

Мне казалось, что четыре дня будут тянуться, как четыре года, но они пролетели, как одно мгновение. Настал день «икс». Когда я ехала в больницу, направление на аборт жгло мне карман, а люди вокруг, казалось, все, как один догадывались, что я намерена совершить что-то ужасное и тайком кидали на меня подозрительные взгляды.

В душе нарастало ощущение жути.

Оно еще больше усилилось, когда я вблизи увидела каменную ограду больницы и поросячье-розовые стены корпуса, в котором находилось нужное мне отделение, прозванное в народе «чистилищем». Корпус представлял собой старинное трехэтажное здание — говорят, когда-то он принадлежал то ли монастырю, то ли женскому пансиону.

Входов было несколько, который из них — центральный, догадаться было невозможно. Я сунулась в ближайший и оказалась в длинном узком коридоре. Пол был выложен затертой плиткой с невнятным рисунком. Я пошла вдоль коридора, поглядывая на таблички на запертых дверях.

«Сестринская», «Материальная», «Процедурный кабинет».

На моих глазах дверь последнего открылась, из нее выкатили каталку, на которой лежала молодая женщина в одной больничной ночнушке и с окровавленной пеленкой между бедер. Женщину увезли, а из того же кабинета вышла немолодая полная женщина с прозрачным мусорным пакетом в руках. Когда я невольно разглядела его содержимое — меня резко замутило и я, прижав ладонь ко рту, бросилась бежать — прочь из коридора, на воздух, к солнцу и жизни!

Это что же я творю? Неужели я хочу, чтобы мой малыш, живущий у меня в животе, превратился вот в эти ужасные кровавые ошметки?!

В библиотеке колледжа были компьютеры с доступом в интернет, и вчера вечером я искала информацию о том, как проводится «вакуумная аспирация», которую используют на ранних стадиях для прерывания беременности. Вместо этого нашла короткое видео, на котором показывали, как ведет себя эмбриончик, когда женщина готовится избавиться от него: он разевает ротик, будто кричит, только его никто не слышит…

Это видео и то, что я увидела в «чистилище»…

Я поняла, что не смогу, ни за что не смогу лечь на стол! Хочу, хочу этого ребенка! Хочу видеть, как он машет ручками и ножками, как сосет грудь и как улыбается!

Будет трудно? Пусть! Если моя мать справилась, вырастила меня одна, значит, и я справлюсь! И буду любить своего малыша за двоих — за себя и за отца! По-настоящему, без упреков и обвинений — не так, как моя мама!

* * *

Изабелла со мной в больницу не поехала — я сама ей запретила под страхом недоделанной курсовой работы. Зато она дожидалась меня в общаге: знала, что часа через три после процедуры меня отпустят. Но я вернулась намного раньше.

— Так быстро? — удивилась подруга. — Ты вся белая! Давай-ка ложись быстренько, а то еще хлопнешься в обморок! И как тебя отпустили?

Я скинула кроссовки, куртку и поспешила присесть на свою койку. Подняла взгляд на соседку, призналась через силу:

— Меня не отпускали. Я… не дошла до врачей.

— Так ты ничего не сделала?! Сбежала! Ну ты даешь! Ладно, еще не поздно. Срок маленький. Сходишь в консультацию, попросишь новое направление.

— Я никуда не пойду.

Белка скривила лицо, повертела пальцем у виска. За последнее время я столько раз видела этот жест в свой адрес, что перестала его замечать. Чтобы не смотреть на возмущенно-недоумевающую физиономию подруги, закрыла глаза. Только Белка оставить меня в покое была не готова. Пару минут она бродила по комнате, грела чайник, звенела чашками и напряженно сопела, будто что-то обдумывая.

Потом встала возле моей койки и, глядя на меня сверху вниз, выдала свежую идею:

— А знаешь, может, ты и права! Рожай! Потом подашь в суд на алименты. Пусть москвич раскошеливается!

— С чего это он раскошеливаться будет?

— Ну, как? Ребенка заделал? — пусть содержит!

— Не станет он нам помогать! — в этом я была уверена на все сто. — Ты, кажется, говорила, что он женат. Может, и дети уже есть. Зачем ему еще один?

— Знаешь, я Толика не расспрашивала особо. Не хочу, чтобы он подумал, что я на этого их Зиновия глаз положила. Но, пожалуй, могу попытаться что-то узнать.

— Не надо. — Я устало закрыла глаза. — Все равно ничего не выйдет. И вообще, лучше, чтобы отец ребенка ничего не знал: вдруг он придумает способ, как заставить меня избавиться от малыша.

Изабелла задумалась и, наконец, оставила меня в покое. Правда, ненадолго. Еще с неделю или две она то напоминала мне, что еще не поздно передумать, то уговаривала отыскать Зиновия, пусть даже после рождения ребенка, и потребовать с него алименты. «Там видно будет», — отбивалась я. Вряд ли через восемь месяцев, когда мне придет срок рожать, Изабелла все еще будет рядом. Вот и нечего ей за меня решать!

Потом началась сессия, и нам стало не до того. Я закончила курсовые для подруг, получила обещанные четыре тысячи. Сдала экзамены — пусть не на отлично, но без особых сложностей. Наверное, с красным дипломом устроиться на работу было бы проще, но отличные оценки у нас в колледже ставили только по блату.

На выпускной вечер я не попала: меня неожиданно догнал токсикоз. В день, когда весь наш выпуск гулял в ресторане, я лежала пластом в общежитии и обнималась с тазиком, который, перед тем как уйти, поставила у моей койки накрашенная и нарядная до неприличия Белка.

— Все у тебя не как у людей, Сербова! — заявила она. — Нет чтобы во время сессии блевать и экзамены автоматом получать, так ты все сдала, а теперь лежишь, корчишься. Может, скорую тебе вызвать?

— Не надо скорую. Мне завтра на собеседование идти…

— Ладно. Если что — я на телефоне. — Белка махнула у меня перед носом своим новеньким смартфоном — подарком Анатолия к окончанию колледжа.

Я покивала соседке, хотя твердо знала: звонить ей не буду. Пусть хоть у кого-то этот вечер пройдет как надо! Хорошо хоть, на вечернее платье я тратиться не стала — как чувствовала, что не пригодится. Зато теперь, вместе с последней стипендией и той суммой, которую прислала мне мать, чтобы я могла отметить окончание колледжа «как все», я собрала достаточно, чтобы попытаться снять себе самое дешевое жилье.

11. Алевтина

Заведующая библиотекой, Владислава Васильевна, смотрела на меня сквозь толстые стекла очков непроницаемым взглядом.

— Итак, Алевтина Сербова, двадцать один год только-только исполнился, выпускница Агранского колледжа связи. Правильно?

— Да, это я. — День рождения у меня в конце мая, и выпускные экзамены плюс беременность не позволили мне отпраздновать его хотя бы небольшими посиделками с подругами в общаге.

— Не замужем? — Белка предупреждала, что меня будут расспрашивать о личной жизни!

— Нет.

— Жених есть?

— Нет. — Ответ на этот вопрос я дала уверенно: пусть я беременна (об этом Белка мне посоветовала молчать), но женихов у меня — ни одного на горизонте!

— Значит, замуж пока не собираетесь? — заведующая все еще подозрительно и недоверчиво рассматривала меня. — А бледная такая почему?

— Экзамены сдавала… и выпускной вечер вчера был, не выспалась.

— Алкоголем не увлекаетесь?

— Нет! — возмутилась я, хотя в глубине души догадывалась, что Владиславу Васильевну очень смущает мой помятый вид. Никогда не думала, что женщина, страдающая от токсикоза, может выглядеть так, будто пила беспробудно три дня.

— Ладно, верю. Скажите, Алевтина, а почему вы решили откликнуться на нашу вакансию? Место у нас не самое престижное, заработная плата тоже не слишком высокая. Так любите читать?

— Читать люблю, — я помялась, решаясь, и все же призналась: — У вас на сайте указано, что при необходимости сотруднику будет предоставлено служебное жилье.

— Ах, вот в чем дело! Так-так. Вы — иногородняя?

— Не совсем. Я из Укропинска…

— И возвращаться туда не хотите, — продолжила за меня женщина.

— Там я не найду работу по специальности, — я слегка пожала плечами.

— Что ж, в это несложно поверить, — покивала Владислава Васильевна. — Тогда давайте объясню, о каком жилье идет речь. Может, вы еще передумаете.

Мне очень хотелось закричать, что не передумаю, что готова жить в прихожей, спать на скамье и укрываться старым пальто, лишь бы не оказаться под одной крышей с родной матерью. Впрочем, когда она узнает о моем положении — скорее всего, даже на порог своей квартиры не пустит. Мысли кипели в голове, словно ведьмовское варево, но я сумела сдержаться и лишь натянуто улыбнулась:

— Да, расскажите, пожалуйста.

— Значит, так, Алевтина. Библиотека наша принадлежит КШТ — комбинату шелковых тканей. Правда, сейчас в неё может записаться каждый житель Агранска, но формально мы по-прежнему являемся частью комбината. Разумеется, у КШТ есть не только библиотека и столовая, но еще и пара общежитий. Вот в одном из них мы и можем предложить вам комнату.

— Меня это устроит! — дождавшись паузы в речи Владиславы Васильевны, поспешила заверить я.

— Вот как… ну, что ж. Надеюсь, ваша работа устроит нас так же, как вас — наши условия.

— Я буду стараться!

— Тогда давайте, Алевтина, я вкратце обрисую вам фронт работ.

Не дожидаясь моего согласия, Владислава Васильевна с гордостью поведала, что какая-то благотворительная организация подарила библиотеке десять новых компьютеров со всей периферией, в том числе с новыми ЖК-мониторами. В голосе женщины при этом звучала такая гордость, будто она добыла эти компьютеры в кровавом бою.

Мне, с ее слов, предстояло установить по одному компьютеру в кабинете самой заведующей, в бухгалтерии и в абонементном зале, где выдают книги, и еще два — в архиве. Эти пять компьютеров следовало объединить в одну локальную сеть, снабдить новейшим программным обеспечением.

Еще пять компьютеров библиотека собиралась установить в читальном зале, подключить к интернету, чтобы посетители могли приходить туда не только почитать, но и воспользоваться доступом ко всемирной паутине. Эта услуга должна была стать платной и приносить доход.

— Вот такие задачи мы поставим перед вами, Алевтина, на начальном этапе. Справитесь?

— Да. — На самом деле, ничего сложного. Такую работу я мола проделать с закрытыми глазами.

— Радуете меня своей уверенностью, Алевтина. — Владислава Васильевна подписала мое заявление и придвинула мне его и еще один чистый лист бумаги. — Вы приняты. Пишите заявление о предоставлении вам комнаты в общежитии, отнесете в отдел кадров вместе с остальными документами. Вам ведь, как я понимаю, хотелось бы въехать в новое жилье как можно быстрее?

— Да. Нас послезавтра уже выселяют…

— Ну, значит, послезавтра и переедете. Я позвоню коменданту — она моя подруга. Попрошу, чтобы поселила по соседству со спокойными хорошими людьми.

— Спасибо!

Моей радости не было предела: меня приняли! И комнату дадут в общежитии, да еще и соседей подберут спокойных, непьющих и не склонных к дракам и скандалам. То, что надо, чтобы растить малыша, когда он появится на свет! Я чуть было не положила руку на живот, но вовремя опомнилась, схватила ручку и начала под диктовку своей первой начальницы писать еще одно заявление.

Через день после этого я встала рано утром, приняла душ, собрала свои сумки, которых оказалось целых четыре штуки, сдала вещи, подписала у коменданта обходной лист и вызвала такси. Добираться до заводского общежития было далеко, и в общественном транспорте часть своей поклажи я просто растеряла бы.

Изабелла проводила меня до машины, помогла загрузить в багажник сумки. Сама она ждала Толика, который обещал снять для нее квартиру.

— Ну, Тинка, не теряйся, звони! — обняла меня соседка, теперь уже бывшая. — Я, если чего, помогу и словом, и делом. Ты меня знаешь!

— Знаю… — я вздохнула.

— И все-таки зря ты, подруга, ребенка оставила и знакомиться с друзьями Толика моего отказалась. Теперь будешь жить в рабочей общаге, там к тебе такие кадры клеиться будут… типа твоего жениха бывшего… — Белка брезгливо сморщила носик.

— Недолго они клеиться будут. Как увидят растущий живот — мигом все разбегутся, — хмыкнула я.

— Ну, кто знает, кто знает… так-то ты красотка!

Белка еще раз хлопнула меня по плечу, впихнула на заднее сиденье машины и помахала рукой — может, мне, а может, водителю. Во всяком случае, автомобиль тронулся, а сидящий за рулем невысокий щуплый мужичок поинтересовался:

— Так куда едем?

Я назвала адрес, отвернулась и поспешно высунула нос в приоткрытое окошко: от водителя несло жареным луком и меня тут же замутило.

— Пф… какие мы неприветливые, — буркнул шофер, сделал погромче музыку и прибавил газу.

Вот так, под песню Верки Сердючки «Все будет хорошо», сопровождаемая шлейфом лукового амбре, я отправилась в новую взрослую жизнь.

12. Алевтина

С работой и с жильем мне необычайно повезло: теперь у меня было и то, и другое. Общежитие, в которое меня устроили, оказалось малосемейкой. В блоке, где мне выделили небольшую комнату, проживали две семьи.

У одной пары, постарше, было двое сыновей — трех и шести лет. Они занимали две комнаты правого крыла. Вторая семья — молодая и пока без детей, занимала большую комнату левого крыла, а мне досталась комната поменьше. На четыре комнаты имелась общая кухня, общая душевая и целых два туалета — вроде как мужской и женский, но пользовались ими без разделения на М и Ж.

Наученная жизнью в студенческой общаге, я в первый же вечер приготовила немного закусок и угощений, купила торт и пригласила всех к столу — знакомиться. Легче всего было подружиться с мальчишками: они слопали пиццу, торт и тут же зачислили меня в число друзей. Их родители тоже были настроены благожелательно.

Семья помоложе была моему появлению не очень рада: похоже, они рассчитывали со временем занять комнату, которую предоставили мне. Тем не менее, мне удалось добиться расположения соседки, и она постепенно смирилась с тем, что какое-то время я буду жить рядом.

Вечером, когда я закончила убирать на кухне после посиделок с соседями, мне позвонила мать. Я ждала этого звонка и пыталась морально приготовиться к нему, но, как и всегда, провалила эту задачу.

— Да, мам… — я приняла вызов и не смогла сдержать дрожи в голосе.

Нет! Не стану ничего сообщать матери по телефону!

— Алевтина! Ты почему не звонишь?! Три дня прошло с твоего выпускного, а от тебя ни слуху, ни духу! — тут же послышался возмущенный голос родительницы. — Тебя еще не выселили из общежития?

— Выселили. Сегодня. — Я старалась отвечать по возможности кратко: чем меньше расскажу, тем меньше шансов, что мать найдет к чему прицепиться и за что меня отчитать.

— Тогда почему ты до сих пор не дома?! Где ты ночевать собираешься? На вокзале, как бомжиха?

— Мама, я устроилась на работу, и мне дали комнату в общежитии.

— Это что это за работа такая, где еще и общежитие дают? — изумилась мать.

— В заводской библиотеке.

— Это при КШТ? И что ты там с твоим образованием делать будешь? Полы мыть?

— У них есть компьютеры, их надо обслуживать, — я прикусила губу, чтобы сдержать рвущиеся из груди обиженные слова.

Мама всю свою жизнь проработала заведующей центральным фармацевтическим складом Укропинска, и очень гордилась своим высшим образованием и очень приличной для нашего райцентра должностью. Правда, заработная плата у нее была не слишком большая, а пенсия, которую она сейчас получала, и того меньше.

Мне о высшем образовании даже мечтать не приходилось: бюджетных мест в ВУЗах оставалось все меньше, а на платное обучение денег не было. Мама знала, что я не виновата в том, что университетский диплом мне не светит, и все равно стыдилась меня и моего колледжа.

— Значит, сумела устроиться… — радоваться за меня родительница и не думала. — А как я тут одна буду, тебе не интересно.

— Я буду приезжать…

— Да! Раз в месяц! Много ты мне поможешь с такими приездами!

— Мам…

— Я тебе что говорила? — приезжай! На почте тебе место держали! Что я теперь начальнице отделения скажу?!

— Я не хочу работать почтальоном!

— Не переломилась бы!

Я закрыла глаза, прислонилась спиной к кафельной плитке стены возле мойки. Этот спор продолжался весь последний год. Мать утверждала, что разносить почту мне придется недолго. Потом освободится место в одном из почтовых отделений, и меня пристроят туда. Только я прекрасно знала, что это все — пустые обещания.

Почтальонов вечно не хватает, и никто меня, молодую и резвую, не перевел бы на сидячую работу. Бегала бы по Укропинску годами без шансов вырваться из этого замкнутого круга, растеряла бы полученные в колледже знания, и тогда мой диплом окончательно потерял бы свою и без того невеликую ценность.

Нет! Мне нужен опыт работы по специальности, приличное резюме — тогда, возможно, со временем я найду более интересную работу, чем в заводской библиотеке.

— Мама! Я хочу работать по специальности. И теперь у меня есть такая работа. — Я постаралась произнести эти слова как можно мягче и спокойнее, будто разговаривая с тяжело больным человеком.

— Я, мне, у меня! — передразнила родительница. — Как всегда, думаешь только о себе!

— Мам, я приеду на выходные, привезу часть зимних вещей и заберу летние.

— Вещи ей понадобились, ага! А так бы, небось, еще год домой носу не казала?

— Ну конечно приехала бы!

— Ладно. Вот появишься — еще поговорим. — Мать бросила трубку.

Я слушала короткие гудки и с ужасом думала о предстоящей поездке. О том, что беременна и собираюсь рожать, пока можно промолчать. Но очень скоро наступит момент, когда скрыть свое положение я уже не смогу… и какой тогда смысл тянуть? Нет уж, признаюсь сразу, переживу грозу и буду жить дальше — с поддержкой матери или без нее.

* * *

В пятницу уехать из Агранска в Укропинск я не смогла: люди ехали кто в деревню, кто на дачу, дизеля были переполнены, да и жара стояла такая, что мне стало нехорошо раньше, чем я успела добраться до железнодорожного вокзала. Зато в субботу я успела на первый утренний троллейбус и на первый дизель.

Вагоны даже в такую рань не были пустыми, но мне все же удалось занять место у окна с открытой форточкой. Часть дороги прошла спокойно. Потом в вагон вошла дородная крепкая женщина маминого возраста, порыскала глазами по салону и выбрала меня в качестве жертвы. Протолкалась, встала рядом, какое-то время молча ела меня взглядом, ожидая, что я уступлю ей место. Когда же поняла, что вставать я не собираюсь, закатила скандал:

— Что сидишь, ресничками хлопаешь? Молодая, наглая! Нет чтобы встать, уступить место женщине, которая тебе в бабушки годится! — поймав мой случайный взгляд, закричала она.

Я предпочла промолчать: знала, что любой ответ приведет к новому витку скандала. Поэтому отвернулась, начала смотреть в окно.

— Она еще и отворачивается! Я к тебе обращаюсь! Что — совсем ни стыда, ни совести?!

Отвечать теперь было бы еще глупее. Не объявлять же на весь вагон, что я беременна, что меня мутит и что еще час пути на ногах я просто не выдержу?

«Молчи, Тинка, молчи! Стерпи, не отвечай и не обращай внимания!» — уговаривала я себя. Раньше, наверное, я сумела бы устоять под этим напором — спасибо матушке, натренировала. Хотя… раньше я просто молча уступила бы. Но теперь — не выдержала: сморгнула одну слезинку, другую, нос заложило. Несмотря на ранее утро и приоткрытое окно мне стало душно, к горлу подступил комок тошноты.

Я только-только успела вытянуть из кармашка и раскрыть тонкий пакетик, как меня вывернуло. Мой желудок попрощался с завтраком и тоскливо заскулил, сжимаясь.

— Она еще и пьяная! Блюет тут! Что ж это делается, а? Я сейчас же сообщу куда надо! — глядя на меня почти с ненавистью, завопила скандальная тетка.

— Женщина! Оставьте девушку в покое! Сколько можно вопить? — не выдержала, заступилась за меня еще одна женщина.

Я сквозь слезы послала ей благодарный взгляд.

Старушка, которая сидела рядом со мной на сидении, тоже неожиданно прониклась сочувствием:

— Ты заболела, деточка? — склонилась ко мне заботливо.

Я судорожно кивнула и снова склонилась над пакетом. Старушка полезла в сумку, достала термос, налила в крышку термоса горячего чаю:

— Вот, шиповник заваривала в дорогу, он кисленький. Ты попей, попей!

Воды я взять с собой не догадалась, а пить и в самом деле хотелось. Кисловатый напиток освежил меня, немного унял тошноту.

— Вот видите? Заболел ребенок! — снова упрекнула скандалистку незнакомая мне женщина. — Вам бы все кричать да требовать, не разбираясь.

— А если больная — должна дома сидеть! — поджала оскорбленно губы любительница поскандалить, подхватила свои ведро, сумку и ушла в другой вагон.

— Ну все, все, ушла она. Ты не плачь, деточка, — продолжала утешать меня старушка. — Давай еще чайку налью?

— Спасибо… — второй стакан чаю окончательно помог мне прийти в себя.

— Тебе далеко ехать? — поинтересовалась соседка.

— До Укропинска…

— А мне на две станции дальше. Ты давай, клади голову мне на плечо и поспи. Пока доедем — глядишь, полегчает.

Мне было ужасно неловко, но старушка настаивала, так что я прижалась к ней, и сама не заметила, как уснула.

Добрая старушка, как и обещала, разбудила меня, когда дизель уже подходил к Укропинску. Я тепло поблагодарила ее, пробралась к выходу и, как только поезд остановился, в числе первых сошла на перрон. Перешла пути, завернула за угол здания вокзала и… увидела Виктора.

13. Алевтина

Я перешла пути, завернула за угол здания вокзала и… увидела Виктора.

Он стоял у открытых дверей какого-то склада в компании других мужчин в таких же рабочих спецовках, как на нем самом, курил и криво улыбался, слушая одного из своей компании.

Увидел меня. Узнал. Что-то сказал своим товарищам, бросил на асфальт окурок, затоптал его и вразвалочку зашагал в мою сторону.

Я заметалась: попытаться сбежать — или остановиться и выслушать парня?

Ноги резко ослабли, коленки задрожали, и я поняла: сбежать не смогу. Остановилась и стала ждать Витю.

Он приблизился, протянул руку:

— Давай сумки — поднесу.

Я без возражений позволила ему взять мои вещи.

— Ты тут работаешь? — окинула взглядом замызганную спецовку.

— Да, грузчиком устроился.

— Ты же хотел в колледж после армии…

— Перехотел, — обрубил Виктор. Потом добавил мягче: — Анька беременна, через пять месяцев отцом стану. Какая учеба?

Если бы Витя не упомянул свою жену — я, наверное, не решилась бы первая заговорить о ней, но тут не выдержала:

— Любишь ее? — спросила прямо, будто это что-то могло изменить.

Витюша скривился, будто ему лимон целиком в рот засунули:

— Любишь — не любишь… ребенок у нее от меня будет. Не могу допустить, чтобы мелкий безотцовщиной рос. Да и… — он замялся, словно не зная, стоит ли откровенничать еще больше.

— Что? — невольно подстегнула его вопросом.

— Брательник у нее старший в МВД не последний человек. Там, где я служил. Сказал, не женюсь — капец мне. Домой не вернусь.

На это я не знала, что ответить. Покивала молча — типа, понимаю.

…и даже, кажется, сочувствую?

Нет-нет! Никакой жалости к предателю!

— А ты что? — прервал поток моих мыслей бывший жених.

— Диплом защитила. На работу устроилась в Агранске. Там и жить буду.

— Так ты на выходные к матери?

— Как получится. Может, сегодня уеду, — надежд на то, что разговор с родительницей пройдет мирно, я не питала.

— Что — Елена Ефимовна все так же сурова и непримирима? — теперь уже Витюша закивал сочувственно и с пониманием. Ох, сколько раз мать гоняла его, обзывала по-всякому, желая отвадить от меня!

— Кажется, стало даже хуже, — я пожала плечами. — Ладно, вот и остановка. Давай мои сумки. Тебя, наверное, ждут.

— Ты это, Тинка… не держи на меня зла, лады? Не собирался я ни на ком, кроме тебя, жениться…

— Иди, Вить. — Я отобрала у парня сумку с вещами. — Я свою обиду на тебя уже выплакала.

— Значит, не любишь больше? — Витька пару раз как-то подозрительно моргнул.

— А ты бы хотел, чтобы я годами по тебе страдала? — я начала злиться.

Виктор это почувствовал, пошел на попятную:

— Нет, нет! Надеюсь, у тебя все сложится.

— Обязательно! — заверила я его, хотя сама ни в чем уверена не была.

Подошел нужный автобус, и я поспешила заскочить в открытую дверь и занять место. Устроилась, посмотрела через стекло на остановку. Витя не уходил: смотрел на меня и жадно, затяжку за затяжкой, курил очередную сигарету. Я вдруг поняла, что это было прощание: он больше не подойдет, да и я не стану искать с ним встреч и общения.

Автобус тронулся, Виктор исчез из виду, а я переключилась мыслями на куда более волнительную встречу, которая мне еще предстояла.

Мама!

Как-то она примет новость о том, что у нее будет внук? Разумом я понимала, что мать будет, мягко говоря, не в восторге. Но глупое сердце все еще надеялось, что мама смягчится, простит меня и примет внука или внучку.

Пятнадцать минут на автобусе — и вот я уже вхожу в родной дом.

Мать услышала щелчок замка, вышла меня встречать.

— Ну, явилась, пропажа? — ни привет, ни «как дела»…

— Здравствуй, мама. — Хоть кто-то из нас должен быть вежливым.

— Здравствуй, дочь, — недовольно, сквозь зубы. — Ну, проходи. Есть будешь?

В прихожую с кухни потянуло жареным луком. Меня привычно замутило. Я бросила сумки и, не снимая ветровки, рванула в уборную. Желудок был пуст, но меня все равно пару минут душили рвотные спазмы.

— Мам, проветри, а? — я выползла из ванной и, держась за стенку, побрела обратно в прихожую — за сумками.

— Ты что это зеленая такая? — мать окинула меня пристальным оценивающим взглядом. — Тебя что, на запах жареного лука полощет? Меня так выворачивало, когда я тобой беременна была…

На лице матери проступило подозрительное выражение.

Ох! Кажется, она сама все поняла — раньше, чем я успела сказать!

— Мам, не смотри на меня так. Да, у меня будет ребенок. — Я невольно прикрыла живот рукой, будто это могло защитить моего будущего малыша от материнского недовольства.

— И от кого же? Может, уже и замуж успела выйти? — взгляд Елены Ефимовны заледенел, голос стал скрежещущим.

— Нет. Замуж не вышла. — Я присела на обувную полку: ноги держать отказывались. — И не планирую…

Мать продолжала сверлить меня взглядом. Ноздри ее носа раздувались, глаза метали молнии. Я поняла: скандала не избежать. Сейчас моя заботливая и любящая матушка выльет на меня ведро словесных помоев…

— Дрянь! Прости господи! Только и умеешь, что ноги раздвигать! Когда уже с Витькой переспать успела, а? И не стыдно с женатым?!

— Виктор ни при чем. Это не его ребенок. — Я старательно держала себя в руках, не позволяя себе плакать или кричать в ответ.

— Еще лучше! Значит, в Агранске нагуляла? Не успела с женихом расстаться — уже нашла себе нового трахаля!

— Мама…

— Какой срок? Я договорюсь, сделаешь аборт…

— Нет! Никаких абортов я делать не буду! — прервала я женщину, которая почему-то была уверена, что имеет право решать за меня и распоряжаться моей жизнью.

— Опозорить меня хочешь? Родить без мужа?!

— Ты сама меня без мужа родила!

— Не смей сравнивать!

Мать побагровела — как всегда, когда заходил разговор о моем отце. Она никогда не рассказывала мне, чья я дочь, даже имени мужчины, который поучаствовал в моем появлении, ни разу не упоминала.

Вот и в этот раз: подбородок вверх, брови нахмурены, губы сжаты:

— Ты меня попрекать будешь, что я тебе жизнь дала? Корова неблагодарная! Вырастила на свою голову! — Елена Ефимовна села на любимого конька, и минут пять рассказывала, какой подвиг она совершила, родив и вырастив меня. — Мне сорок лет было, когда ты появилась! У меня было все: жилье, работа, уверенность, что смогу тебя прокормить! — привела она очередной аргумент.

— У меня тоже есть жилье и работа!

— Комната в общаге — это жилье?! — снова взвилась матушка. — И сколько ты получать будешь? Или думаешь, я твоего байстрюка содержать стану?!

— Сама прокормлю! Подработку найду! — я не собиралась сдаваться.

— Да что ты говоришь?! Куда ты с ребенком малым подрабатывать пойдешь? Ты хоть представляешь, сколько времени и забот он требует? А я с ним сидеть не буду, не надейся! На меня его спихнуть не получится, так и знай!

— Значит, без тебя обойдемся, — я начала уставать от криков.

Меня снова замутило. Я рванула к ванной. Мать пошла следом, встала в дверях. Пару минут я страдала над раковиной, а как только подняла голову, мать нанесла последний удар:

— Выбирай: или я — или твой выродок!

Присев на край ванны, я смотрела на женщину, которая когда-то называла меня своей куколкой, наряжала, косички заплетала…

— Я… буду… рожать!

— Тогда пошла вон из моей квартиры! Ноги чтобы твоей тут больше не было! Видеть тебя не хочу, шалава малолетняя!

Говорить больше было не о чем. Я поняла, что это конец — прошлой жизни, надежде, что когда-нибудь моя мама сумеет смягчиться и найти в своем сердце хоть капельку любви ко мне и к внуку.

— Хорошо. Я сейчас соберу вещи и уеду. Но, знаешь, мама… по закону я имею право жить в этой квартире, как и ты! — я встала и двинулась прямо на женщину, по какому-то недоразумению считавшуюся родным мне человеком.

— Ах ты курва! Закон она вспомнила! — мать шагнула навстречу и влепила мне пощечину.

Я схватилась за щеку, которую будто обожгло огнем.

— Давай, мамочка, бей! Вот она — твоя материнская любовь! — скривила губы в злой усмешке. — Вот она — забота! Спасибо, спасибо! Век помнить буду!

Родительница обложила меня матом, развернулась и вылетела из прихожей, крикнув, точнее, провыв напоследок через плечо:

— Пошла во-о-он!

Чтобы собрать все нужное, мне понадобилось около часа. Все это время Елена Ефимовна сидела, запершись на кухне. Наконец, утрамбовав в два чемодана на колесиках все, что могла увезти, я вышла из квартиры и захлопнула дверь. Спустилась с третьего этажа на первый, поставила чемоданы рядом, а потом сползла по стеночке, закрыла лицо руками и заплакала…

* * *

След от пощечины держался так долго, что его заметила Катя, соседка, у которой было двое сыновей. Я не успела проскочить и спрятаться в своей комнате, когда вернулась в общежитие.

— А ну-ка, стой! Покажи лицо! — потребовала она, схватила меня за локоть, подвела к окну и принялась разглядывать красную отечную щеку.

— Кто это тебя так?

— Не важно.

— Что ж ты холод не приложила?

— Некогда было. — Я не хотела признаваться этой приятной женщине, что след на моем лице оставила родная матушка.

— Так, иди-ка в свою комнату, приляг, а я сейчас принесу холодный компресс, чай с печеньем, тогда и поговорим.

— Хорошо… — спорить сил не оставалось.

Я избавилась от поклажи, переоделась в легкий халат и присела на койку. Через пару минут появилась Катя, сунула мне в руку сверток из полотенца, в которое было замотано что-то холодное.

— Давай, Тинка, рассказывай, — потребовала она, щелкая кнопкой электрочайника.

И я рассказала все, как есть.

Так началась наша дружба, которая выручала меня следующие пять лет. Почти пять…

14. Зиновий

Пять лет спустя

Похоронив жену, Женьку, я с головой ушел в работу. Это было лучше, чем скатиться в пьянство, как мой отец, который начал попивать еще до смерти матери, а после ее кончины и вовсе слетел с катушек. Я не собирался повторять судьбу своего родителя и искать погибели в пьяной драке. Однако внутри меня что-то умерло, окаменело и обросло толстой коркой льда.

Женщины перестали для меня существовать как разумный вид. Строить с ними отношения? Любить, вкладывать душу и надежды? Чтобы тебя предали, оклеветали, использовали, как это сделала Евгения? Нет, спасибо! Не хочу больше этой боли.

Путаны честнее: они сразу говорят, что продают только тело, и называют цену. С ними я и снимал напряжение. Вот только даже секс превратился для меня в какой-то механистический процесс, необходимый, как чистка зубов, и такой же безэмоциональный.

Тем временем, филиал в Агранске процветал. Я бывал там регулярно, пару раз в год: курировал развитие и новые проекты, проверял работу. Правда, Анатолий, которого я назначил директором, через пару лет уволился в связи с переездом, вслед за ним ушел Артур, но новый директор филиала справлялся с делами на отлично.

Вот и в этот раз я приехал в Агранск на пару дней с очередной инспекцией. Снял номер в новой гостинице, весьма приличной даже по меркам столицы. В первый день визита прошерстил финансовые документы, проверил отчетность. На второй день собирался посетить точки с оборудованием и побывать во всех наших салонах сотовой связи, которых в полумиллионом городе насчитывалось около двух десятков.

Поужинал в компании нового директора и его помощника, но засиживаться в ресторане не стал: хотелось поскорее вернуться в номер и просмотреть пару документов, посвященных новым проектам. Поскольку немного выпил — вызвал такси.

Дорога, как и всегда в феврале, была обледенелой, а ранние сумерки и мелкий, но частый снег еще больше осложняли движение. Я сидел рядом с водителем, смотрел в окно и думал о чем-то несущественном. В какой-то момент мы остановились на светофоре.

— Куда он прет?! — вдруг закричал таксист, глядя в лобовое стекло.

Я посмотрел туда же.

На моих глазах какой-то безумный водитель, подлетевший к перекрестку с другой стороны на недопустимо высокой скорости, резко затормозил и начал выворачивать, чтобы не въехать в стоящую впереди машину. Автомобиль тут же повело, понесло на тротуар — прямиком на автобусную остановку, где стояли женщина с ребенком. Она как раз присела перед малышом, поправляя ему капюшон.

— Твою ма-а-ать! — сидящий рядом со мной таксист вцепился в руль и разинул рот.

Что кричал я — не помню: наверное, тоже что-то нецензурное.

Визг тормозов, вопль боли… женщина успела оттолкнуть мальчишку, а потом ее сшиб страшный удар.

Я выпрыгнул из автомобиля, пересек перекресток, склонился к ней:

— Как вы? Слышите меня?!

Она открыла глаза, вгляделась в мое лицо:

— Никита — твой сын… — прошептала едва различимо.

Мне показалось, что я уже видел ее черты когда-то раньше. Но в тот момент мне было не до воспоминаний. Я нащупал в кармане сотовый, нажал на кнопку экстренного вызова:

— Скорую! Быстрее! Машина сбила девушку на остановке!

— Что с девушкой? — голос диспетчера мгновенно перестал быть томным.

— Без сознания.

— Что за остановка?

Я задрал голову, прочел название, по счастью, написанное на вывеске под крышей остановки огромными буквами:

— Библиотечная.

— Ждите! Бригада выезжает!

Я спрятал телефон, снял с себя теплую куртку, опустился на колени и подсунул сверток под голову лежащей на снегу женщине. Из ее рта вырывалась тяжелое хриплое дыхание, на губах показалась пена…

«Не успеют!» — подумал с ужасом.

Протянул руки к ничего не понимающему малышу, который от толчка матери упал и теперь ревел во все горло, не вставая со снега:

— Иди ко мне, Никита.

Ребенок перевернулся на бок, встал на ноги и неуверенно приблизился. Теперь он уже не кричал во все горло, а тихонько подвывал, словно замерзший щенок. Я взял его за плечи и прижал к себе, вынудив отвернуться и не смотреть на страшную картину.

Вокруг начала собираться толпа.

Таксист, который вез меня, тоже куда-то звонил и заодно отгонял рвущихся на помощь людей:

— Не толпитесь! Нет! Женщину трогать нельзя, вы можете ей навредить! Сейчас прибудет скорая!

Скорая прибыла действительно быстро. Сбитую женщину — я так и не вспомнил, где ее видел — осмотрели, переложили на носилки и, пристроив ей на лицо кислородную маску, повезли к реанимобилю.

Мальчишка вырвался из моих рук и с криком «мама!» — бросился следом.

— Это ее ребенок? — врач посмотрел на меня.

— Да.

— А вы?..

— Отец, — зачем-то ляпнул в ответ.

— Едете с нами?

— Да. Точнее, нет. Мы поедем следом на такси. Скажите, куда вы ее повезете? — Я подобрал оброненную женщиной сумочку, свою куртку накинул на плечи, не вдевая руки в рукава.

— В больницу скорой помощи. Тут рядом. Тогда и ребенка с собой берите.

— Хорошо. Никита, пойдем. Мы поедем вслед за мамой вот на той желтой машинке, — я указал мальчишке на автомобиль, который таксист каким-то образом успел развернуть и припарковать поблизости.

Ребенок зарыдал, начал вырываться и звать маму. Мне пришлось схватить его на руки.

Поездка была безумной: мальчишка ревел во все горло и вертелся ужом, таксист материл водителя, сбившего несчастную женщину, впереди несся реанимобиль с включенной сиреной и мигалками. Мне казалось, что наступил какой-то локальный апокалипздец, а я по собственной воле влез в самый эпицентр.

— Никита, как зовут маму? — память сбоила, и я никак не мог сообразить, почему лицо матери ребенка показалось мне знакомым. — Как зовут маму, Никит?

— Ти-и-и-на-а… — мальчишка устал кричать во все горло и снова начал поскуливать и всхлипывать, размазывая по моему плечу сопли и слезы.

Тина!..

Перед глазами всплыло воспоминание: сауна, нетрезвые и веселые Толик с Артуром, грохочущая музыка, гибкое девичье тело, извивающееся в моих руках и… порванный презерватив.

Так, значит, женщина не ошиблась? Не обозналась? Вот этот хнычущий мальчонка — и правда мой сын?!

15. Зиновий

Когда мы добрались до приемного покоя больницы скорой помощи, Тину уже увозили в какой-то отдельный кабинет, над которым тревожным красным светом мерцала надпись «реанимационный блок».

Никита крутанулся у меня на руках, вырвался, чуть не упав при этом, рванул вслед за каталкой:

— Мама-а-а!

Я не ожидал такого подвоха и на пару мгновений растерялся.

— Мужчина! Вы что стоите?! Заберите ребенка! — вывел меня из ступора требовательный голос кого-то из медработников.

Я в три шага догнал мальчишку, схватил за болтающийся за плечами капюшон:

— Стой, Никита! Туда нельзя!

Ребенок продолжал кричать и вырываться, мимо нас в реанимационный блок бежали медики с чемоданчиками в руках, сидящие на скамьях вдоль стен пациенты пялились на нас во все глаза… Апокалипздец и не думал заканчиваться!

— Паспорт пострадавшей у вас с собой? — ко мне подошел врач со скорой, который осматривал Алевтину там, на остановке.

— Наверное, где-то здесь… — я протянул мужчине болтающуюся у меня на плече женскую сумочку.

Почему-то бросилось в глаза, что она дешевая и сильно поношенная: потрескавшийся ремешок из кожзама, неисправная молния, застегнутая лишь наполовину…

— Сами ищите, — врач мотнул головой.

Я огляделся, присел на ближайшее свободное сидение. Одной рукой удерживая по-прежнему голосящего пацаненка, другой попытался нащупать в темной глубине сумочки хоть что-либо, напоминающее документы. Мне повезло: паспорт действительно нашелся.

Его тут же забрали, переписали нужные данные, потом вернули мне. Я вынужден был тоже изучить документ: надо же мне знать, где живет Алевтина, и есть ли у нее муж. Если есть, то мне придется отыскать этого мужчину и сообщить ему о том, что произошло.

К счастью или к сожалению, штампа о браке в паспорте не было. Зато была отметка о рождении Никиты. Он значился в документе как Сербов Никита Зиновьевич.

Алевтина дала ребенку мое отчество!

Если до этого момента я еще мог пытаться отмахнуться от ее слов, говоря себе, что женщина обозналась, и я обознался тоже, то теперь пришлось признать: она говорила всерьез. И, возможно, мальчишка и в самом деле мой ребенок.

Поверить в это я был не готов. Не вот так сразу. Посмотрел дату рождения Никиты, прикинул сроки… Мальчик родился почти через девять месяцев после того дня, когда я первый и единственный раз изменил своей жене, а она в ту же ночь умерла.

Все совпадало… и все же… а вдруг девчонка была с кем-то до меня?

Нет-нет! Я поверю, что Никита Зиновьевич Сербов — мой родной сын, только когда сделаю тест на отцовство! Надеюсь, мне никто не станет совать палки в колеса и требовать разрешения от матери малыша. Похоже, она пострадала очень сильно, и решать юридические вопросы сможет нескоро.

…если вообще выживет.

И снова нет! Я не имею права так думать!

Она должна жить — ради сына! А я должен сделать все, чтобы ее спасли!

Меня не было рядом, когда беда случилось с Женькой, и я не смог ничего сделать, чтобы спасти ее, но тут у меня появился шанс все повернуть по-другому, и хотя бы частично искупить этим свою вину перед другой женщиной — той, которую уже не вернуть.

Я спрятал паспорт обратно в сумочку, с ребенком на руках пошел к окошку регистраторов:

— Девушки! А когда можно будет поговорить с лечащим врачом Алевтины Сербовой, узнать о ее состоянии и выяснить, что ей нужно? Я могу что-то купить или привезти…

— А кем вы ей приходитесь? — профессионально-подозрительный взгляд медсестры немного охладил мой пыл, но не поколебал решимости принять участие в судьбе женщины, с которой я когда-то провел всего одну ночь.

— Я — муж… гражданский. — Если б сказал что-то другое, меня вытолкали бы взашей и не дали никаких сведений! Пришлось солгать — ради благого дела.

— Значит, сидите и ждите. Как только что-то станет известно, мы вам сообщим. Кстати, ребенок не пострадал?

— Не знаю… — я только теперь вспомнил, что Никита тоже падал и мог ушибиться. — Машина его не задела, но он упал, когда мать его оттолкнула.

— Мы должны его осмотреть!

— Хорошо. Я не возражаю.

— Ждите, сейчас вызову специалиста.

Мне ничего не оставалось, кроме как отойти, снова сесть на лавку и усадить мальчишку себе на колени.

Дожидаясь детского врача, я продолжал прижимать к себе маленькое детское тельце. Это было очень странное ощущение: держать на руках четырехлетнего ребенка, который, вероятно, плоть от моей плоти. В горле встал горький колючий комок. В глазах появилась резь. Я пару раз моргнул и ощутил проступившую на ресницах влагу.

… мой сын.

Пять лет назад я простился с мыслью о собственных детях. Похоронил эту мечту раз и навсегда — вместе с женой. Вступать в новый брак я больше не планировал.

Наверное, я мог бы поступить так, как сейчас модно: воспользоваться услугами суррогатной матери. Денег на это мне хватило бы. Но эта новомодная фишка мне никогда не нравилась. Как ни пытался, не мог себе представить, что какая-то незнакомая женщина будет вынашивать и рожать моего ребенка, а потом продаст мне его за деньги… Дитя — не вещь! Нельзя его приобретать, как тачку в автосалоне!

И вот теперь насмешница-судьба буквально сунула мне в руки мальчишку, верткого и громкого четырехлетнего пацана.

Я повернул Никиту боком к себе и принялся разглядывать его залитую слезами мордашку с опухшим красным носом и влажными слипшимися ресничками. Глаза — темные, как у матери. Волосенки не видно — спрятаны под шапкой. Бровки редкие, светлые — по ним трудно понять, каким будет цвет волос, когда парень подрастет. Подбородок детский округлый, нос пуговкой — тоже пока без особых примет.

Невольно вздохнул: как родители отличают своих детей от чужих? Для меня вся эта малышня на одно лицо! Надо будет посмотреть детские фотографии, свои и родителей, в семейном фотоальбоме. Вдруг окажется, что Никита похож на кого-то из моей семьи?

От этих мыслей меня оторвал невысокий плотный мужчина в медицинском костюме и в очках с толстыми стеклами.

— Это вы детского травматолога ждете?

— Наверное, мы… — я обвел глазами приемный покой, убедился, что других детей, кроме Никиты, в нем нет, и утвердительно кивнул.

— Пройдемте в смотровую.

Я встал и понес Никиту вслед за врачом.

— Раздевайте! — последовала команда, как только мы переступили порог кабинета.

Мальчишка, который было притих, снова заплакал.

Я присел, поставил паренька перед собой, попытался снять с него куртку.

— Не надо! Я боюсь! Больно!.. — тут же заорал мальчуган.

— Где больно? — я не мог понять, что беспокоит ребенка, а он продолжал жаловаться на боль и заливаться слезами.

— Мужчина, отойдите, дайте я! Ох уж эти папаши-неумехи! — к нам подошла медсестра, и я с облегчением уступил ей место, а сам встал у дверей, хотя знал, что сбежать не смогу.

Поздно бежать: я уже заявил свои права и на женщину, и на ее ребенка, влез в их проблемы по самую маковку!

…у Никиты нашли вывих плеча слева.

Меня отправили в коридор — ждать, пока руку вправят, а заодно оформлять у стойки регистратора еще одну историю болезни: ребенка предложили госпитализировать в отделение детской травматологии. Я снова отвечал на вопросы медиков, а сам невольно морщился, когда из смотрового кабинета до меня доносился громкий плач Никиты.

Хотелось бросить все, рвануть туда, распахнуть дверь и наорать от всей души на всех, кто мучает пацаненка! Я еще не был уверен, что он — мой, но защищать его мне уже хотелось. Вот только забрать его из больницы я не мог: не везти же его в гостиницу, тем более что по документам я ему никто. Чужой дядька, набравшийся наглости называть себя отцом.

В груди впервые шевельнулось что-то, похожее на злость.

Злился я на Алевтину.

Ты забеременела и решила рожать? — отлично! Твое право!

Но почему, черт побери все на свете, я узнаю о том, что у меня есть сын, только через пять лет, да и то — случайно?!

16. Зиновий

В гостиницу я вернулся далеко за полночь и до утра маялся бессонницей. Все мои мысли были там, в больнице, где врачи боролись за жизнь Алевтины, а в отделении детской травматологии тосковал по матери четырехлетний мальчишка.

Судя по всему, у них никого нет. Некому прийти им на помощь. Им не на кого надеяться.

…кроме меня.

В ушах все еще звучали слова врача, которого я все же дождался вечером: «Тяжелая сочетанная травма, переломы ребер с двух сторон, разрыв селезенки, огромная кровопотеря, сделаем все, что можем, но…»

Вот это «но» сидело в мозгу, словно заноза.

Что делать, если Тина не выживет? А если выживет, но станет инвалидом? Стоит ли сближаться с Никитой сейчас, когда я все еще не знаю, точно ли он — мой сын?

Было бы слишком жестоко позволить мальчишке привязаться к себе, а потом отодвинуть его, отдать в чужие руки. Нет, я в любом случае не оставлю паренька, не брошу на произвол судьбы. Если выяснится, что он мне не родной, и окажется, что у него нет родственников, готовых забрать его к себе — постараюсь найти ему хорошую приемную семью, буду помогать.

А если все же сын?..

Утром директор филиала, Егор Мироян, прислал за мной служебный автомобиль с водителем. Я сел рядом с шофером, парнем лет двадцати двух.

— Доброго утра, Зиновий Фадеевич! Куда едем? — сразу же перешел к делу тот.

Вообще, мне следовало бы отправиться в офис…

— В больницу.

— Вам плохо?!

— Нет. Хочу узнать о состоянии одной женщины. Ее вчера на моих глазах сбила машина. И еще, наверное, придется съездить по адресу, где она живет — взять вещи для ребенка.

— Так зачем вам самому ехать? Отправьте кого-нибудь! Вон, хоть секретаршу нашего шефа: она скорее с детскими вещами разберется.

— Это дельная мысль, — согласился я. — Давай тогда в больницу, потом в офис.

— Слушаюсь!

В больнице ничего нового мне не сказали. «Состояние очень тяжелое, стабильное, подключена к аппарату искусственного легкого» — вот и все, что удалось узнать об Алевтине.

Потом я заглянул в детскую травматологию, передал медсестре пакет с фруктами, йогуртами и печеньем для Никиты, сунул голову в палату, куда его определили. Мальчишка сидел на своей койке в застиранной, не по росту большой больничной пижаме, с подвешенной на груди рукой, и молча таращился в окно. На мое появление он не обратил внимания — даже не обернулся.

«С утра, как подняли, вот так и сидит. Молчит, ни с кем не разговаривает», — пожаловалась нянечка.

Это меня насторожило. Отыскал лечащего врача Никиты, забросал его вопросами.

— А что вы ждали? Стресс у ребенка. Хотите, покажу его неврологам и назначу консультацию у психолога, — пожал плечами врач.

— Причем тут мои хотелки?! Вы же видите, что происходит! Конечно, зовите специалистов!

— Не волнуйтесь так, папаша. Лучше найдите время побыть с ребенком, — кинул в меня упреком доктор, и я поспешил замять разговор, пока не выяснилось, что Никита меня, в общем-то, и не знает.

Наконец, добрался до офиса. Со своим ставленником Егором поделился всей историей — даже о том, что Никита, возможно, мой сын, умалчивать не стал.

— Не знаешь, как тут у вас можно организовать проведение теста на отцовство? — озадачил вопросом.

— Организуем, — кивнул Мироян. — У моей невесты матушка в облздраве работает, так что все решаемо.

— Так ты у нас вдвойне ценный кадр! — порадовался я. — Сам сын депутата, и невеста у тебя не из простых.

— На том стоим, — усмехнулся Егор. — Марину, секретаршу свою, я по указанному адресу уже отправил, так что о вещах для Никиты можете не беспокоиться: что не найдут, то купят и в больницу отвезут.

— Благодарю. Расходы покрою. Давай тогда к нашим делам.

— Давайте, Зиновий Фадеевич.

Как и обещал Мироян, вопрос с проведением теста на отцовство решился просто. У Никиты мазок на анализ забрали прямо в больнице, меня уже на следующий после разговора с Егором день пригласили посетить генетика, который принимал в единственной в Агранске частной клинике.

— Когда будут результаты? — уточнил я после того, как у меня во рту поскребли специальной палочкой с ершиком на конце.

— Через пять дней, — «обрадовал» меня генетик. — Вот чек к оплате, касса на первом этаже в правом крыле.

— Ускорить нельзя? — получить результат хотелось как можно скорее.

— Боюсь, не получится. Мы и без того вдвое сократим срок, отправим ваши материалы вне очереди и с пометкой «срочно».

— Тогда до встречи.

— Да, до свидания, Зиновий Фадеевич. — Генетик встал и лично проводил меня до дверей.

И снова мне предстояло ждать!

Состояние Алевтины не улучшилось ни на второй день после аварии, ни на третий. Врачи хмурились и отводили глаза, отделывались общими фразами, уверяли, что все необходимое у них есть и ничего покупать не нужно. Я понимал: надежды на то, что Алевтина выживет, с каждым днем все меньше.

За Никиту тоже были поводы волноваться. Он по-прежнему не желал ни с кем разговаривать, ел без аппетита и часто плакал. К моим визитам он, похоже, привык и даже вроде бы ждал их. Я старался заинтересовать мальчишку, приносил ему вкусности, купил машинку и забавного плюшевого слоненка. Слоненок мальчику понравился.

Новости появились только на пятый день. В обед мне позвонили из больницы:

— Зиновий Фадеевич, вы не могли бы подъехать?

— Когда?

— Чем скорее, тем лучше.

— Хорошо, еду, — тут же согласился я.

Егор, в кабинете которого мы как раз работали над очередным отчетом, ту же догадался, что звонок был важным:

— Что-то с Алевтиной?

— Да. Просят срочно приехать… придется тебе самостоятельно дальше.

— Справлюсь, не волнуйтесь!

— Да я и не сомневаюсь. Скинешь потом результат мне на мейл.

— Сделаем! Вы, если что, звоните, Зиновий Фадеевич! Все вопросы решим, не оставим бедную женщину без помощи!

Поблагодарив Мирояна, я поспешил в больницу.

Очередной дежурный реаниматолог — я уже знал, что доктора работают сутки через двое — меня не обрадовал.

— Состояние пациентки ухудшается. Мы опасаемся развития очень опасного состояния, когда начинают один за другим отказывать внутренние органы, — сообщил врач.

— Что можно сделать? — я запретил себе паниковать и говорил ровно, без эмоций.

— Боюсь, в наших условиях сделано все, что можно.

— Намекаете, что есть клиники, где могли бы сделать больше?

— Думаю, да… в Москве…

— Что нужно, чтобы перевезти Алевтину в Москву?

— Деньги. Много денег. Направление мы оформим, с клиникой договоримся, но вот транспортировка вертолетом санавиации возможна только на платной основе, — уже не стесняясь, объяснил доктор и озвучил стоимость такой поездки.

Я задумался. Сумма прозвучала внушительная. Квартиру в Москве за такие деньги не купить, а вот на хороший автомобиль из салона хватило бы.

— Наверное, найти такие деньги, да еще в короткий срок, почти невозможно, — заметив, что я не спешу отвечать, снова заговорил реаниматолог. — Но и тянуть с этим нельзя: через пару-тройку дней состояние больной может ухудшиться настолько, что транспортировка станет невозможна.

— Договаривайтесь с клиникой, вызывайте вертолет. Я все оплачу, — решение далось мне непросто, но другого выхода я не видел.

Не мог я позволить, чтобы Алевтина погибла! Почему так — и сам не смог бы объяснить, но мне казалось это чуть ли не самым главным в жизни!

— К завтрашнему дню все будет сделано, — реаниматолог выдохнул с облегчением и, простившись, ушел.

К Никите я не пошел: в больнице был сонный час, и я не видел смысла нарушать режим. Позвонил генетику, узнал, что результаты теста на отцовство пришли, и отправился в клинику. Ехал туда с ощущением, что меня ждет суд и приговор, причем не важно, будет ответ положительным или отрицательным — все равно моя жизнь изменится безвозвратно!

17. Зиновий

Конверт с результатами теста, выданный генетиком, открывать в кабинете не стал: слишком уж явное любопытство проступило на лице доктора. С внешне невозмутимым видом я засунул конверт в портфель, попрощался и пошел в машину, где ждал водитель, приставленный ко мне Мирояном.

— В офис, Зиновий Фадеевич? — тут же поинтересовался парень.

— В гостиницу.

Шофер кивнул и выехал с парковки.

Пожалуй, можно было бы вскрыть конверт в прямо в машине, но мне хотелось остаться одному, прежде чем я узнаю, что там, в этом прямоугольнике из плотной бумаги.

И вот, наконец, гостиница, номер «люкс», и я наедине с собой.

Сбросил пиджак, ослабил галстук и даже приоткрыл окно. Только потом извлек конверт из портфеля, вскрыл его и вчитался в документ. На обычном листе формата А4 было много лишней информации, которая сбивала с толку, но в самом низу я увидел выделенное жирным шрифтом слово «Заключение», а после него — «совпадение 99 %».

Ну, вот.

Теперь я знаю: Никита — мой.

Мой ребенок, мой сын…

Как я ни готовился к этому, но новость все равно оглушила меня.

Я опустился в кресло, еще больше ослабил галстук, снова перечитал последнюю строчку документа, а потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Меня разрывало от эмоций.

Убойный коктейль из радости, горечи, злости, испуга и нежности гулял по венам, требуя выхода.

Я достал телефон и набрал дядю Родиона.

— Отец? Есть новости! — поспешил выпалить главное, как только вызов был принят.

— Излагай, сын. — Вот за что всегда любил старика: он умел пренебречь формальностями и сразу перейти к сути вопроса.

— Сегодня я узнал, что у меня есть сын, — сообщил я главное и замолк, ожидая реакции самого близкого мне человека. Единственного, кому я по сей день полностью доверял.

— Вот как? Отличная новость! — по голосу дяди я понял, что он улыбается. — Поздравляю, сынок! Что ж ты мне не говорил, что с кем-то всерьез встречаешься, и что твоя женщина беременна?

— Моему сыну четыре года, отец! И я встречался с его матерью лишь однажды…

— О! Ну… хм… я так понимаю, это была девочка на ночь?

— Вот именно. На ночь.

— Но ты уверен, что ребенок твой?

— Я сделал тест на отцовство.

— Прекрасно! Мальчик здоров?

— Да, насколько мне известно. Он получил травму — вывих плеча, но его уже вправили. В остальном вроде бы совершенно обычный малыш.

— Ты с ним уже познакомился? Он знает, что ты — его отец? — дядя продолжал расспросы, и я подробно отвечал на них, чувствуя, как неподъемный груз, внезапно свалившийся на мои плечи, становится все легче.

Постепенно я рассказал все: и про аварию, и про наше знакомство с Алевтиной, и что сейчас она в очень тяжелом состоянии в больнице.

— Мне предложили перевезти ее в Москву, дядя…

— Соглашайся без раздумий! — тут же перебил меня старик.

— Собственно, я так и собирался, но ты не представляешь, в какую сумму мне обойдется перевозка! А ведь я договорился, что ее переведут в лучшую клинику, где часть услуг будет платной!

— Не прибедняйся, Зин! И не жалей денег. Ты ведь не хочешь, чтобы твой сын потерял мать в четыре года? Вспомни — твоя мать умерла, когда тебе было четырнадцать, и как — легко тебе было?

— Это удар ниже пояса, отец! — возмутился я. — Зачем так жестко?

— Чтобы осознал! Прости, но я — делец, и от привычки продавливать свои решения уже никогда не избавлюсь.

— Ладно, проехали. Надеюсь, ты больше не станешь вот так…

— Постараюсь. Еще раз прости, сын. Значит, женщину ты везешь в Москву, а ребенка?

— Никиту. Моего сына зовут Никита. Его я переведу в ту же клинику, в отделение детской неврологии. Домой забрать пока не получится: по документам я ему — никто.

Дядя Родион немного помолчал, посопел в трубку, раздумывая, потом выдал готовое решение:

— Есть у меня хороший адвокат по семейным делам. Встретишься с ним, все расскажешь. Ты ведь намерен узаконить свое отцовство?

— Разумеется!

— Ну, вот Гольштейн тебе и поможет.

— Спасибо, отец.

— Не благодари. Жажду увидеть внука. Когда вас ждать в Москве?

— Завтра.

— Прекрасно! Звони, как доберетесь.

Разговор с дядей, как всегда, помог справиться с неразберихой в мыслях. Теперь у меня был четкий и ясный план действий: я перевожу Алевтину и Никиту в московскую клинику, потом связываюсь с адвокатом и с его помощью добиваюсь, чтобы меня признали отцом мальчика. Когда — если — Алевтина очнется, я объясню ей, что имею на мальчишку такие же права, как и она. Больше она его от меня не спрячет!

* * *

Остаток дня ушел на созвоны, переговоры, поездки то в больницу, то в банк, то в офис. Организовать перевозку Алевтины оказалась проще, чем перевод Никиты. Тем же вертолетом, что и мать, сына доставлять отказались. Санавиация предоставить автомобиль для такой дальней поездки тоже не пожелала, тем более что, по большому счету, показаний для направления мальчишки в столичную клинику не было.

К счастью, вопрос удалось решить на местном уровне: мне разрешили везти Никиту в своем автомобиле, но в сопровождении медсестры. За достаточно скромную сумму нашлась и медсестра.

За вещами для Никиты в этот раз снова отправили секретаршу Мирояна. Эта среднего возраста женщина, сама мать двоих детей, прониклась сочувствием к Никите и помогала охотно.

— Кстати, если вы собираетесь везти мальчика в своей машине, — сказала она мне, передавая вещи для ребенка, — вам стоит установить детское кресло. Так и ребенку безопаснее, и у дорожной полиции к вам вопросов меньше.

Пришлось срочно приобрести еще и кресло.

До палаты, где лежал мой Никита, я добрался за час до отбоя. Постовая сестра сообщила, что паренек вел себя как обычно. Это означало, что он по-прежнему ни с кем не общался и почти не ел. Как же было досадно, что я даже не представлял себе, что он любит! Может, бананы, а может — сливы? Мне хотелось побаловать ребенка, но я не представлял себе — чем! Вот что значит — не растить ребенка с самого рождения…

Заглянул в палату.

Никита обернулся, увидел меня, схватил слоненка, которого я ему подарил, прижал к груди…

— Привет, герой! — я улыбнулся так дружелюбно, что аж щеки заболели. — Не бойся, никто твоего лопоухого друга не отберет. Он — твой! Как ты тут? Скучаешь?

Мальчишка опустил глаза, но не отвернулся. И на том спасибо.

— Кстати, обычно друзьям дают имя. Ты придумал какое-нибудь имя для слоненка?

В глазах пацаненка появился интерес. Похоже, идея придумать игрушке имя ему понравилась. Однако, заговорить со мной он по-прежнему не решался. Пришлось говорить за двоих.

— Какое имя ты хочешь выбрать своему другу?

Пожатие плечами в ответ. Не знает. Ну, я бы тоже растерялся, все-таки дело ответственное!

— Можно придумать смешное имя, — предложил я. — Например, Топотун.

Никита затряс головой: нет, не годится!

— Значит, надо серьезное имя?

Молчание. Опущенные глаза.

— А может, ласковое?

Несмелый кивок.

— Тогда можешь назвать его Ушастик или Цветик. Он у тебя вон какой цветной!

Никита кивнул. Я переспросил на всякий случай:

— Значит, Цветик?

Кивок и даже, кажется, намек на улыбку.

Неужели?!

Я сглотнул вставший в горле комок. Психолог, с которым я консультировался по поводу Никиты, сказала, что первым признаком того, что мальчик готов идти на контакт, будет улыбка. И вот, кажется, я ее дождался!..

— Ну, здравствуй, Цветик, — я помахал рукой слоненку. — Ты проголодался? Я тут бананов принес. Слонята любят бананы. Съешь один?

Еще одна уловка, подсказанная психологом, сработала. Никита, делая вид, что кормит игрушку, съел целый банан, а потом еще и маленькую бутылочку «Растишки» выпил.

Но задача, которая мне еще предстояла, виделась куда более сложной. Нужно было как-то подготовить Никиту к предстоящей на следующий день поездке.

— Никита, ты любишь кататься на машине? — я начал издалека.

Неуверенный кивок. Настороженность во взгляде.

— Тогда предлагаю завтра поехать со мной покататься. Согласен?

Мальчишка затряс головой отрицательно, вцепился в слоненка, отодвинулся от меня, как мог, на дальний конец кровати. Испугался.

— Понимаю, тебе страшно, ты ведь меня почти не знаешь… — я вздохнул. — Но с нами поедет тетя Ира. Она ведь тебе нравится?

Из всех медсестер я нарочно попросил сопровождать нас ту, которая по какой-то причине вызывала у мальчишки больше всего доверия. Она была даже чем-то похожа на Алевтину. Возможно, потому пацаненок к ней и потянулся.

— Если с нами поедет тетя Ира — поедешь со мной кататься на машине?

В этот раз сын ответил кивком.

Я улыбнулся с облегчением: все-таки не хотелось еще больше пугать и без того испуганного малыша, который все никак не мог понять, почему его мама так сильно болеет, что все время спит и не может быть с ним.

На следующий день я еще раз побывал в офисе, простился с директором филиала и сотрудниками, поблагодарил всех за хорошую работу, а самого Егора и его секретаршу — за помощь.

Потом поехал в больницу. Медсестра Ирина уже ждала меня. Вместе мы одели Никиту, собрали все его вещи, загрузили в машину. Ребенка усадили в кресло, причем слоненка Цветика он взял с собой и пристроил у себя на коленях. Я сел за руль, Ирина — на заднее сиденье, рядом с Никитой.

Мы тронулись в путь. Пока ехали по городу — мальчишка сначала рассматривал машину, потом с интересом смотрел в окно. Медсестра, как могла, развлекала его разговорами. Потом малыш устал, уснул и проспал добрую половину пути. А вот вторую половину дороги он капризничал, плакал, впервые за несколько дней произнеся всего два слова: «К маме!..»

Не видя другого способа успокоить сына, я остановил машину, попросил Ирину выйти подышать, а сам уселся на ее место и принялся объяснять:

— Никита. Ты ведь знаешь, что твоя мама заболела. Сильно-сильно.

Кивок. Недоверие в глазах.

— Чтобы ее спасти, врачам пришлось отправить твою маму в другой город. Там есть очень-очень хорошая больница, в которой маму обязательно вылечат, — я говорил так убедительно, что даже сам почти поверил, что все так и будет.

Всхлип в ответ.

— А знаешь, куда мы едем? Мы едем в ту же очень хорошую больницу, где будут лечить твою маму! Так что решай: едем дальше или поворачиваем обратно?

Нахмуренные брови, опущенная голова…

Что же тебе еще сказать, мальчик мой, чтобы ты перестал бояться?!

Сердце ныло и щемило, хотелось взять мальчишку на руки, прижать к себе, погладить и поцеловать, но я знал: не подпустит. Не доверяет, боится…

— Когда приедем, я договорюсь с дядями докторами, и они разрешат нам посмотреть на маму через окошко, хорошо?

Быстрый кивок, надежда в глазах…

Только бы и в самом деле разрешили!

Не хотелось бы обмануть доверие мальчугана. Оно мне так необходимо!

18. Зиновий

В дороге я запретил себе беспокоиться о том, перенесет ли транспортировку Алевтина. Впрочем, отвлечься от мыслей о ней помог Никита: мальчишка, как и все маленькие дети, требовал забот. Наконец, мы добрались до Москвы и до рекомендованной агранскими врачами клиники.

Ирина передала выписку и другие данные Никиты работникам приемного отделения. Историю болезни оформили быстро, и нам с медсестрой разрешили сопровождать ребенка до отделения, чтобы посмотреть, в какой палате он будет лежать.

Устроив Никиту и пообещав ему, что скоро вернусь, я спустился вместе с Ириной на улицу, усадил ее в свою служебную машину и велел водителю отвезти девушку на железнодорожный вокзал. Билеты на поезд для нее были куплены заранее.

Простившись с Ириной, я, наконец, смог отправиться в реанимационное отделение: пришла пора узнать, что с матерью моего сына.

Реаниматолог, принявший ее, был куда более разговорчив, чем его коллеги в Агранске. Возможно, дело было в моей готовности оплачивать все, что понадобится для лечения переведенной к ним пациентки.

— Да, Алевтина Сербова доставлена к нам, — подтвердил он. — Состояние действительно очень тяжелое. Коллеги правильно заподозрили, что у нее развивается полиорганная недостаточность, но, думаю, мы справимся. У нас все для этого есть.

— Надеюсь, так и будет… — я выдохнул с некоторым облегчением.

Все-таки решение о переводе в московскую клинику принимал я, и, если бы Алевтина не перенесла дорогу — до конца жизни чувствовал бы себя виноватым.

— Хотите еще что-то узнать? — врач был ну очень вежлив!

— Да. — Я припомнил обещание, которое дал Никите. — Скажите, можно ли устроить так, чтобы сын Алевтины посмотрел на мать хотя бы через стекло? Ему важно убедиться, что она здесь, в этой же больнице…

— Сколько ребенку?

— Четыре…

Реаниматолог задумался. Поджал губы:

— Вообще, конечно, это не желательно. Женщина все равно в состоянии медикаментозной комы, пообщаться с сыном она не сможет.

— Но мальчик хотя бы убедится, что она жива и что она тут, поблизости! — продолжал настаивать я.

— И устроит истерику на все отделение, нарушит режим покоя других пациентов.

— Ему это необходимо, как вы не понимаете! — я начал отчаиваться и злиться.

— Ладно, приводите ребенка. — Реаниматолог пошел на уступки крайне неохотно. — Но, если он начнет шуметь, вы его тут же уносите!

— Договорились! — клятвенно заверил я.

Что мне еще оставалось? Я был убежден, что Никите необходимо взглянуть на мать, а мне — сдержать слово, не обмануть доверие маленького человечка!

Понимая, что завтра врач сменится, и о визите Никиты в реанимацию к матери придется договариваться заново, я поспешил к сыну. Надо отвести его туда сразу же, сейчас! Пусть он убедится, что его мама тут, и тогда я со спокойной душой смогу вернуть его в отделение и отправиться по своим делам.

Заведующий детской неврологии согласился отпустить Никиту со мной, хотя в целесообразности похода в реанимацию сомневался, о чем и сообщил мне как мог деликатно.

— Вы имейте в виду, Зиновий Фадеевич: зрелище-то не для слабонервных! Взрослые не все выдерживают! Кто в обморок падает, кто слезами заливается… Не боитесь, что мальчик получит дополнительную психическую травму?

— Я опасаюсь другого: он оказался оторван от матери слишком резко и внезапно. Это для него слишком большое потрясение…

— Ладно. Возможно, вы правы. Возьмите с собой нашего педагога-психолога. Пусть она понаблюдает за ребенком и даст свои рекомендации: стоит ли повторять такие визиты.

— Хорошо. — С этим спорить я не стал.

Отыскал Веронику Витальевну — так звали педагога-психолога, который, как оказалось, числился в штате отделения детской неврологии, потом забрал Никиту из игровой комнаты, и мы втроем отправились навестить Алевтину.

По дороге я постарался объяснить сыну, что его мама из-за тяжелой болезни очень слабенькая и постоянно спит, и что шуметь и плакать нельзя, чтобы ее не разбудить раньше времени.

— А когда мама проснется? — это была вторая фраза за неделю, которую произнес мальчишка.

— Не знаю, Никита. — Я старался быть честным. — Может, через десять дней, может, позже.

— А если мама совсем не проснется? — задал парнишка новый вопрос, и я подавился воздухом, закашлялся и еле отдышался.

И вот что я должен отвечать?! К такому разговору я точно был не готов!

— Тогда я буду любить тебя и за себя, и за маму, сынок! — выдал я то, что давно зрело в душе.

— Я не твой сынок! — мальчишка резко остановился, выдернул ручонку из моей ладони, бросился к Веронике Витальевне, вжался в ее белый халат…

Эти слова остро отточенным кинжалом прошлись по сердцу! Дыхание перехватило. Я даже пошатнулся. Огляделся, присел на ближайшую скамью, пытаясь отдышаться.

— Никита не знал, что вы — его отец? — психолог уставилась на меня с подозрением.

Я обреченно покачал головой:

— Я сам только вчера окончательно убедился, что он — мой сын. А неделю назад вообще не знал о его существовании.

— Понятно… — протянула женщина, и в ее голосе прозвучало явное неодобрение.

— Никита, — я снова посмотрел на мальчишку. — А почему ты думаешь, что я — не твой папа?

— Мама говорила, что папа уехал далеко-далеко и никогда не вернется! — по-детски картавя, заявил малыш.

— Я и был далеко, но вернулся, когда узнал, что у меня есть сын. Теперь я хочу быть рядом с тобой всегда. Хорошо? Ты согласен? — я смотрел на стоящего передо мной маленького человечка и ждал его решения.

Ждал так, как никогда и ничего не ждал раньше!

Сколько контрактов и партнерских соглашений было подписано! Сколько женщин говорили мне «да» или «нет»! Но ни разу я не испытывал такого волнения, как в этот момент!

Никита, сынок! Поверь мне!

— Да… — мальчишка не спешил подходить ко мне, он по-прежнему цеплялся за подол белого халата, обтягивавшего стройную фигуру Вероники, но он все же кивнул, соглашаясь!

В этот момент меня накрыло так, что, не будь рядом посторонней и почти незнакомой женщины — я, наверное, не сумел бы сдержать слез!

Вру. Я их и не сдержал.

Закрыл лицо руками, задышал глубоко, пытаясь справиться с эмоциями. Через силу взял себя в руки.

— Хорошо, сынок, — не вставая со скамьи, протянул ребенку открытую ладонь. — Теперь идем к маме?

Никита нерешительно подошел и взялся мягкими маленькими пальчиками за мои — жесткие, такие огромные по сравнению с его ладошкой!

Я аккуратно сжал протянутую мне руку. Встал. Кивнул Веронике:

— Идемте. Если считаете это важным, я все объясню позже, не при ребенке.

— Объясните. Обязательно объясните! — Сдержанным и прохладным тоном подтвердила психолог.

19. Зиновий

В реанимации мне довелось побывать лишь однажды: после операции по поводу язвы я провел там целую ночь. В этот раз мне предстояло взглянуть на то, что происходит в этом закрытом для простых смертных отделении, с другой стороны.

Впрочем, по дороге к палате, где лежала Алевтина, мы ничего особенного не увидели. А потом мне стало не до того, чтобы оглядываться по сторонам. Нас провели в небольшую комнатушку, напоминающую прихожую. Одна стена там была полностью застеклена.

Врач-реаниматолог указал нам за стекло:

— Ну вот, смотрите отсюда. Ближе не пущу. У вас пять минут.

Никита тут же прилип к стеклу носом, во все глаза уставился на лежащую в довольно просторном светлом помещении женщину, укрытую простой белой простыней. Не уверен, что при его невеликом росте мальчик мог увидеть лицо.

— Сынок, давай я возьму тебя на руки, так будет виднее, — я попытался потянуть мальчишку за плечо, оторвать его от прозрачной стены.

Сын вывернулся, оттолкнул меня и снова приник к стеклу.

Я отступил, не зная, что делать.

— Не мешайте ему, — мягко и негромко попросила Вероника. — Пусть смотрит так.

Мы с ней встали за спиной у Никиты.

Не знаю, о чем думала женщина, а я не мог оторвать взгляда от ребенка. Он стоял молча, не шевелясь и, кажется, даже не дыша. Замер, словно окаменел в своем горе и одиночестве. Это было жутко. Лучше бы он действительно плакал, чего-то требовал!

Время словно остановилось. Минуты текли томительно медленно. Я спрашивал себя: не было ли ошибкой вести четырехлетнего малыша в палату реанимации? Как он переживет все это? Даже мне было жутко видеть облепленную датчиками, опутанную проводами и трубками неподвижную женскую фигурку. А каково ребенку?

Наше молчаливое бдение прервал все тот же доктор.

— Пять минут прошло, — объявил он, заглянув в палату. — Вам пора.

Плечики сына напряглись.

Я приблизился, присел перед ним на корточки:

— Никита, нам пора идти.

— Нет!.. — крик, полный отчаяния.

— К сожалению, нам придется уйти. Мы не можем стоять здесь день и ночь.

Мальчишка вжался в стекло еще больше. На гладкой поверхности отпечатались следы его вспотевших ладошек.

Что-то подсказало мне, что хватить его и уносить насильно не следует. Я постарался придумать новые доводы.

— Сын, послушай. Если мы сейчас сделаем, как сказал доктор, который лечит маму, нам разрешат навестить ее завтра. А если ты начнешь шуметь, громко плакать и брыкаться, нас сейчас выгонят и больше вообще не пустят.

Тишина. Никита и не думал сдвинуться с места.

— Никита, пожалуйста, дай мне руку и пойдем. Ты ведь хочешь, чтобы мамочка скорее выздоровела и проснулась?

Напряженное сопение в ответ, но парнишка отлип от стекла.

Я догадался, что он начинает сдаваться. Похоже, тактика уговоров пока работала.

— Так вот, если мы сейчас уйдем тихонько, чтобы не разбудить маму, то она скорее наберется сил и сможет открыть глазки. Идем, мой хороший… — я протянул Никите открытую ладонь.

Сын с трудом оторвался от стекла, какое-то время посматривал то на свою мать, то на меня, но потом все же решился и подал мне руку.

— Спасибо за доверие, сынок, — я почувствовал, как горячий комок в который раз за день встает у меня в горле. — Мы обязательно еще придем сюда, чтобы ты мог посмотреть на маму. Обещаю.

Мы с Никитой вышли из палаты. Психолог двинулась следом.

— Удивительный ребенок! — заметил врач, когда мы уже прощались у дверей отделения. — Ни одного лишнего звука не издал!

Я неопределенно повел головой, не зная, что ответить. Зато Вероника — знала.

— Ребенку слишком страшно, чтобы кричать, — пояснила она, — так что ничего хорошего в том, что он молчит, нет.

Реаниматолог пожал плечами и открыл перед нами дверь. Ему, видимо, было безразлично, что происходит в душе этого маленького человечка.

Мне безразлично не было.

— Что я могу сделать, чтобы Никите было не так страшно? Как бороться с его испугом? — пользуясь тем, что мы вместе идем по общему коридору, я решил на ходу получить консультацию.

— К сожалению, поставить мать ребенка на ноги прямо сейчас вы не способны, — в словах психолога не было насмешки. Она просто озвучила очевидное.

— Не могу, — признал я.

— Если бы вы растили Никиту с самого детства, сейчас он, несомненно, искал бы защиты и поддержки у вас. Но вы, как я поняла, почти чужой человек для него.

Я молча кивнул: горло снова сдавило, и мне казалось, что вместо слов из него вырвется только жалкий писк. Жалким я выглядеть не собирался.

— Так вот, — Вероника вздохнула. — Я сама позанимаюсь Никитой, уделю ему особое внимание. Есть методики, которые помогают маленьким детям выразить то, что они чувствуют… Думаю, это до какой-то степени поможет.

Я проглотил комок и все же заговорил:

— Хорошо. А мне что делать?

— То же, что и раньше. Вы неплохо справляетесь. Проводите с сыном как можно больше времени, придумывайте для него что-то интересное. Полезны будут какие-то общие дела: это поможет вам сблизиться.

— Я понял. Спасибо.

Мы дошли до палаты, я передал сына в руки нянечки, вышел обратно в коридор. Вероника все еще стояла рядом.

— И еще… постарайтесь не подвести ребенка, как подвели его мать. — Она не выдержала и все же упрекнула меня.

— Еще раз повторяю: я ничего не знал. Она родила втайне от меня! — Нервное напряжение достигло предела, и я зарычал.

— Значит, и не хотели знать. Не интересовались судьбой женщины, с которой были близки.

— Я не намерен обсуждать с вами мое прошлое. Оно вас не касается! До свидания! — я развернулся и пошел прочь.

Еще не хватало, чтобы эта девица меня строила! И пофиг на ее дипломы! Тоже мне, специалист: не выяснила всех обстоятельств, а туда же: судить, бросаться упреками!

В офисе, до которого я, наконец, добрался, меня дожидалась кипа неподписанных документов, а в приемной расположился, как у себя дома, полный мужчина в возрасте. Он с удовольствием угощался отличным кофе, который готовила моя секретарша, и старательно заигрывал с той самой секретаршей.

— Зиновий Фадеевич! Вас тут адвокат Гольштейн дожидается! — едва ли не бросилась женщина мне навстречу, едва я переступил порог.

Похоже, навязчивые заигрывания толстяка ее порядком нервировали.

— Хорошо, Анастасия. Молодец, что угостила уважаемого… — я перевел вопросительный взгляд на Гольдштейна.

— Юрия Ильича, — подсказал тот.

— …Юрия Ильича, — повторил я. — Пройдемте, господин Гольдштейн. Анастасия, мне тоже кофе принесите, пожалуйста.

— Да, Зиновий Фадеевич. И у вас в восемь встреча в «Бристоле». Вы не давали распоряжений, поэтому я не отменяла и не переносила…

— Ну, значит, там и поужинаю.

Секретарша удовлетворенно улыбнулась и уже с куда более веселым видом помчалась варить для меня кофе.

С Юрием Ильичом, несмотря на его склонность к пошловатым шуткам, мы договорились быстро. Я вкратце изложил ему основные факты, он недолго молчал, что-то прикидывая в уме, потом поделился со мной выводами:

— Учитывая временную недееспособность матери, получить опеку над сыном вам будет не так уж и трудно. То, что женщина указала в качестве отчества для ребенка ваше имя, сыграет нам на руку, равно как и положительный тест на отцовство. Но нам предстоит выяснить, имеются ли другие родственники, которые могли бы претендовать на опеку.

— А если существуют?

— Тут есть два пути: или отдать ребенка им…

Я тут же отверг этот вариант:

— Даже не обсуждается!

— …или договариваться с этими самыми родственниками, — закончил мысль адвокат.

— Будем договариваться, — кивнул я. — Видимо, вопрос, как всегда, в деньгах?

— В их количестве, Зиновий Фадеевич, — засмеялся Гольдштейн. — Исключительно в их количестве!

— Надеюсь, вы сумеете все уладить так, чтобы сумма не оказалась заоблачной.

— Сумею, — пообещал Юрий Ильич. — Завтра же мой помощник отправится в Агранск и начнет собирать все необходимые свидетельства и документы. Кстати, вы не хотите заодно уточнить, что стало с водителем, который сбил Алевтину? С него можно взыскать по суду очень приличную сумму! Она бы покрыла ваши расходы на спасение несчастной женщины…

— Если вы готовы и этим заняться, то я согласен.

— Вот и чудесно! Значит, решено? Тогда в течение недели я сообщу вам о результатах наших предварительных действий. Если возникнут какие-то неожиданные вопросы — звоните, не стесняйтесь!

— Обязательно! — я принял из пухлых пальцев адвоката красивую визитку с золотым обрезом, спрятал ее в портмоне, вызвал секретаршу. — Анастасия, проводи Юрия Ильича.

— Хорошо, Зиновий Фадеевич.

В офисе я провел еще что-то около часа, успел решить самые неотложные вопросы, потом побывал в «Бристоле», где встретился с нужным человеком, а заодно и поужинал. День мой закончился в доме дяди Родиона. Старик ждал меня до полуночи, даже спать не ложился.

— Ну, докладывай, — потребовал он, как только я появился.

— Докладываю: мать и ребенок в клинике, за обоими тщательно присматривают. С Гольдштейном встретились, договорились, как будем действовать. Адвокат уверен, что оформить опеку можно будет без особых сложностей.

— Отличные новости! — по привычке воскликнул дядя, и тут же уточнил: — Ну, насколько вообще возможно в такой ситуации.

— Да, пока все складывается неплохо, — согласился я, усаживаясь в кресло и принимая из рук старика бокал с виски и льдом. — Замотался… сейчас прямо тут отключусь.

— Так и оставайся, ночуй! Сам знаешь: твоя комната тебя всегда ждет! — тут же обрадовался дядя. — Кстати, внука сфотографировать небось не додумался?

— Нет…

— Ну, я и не рассчитывал особо… не представляешь себе, как мне не терпится взглянуть на младшего представителя фамилии Плетневых! Я уж думал, так и помру, не дождавшись…

— Отец!..

— Ну, что, что — отец?! Сколько можно хоронить себя заживо? Давно пора забыть Евгению и обзавестись семьей! Солидный же бизнесмен, должен понимать, что в наших кругах волки-одиночки доверием не пользуются. Вот поправится эта Алевтина — женись на ней! Чем плохо-то?

— Это невозможно. — Я громко стукнул стаканом с остатками виски по подлокотнику.

— Не понял?..

— Она была девочкой по вызову. Я провел с ней всего несколько часов — в сауне. Думаешь, никто не докопается и не узнает о ее прошлом? Представляю заголовки в желтой прессе: владелец сотовой компании «НекстМобил» женился на проститутке!

Дядя сделал большой глоток вискаря. Задумчиво покачал головой.

— Девочка по вызову, говоришь? И вдруг — родила? С чего бы?

— Да кто их знает, этих баб с их странной логикой! — мне давно стало ясно: женщин понять невозможно. Нечего и пытаться. — Родила и родила. В детский дом не сдала, и на том спасибо.

— Все-все, успокойся, сын. Ты и правда устал, а я тут тебя разговорами донимаю. Ступай уже спать.

— Да. Пойду. — Я допил виски, пожелал старику доброй ночи и отправился в свою комнату: принимать душ и отдыхать.

Дядя проводил меня задумчивым взглядом. Таким его лицо становилось, когда старик затевал что-то новое. Похоже, ему и сейчас пришла в голову какая-то идея. Надеюсь, он со мной поделится своими планами. Но это все потом.

«Завтра позову отца с собой в больницу, пусть познакомится с Никитой. Может, и мальчишка к нему потянется…» — такой была последняя моя связная мысль в этот вечер.

20. Зиновий

Везти с собой в больницу дядю Родиона оказалось не лучшей идеей. В палату к сыну я вошел один: старик остался в коридоре, не хотел пугать мелкого.

Никита бросился ко мне со всех ног. У меня аж на сердце потеплело при виде его радостных глаз и робкой улыбки.

— Привет, сынок, как ты? — я протянул ему руку, чтобы пожать серьезно, по-мужски.

Сын схватил меня за ладонь, потянул к двери:

— Идем к маме!

Вот так-то, Зиновий. Ты думал, сын по тебе соскучился? Нет! Ты для него — тот, кто может отвести к маме, и все.

Да, мы с ним общаемся всего неделю, а о том, что я — его отец, мальчишка узнал вообще только вчера, и все же стало досадно. Хотелось, чтобы сын по мне скучал, чтобы без меня ему было грустно и одиноко.

Рано. Сам понимаю, что тороплю события. Никита не виноват, что я появился в его жизни только спустя четыре года после его рождения.

— Хорошо, Никита. К маме обязательно сходим. Но сначала я хотел познакомить тебя с одним очень хорошим человеком.

Молчание. Насупленные брови. Недоверчивый взгляд исподлобья.

— К маме. — Коротко и требовательно.

— Тогда дедушка пойдет вместе с нами.

Сын это условие просто не заметил. Снова потянул меня к дверям.

Я вышел вместе с ним, кивнул дяде Родиону:

— Идем с нами. Подождешь у дверей реанимации, пока мы с Никитой посмотрим на его маму.

Дядя спокойно кивнул, словно так и надо, к Никите с разговорами приставать не стал, просто пристроился по другую руку от меня и молча пошел рядом.

В реанимации дежурил незнакомый врач, но ему, видимо, рассказали о нашем вчерашнем визите, и он не стал возражать, когда я попросил провести нас с Никитой в палату Сербовой Алевтины.

Увести сына от стекла, за которым лежала его мать, оказалось не проще, чем вчера. Ребенок упирался, тихо поскуливал и мотал головой в ответ на все уговоры. Только когда я пригрозил, что больше не покажу ему маму — мальчишка сдался, но обиделся, насупился и снова замолчал.

Деда Родиона он вообще проигнорировал. Впрочем, старик и сам не настаивал, чтобы Никита согласился с ним пообщаться.

— Ничего-ничего, пусть пока хотя бы привыкает, что я рядом, — сказал дядя, когда мы вернули мальчишку под присмотр педагога-психолога. — А там, глядишь, и оттает. Не все сразу.

Так оно с того дня и повелось: я уходил с работы пораньше, ехал сначала за дядей, потом вместе с ним — к Никите. Дня через четыре сын немного привык к такому распорядку и согласился после похода в реанимацию погулять с нами по холлу больницы, где имелось несколько лавок со сладостями, игрушками и книгами.

— Давай тебе что-нибудь купим? — впервые обратился к Никите дядя: мы как раз остановились возле магазинчика с игрушками.

Мальчишка кивнул, начал рассматривать полки, заставленные всякой всячиной. Потом ткнул пальцем в коробку с роботом-трансформером.

— Попроси тетю продавца, чтобы она показала нам игрушку, которую ты выбрал, — дядя Родион не торопился угодить ребенку, вместо этого сделал так, чтобы мелкий послушался его и заговорил с незнакомой женщиной.

Никита несколько секунд мялся, сопел, но желание получить подарок оказалось сильнее.

— Тетя, дайте нам робота, — произнес он, слегка картавя, но довольно громко и уверенно.

Продавщица с готовностью подала ему коробку.

— Скажешь тете спасибо? — напомнил Никите дядя Родион.

— Спасибо.

Больше Никита ни слова не произнес, но, когда мы уже собирались уходить, помахал на прощание не только мне, но и деду. Тот был доволен.

— Ну, вот. Главное — терпение. Маленьких мальчиков приручать проще, чем сложных подростков. — Старик со значением посмотрел на меня.

— Да ладно. Кто старое помянет… — отшутился я, тепло обнимая дядю за плечи.

К концу недели после приезда в Москву мне позвонил Гольдштейн, чтобы поделиться новостями.

— Встретимся? Не хотелось бы по телефону, — предложил он.

— Хорошо, в восемь в «Бристоле» устроит?

— Ну, если вы угощаете…

— Угощаю.

— Тогда до встречи! Только я не один буду, с помощником.

— Хорошо. Угощаю и помощника тоже. — Я ухмыльнулся, нажимая на отбой.

Вот же… Гольдштейн! Даже тут смотрит, как отщипнуть от клиента кусочек повкуснее! Но дела ведет так, что комар носа не подточит!

Помощник адвоката, рыжий веснушчатый детина под два метра ростом и тощий, как доска, ел мало, говорил много. Ему, похоже, нравилось рассказывать обо всем в подробностях. Я слушал его и вяло пережевывал веточку петрушки, снятую с поверхности салата.

— В общем, нет у Алевтины Сербовой никого, кроме матери. Да и матери, можно сказать, нет.

— Ты поясни, почему так считаешь. Зиновию Фадеевичу, думаю, интересно будет, — на миг оторвался от тарелки с равиолями Юрий Ильич.

— Не общаются они. Совсем. Старшая Сербова — женщина суровая и требовательная. Когда узнала, что дочь беременна, поставила условие: или аборт — или дорогу домой забудь. Алевтина все же решилась рожать, так ее мать внука даже ни разу не видела.

— Ужас, ужас! — Гольдштейн отодвинул опустевшую тарелку и потянулся за другой, на которой истекал соком стейк средней прожарки. — Но нам это на руку! Раз внук ей не нужен, значит, и на опеку она претендовать не станет!

— Так все и вышло, — поддакнул своему боссу рыжий помощник. — Я ей говорю: вы ребенка забрать не желаете? Она мне — «нет!» Я ей бумажку под нос: тогда подпишите отказ для органов опеки! Она, не читая, подмахнула!

— Вот видите, Зиновий Фадеевич! — Гольдштейн взглянул на меня с торжеством. — Так что все ваши затраты — это оплатить моему помощнику дорогу и командировочные!

— Я бы предпочел, чтобы бабушку моего сына хоть немного заботила судьба мальчишки! — я скривился, с ужасом думая, что было бы, не окажись я в тот день на месте аварии.

— Да бросьте! Зачем вам лишние проблемы? Отказалась — и чудесно! Завтра же подадим бумаги в суд, ну и я там поговорю, чтобы заседание назначили как можно скорее, пока Агранские органы опеки спят.

— Да, к этим ребятам если попадешь на крючок, устанешь конверты носить! — оскалил желтоватые зубы помощник Гольдштейна.

— Ну, я так понимаю, мы все обсудили? Во сколько завтра встречаемся возле суда, Юрий Ильич? — я отодвинулся от стола и кивнул официанту, давая понять, что хочу рассчитаться.

— К десяти сможете подъехать? — Гольдштейн покосился на свой стейк.

— Да, приеду. Ужинайте. Приятного аппетита.

Адвокат помахал мне пухлой рукой и вонзил вилку в кусок мяса, давая понять, что, пока не доест, с места не сдвинется. Его помощник тоже, наконец, занялся своей пастой «Болоньезе».

Я накинул пальто. Не застегиваясь, вышел на порог ресторана, закинул голову вверх, взглянул на хмурое темное небо.

Что с нами, Плетневыми, не так?

Дядя Родион так и не женился. Мой родной отец потерял жену в сорок лет. Я овдовел и того раньше — в тридцать. И вот теперь мой сын рискует остаться без матери, а его бабушка и слышать о нем не желает!

21. Зиновий

Заявление в суде у меня приняли без возражений: спасибо адвокату. Заседание назначили через неделю, сказали, раньше не получится: суду нужно изучить обстоятельства, проверить документы…

Смысла торопить судей я не видел, хотя Гольдштейн явно придерживался другого мнения.

— Вот очнется госпожа Сербова, и справка из больницы, в которой говорится, что она без сознания и отвечать за ребенка не может, станет недействительной, — высказал он мне свои опасения, когда мы вышли из здания суда.

— Суд может отказать мне в установлении отцовства и в праве на совместную опеку, если состояние матери моего сына изменится? — удивился я.

— Нет, дееспособность матери — не повод отказывать вам в этом, — пояснил Юрий Ильич. — Но могут потребовать присутствия женщины и ее свидетельских показаний. Тогда может выяснится, что генетическая экспертиза на отцовство производилась без ее согласия. А это уже нарушение и повод затянуть дело…

— Будем решать проблемы по мере их поступления, — я развел руками. — Пока что состояние Алевтины все еще критическое, и врачи не спешат давать утешительные прогнозы.

Алевтина и в самом деле не спешила выздоравливать. Ей провели пару сеансов гемодиализа, перелили немыслимое количество крови, вводили какие-то серьезные лекарства, названия которых мне ни о чем не говорили, но которые я без возражений оплачивал. Впрочем, теперь, когда обо всем узнал моя дядя, он в любом случае сделал бы все, чтобы спасти женщину, даже если бы я вдруг разорился. Пусть от дел он отошел, но личные финансы ему позволяли многое.

За неделю до судебного заседания кое-что все же изменилось. Во-первых, Никита, наконец, раззнакомился с моим дядей, своим двоюродным дедом, и даже подружился со стариком. Во-вторых, реаниматологи обрадовали меня новостью, что состояние Алевтины понемногу начало улучшаться.

В день судебного заседания я в офис не поехал.

С утра позвонил в больницу — узнать, как там мать моего ребенка.

— Вы знаете, мы считаем, что пациентка теперь в состоянии дышать сама, так что сегодня планируем отсоединить аппарат искусственного легкого, — сообщил мне уже знакомый врач.

— Можно будет ее навестить?

— Пока трудно сказать, наберите после обеда…

— Обязательно!

Нажал на отбой, спустился вниз — у крыльца меня уже ждал водитель на служебном автомобиле. Сказал парню, куда ехать, а сам задумался.

Предстоящая встреча с Алевтиной меня напрягала. С одной стороны, я был рад, что мои усилия не напрасны, что женщина вроде бы пошла на поправку. Это значит, что Никита не останется без матери, как остался когда-то я. С другой стороны — вопреки словам дяди, мысли о браке с Тиной я даже не допускал.

Я вообще больше не собирался жениться! Хватит! Плавали, знаем, чем это все чревато.

С Евгенией я был непозволительно мягок и терпелив. Радовался, идиот, что она меня не за деньги полюбила, что не тянет из меня миллионы, не стремится сесть на шею, а сама работает, карьеру строит. А в итоге получилось, что это была та же задница, только с другой стороны!

Женька денег от меня не требовала, нет. Я сам давал — и на первый ипотечный взнос на квартиру для ее родителей. И на машину: тоже взяли в кредит, но выплачивал его я. Но главное — не будь меня и моего дяди, она не попала бы в фирму наших давних деловых партнеров, и не получала бы регулярные повышения! А ей, похоже, только это от меня и было нужно.

Я скрипнул зубами, тряхнул головой, прогоняя болезненные воспоминания.

В общем, женитьба на Алевтине — не вариант. Тут даже думать не о чем. Но сына я хочу видеть. Хочу проводить с ним вечера, водить мелкого на футбол, в парки и в детские развлекательные центры. Растить, воспитывать, учить всему, что знаю и умею сам. А значит, Никита должен остаться в Москве.

Как я этого добьюсь? Пока не знаю. Но добьюсь обязательно!

Надо перевезти сына и его мать сюда, в столицу, и объяснить женщине, что теперь заботиться о мелком буду я. Вообще, было бы здорово, если бы он жил со мной. С матерью, если что, может по выходным видеться. Надеюсь, она согласится, что у меня больше возможностей дать Никите все, что только может понадобиться!

Мысль о том, чтобы Никита после выписки жил у меня, захватила меня всего! Я обдумывал ее весь день, прикидывал варианты. Отвлекся только в зале суда, где за мной признали отцовские права и согласились, что я могу претендовать минимум на совместную опеку. Потом, по дороге в больницу, снова вернулся к этой идее. Сын должен быть со мной!

С посещением Алевтины в этот день не сложилось: дежурный врач заявил, что ей пока трудно приспособиться дышать самостоятельно. Наше с Никитой появление может слишком взволновать ее и привести к ухудшению состояния. Да и мелкому трудно будет объяснить, почему его не пускают к маме, если она уже проснулась.

Никита как всегда ждал меня с нетерпением. Едва увидел — бросился навстречу. Позволил взять себя на руки, обнял и даже чмокнул в щеку и тут же спросил с надеждой:

— Идем к маме?

— Сын, сегодня не получится. Дядя врач сказал, что мама сегодня будет учиться дышать сама, без помощи машинки, которая за нее дышала.

Мои объяснения пролетели у сына мимо ушей.

— К маме! — громко, требовательно, отчаянно.

— Никита, завтра. Сегодня нельзя.

Мальчишка тут же начал вырываться, я невольно выпустил его, чудом не позволив упасть. Удержал за руку, принялся уговаривать, несмотря на крик и плач:

— Сынок, пошли просто погуляем. Я же специально к тебе приехал! Я скучал по тебе! А ты по мне совсем не скучал?

— Хочу к маме-е-е!

Дверь открылась. В палату влетела Вероника. А вот и психолог по наши души пожаловала!

— Что тут происходит?! Вы зачем ребенка насильно удерживаете? — тут же принялась строить меня женщина.

— Вообще-то, я пытаюсь успокоить сына. Он огорчен, что сегодня нам запретили навестить его маму.

— Попытайтесь успокоить ребенка так, чтобы это не травмировало его еще больше!

— И как же?

Пока я объяснялся с Вероникой, Никита вырвал у меня руку и бросился прочь из палаты. Я встал с корточек, пошел следом, на ходу окликая мелкого:

— Никита! Стой! Мы завтра сходим, обещаю! — ребенок меня уже не слышал. Он свернул за угол и скрылся из виду.

— Посидите тут. Я сейчас его приведу, — Вероника вышла следом, кивнула мне на небольшую банкетку, притулившуюся у стены.

— Не представляю, как родители справляются с детскими истериками. Никита казался мне таким спокойным мальчиком… — признался, глядя на психолога.

— Он не спокойный и не тихий. Молчание — его способ защищаться в непривычной обстановке. Ждите.

Вероника ушла. Я остался сидеть на банкетке. Смотрел в стену и думал: неужели все мои старания — насмарку?!

Мне казалось, что у нас с Никитой получается ладить, что мальчик начинает мне доверять и даже немного привязался ко мне. И вот этот сегодняшний отказ сходить к маме превратит в пыль все усилия, вернет нас к тому, с чего и начинали? Захотелось завыть, стукнуть кулаком в стену от бессильной злости. Не будь я в детском отделении клиники — возможно, не сдержался бы…

Психолог привела Никиту минут через десять. Он выглядел несчастным, зареванным и хмурым. У меня сердце сжалось при виде его покрасневшего носа и опухших глаз. Я почти уже вскочил, чтобы броситься навстречу, но Вероника остановила меня жестом.

— Никита, вот твой папа. Ты хочешь с ним пообщаться, или скажем, чтобы он уходил?

Молчание. Опущенная голова. Напряженное сопение.

Вероника вздохнула, кивнула мне головой на выход:

— Уходите, Зиновий Фадеевич. Никита не хочет с вами разговаривать.

Я недоверчиво уставился на нее: неужели она это всерьез?!

— Идите-идите! — женщина снова дала мне понять, что я могу быть свободен.

Черт! Меня что — выставляют за дверь, как нашкодившего котенка?!

Нет, я, конечно, уйду, но недалеко: только до кабинета заведующего отделением. Пусть он мне объяснит, что тут происходит, и что себе позволяет эта зарвавшаяся девица!

Я встал, пошел к дверям. Уже когда потянулся рукой к дверной ручке, услышал за спиной какой-то негромкий крик и топот маленьких ножек.

Обернулся. Не поверил своим глазам: Никита бежал вслед за мной.

Я остановился. Мелкий подлетел, вцепился в мою ладонь:

— Не уходи!

Я перевел растерянный взгляд на Веронику. Та кивнула одобрительно — вроде как, разрешила остаться.

Я присел, протянул к сыну руки. Он подошел, прижался, обнял меня за шею. Я обнял его в ответ.

— Пойдем гулять? — спросил на ушко.

— Да… — почти шепотом.

22. Алевтина

Господи! Как же тяжело дышать-то! Неужто сынуля опять перебрался ко мне в кровать и улегся спать у меня на груди?

— Никита, слезь с меня! Кит! — я попыталась повернуться, но все тело было сковано слабостью, пошевелиться не удавалось. Губы пересохли и еле двигались. — Кит, принеси воды маме…

— Тише, Алевтина, спокойнее! Все в порядке, сейчас немного смочим вам губы, — где-то сверху и сбоку прозвучал незнакомый женский голос.

К губам прижалось что-то мокрое и холодное. Какая-то тряпица. С нее на язык упало несколько капель воды. Вместе с холодом на губах пришло и понимание, что я не дома. Тогда где я? И где Никита?!

— Кто вы? Где мой сын?! — я попыталась открыть глаза, но мутная картинка тут же поплыла куда-то в сторону, вызывая тошноту.

— Не спешите, Алевтина. Вы в больнице. Ваш сын в другом отделении, с ним все в порядке.

— Точно? Вы ничего не скрываете?! Я хочу его увидеть! — я пару раз моргнула, пытаясь прогнать муть, вдохнула поглубже и снова открыла глаза.

В этот раз мне кое-как удалось сосредоточить взгляд на незнакомом женском лице.

— Пожалуйста, дайте мне увидеть сына! — взмолилась я.

— Хорошо, но только завтра. Сегодня вам надо еще отдохнуть и окончательно отойти от действия препаратов, которые обеспечивали длительный сон.

— Сон? Сколько я здесь?!

— Две недели.

О-о-о…

Мне захотелось высказаться матом, но я не посмела ругаться при строгой женщине в белом халате. Посопела носом, кое-как справилась с шоком, потом все же не выдержала:

— И все это время мой сын тоже был в больнице? Вы же говорите, что с ним все хорошо!

— Да, он практически здоров, не считая последствий пережитого стресса. Отец о нем очень заботится!

— Какой отец?! У Никиты не отца! Я ращу его одна!

Теперь выражение растерянности, граничащей с шоком, появилось на лице врача.

— Но как же?.. он сказал, что вы сами… так, Алевтина, что последнее вы помните?

Я напряглась, начала перебирать воспоминания.

…рождение Никиты. Выписка из роддома: меня пришла встречать соседка вместе с мужем и двумя своими сыновьями. Ор моей матери в телефонной трубке, когда я попыталась сообщить ей, что теперь у нее есть внук. Первый зубик у Никиты, его первый шаг и первое слово… Прививки, ясли, дни рождения, Новый год…

Новый год! Совсем недавно!

Потом… не помню.

Стало страшно. Как можно не помнить?!

Уставилась испуганно на врача:

— Последнее, что помню — как отмечали новый год с соседями в общежитии!

— Хммм… новый год, значит. А сейчас уже конец февраля.

— Что?! — я хватанула воздух ртом, закашлялась, врач бросилась поить меня водой.

Наконец, горло отпустило.

— Что со мной случилось? Как давно? — потребовала я ответа.

— Вас сбила машина. Три недели назад. К нам в клинику вас перевезли две недели назад.

— В к-какую клинику? Я не в Агранске?! — откуда в нашем Зажопинске клиники?

— В Москве.

— И Никита тут? Сын?

— И он тоже тут, да. Вчера вот приходил вместе с папой, стоял у окошка, смотрел на вас.

Да что ж такое? Какой еще папа?! Кто выдает себя за отца моего ребенка?! Не мог же Зиновий объявиться? Да и откуда ему знать, что со мной случилось?

— Очень хочется взглянуть на этого папу, — выдавила я мрачно. Да я даже ни с кем не встречалась последний год: не до того мне было!

— Вот завтра и посмотрите. Они и сами рвались к вам прийти, но я запретила. Давайте-ка, отдыхайте, набирайтесь сил. Я зайду позже.

Врач поправила какие-то проводки, трубки и вышла.

Я осталась наедине со своими мыслями.

Мысли были панические!

Я что — потеряла память? Всю, или только часть? Смогу ли я работать? И знают ли соседи и коллеги, что со мной произошло? Вдруг все решили, что я забрала сына и уехала, никому ничего не сказав?! Могли ведь и уволить за прогулы!

Господи! Да я сойду с ума, если в ближайшее время не получу ответов на свои вопросы и не увижу Никиту — живого и здорового!

До вечера время тянулось невыносимо медленно. Я против воли то и дело засыпала. Меня, словно сговорившись, постоянно будили: приходили какие-то специалисты, о чем-то расспрашивали, сгибали мои руки и ноги, кололи кожу иголками и махали перед носом резиновым молотком. Потом говорили что-то умное, что пролетало мимо сознания, обещали, что я обязательно поправлюсь, и уходили.

Вечером заботливая санитарка или медсестра, которая представилась Валентиной, принесла ужин: куриный бульон. Наверное, он был хороший. Во всяком случае, выглядел золотистым, прозрачным. Однако мой желудок принимать его отказался: меня вывернуло после третьей ложки.

— Ну, ничего, ничего. Потихоньку начнешь есть, — бормотала Валентина, убирая испачканную пеленку с моей шеи.

До утра я продремала, изредка просыпаясь от больничных шумов: где-то за стенами кто-то ходил, переговаривался, по полу катали что-то тяжелое, над ухом попискивали какие-то аппараты. На лицо давила маска из прозрачного пластика. Врач объяснил, что через нее мне подают кислород.

Наконец, прошел завтрак, прошел обход. Ко мне заглянул мужчина в хирургическом костюме, объявил, что сегодня мною занимается он.

— Кстати, к вам пришли. Готовы принять посетителей?

— Кто пришел? — я попыталась приподнять голову.

— Лежите-лежите! Давайте-ка я сделаю вам повыше… — врач нажал какую-то кнопку, и верхняя часть койки медленно поползла вверх. — Ну, вот. Так, думаю, будет достаточно.

— Кто пришел?! — напомнила я.

— Ваш сын, Никита, и его отец. Готовы их увидеть? В палату не пущу, но через стекло сможете на них посмотреть.

— Да! — я повернула голову, уставилась в нетерпении на стеклянную стену.

Врач вышел, а через пару мгновений вернулся, ведя за собой Никиту. За руку моего сына держал…

Не может быть! Зиновий?!

* * *

Я заметалась взглядом между сыном и его отцом. Никита выглядел вполне здоровым, только чуть бледным, да еще щёчки стали не такими круглыми, словно сынуля немного похудел. Ничего! Встану на ноги — мигом откормлю!

Зиновий…

Я помнила его гладким, холеным и довольным жизнью, со смешинками в глазах, которые позднее, когда мы уединились, сменились огнем страсти. Пять лет назад он был похож на датского дога — сильного и ухоженного. Игривого и даже ласкового.

Сейчас на меня смотрел совсем другой человек. Его замкнутое лицо и холодный цепкий взгляд заставили меня поежиться. Темная трехдневная щетина на впалых щеках, хмурая складка между бровей — все говорило о том, что рядом с моим сыном стоит не домашний пёс — матерый хищник вроде степного волка!

И все же… моя кожа покрылась мурашками, вспомнив прикосновения его рук. Нет! Сейчас я была не в состоянии желать интимной близости, но человеческой близости мне очень не хватало! Как бы я хотела, чтобы этот суровый мужчина подошел, обнял меня, прижал к груди и сказал, что все будет хорошо!

За пять лет я очень устала быть сильной. Если бы не сын…

Никита, вырвав у Зиновия руку, потопал к стеклянной стене. Ему наперерез бросилась медсестра:

— Залапаешь, следы останутся!

Зиновий сделал один-единственный шаг вперед и в сторону и заслонил плечом Никиту.

— Залапает — помоете. — Его голос донесся до меня через приоткрытую дверь. Он звучал низко и хрипло, слова были короткими и рублеными.

Где так понравившаяся мне манера растягивать гласные, словно он поет? Какая трагедия должна была произойти в жизни этого мужчины, чтобы он так изменился? Но Никита, несомненно, очень доверял отцу, успел привязаться к нему! Да и сам Зиновий явно готов был защитить ребенка от всех — даже от медсестры.

На сердце потеплело. Не представляю, откуда взялся Зин, как узнал о нас с Никитой, но теперь я знала точно: теперь у Никиты есть не только мама, но и папа. Мой Кит не останется один, даже если меня снова собьет какая-нибудь машина.

Я послала Зину благодарную улыбку.

Он нахмурился еще больше, сжал губы, отвел взгляд…

Почему? Я что-то не так сделала?

Перевела взгляд на сына.

Никита стоял, прижавшись к стеклу носом, ладошками, всем своим хрупким детским тельцем. Его темные глазищи — точная копия отцовских — не мигая, смотрели на меня, на ресницах медленно собирались крупные слезинки.

Я с усилием подняла непослушную руку, сдвинула с лица кислородную маску.

— Не плачь, сынок. Люблю тебя! — прошептала хрипло.

Не знаю, услышал ли Никитка мои слова через приоткрытую дверь, или прочел по губам, но в ответ вжался в прозрачную стену, зашевелил губами:

— Мама! Хочу к тебе!

Я тоже хотела, очень хотела увидеть Никиту ближе, дотронуться до него, приласкать своего Китеныша…

Перевела беспомощный, полный мольбы взгляд на Зиновия.

Тот будто понял, обернулся к медсестре, заговорил, указывая рукой то на сына, то на меня. Медсестра затрясла головой отрицательно, потом выскочила из комнатки за стеклом в коридор, а через пару минут вернулась с моим врачом. Тот, похоже, подтвердил запрет.

Я поникла.

— Не плачь, Кит! Мы скоро будем вместе, — пообещала сыну.

Никита продолжал беззвучно плакать.

Зиновий приблизился, присел перед ним на корточки, начал что-то тихо говорить. В этот момент его лицо смягчилось, взгляд стал теплым и любящим.

Господи! Как же я когда-то мечтала, чтобы Зин узнал о нас, чтобы приезжал в гости, гулял с сыном, смотрел на него вот такими глазами!

Неужели мне нужно было оказаться под колесами машины, чтобы эта мечта сбылась?!

Никита не оттолкнул отца, когда тот взял его за плечи. Позволил обнять себя и поднять на руки, уткнулся зареванной мордашкой в плечо выпрямившегося мужчины, но сам продолжал во все свои огромные на бледном личике глазищи смотреть на меня.

Я помахала Никите рукой:

— Приходи завтра, Кит! Я буду тебя ждать!

Мне хотелось верить, что это хоть немного взбодрит и утешит моего любимого сынулю.

Сын помахал ручкой в ответ. Вид у него был такой несчастный, что у меня сжалось сердце. Перед тем, как уйти и унести Никиту, Зиновий на миг оглянулся, кивнул мне в знак прощания: сдержанно, холодно, без улыбки.

Вот и как это понимать?

Врачи в один голос твердили, что это Зиновий позаботился о том, чтобы я оказалась в лучшей московской клинике. Это он оплачивал огромные счета за лечение, заботился о том, чтобы у меня было все лучшее! И при этом не нашел для меня ни одной улыбки, не говоря уж о добром слове!..

Никита и его отец ушли, а я осталась в полной растерянности и глубокой задумчивости. Сердце подсказывало мне: что-то не так! Зиновий недоволен мной, злится на меня!

Но за что?!

23. Зиновий

Пока возвращались из реанимации, Никита успокоился, перестал плакать и засыпал меня вопросами.

— А что за штучка у мамочки на лице? А мама меня видела? А узнала? А завтра нас к мамочке пустят?

Я терпеливо отвечал на вопросы сына, прижимая к себе его тоненькое хрупкое тельце, а сам старался выкинуть из головы воспоминания о том, как смотрела на мелкого Алевтина: будто он — центр ее вселенной. И каким пытливым, ищущим был ее взгляд, когда она сумела, наконец, оторваться от сынишки и обратила внимание на меня. От этих воспоминаний пробирал озноб.

Еще день-два, и женщину переведут из реанимации в обычное отделение. Разумеется, я позабочусь, чтобы у нее была отдельная палата и индивидуальный пост. Вот только… как и о чем говорить с ней? С чего начать разговор?

Вопреки моим предположениям, о том, что Тину можно переводить в обычное хирургическое отделение, мне сообщили уже на следующий день.

Заведующий реанимацией позвонил мне лично, ближе к полудню:

— Как вы планируете поступить с вашей протеже дальше, Зиновий Фадеевич? — поинтересовался он после положенных приветствий. — Мы можем перевести девушку в общую палату, а можем — в платную, где всего две койки и усиленный присмотр.

— Разумеется, в платную! — подтвердил я решение, которое принял накануне. — Мне бы хотелось, чтобы Алевтина поправилась как можно скорее, а хорошие условия наверняка этому поспособствуют.

— Как скажете! — обрадовался врач. — Сможете подъехать к трем часам дня? Нужно будет утрясти некоторые формальности…

— Хорошо. Буду к пятнадцати ноль-ноль.

Завершив разговор, я вызвал секретаршу, чтобы пересмотреть график своих встреч. Их было назначено немало. К тому же, мне предстояло ознакомиться с новым бизнес-планом, предложенным одним из региональных филиалов. Дело это тоже не терпело отлагательств. Придется мне после визита в больницу вернуться в офис и задержаться допоздна. Вот только Никита… как же быть с ним?

Я набрал дядю Родиона:

— Привет, отец. У меня хорошие новости, — сообщил бодро.

— Ну, давай, сын, порадуй старика.

— Алевтину сегодня переводят из реанимации в травматологию, в отдельную палату.

— А-атличные новости! — по привычке акая и усиливая первую гласную, воскликнул дядя. — Наконец-то я смогу познакомиться с матерью моего внука!

— Вот я как раз об этом, отец…

— О чем? Ты не хочешь, чтобы я виделся с девчонкой? — в дребезжащем старческом голосе зазвенела нотка обиды.

— Наоборот! Прошу твоей помощи! — я поспешил успокоить родного человека. — Понимаешь, я сгоняю в клинику в обед, но потом мне придется вернуться в офис, и я не смогу навестить Никиту и отвести его к маме, как обещал. Надеюсь, ты не откажешься сделать это вместо меня?

— Вместо?.. — дядя слегка растерялся. — А ребенка мне отдадут?

— Да, я позвоню педагогу-психологу, Веронике, попрошу вас с Никитой сопровождать. Ты ведь не против? Думаю, ей полезно будет увидеть первую встречу матери и сына.

— А тебе? Разве не будет полезно?

Мне?.. никогда не считал себя трусом, но ко встрече с очнувшейся Алевтиной чувствовал себя не готовым. Еще меньше был готов смотреть, как Никитка, к которому за прошедшие дни я неожиданно сильно привязался, будет обниматься с матерью.

Никогда не ревновал баб к другим мужикам, отпускал легко и не задумываясь. Но вот сына… я вдруг понял, что уже ревную его к женщине, занимающей в жизни маленького человечка куда больше места, чем я.

Да, она мать!

Все знаю, все понимаю. Но этого только больнее.

Будь я рядом с самого начала — такого перекоса не было бы. Мелкий любил бы нас одинаково сильно, и не было бы необходимости отвоевывать по крохам его доверие, внимание и любовь. Пожалуй, это было главное, чего я не готов был простить Алевтине, решившей утаить от меня рождение сына…

— Вот ты мне и расскажешь, как все было, — после заминки произнес я в трубку.

Дядя Родион на другом конце провода вздохнул:

— Ну, может, оно и к лучшему. Пусть мать с сыном пообщаются вдоволь. Я им помехой не стану. Задание принято, сынок. Выполню. Занимайся делами и ни о чем не беспокойся.

— Я и не сомневался в тебе, отец. Спасибо!

Как и было запланировано, в клинику я приехал в три часа дня. На подписание нового договора и оплату отдельной палаты ушло полчаса. Убедившись, что все вопросы решены, я собрался уезжать.

— А к самой Алевтине не зайдете? — поинтересовался заведующий реанимацией. — Она вчера хотела с вами поговорить, но ситуация не позволила.

Другого шанса поговорить с женщиной в отсутствие Никиты, возможно, больше и не будет — сообразил я, сверился с часами и решился:

— Хорошо, идемте. Думаю, нам и в самом деле пора объясниться.

Тон у меня, вероятно, был не самый радостный, потому что доктор глянул на меня настороженно и попросил:

— Вы там поаккуратнее с девушкой, Зиновий Фадеевич! Слишком сильные переживания могут ей порядком навредить! Она еще слишком слабая, да и момента аварии не помнит…

Чтобы не зарычать на уважаемого человека, я просто молча кивнул. Уж постараюсь, конечно, сдержаться и не прессовать едва очнувшуюся девицу. Однако на пару вопросов она мне ответит!

Пока ходил в кассу, Алевтину успели перевезти из отделения реанимации, занимавшей правое крыло пятого этажа, в отделение травматологии, которая занимала левое крыло того же этажа.

Узнав у сопровождавшего меня заведующего реанимацией, в какой палате искать Тину, я простился с мужчиной. Затем отправился по новому «адресу» — знакомиться с персоналом. Впрочем, с самой женщиной, спасение жизни которой встало мне в кругленькую сумму, мне тоже предстояло знакомиться почти что заново.

Постовая медсестра, узнав, к кому я пришел, разом утратила половину своей строгости: как же, платники! Лично сопроводила меня до палаты, над входом в которую красовалась позолоченная цифра десять.

— Вот сюда, пожалуйста! — услужливо распахнула передо мной дверь. — Алевтина, к вам пришли!

Я вдохнул поглубже и решительно шагнул мимо медсестры. Взглядом отыскал койку и лежащую на ней тонкую женскую фигурку. Она была укрыта одеялом до самого подбородка. Услышав голос медсестры, Тина распахнула свои темные глаза-вишни, сразу же уставилась на меня, не смея лишний раз моргнуть.

— Ну, здравствуй, Алевтина. Давненько не виделись…

— Здравствуй…те, Зиновий. — Голос Тины звучал глухо и сипло. Неудивительно: столько времени пролежала с трубкой в горле!

— Можешь на «ты», — разрешил в память о нашей с ней единственной ночи. — Не люблю, когда мне выкают женщины, с которыми я спал.

Тина захлопала глазами: не ожидала от меня такой прямоты.

Я смотрел на нее от порога, не торопясь приближаться, и молчал. Вопросов в голове было много, но любой из них прозвучал бы как наезд. Начинать разговор с них точно не стоило, иначе искренних ответов я не получу.

— Может, присядете… присядешь? — женщина успела вовремя исправиться, указала взглядом на стоящий подле кровати табурет с мягким сиденьем. Потом завозилась, видимо, пытаясь присесть.

— Погодите, сейчас помогу, — оказалось, медсестра не ушла, а стояла в дверях, наблюдая за нами.

Показав, как поднимать головной конец кровати нажатием на одну из кнопок на пульте, медработница снова замерла.

— Оставьте нас, — приказал я девушке холодно: может, она нам еще и свечу подержит? Коза любопытная!

— Если вдруг что-то понадобится — зовите, я тут, неподалеку! — услужливо кивнула она и без особой охоты вышла из палаты. Замок тихо щелкнул, давая понять, что мы с Алевтиной, наконец, остались тет-а-тет.

Я взял табурет, поставил его на некотором расстоянии от койки, уселся и снова поднял взгляд на Тину. Мне уже удалось собраться с мыслями, и теперь я знал, с чего начать беседу.

— Как ты себя чувствуешь? — я обвел оценивающим взором представшую передо мной картину.

Узкие плечи, с которых свисает несоразмерно большой фланелевый больничный халат. Тонкие руки-веточки, комкающие ворот. Заострившиеся черты лица. Бледная кожа и засаленные волосы, кое-как собранные в небрежный пучок. Если б не глаза — боюсь, я ни за что не узнал бы в этой женщине ту свеженькую девчонку-студентку с по-юношески округлыми щечками.

— Спасибо, терпимо. Непривычно в корсете, а так вроде бы ничего… — принялась бормотать Тина, пытаясь скрыть тревогу и неуверенность. Потом решилась, задала вопрос, который, видимо, терзал ее с того момента, как она пришла в себя: — Как ты узнал о нас? Об аварии?..

Так-так. Врач говорил, что Тина не помнит момента катастрофы, но теперь я убедился в этом лично.

— Я был в Агранске и как раз стоял рядом на светофоре, когда тебя сбила машина.

— А-а… а как ты догадался, что Никита — твой сын?

Вот спасибо! Тина сделала мне неожиданный подарок: первая заговорила о Никите. Не придется напрягаться, придумывая, как перейти к этой щекотливой теме.

— Ты сама мне сказала. Перед тем, как потерять сознание. — Я приподнял брови, словно спрашивая: рискнешь не поверить?

Поверила. Тем более, что все так и было. Мне лгать ни к чему.

— Значит, сама?.. Представляешь, я ничего не помню! Ни аварию, ни пару месяцев до нее! Последнее, что осталось в голове — это как Новый год отмечали с Никиткой и с соседями…

— Угу. Меня предупреждали, что у тебя проблемы с… — я запнулся, подбирая более подходящее слово, чем «с головой». — С памятью.

— Мне обещали, что я скоро все-все вспомню! — горячо заверила Тина и даже привстала на своей подушке.

— Лежи-лежи. — Я криво ухмыльнулся. — А то распахнутся на тебе все эти больничные одежонки. И кто тебя в них завернул?

— Я плохо выгляжу? — встревожилась женщина.

Нет! Вот одно слово — бабы! Она что — понравиться мне хочет? Глазки строить собирается? Она себя в зеркало видела? Явно нет… и вообще, пусть и дальше даже не напрягается: я на эти уловки давно не ведусь. Не мальчик!

— Нормально выглядишь. Хотя голову помыть не мешало бы, тем более что вечером к тебе дядя мой придет. Точнее, приемный отец. Вместе с Никитой и с психологом.

— Зачем дядя? Зачем психолог? — Тина заволновалась еще больше.

— Дядя — потому что я буду занят. Психолог — потому что Вероника помогает Никите справляться со стрессом. Ты хоть представляешь, каково пришлось ребенку, когда на его глазах тебя сбила машина? Он неделю не разговаривал!

Из глаз Алевтины тут же хлынули слезы.

Блд, я так и знал! Как же! Поплакать, развести мужика на жалость — это ж святое!

— Бедный мой Кит… спасибо, что ты позаботился о нем… и обо мне, — женщина принялась всхлипывать. — Понимаю, что ты потратился сильно, но я верну! Может, не сразу…

Я нашел в кармане бумажный платок, сунул его Тине в руки:

— Не реви! Теперь я буду заботиться о своем сыне. Всегда! Жаль, что ты не посчитала нужным известить меня о его рождении.

Ну, вот. Возмущение, все эти недели бурлившее во мне, как лава в дремлющем вулкане, наконец-то выплеснулось. Мне удалось произнести эти слова довольно ровно, но прозвучали они жестко. И этого хватило, чтобы Тина снова залилась слезами.

— Я не знала, где тебя искать, — отвела она глаза в сторону.

Эх, глупая! Совсем лгать не умеет, а туда же…

— Не пытайся мне врать, Тина. Со мной это не прокатит! И оправдываться тоже не надо: ты не имела права скрывать от меня сына! Точка.

Женщина виновато потупилась. Помолчала, изредка всхлипывая.

Я тоже не спешил заполнять повисшее между нами молчание пустыми словами.

— Прости, — наконец, выдавила она.

Я пренебрежительно фыркнул. Что мне с ее «прости»?

Четыре года! Целых четыре года потеряли мы с Никитой — по ее вине!

— Все. Не будем об этом. Возвращать деньги тебе не придется: суд взыщет с того, кто тебя сбил, все до копеечки! Так что думай о том, как скорее выздороветь. Это единственное, что сейчас важно. Никита в надежных руках, за него не волнуйся. Мне пора.

Я встал, двинулся к выходу. Говорить о том, что я уже добился от суда признания меня отцом и права на совместную опеку, пока не стал. Тут и от меньших потрясений слезоразлив начинается, да такой, что как бы в истерику не перешел.

— Спасибо, Зиновий. Ты так много делаешь для нас…

— Для сына. Я все делаю для Никиты, — жестко поправил я женщину, вышел и закрыл за собой дверь.

Пусть не воображает, что она для меня хоть что-то значит.

24. Алевтина

Разговор с Плетневым меня вымотал. Как только он ушел, я снова укрылась одеялом до подбородка и впала в какое-то оцепенение. Мысли в голове ворочались, как огромные булыжники, и грозили придавить меня своей тяжестью.

Как же тяжело общаться с человеком, который настроен враждебно! Но теперь я хотя бы знала, отчего так зол на меня мужчина. С каким возмущением он говорил о том, что я должна была сразу известить его о рождении сына!

Получается, Зиновий сразу поверил, что Никита — его сын. А может, не поверил, а проверил? Сделал генетическую экспертизу? Ему это вполне по карману…

Убедился — и решил предъявить свои права на ребенка?

Для Никиты это, наверное, даже хорошо: теперь у сына есть отец, который готов заботиться о малыше. Я даже порадовалась бы этому: всегда мечтала, чтобы Зиновий признал моего ребенка. Вот только уж очень старательно подчеркивал мужчина, что Никита — его. Словно решил сделать ребенка своей собственностью. Но ведь он не станет отбирать у меня сына? Зачем ему это?

После ужина, как и обещал Плетнев, меня пришел навестить Никитка. Его сопровождала женщина в белом халате — тот самый психолог, о котором говорил Зиновий. Но куда больше меня смутило появление другого человека. Это был высокий, одного роста с самим Зином, пожилой сухощавый мужчина с благородной сединой на висках и гладко выбритым лицом.

— Родион Зиновьевич, — представился он. — Дедушка вашего замечательного сына.

Никита, как только я откинула одеяло, узнал меня и с криком «мама!» бросился ко мне. Кровать, на которую меня уложили, была такой высокой, что залезть на нее сходу он не смог, а я была не в силах ему помочь. Китенок вцепился в мою руку, и попытался вскарабкаться ко мне.

Родион Зиновьевич поспешил ему на помощь, подсадил, и тут же предупредил:

— Осторожнее, Никитка, помнишь, что я тебе говорил? Мамочке пока трудно дышать из-за сломанных косточек!

Никита не ответил. Он прижался к моему боку всем своим небольшим тельцем, зарылся носом мне подмышку и замер, словно мышонок. Если бы не напряженное сопение — можно было бы подумать, что он тут же уснул.

— Сыночек! Любимый! Хороший мой мальчик! Ну все, все! Я с тобой! — я принялась поглаживать узкую спинку и утешать сына.

Как же мне хотелось сесть, взять его на руки, прижать к груди крепко-крепко и целовать, целовать пшеничные волосы, пахнущие детством и чистотой! Но корсет и ослабшие мышцы надежно приковали меня к койке, и даже руки пока двигались с трудом.

Несколько минут взрослые посетители молча наблюдали за мной и Никитой. Потом психолог заявила:

— Думаю, в моем присутствии здесь нет особой необходимости. Пойду, побеседую с постовой медсестрой. Понадоблюсь — зовите, Родион Зиновьевич.

— Да-да, обязательно! — кивнул женщине старик.

Когда она ушла, я взглядом указала мужчине на табурет:

— Присядьте пожалуйста…

Тот кивнул и уселся, оказавшись точно на том же месте, где несколько часов назад сидел его то ли сын, то ли племянник — я так пока и не поняла, кем приходится Зиновию этот человек.

В отличие от Зина, который с порога окатил меня холодом и недовольством, Родион Зиновьевич выглядел приветливым и добродушным. Он с сочувствием наблюдал за Никитой, да и ко мне явно не испытывал враждебности. Вот только о чем с ним говорить, я не представляла! Поэтому молчала и лишь смущенно поглядывала на мужчину, пытаясь угадать: а что он думает обо всем, что случилось?

— Значит, вас Алевтина зовут, — заговорил он первым.

Я неловко кивнула.

— Очень рад знакомству, Алевтина. — Старик улыбнулся.

— Я тоже рада, — пришлось проявить ответную вежливость.

На самом деле, я пока не знала, стоит ли мне радоваться этому знакомству. Кто его знает, чем оно обернется для нас с Никиткой.

— Не смотрите на меня так испуганно. — Родион Зиновьевич перестал улыбаться, посерьезнел и сразу стало видно, как он не молод. — Сын мой, Зиновий, еще не разобрался в своих чувствах, и пока не знает, как к вам относиться. Однако во мне можете не сомневаться: я счастлив, что вы и Никита появились в его жизни, пусть даже при таких трагических обстоятельствах.

— Почему?

— Почему счастлив?

— Да. — Мне вдруг показалось, что ответ на этот вопрос может открыть что-то важное.

Удивительно, но так оно и вышло.

— Вы, наверное, не знаете, Алевтина, но пять лет назад Зиновий потерял жену и будущего ребенка. Это стало для него страшным ударом. Он ожесточился и замкнулся, отдалился от всех, даже от меня. — Старик замолк, словно погрузился в воспоминания.

— Я и правда не знала… — мне стало жутко от слов мужчины, и я зябко передернула плечами. — Сожалею о вашей с Зиновием утрате.

— А? Да. Спасибо. Женечка была талантливой девочкой, строила карьеру, а вот с детьми не спешила, и это очень обижало сына. Когда ее не стало, он, похоже, решил, что на этом все. Поставил крест на личной жизни и с головой ушел в работу.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — я не стала скрывать своего недоумения. — Не думаю, что Зиновий будет доволен, если узнает о ваших откровениях.

— А откуда он узнает? Вы ведь не станете ябедничать на старика, который расчувствовался и разоткровенничался? — хитро улыбнулся Родион Зиновьевич.

— Не стану… — пообещала я.

Старик кивнул несколько раз — то ли мне, то ли своим мыслям.

— А вообще, я веду к тому, — снова заговорил он, — что вы, Алевтина, и ваш сын — это шанс для Зина.

— Не понимаю. Какой шанс?

— Шанс оттаять, снова научиться любить и доверять. — Родион Зиновьевич окинул нас с Никитой ласковым взглядом. — К Никите он уже сильно привязался, хотя сам еще не осознает этого. Но я надеюсь, что со временем он сумеет полюбить и вас, Алевтина. Алечка…

У меня по коже побежал озноб от этого ласкового «Алечка» — так меня никто не называл, даже мать! Но я упрямо покачала головой:

— Это вряд ли. Зиновий зол на меня. И дал понять, что я его совершенно не привлекаю. Он вынужден терпеть меня ради сына.

— Это сейчас он зол, а вы еще слишком истощены болезнью. Но пройдет пара недель, злость Зина уляжется, а к вам вернется ваша привлекательность. Вот тогда и посмотрим! Единственное, о чем прошу вас, Алечка: не ожесточайте свое сердце против Зиновия! Дайте шанс — ему и себе!

— Я… постараюсь. — Пообещала я без особой уверенности.

В слова старика хотелось верить, но я слишком хорошо помнила, каким брезгливым взглядом окинул меня его сын, когда говорил о немытой голове и больничной одежде… Если я ему и приглянулась чем-то пять лет назад, то теперь это осталось в прошлом.

Нет! Не буду обманывать себя такой глупой и несбыточной мечтой! Зин меня никогда не полюбит, и полноценной семьей мы не станем. Он может позволить себе любую красотку, так зачем ему провинциалка-неудачница, с которой он когда-то переспал на нетрезвую голову?

Дальнейшие события подтвердили мою правоту.

Зиновий Плетнев навещал сына почти ежедневно. Приводил Никиту ко мне, но сам не оставался — уходил, предупредив, что через час вернется, и смотрел на меня холодно и безразлично.

Уже на следующий день мне с помощью санитарки удалось вымыть голову и причесаться. Я выпросила у дежурной медсестры телефон и позвонила в Агранск соседке. Та передала мне через знакомых одежду: нижнее белье, спортивный костюм, трикотажные штанишки и пару свитеров. И даже крем для лица положила в передачку заботливая подруга!

Но даже такие серьезные изменения внешнего вида не произвели на господина Плетнева никакого впечатления. Он словно не замечал меня и лишь хмурился каждый раз, когда Никита с радостными воплями «мамочка» бросался ко мне и прижимался к моему боку.

Не сразу, но до меня дошло, что Зиновий ревнует! Ревнует сына, Никиту, ко мне — его матери!

Это открытие поразило и напугало меня!

Мало ли, к чему подтолкнет ожесточенного мужчину эта ревность…

Что до меня, то я так и не смогла забыть ту единственную ночь, которая изменила всю мою жизнь. Мое тело до сих пор помнило умелые ласки и откликалось на низкие хриплые нотки в голосе Зиновия. Будь мужчина хоть немного добрее, прояви он хоть малейшую симпатию — я, наверное, и без просьбы его старшего родственника бросилась бы с головой в новые отношения с Зином!

Но… Плетнев был словно ледяная глыба: холоден и неумолим.

Я заставляла себя не думать об этом и старательно лечилась.

Несмотря на боль в срастающихся ребрах, старательно занималась лечебной физкультурой, проходила физиолечение. Мне очень хотелось как можно скорее встать на ноги и вернуть себе утраченную самостоятельность и независимость. Ведь это я должна заботиться о сыне!

Мне дали понять, что Никиту держат в больнице только ради меня. Выпишут меня — выпишут и его. И тогда я заберу сына, и мы уедем в Агранск, вернемся к своей пусть небогатой, но спокойной и мирной жизни. Захочет Зиновий увидеть сына — пусть приезжает! Я не буду препятствовать их общению.

Эти мысли и планы поддерживали меня, давали силы бороться с болью и ослабевшими мышцами.

И вот настал день, когда лечащий врач сообщил мне, что готов выписать меня.

— Завтра, Алевтина, я выдам вам больничный лист, выписку — и можете быть свободны! — заявил он.

— Спасибо, спасибо! — обрадовалась я. — Значит, пора заказывать билет на поезд!

— А разве вас не муж будет забирать?

— Он будет занят на работе, — отмахнулась я, мысленно попросив у бога прощения за эту небольшую ложь.

— Ну, вам виднее, — не стал настаивать на своем доктор.

…Вечером в очередной раз приехал Зиновий, привел ко мне Никиту.

— Мамочка! — как всегда, бросился ко мне мой Китенок, и я впервые после аварии смогла подхватить его на руки и прижать к своей груди.

— Здравствуй, роднуля, как ты? Я так по тебе соскучилась! — прошептала, зарываясь носом в пушистые волосенки на маковке. — Завтра мы с тобой поедем домой!

— Домой? — неверяще и радостно переспросил сын.

— Домой?! — прозвучало резко и недовольно от дверей.

Зиновий, который собирался, как всегда, уйти ненадолго, замер на пороге. Метнул в меня взгляд — острый, как смертоносный кинжал.

— Ты можешь ехать, куда тебе заблагорассудится, Алевтина. А мой сын, — мужчина выделил эти слова особенно четко, — останется в Москве!

25. Алевтина

Билеты удалось взять на поезд, который отходил от Ярославского вокзала в два часа дня. Помогла все та же медсестра: открыла на своем смартфоне нужный сайт, позволила оформить онлайн-покупку. Банковскую карточку со всеми моими небольшими сбережениями переслала все та же соседка, так что на поездку мне как раз хватило и осталось совсем немного, чтобы дотянуть до выплат по больничному.

Все свои вещи я сложила с самого утра. Никиту выписали, его самого и все его вещи притащили в мою палату. В одиннадцать часов мне выдали больничный лист, а выписку из истории болезни согласились прислать на электронную почту. Больше нас с Никитой в клинике ничто не задерживало.

Пожалуй, уезжать, не простившись с Зиновием и его дядей, которые сделали для нас с Никитой так много, было некрасиво. Я это прекрасно понимала. Но также понимала, что, если дождусь появления Зиновия — он нам с сыном уехать не позволит. Это было заявлено накануне так категорично, что сомневаться в серьезности намерений господина Плетнева не приходилось.

Нет уж! Я приеду в Агранск, позвоню Родиону Зиновьевичу, который еще при первом знакомстве оставил мне свою визитку, возьму у него номер Зиновия и по телефону еще раз поблагодарю мужчину за все, что он для нас сделал, а заодно скажу, что всегда буду рада позволить ему увидеться с Никитой — но не в Москве, а в Агранске!

…На удивление, от больницы до Ярославского вокзала ходило прямое маршрутное такси. В это время суток оно оказалось почти пустым, так что мы с сыном заняли двойное сиденье, пристроили под ногами свои не такие уж тяжелые сумки и пустились в путь. Домой! Туда, где, говорят, и стены помогают!

Поезд тоже нашли легко. Разместились в купе, заказали чай с печеньем и стали изучать вагон. Сынуле впервые предстояло ехать на поезде. Ему все было интересно, и он засыпал меня вопросами. Я терпеливо отвечала, радуясь его живости и любознательности. Не знаю, насколько сильно потрясла его авария, но сейчас ничто не напоминало о том, что ребенок получил серьезную психологическую травму.

— Какой непоседливый малыш! — О! А вот и соседи: немолодая пара.

Смотрят благосклонно, улыбаются. Я охотно разговорилась с попутчиками: нам еще почти сутки предстояло с ними ехать.

До Агранска мы с сыном добрались без происшествий. Слегка замерзшие и очень усталые, поднялись лифтом на нужный этаж общежития, шумно ввалились в свой блок.

На шаги и хлопки дверей выглянула Катя.

— Тинка! Дети, смотрите! Тетя Тина с Никитой приехали! — завопила она во всю мощь своих легких и бросилась жамкать нас с сыном в объятиях.

Ее сыновья выскочили следом и присоединились к процессу обнимашек. Наконец, все всех поприветствовали, и соседка, которой не терпелось узнать все подробности, заявила:

— Так, ужинаете у нас! У меня уже плов готовится, салатиков сейчас настругаю, мужа в магазин за винцом сгоняю — в общем, посидим, отметим твое возвращение.

— Только я вино не буду. Нельзя мне пока, да и на работу завтра, — заранее предупредила я.

— Ой, ладно тебе, Тинка! Пару глотков никому еще не навредили!

Против такого довода у меня возражений не нашлось. Не прошло и трех часов, как накормленные дети — и мой, и соседские — засели смотреть мультики, а мы с Катериной устроились в нашей с Никитой комнате и взялись сплетничать.

Я рассказала Катьке все, что знала и что помнила. Она поделилась со мной новостями из жизни завода и соседей по общежитию. Потом вдруг вспомнила что-то и резко погрустнела.

— Что случилось, Кать? — встревожилась я.

— Ох, Тиночка, я ж и запамятовала совсем! Не знаю я, как у тебя с работой сложится.

— А что такое? — у меня похолодело внутри. Нет-нет! Я не могу остаться без работы!

— Так библиотеку-то заводскую полностью на баланс города передали. Не наша она теперь…

Спалось мне после таких новостей очень неспокойно.

На следующее утро, оставив Никитку под присмотром Кати, я помчалась в библиотеку.

— Привет, Тина, — заведующая читальным залом поймала меня прямо на ступеньках. — Ступай сразу к заведующей. Она тебя уже неделю дожидается, нервничает.

— Хорошо, спасибо.

Я, как была, в полушубке из искусственного меха, в зимних сапогах поднялась на третий этаж и постучала в знакомую дверь.

— Входите! О-о, Алевтина! Ну, наконец-то! — воскликнула женщина без особой, впрочем, радости. — Иди сюда, присядь к столу. Боюсь, милая, у меня для тебя плохие новости…

* * *

Соседка, Катя, не ошиблась. Неприятности не ходят по одной. Мало мне было аварии и частичной потери памяти? Судьба досыпала бед.

— Нет у нас больше компьютеров. Они на балансе завода числились, вот завод их и забрал. Так что осталась ты, Алевтина, без места, — сообщила мне заведующая библиотекой, как только я присела на предложенный стул.

— Но как? Меня не имеют права сокращать! Я — мать-одиночка! — попыталась возразить я. — Придется мне в комитет по защите прав трудящихся обращаться!

— Обращайся, кто ж тебе запретит, — устало вздохнула женщина. — Только пойми: я тебе не враг, а рабочее место твое не сокращено, а расформировано. Так что, боюсь, тебе не в комитет, а на биржу по безработице предстоит идти.

— А больничный? Кто мне его оплатит?

— А вот больничный отнесешь в заводской отдел кадров. Там все и решат. Ступай, Алевтина, и вещи свои забрать не забудь, у тебя же тут что-то оставалось?

— Да… заберу…

Сложив несколько папок с распечатками, кружку, флешки и диски в большой пакет, я вышла из библиотеки, понимая, что больше сюда уже не вернусь.

Поход в отдел кадров комбината шелковых тканей подтвердил мои опасения. Больничный лист у меня приняли и пообещали оплатить, и это была единственная хорошая новость в этот день. Мне предложили ознакомиться с приказом об упразднении рабочего места, я расписалась в том, что с причиной увольнения ознакомлена, и уже собиралась уходить, когда начальница отдела кадров добила меня брошенной вслед фразой:

— Кстати, Сербова! Вы же у нас в общежитии живете?

— Да… — у меня от нехорошего предчувствия что-то сжалось в груди.

— А теперь вы у нас уже не работаете, так что комнату в общежитии придется освободить.

Я встала у порога, держась за дверную ручку и медленно обернулась к этой пожилой тетке со старомодной прической-«ракушкой» на голове. Встретилась с ее непреклонным взглядом. Поняла: спорить — бесполезно. Обреченно спросила только об одном:

— Когда?

— А это уже с комендантом решите.

— Понятно.

Я вышла из кабинета начальницы. Держась за стенку, дошла до выхода из здания заводской администрации, прислонилась спиной к стеклянной стене и медленно сползла по ней, опустилась на корточки. Сил плакать, кричать, ругаться — не было. Отчаяние накрыло меня темной волной, лишая зрения и слуха.

Как? Вот как такое могло случиться?!

В один день я осталась без жилья и без работы!

И ладно бы, я была одна… справилась бы! Но у меня ребенок! Куда я с ним? Где он будет спать? Чем я его буду кормить?

Страх перед будущим впервые оказался сильнее моего природного оптимизма. Ситуация выглядела настолько плачевной и безвыходной, что на миг появилось желание сделать с собой что-то нехорошее…

Нет-нет! Я тут же отогнала от себя идиотскую мысль. Ни за что! Я не оставлю сына одного!

Правда, теперь у него есть отец и дед… И деду, Родиону Зиновьевичу, я даже собиралась позвонить. Наверное, пора. Он предлагал помощь — единственный во всем мире. Возможно, не откажется от своих слов.

Я уцепилась за эту мысль, как за спасительную соломинку. Встала, пошла в общежитие с единственным желанием: поскорее увидеть сына, убедиться, что с моим Китенком все хорошо. А потом — позвонить Плетневу-старшему и рассказать ему, в какой безнадежной ситуации мы с сыном оказались.

Как назло, комендант общежития встретилась мне прямо у стойки вахтера: словно нарочно поджидала.

— Ну что, Алевтина, побывала в отделе кадров? Новости знаешь? — остановила она меня вопросом в лоб.

— Знаю. Надеюсь, прямо сегодня вы нас с ребенком на улицу не выгоните? — ощетинилась я.

— Ты изверга-то из меня не делай! Сегодня вторник. До пятницы даю тебе время. Как раз у тебя до конца марта было оплачено. Там и съедешь.

— И на том спасибо. — Я выдохнула: три дня — все же лучше, чем ничего. — Так я пойду?

— Иди-иди. И не дуйся тут. Таков порядок. Меня знаешь ли, тоже проверяют, и очередь на комнаты у нас ого-го какая!

Я молча кивнула: слов у меня по-прежнему не было. И сил кому-то что-то доказывать — тоже.

В голове мелькнула трусливая предательская мыслишка: может, зря я поспешила с отъездом из Москвы? Может, надо было дождаться Зиновия, послушать, что он скажет? Только сейчас я сообразила, что было бы странно с его стороны сначала спасти мне жизнь, а потом разлучить с сыном. Ну, не для того же он меня с того света вытаскивал?!

Когда вошла к соседке, Катерина по моему перекошенному лицу сразу поняла: новости у меня плохие.

— Так, детвора, идите-ка посмотрите мультики. И ты, Никита, тоже иди с мальчиками. А мы тут посидим, поговорим. Буду тетю Тину чаем с медом отпаивать.

Я обняла и поцеловала в маковку подлетевшего ко мне Никитку:

— Иди, сынок, погуляй с друзьями. Я тут буду. Потом позову тебя.

Кит помчался вслед за соседскими мальчишками в их комнату. Катя включила детям телевизор, настроила нужный канал. Вернулась, долила воды в электрический чайник, стянула с меня шубу, повесила ее в шкаф и приказала:

— Рассказывай!

Пока я отчитывалась о встречах, Катька и в самом деле успела заварить чай, накромсать бутерброды с сыром. Узнав, что в пятницу нас с Никитой выселяют, полезла в холодильник за Рижским бальзамом, щедро плеснула в чай — и себе, и мне.

— Твою же японскую мать! — выругалась без стеснения. — Песец!

Отпила из своей кружки большой глоток, кивнула мне на вторую:

— Пей давай! Вон, замерзла, застыла вся, аж губы синие!

Я отпила пару небольших глотков. Кипяток, смешанный со спиртным, обжигающим комом прокатился внутри, упал в желудок, растекся, согревая.

— А теперь закуси! — Катерина придвинула мне тарелку с бутербродами.

Я вяло куснула. Прожевала. С трудом проглотила.

— И что теперь делать думаешь? — убедившись, что я вроде бы не собираюсь падать в обморок или биться в истерике, спросила соседка.

— Не знаю пока. — Я снова отпила чаю с бальзамом. От него действительно становилось теплее и как будто даже спокойнее. — Наверное, пойду на биржу труда оформляться как безработная. Они обязаны мне работу предложить и пособие какое-никакое выделить.

— А сама работу поискать не хочешь?

— А ты думаешь, я не искала? Месяц назад вакансий по моей специальности не было — ни одной! Проверю, конечно, но вряд ли за это время что-то изменилось.

— Ох! Трудно сейчас с работой, да… — Катька пригорюнилась. — Но ладно бы работа! Тебе жилье искать надо! Хоть какую халупу снять, лишь бы не на улице, а то социальные службы знаешь сейчас какие?! Мигом ребенка отберут!

Я дернулась: Катька ударила по самому больному месту. Понятно, что не со зла…

— У меня и без социальных служб есть, кому отбирать, — напомнила ей о Зиновии.

— Не знаю, что тебе и сказать, Тинка! Вот ей-богу, не знаю! Деньгами или продуктами мы с мужем тебе подсобим: сама знаешь, у меня родители из деревни всегда много передают. А вот с квартирой не поможем никак. Тут тебе самой крутиться придется. Может, поищи не квартиру, а комнату — бывает же, что пенсионеры к себе жить пускают за помощь по хозяйству да хоть какую-то прибавку к пенсии.

— Поищу… надо сходить газет купить с объявлениями.

— Зачем тебе газеты? Ноутбук мой бери. — Катька свой компьютер берегла пуще глаза, и доверяла его даже мне только тогда, когда нужно было что-то настроить. Но тут — расщедрилась. — Давай прямо сейчас и посмотрим: и жилье, и вакансии.

Следующие два часа мы изучали объявления. Работы, ожидаемо, не нашлось. Я даже позвонила по паре объявлений, где было указано, что нужен администратор — в первом случае в клуб, во втором — на ресепшн в отеле. И там, и там работа предлагалась посменная, с ночными дежурствами. Это мне не подходило: Никиту в ночь с собой не возьмешь, и оставить тоже не с кем.

А вот квартиру по относительно доступной цене на окраине города в трехэтажном домике довоенной постройки найти удалось. Договорилась с хозяином, что подъеду посмотреть следующим утром.

Настало время кормить детвору ужином. Мы с Катькой прибрали со стола, позвали мальчишек, усадили их перед тарелками с макаронами и паровыми котлетами, и тут в дверь блока кто-то громко и решительно постучал.

Мы с соседкой переглянулись: в наш блок вели две двери, но одну давно заколотили и сделали там чулан. Все пользовались второй. А сейчас кто-то ломился в первую, заколоченную. Значит — чужак.

Я кивнула:

— Ешьте. Пойду гляну, кто там.

Щелкнула замком, высунула нос за дверь и почувствовала, как обмирает у меня все внутри:

— Зиновий?!

26. Зиновий

Она уехала! И увезла Никиту!

Когда я приехал в клинику и поднялся в отделение травматологии, на сестринском посту никого не было. Прошел прямиком в палату. Распахнул дверь и на миг задохнулся, увидев пустую койку, на которой остался только матрас, обтянутый клеенкой оранжевого — вырви-глаз — цвета. Первая мысль, которая пришла в голову — Алевтине стало хуже, и ее снова увезли в реанимацию!

Чтобы как можно скорее избавиться от этой мысли, набрал номер заведующего реанимацией:

— Доктор, Сербова Алевтина снова у вас?!

— Зиновий Фадеевич, как я понимаю?

— Да!

— Алевтину к нам не переводили. А что — потерялась?

— Найду. Извините за беспокойство. — Я прервал связь, прислонился спиной к дверному косяку, вытер со лба выступившую испарину.

И с чего вдруг такая паника? Неужели проклятое прошлое сказывается? Но Женьку-то я любил, а тут…

Нет, не буду врать: за последние две недели Алевтина здорово изменилась. Это там, на месте аварии, да и потом, в реанимации, она напоминала мне сломанную куклу — миловидную, но абсолютно безжизненную. Но в последние дни я не мог не замечать, как возвращается к женщине ее привлекательность.

Мой взгляд то и дело цеплялся за по-прежнему высокую грудь, обтянутую свитерком — от больничного халата Тина быстро избавилась. Руки тянулись пробежаться по плавным изгибам бедер. Тело помнило, как откликалась Алевтина на ласки пять лет назад. Умом я не хотел подпускать ее к себе ни на шаг, но влечение просыпалось и становилось все ощутимее… следовало бы, наверное, снять вечерком после работы какую-нибудь ночную бабочку и спустить пар, да все времени не хватало.

Или желания.

Но я ведь не боюсь потерять Алевтину?! Она мне никто! Просто не хочу, чтобы мой сын пережил то, что довелось когда-то перенести мне самому.

Отбросив в сторону глупые несвоевременные мысли, я пошел искать кабинет заведующего травматологией. Путь он мне объяснит, куда исчезла его пациентка! Не могла же она в самом деле уехать — одна, без денег, все еще слабая после болезни и с ребенком на руках?

— Мужчина! Вы что тут ходите? Вам кого? — из какой-то подсобки вышла санитарка со шваброй наперевес.

— Хочу узнать, куда подевалась Сербова из десятой.

— Так выписалась же! Я как раз палату иду убирать! Скоро нового больного привезут…

— Значит, уехала… — проговорил я тихо, пытаясь задавить поднимающуюся в груди ярость. — Ладно, спасибо.

Больше в клинике ловить было нечего. Я убедился, что безголовая дрянь все же сбежала, хотя я предупреждал не делать этого! Где только денег взяла?

Усевшись в машину, я изо всех ударил ладонями по баранке руля. Гнев требовал выхода, подталкивал броситься следом, рвануть в Агранск и припереть к стене неблагодарную тварь, которая решила, что может вот так поступать со мной! Но на вечер у меня были совсем другие планы, и я никак не мог их отменить.

Что ж. Я знаю, где живет Алевтина. Никуда она от меня не скроется. Снимать ее с поезда было бы глупо. А вот завтра прямо с утра заскочу в офис, раскидаю дела и сразу же отправлюсь в Агранск. Явлюсь без предупреждения, застану врасплох и посмотрю в ее бесстыжие глаза!

Не отдаст мне сына — подам на нее в суд. Теперь уже имею право. Докажу, что она не в состоянии обеспечить ребенку достойную жизнь. А если понадобится — упеку в психушку. Память-то у нее пока не восстановилась! Но сначала попробую все же поговорить и все решить миром. Не враг же я Никите! Совсем лишать его матери — не в моих интересах.

До Агранска, как и рассчитывал, добрался ближе к вечеру. Навигатор помог отыскать нужный адрес. Впервые собственными глазами увидел общагу, в которой вот уже пятый год рос мой сын. Обшарпанная девятиэтажка в один подъезд стояла на отшибе. Кругом — никакой благоустроенной территории, ни одной детской площадки.

В самом здании пахло отвратительно. Темные коридоры, испоганенный неприличными надписями лифт, двери чуть ли не из картона производили отвратительное впечатление. Нужный номер нашел не сразу. Постучал в дверь, подергал ручку — раз, другой. Отпирать мне не спешили. Может, она еще и не дома? А сын тогда где?

Я ударил в дверь кулаком — не в полную силу, иначе бы проломил к чертям собачьим эту хлипкую преграду.

Слева донесся щелчок открывающегося замка.

Я повернул голову и встретился взглядом с женщиной, которую искал.

— Зиновий?! — вытаращила она глаза и попятилась, собираясь, видимо, захлопнуть дверь перед моим носом.

— А ну, стой! — я в два широких шага преодолел метры, отделяющие одну дверь от другой. — Не вздумай от меня прятаться!

— Что тебе надо?.. — Алевтина испуганно клацнула зубами.

— А ты как думаешь? — нехорошо прищурился я. — Ну? Есть идеи?

— Никиту не отдам!

Ах, какая смелая! Ты посмотри!

— Что, запрешься в своей комнате, как в осажденной крепости, и выходить не будешь? И как долго ты так протянешь? Я-то никуда не спешу, могу и подождать…

— Тинка, кто там? — из-за плеча Алевтины выглянула тетка в возрасте за тридцать, упитанная, румяная, благодушная.

— Отец Никиты приехал, — скороговоркой пояснила моя головная боль.

— Что — мальца забрать хотите? Так не отдадим! Сейчас еще и ментов вызовем! — благодушие с круглого лица соседки как водой смыло. — Гриш! Гриша-а! Тут к нам чужаки ломятся!

Соседка на миг отступила, задвинулась в прихожую, начала звать какого-то мужчину — видимо, своего мужа.

Гриша появился. Отодвинул широченным плечом Алевтину, вышел в коридор, уставился на меня снизу вверх злобным бульдожьим взглядом:

— Чего надо, мужик?

— С Тиной поговорить. — Я не знал, смеяться мне или психовать.

В такие идиотские ситуации я, кажется, не попадал с тех пор, как побывал на армейской службе.

— Гриша, не надо! — Алевтина все же решила, что мордобой ей не интересен.

Григорий придерживался другого мнения.

— Идите внутрь, женщины. Мы тут сами перетрем.

— Не надо… — Соседка утянула Тину вглубь блока, прикрыла дверь.

Григорий заслонил собой ненадежную преграду.

— Уматывай! — бросил мне коротко.

— А то что? — я вдруг понял, что, если отступлю сейчас — сам себя перестану уважать. Да и мать моего ребенка до конца своих дней будет помнить, что я сыграл труса.

— А то покажу дорогу! — Гриша набычился, набрал в грудь воздуха, стиснул кулаки.

— А ты попробуй! — я расслабленно привалился спиной к противоположной стене, незаметно согнул колени, чтобы легко пружинить.

— Мужик! Ты сам напросился! — работяга двинулся ко мне с явным намерением схватить меня за шею, согнуть к полу и в таком виде поволочь к лестнице.

Я легко уклонился, перехватил его конечность. Когда-то мне не было равных в уличных драках! Опыт не пропьешь!

— Грабли не распускай! — предупредил толстяка насмешливо.

Тот взревел, вырвался, без замаха нацелился правой мне в челюсть. Я удачно увернулся от хука, отскочил в сторону, пользуясь растерянностью мужика, поставил ему подножку.

— А-а-а-ы-ы-ы!..

Григорий рухнул на бок, заревел, словно раненый лось.

— Ну? Продолжим? — я спокойно ждал, когда противник поднимется с пола.

Тут заветная дверь снова открылась, к поверженному борцу бросилась его благоверная:

— Гриш?! Гришенька! Это как он тебя так? Ты сильно ушибся?

— Отвали, дура!

— Идем, я тебе компресс холодный приложу! — не обращая внимания на недовольство супруга, женщина помогла ему подняться и поволокла за собой куда-то в темные глубины жилья.

На пороге снова появилась Алевтина. Сверкнула на меня огромными испуганными глазищами:

— Мне что — и в самом деле наряд вызывать? — проблеяла овечкой.

— Сына позови, Тина. Я с ним поговорить хочу. И с тобой хотел — по-человечески. А ты на меня соседа-бульдога натравила.

— Я не…

— Ты — да! Вышла бы сразу, шикнула бы на соседку, чтоб не мешала — не было бы всего этого безобразия! — я шагнул навстречу, уперся руками в дверные откосы, навис над Алевтиной, заглянул в глаза — близко-близко: — Не играй со мной, женщина! Я тебе не по зубам! И теперь я с тобой совсем по-другому разговаривать буду!

Женщина ответить ничего не успела: Никита выскользнул через неплотно прикрытую дверь сам. Увидел меня, заверещал счастливо:

— Папа! Папочка приехал! — и бросился ко мне.

Я наклонился, подхватил его подмышки, поднял на руки. Мелкий тут же обвил мою шею ручонками, прижался темечком к щеке, застенчиво оглянулся на мать: не злится ли?

Алевтина не злилась. У нее на глазах проступили слезы.

— Да, сынок, я же обещала тебе, что папа приедет… — выдавила она и шмыгнула носом.

— А чего мама плачет? — мелкий перевел взгляд на меня.

Я замялся, не зная, что сказать.

Сколько раз клялся себе, что никогда не стану обращать внимания на бабские слезы: уж больно легко женщины их льют! Разумеется: поплакала — и получила все, что хотела. Вот только сейчас… в груди стало как-то нехорошо. Я приказал себе собраться и не думать о Тине и ее переживаниях. Она обо мне ни разу за пять лет не подумала! И когда Никиту в Агранск увозила — тоже откровенно положила болт на меня и мое мнение.

— От радости, — ответила вместо меня Тина.

Угу. То-то я и смотрю: от счастья аж светится! Но мелкий поверил.

— Теперь мы будем жить все вместе? — выдал свою заветную мечту сын.

Я уставился на Алевтину. Она — на меня.

Я и не догадывался, как сложно порой отвечать на детские вопросы!

Алевтина в этот раз тоже не спешила мне помогать. Стояла, смотрела на нас огромными глазищами, давилась слезами и молчала.

Я решился:

— Сын, а ты хотел бы жить в Москве? У папы там большой-большой дом, а во дворе есть бассейн, в котором летом можно плавать.

Никита чуть отодвинулся, наморщил лобик:

— А мама с нами поедет?

Я отрицательно покачал головой:

— Нет, мама будет жить отдельно. Но мы будем ездить к ней в гости.

Мелкий тут же дернулся, начал вырываться:

— Пусти! Пусти! Я буду жить с мамой!

Губы мальчишки задрожали, из глаз хлынули слезы. Тина бросилась к нам, протянула к сыну руки, и он вцепился в нее, как детеныш обезьяны в ветку. Пытаться удержать Никиту означало бы спровоцировать еще больше шума и криков. Доводить и без того много пережившего мальчишку до истерики не хотелось. Я неохотно разжал руки и позволил Алевтине забрать ребенка.

Никита тут же спрятал лицо у нее на плече.

— Ну все, все, мой хороший. Успокойся. Мама с тобой. — Тина принялась поглаживать Никитку по спине, глядя через его плечо на меня. В глазах у нее плескались обида и отвращение. — Вот потому мы и уехали! Я сразу поняла, что ты нас разлучить решил! — заявила она. — Извини, в гости не приглашаю. Никите пора спать. Не знаю, как теперь смогу его уложить. Ты его напугал.

Твою мать! Начистить морду соседу оказалось куда проще, чем ответить на эти упреки! Я застыл, не в силах уйти и понимая, что оставаться смысла тоже нет. Нет, не так я представлял себе эту встречу! Не того ждал…

Видя, что я молчу, Алевтина развернулась и ушла в прихожую. Щелкнул дверной замок, отрезая меня — от сына, прошлое — от настоящего. Убивая надежду на то, что я сумею все уладить мирным путем.

Глядя на эту несчастную дверь из ДСП с облупившейся краской и разболтанной ржавой ручкой, я понял: Никиту мне Алевтина по собственной воле не отдаст. Только через суд.

Ах, как мне не хотелось туда обращаться!

Я надеялся избежать публичной огласки, скандала, статей в желтой прессе… достаточно они помыли мне кости, когда не стало Женьки.

— Твою ж налево! — я со злости хлопнул ладонью по стене так, что от боли загудели пальцы. Но эта боль немного отрезвила меня, разогнала мутную пелену перед глазами.

Стоять перед закрытыми дверями смысла не было. Направляясь к лифту, я достал мобильный и набрал номер адвоката:

— Юрий Ильич? Мне снова нужна ваша помощь, — начал без предисловий сразу, как услышал одышливый голос на другом конце провода.

— Все по тому же делу? — уточнил Гольштейн.

— Да. Мать ребенка увезла сына в Агранск, в какую-то облезлую общагу. Не хочу, чтобы Никита рос в таких условиях.

— И что вы намерены предпринять, Зиновий Фадеевич? — сделал вид, что не понимает причин моего звонка хитрый еврей.

Если скажу, что следующие слова дались мне легко — это будет ложью. Тем не менее, я решился и отступаться от своего не собирался:

— Я хочу, чтобы суд лишил Алевтину Сербову материнских прав.

— Ну, что ж. Посмотрим, что можно сделать, — немедленно согласился адвокат.

Так машина под названием «судебная власть» была запущена. Мне оставалось лишь время от времени заливать в нее топливо в виде дензнаков и ждать результата. Денег у меня хватало. Терпения… если б не беспокойство за Никиту, жизнь которого я пока никак не мог контролировать, терпения хватило бы тоже.

Но пока что-то изменить я был бессилен, и от этого злился. Ненавидел истово и яро шалаву, которая, вместо того чтобы сесть за стол переговоров и обсудить все спокойно, с ослиной тупостью отталкивала меня, пряталась за спинами соседей, за хлипкими дверями и даже за хрупкими плечами четырехлетнего ребенка!

27. Алевтина

— Мама, а папа навсегда уехал? — спросил Китенок, прижимаясь к моему боку.

Я укладывала сына спать и прилегла к нему диванчик.

— Нет, не навсегда… — к сожалению.

Правда, с Никитой делиться своими сожалениями я не стала. Ему и так доставалось в последнее время. Было бы жестоко с моей стороны втягивать его в наши взрослые беспощадные разборки.

Да, я могла рассказать Никите, какой гад и сволочь его отец. Как грубо он со мной разговаривает и как обидел дядю Гришу, который никогда не отталкивал Никиту, возился со своими сыновьями и точно так же занимался с моим сыном…

Вот только настрою я ребенка против отца, и что дальше?

Если Никита все же будет жить со мной, то ему все равно придется общаться с отцом, хотя бы по выходным. И я бы не хотела, чтобы он смотрел на Зиновия как на всемирное зло. А если Плетневу удастся добиться решения суда в свою пользу… тем более важно, чтобы Никита доверял взрослому, с которым ему придется жить!

Сыну не спалось. В его маленькой головенке тоже шли какие-то серьезные размышления.

— Мам… — тихий шепот.

— Да, сынок?

— А папа нас любит?..

Ох, если бы!

Если бы я хоть раз увидела в глазах Зиновия пусть даже капельку тепла и симпатии в мой адрес! Может, и не сбежала бы поспешно из московской клиники сразу же, как появилась возможность. Но Плетнев был суров и беспощаден. Обдавал меня холодом и даже презрением при каждой новой встрече. Похоже, он не забыл, при каких обстоятельствах мы с ним познакомились и зачали нашего сына. Но неужели он думает, что я по-прежнему занимаюсь той, древнейшей профессией?!

Раньше эта мысль не приходила мне в голову, а тут… я замерла, задохнулась, потрясенная догадкой! Вот откуда столько презрения в его взгляде!

— Мам? Ты спишь?

— Нет.

— А папа нас любит? — Никите было так важно услышать ответ на этот вопрос!

И вот что я должна говорить?

— Папа любит тебя, сынок, — я подчеркнула слово «тебя». — И очень хочет о тебе заботиться.

— А ты?

— Я тоже тебя люблю и всегда-всегда буду заботиться о тебе. Все, Никитка, хватит болтать. Спи уже.

Сын уснул только в двенадцатом часу ночи. Неудивительно после той встряски, которую он пережил.

Я взглянула на часы и поняла, что звонить Родиону Зиновьевичу, отцу Плетнева, уже поздно. Что ж, придется перенести звонок на завтра.

Китенок спал беспокойно. Метался и плакал во сне. Встав к нему в третий раз, я сдалась: подхватила сына на руки, перенесла в свою кровать, улеглась рядом. Он тут же пристроил свою голову у меня на плече и наконец-то уснул глубоко и спокойно. Я же так почти и не спала до самого утра: меня терзали страхи и сомнения.

Номер, который оставил мне Родион Зиновьевич, решилась набрать только в десять часов утра. Ответили мне после третьего гудка.

— Родион Зиновьевич, здравствуйте, это Алевтина, — заторопилась я, едва услышала протяжное «алло» в трубке.

— Откуда у тебя этот номер, Тина? — спросила трубка голосом Зиновия.

Колени подогнулись. Я поспешно присела на табурет.

— Родион Зиновьевич сам оставил мне свою визитку… — произнесла растерянно.

— Так вот, забудь этот номер раз и навсегда! — Зин говорил жестко и холодно. Как всегда. — Когда отец узнал, что вы с Никитой уехали в Агранск, у него случился сердечный приступ. Теперь он в больнице. Если по твоей вине я потеряю отца…

Зиновий не договорил, прервал связь, но я еще успела услышать пару матерных слов в свой адрес. Руки опустились. Сердце сжалось от боли: неужели это правда, и несчастный пожилой человек так остро отреагировал на наш с Никитой побег? Но как телефон Родиона Зиновьевича оказался у его сына? Неужели старший Плетнев тоже здесь, в Агранске, в одной из больниц? Тогда я должна навестить его и извиниться!

Следующие полчаса я обзванивала все больницы Агранска, но ни в одну из них Плетнёв Родион Зиновьевич не поступал. Значит, Зиновий уже добрался до Москвы. Быстро же он… И теперь, можно в этом не сомневаться, он сделает все, чтобы помешать мне общаться со своим старшим родственником!

Предаваться отчаянию было некогда. Никиту я еще с утра отвела в садик — к счастью, не заводской. Теперь же время близилось к полудню, и мне пора было ехать смотреть квартиру. Хозяин ждал меня к часу дня. Я оделась, вышла на улицу, вдохнула сырой мартовский воздух… «Все наладится!» — пообещала себе.

Квартира оставляла желать лучшего. Снаружи трехэтажка выглядела довольно прилично, но внутри… Я и не думала, что в двадцать первом веке люди все еще живут в домах с деревянными лестницами и перекрытиями, с унитазами, бачок которых подвешен где-то под потолком, и чтобы слить воду, нужно дергать за веревочку…

Единственное, что утешало, так это пластиковые окна в кухне и в единственной комнате, высокие потолки и дешевые, но свежие обои цвета сухого песка на пляже и с ненавязчивым рисунком в виде ракушек. Никите они понравятся!

Понимая, что деваться некуда, я внесла предоплату.

Вот и пригодились деньги, оставленные мне Плетневым. Сначала я не хотела их брать, подумывала при следующей встрече вернуть их Зиновию. Прямо в конверте, который он сунул под дверь, прежде чем уйти. Но мудрая соседка Катя меня остановила:

— Ты что, Тинка? Сильно гордая? Так у тебя не та ситуация, чтобы принцессу из себя корчить! Бери и считай, что это часть алиментов, которые задолжал тебе твой богатенький москвич за четыре с лишним года!

Эта мысль меня немного утешила. Я сказала себе, что и в самом деле, раз уж Зиновий претендует на то, чтобы называться отцом, то и от алиментов ему нечего отлынивать!

Подписала договор, забрала ключи и сообщила мужчине, который сдал мне квартиру, что вещи начну перевозить прямо сегодня. Он вызвался помочь поднять наверх самые тяжелые вещи. Отказываться я не стала. Правда, в этот день мне удалось перевезти только одежду и посуду.

Для перевозки мебели — к счастью, ее у меня было немного — пришлось искать машину и грузчиков. На это тоже ушла значительная сумма. Наверное, если бы не «подачка», оставленная Зиновием, мне пришлось бы сидеть на хлебе и воде в ожидании последних начислений от бухгалтерии комбината шелковых тканей.

В субботу мы с Никитой приехали к Катерине на прощальный ужин. Дети, перекусив, умчались играть. Григорий, муж Кати, согласился присмотреть за ними. Мы с Катей остались вдвоем на общей кухне.

— Что с работой, Тина? Так и не нашла? — поинтересовалась старшая подруга.

— Нет. Не представляю, что делать! Ну не устраиваться же как ты, оператором в какой-нибудь интернет-магазин! Это у тебя язык хорошо подвешен, умеешь ты с людьми разговаривать…

— А ты зато в компьютерах шаришь! У тебя вся общага свою технику чинила, да и программы ты всем ставила…

— А толку?

— Вот брала бы деньги за свои услуги — был бы толк! Кстати, а это мысль! — Катька хлопнула ладонями по столу, и я подпрыгнула на своем табурете и уставилась на нее круглыми глазами.

— Ты о чем? — поинтересовалась осторожно. Уж больно счастливая улыбка появилась на круглом лице Катерины.

— Не тупи, мать! Ты. Компьютеры. Деньги.

— Что?..

— Займись ремонтом и настройкой компьютеров на платной основе, вот что! Дай объявление в газетах, на сайтах городских. Ну, придется, конечно, мотаться по городу, зато сама себе хозяйка и какая-никакая копейка в дом! Все лучше, чем жить впроголодь на пособие от биржи!

— Погоди. Дай переварить. Никогда не думала…

— Так пора начинать думать, Тинка! Ты вроде неглупая деваха, но иногда тормозишь — просто ужас!

Ох! Вот уж и в самом деле — торможу!

Мне ведь сколько раз пытались деньги совать соседи, я всегда отказывалась. А если так подумать, то ремонт и настройка стоят не так уж дешево. Вот найду похожие объявления, позвоню, сориентируюсь по ценам. Сильно дорого брать не буду, выберу что-то среднее…

— Катька! Ты мега-мозг! — я вскочила, обняла соседку, чмокнула в щеку. — Это ж мне и в самом деле не нужно будет в кабинете или офисе от звонка до звонка сидеть!

— А я о чем? — засмеялась Катерина. — Пошли, разрешу тебе еще разок моим ноутбуком воспользоваться!

Мы переместились в комнату соседей, включили Катькин компьютер, и вскоре я уже изучала цены на разные виды услуг и копировала нужную информацию себе на флешку.

— Эх! Мне бы свой компьютер! — вздохнула мечтательно. — Или планшет…

— Вот как раз и заработаешь себе на то и на другое. Главное, не стесняйся, смело озвучивай цену за услуги! И поищи, может, недорогой нетбук из бывших в употреблении. Не обязательно же новый брать.

Уходя вечером от соседей, я чувствовала себя слегка пьяной — то ли от чая с бальзамом, то ли от ощущения, что в царстве тьмы вдруг засиял первый робкий лучик надежды.

Катькино предложение насчет работы оказалось на удивление удачным: первый звонок по поводу настройки компьютера поступил мне в тот же вечер. Звонила женщина. В трубке, помимо ее слов, слышались детские голоса.

— Если вы хотите, чтобы я подъехала в воскресенье, а не в понедельник, мне придется взять с собой сына. Не с кем оставить, — предупредила я.

— Приезжайте с сыном. У меня дети с утра дом на уши ставят, так что ваш малец не напакостит больше, чем мои собственные, — согласилась моя первая заказчица.

После этого звонки стали поступать один за другим. С утра я закидывала сына в садик, до которого приходилось ехать добрых полчаса, а сама отправлялась мотаться по клиентам. После шести вечера заказы почти не брала: не хотелось рисковать и возить сына к незнакомым людям.

Наша с Никитой жизнь явно налаживалась. Сын, правда, скучал по своим друзьям, оставшимся в общежитии, но тут уж я ничего поделать не могла. Все, что оставалось — это развлекать ребенка самой. Впрочем, это мне было не в тягость, а в радость.

Пожалуй, я бы даже решила, что эти перемены к лучшему, если бы на горизонте не маячила угрюмая тень Плетнева, который обещал, что еще вернется, чтобы забрать моего Китенка. Я знала: рано или поздно он сдержит свое слово, и со страхом ждала этого часа.

И тем не менее, когда он наступил — это стало для меня неожиданностью.

— Алевтина, тут тебе повестка пришла. В суд тебя вызывают, — позвонила мне Катерина через пару недель после нашего с Никитой переезда. Я как раз стояла на остановке, ждала маршрутку. — И еще. Я тебе не говорила, но вас с Никитой тут спрашивали какие-то… сказали, что из службы социальной защиты. Я им соврала, что не знаю, где тебя искать.

— Спасибо, Катюш. Я завтра заскочу за повесткой, — выдавила я, выслушав новости. — Похоже, добрался до меня Зиновий со своими юристами… как думаешь: может, не ходить мне в суд? Ну, вроде как не получала я повестки?

— Тут уж сама решай, Тина. Потянуть так какое-то время можно, наверное, но тогда твой москвич обозлится еще больше.

— Не мой он. Не мой! — возмутилась я.

— Не кричи. Жду завтра.

— Ага. заеду.

Я простилась с Катериной и уселась прямо на влажную на скамью. Подставила лицо мокрым снежным хлопьям. Они таяли и сбегали по щекам, будто слезинки. Но мои глаза оставались сухими.

Я не стану плакать из-за тебя, Плетнев!

28. Зиновий

Дядя Родион так хотел познакомиться с внуком, Никитой, что мне и в голову не пришло возражать старику. Мало того! Я позволил ему посещать ребенка без меня: руководство компанией отнимало столько времени, что помощь дяди показалась мне спасением. И только позже я сообразил, что одновременно отец познакомился и с Алевтиной. Не просто познакомился, а явно проникся к ней большой и совершенно необоснованной, на мой взгляд, симпатией!

В день выписки Алевтины и Никиты из клиники дядя ждал нас в гости — всех троих. Когда я сообщил, что Тина забрала сына и уехала, старик очень удивился и расстроился.

— Не могла она так поступить! — заявил мне по телефону. — Если только ты не подтолкнул ее к этому! Что ты ей наговорил, Зин?

— Ничего такого. Сказал, что хочу, чтобы Никита остался в Москве.

— Только Никита?.. И после этого ты удивляешься, что она поспешила уехать?

— Я давно ничему не удивляюсь. Женька отлично доказала мне, что женщины способны на любые подлости и мерзости! — не выдержал, взвился я.

— Вот только Алечка — это не Евгения! — продолжал настаивать на своем дядя.

— Все они одинаковы! Но я завтра же поеду в Агранск и поговорю с ней.

— Постарайся разговаривать с Алевтиной с тем же уважением, с каким общаешься с деловыми партнерами, сын. Тогда, возможно, вы до чего-то и договоритесь, — посоветовал Родион Зиновьевич.

— Разберемся! — оборвал я дядю, хотя понимал, что звучит это довольно грубо.

…Разобрались.

Более бесполезного и идиотского разговора я и представить себе не мог! Но худшее, как выяснилось, ждало меня впереди. Дядя Родион, не дождавшись моего звонка, около одиннадцати вечера набрал меня сам. Я как раз добрался до гостиницы и собирался поужинать.

— Да, отец? — ответил на входящий.

— Что не звонишь, Зин? Хочу знать, как прошли переговоры с Алевтиной и когда я смогу увидеть внука!

— Увидишь, обязательно увидишь! — я отложил папку с меню на край стола, понимая, что и без того хреновый аппетит пропал окончательно. — Вот только лишу Алевтину материнских прав, и сразу привезу Никитку в Москву.

— Что?! Это так ты решаешь проблемы? Разве этому я тебя учил?! — дядя Родион впервые за много лет повысил на меня голос: из-за какой-то давалки!

Вот ведь дрянь! Влезла старику в душу, втерлась в доверие!

— Оправдываться не стану. Но мне пришлось драться с ее соседом, которого она на меня натравила. Какие могут быть переговоры после этого, отец?

— Ох, Зин… бедовая твоя голова… — дядя Родион завздыхал, заохал по-стариковски. Потом вдруг пробормотал так тихо, что я с трудом расслышал: — что-то мне нехорошо.

Затем был шум, словно телефон упал на кожаное сиденье дивана, какой-то жуткий хрип…

— Отец? Отец!!! — старик не отвечал.

Я понял: с моим самым родным человеком случилась беда. И только я могу что-то предпринять, чтобы спасти его!

Сбросил звонок, тут же набрал номер консьержа, который дежурил в дядином подъезде. Приказал вызвать для дяди бригаду скорой помощи. Как только убедился, что мои указания выполнены и помощь будет — собрал вещи, сел за руль и покатил в Москву.

Приехал в столицу ближе в четырем часам утра. Наведался в клинику, узнал, что у дяди выявили предынфарктное состояние и держат старика под капельницей. Убедившись, что делается все возможное, поехал к дяде на квартиру: к себе за город ехать не было времени. Да и желания — тоже. Большой пустой дом навевал тоску.

На диване в гостиной нашелся дядин телефон. Собираясь на работу, я кинул его в свой кейс, чтобы вечером навестить отца и передать ему его трубку. Негоже оставлять человека без средства связи!

Но вот чего не ожидал — так это что на дядин телефон позвонит Алевтина. Услышав ее голос, просто озверел!

Как она смеет тревожить моего отца?! Мало, что ли, уже натворила?!

Запретил женщине беспокоить дядю, а потом, поразмыслив, решил, что телефон пока оставлю у себя. Вдруг этой дряни хватит наглости позвонить еще раз!

По Никите я тосковал невыносимо. Без его ручек, обвивающих мою шею, без звонкого голоса жизнь снова потеряла свои краски, стала серой и унылой, как пасмурный осенний день.

Как я жил без него все эти годы? Как буду жить, если не смогу видеть?

Нетерпение с каждым днем нарастало. Если бы не дела, я бы переехал в этот чертов Агранск и сидел бы там безвылазно, пока мои юристы готовили иск и собирали материалы, чтобы я смог забрать сына по закону.

Но вот, наконец, настал день, когда адвокат Гольштейн позвонил и сообщил ужасно самодовольно:

— Зиновий Фадеевич, дата судебного заседания назначена! Суд состоится в Агранске, готовьтесь к поездке!

Готовиться? Да я давно готов!

29. Алевтина

Прошло еще две недели. За это время мы с Никитой успели полностью обустроиться на новом месте, наша жизнь постепенно входила в новую колею. Я даже подала заявку на перевод сына в садик, который находился поближе к нашему новому дому.

А еще я побывала на консультации у юриста. Точнее, у девушки, которая еще училась на юридическом и на бесплатной основе оказывала помощь в одном из бюро.

Первый вопрос, которым озадачил меня юрист:

— На каком основании Зиновий Плетнев утверждает, что Никита — его сын? Вижу, что в свидетельстве о рождении в графе «отец» стоит прочерк. Плохо, что отчество ребенка совпадает с именем заявителя.

— Так вышло, что я сама сказала Зиновию, что Никита — его сын, — неохотно призналась я.

Воспоминания о дне аварии начали понемногу возвращаться ко мне, но были пока отрывочными и смутными.

— Слова к делу не пришьешь, — покачала головой моя консультант. — Возможно, проводилась генетическая экспертиза?

— Я не знаю. Меня около трех недель держали в искусственной коме, а Зиновий в это время заботился и обо мне, и о Никите.

— То есть, он точно отец ребенка?

— Да. И он спас мне жизнь. Но это не дает ему права разлучать нас сыном!

Консультант вздохнула:

— В общем, смотрите, Алевтина, что получается. У вас нет жилья, нет работы. Даже прописки нет! Естественно, суд будет не на вашей стороне. Даже если вы опротестуете иск господина Плетнева и добьетесь, чтобы его не признали отцом, ребенка у вас заберут и поместят в интернат. Так что решайте сами, что лучше для вас и для вашего сына: чтобы малыш остался с отцом, или оказался в интернате.

Никиту? В интернат?! Ни за что!

Лучше я отступлю на время, позволю Зиновию увезти Никиту в Москву и отправлюсь следом. Найду там работу, устроюсь, а потом подам повторный иск и потребую, чтобы мне позволили забрать сына обратно!

И обязательно постараюсь все же встретиться с отцом Зиновия, Родионом Зиновьевичем. Не может быть, чтобы этот мудрый старик не помог мне воссоединиться с Китенком!

Хотя… пойдет ли он против собственного сына?

* * *

Самого Зиновия я увидела в очередной раз только в зале суда. Он не глядел на меня, похоже — нарочно, и почти не открывал рта: за него все сказал прибывший вместе с ним адвокат.

Как ни старалась, я не смогла доказать, что способна самостоятельно обеспечить Никите достойные условия жизни. Ни договор аренды съемной квартиры, ни справка с биржи о том, что я получаю пособие по безработице, не показались нашему справедливому суду достаточно вескими доводами, чтобы оставить ребенка со мной.

Когда же судья спросила, признаю ли я, что Плетнев Зиновий Фадеевич является биологическим отцом Никиты, я через силу выдавила из себя одно-единственное слово:

— Да.

Выиграв дело и добившись права забрать Никиту к себе, Плетнев не выглядел ни счастливым, ни торжествующим.

После заседания он окликнул меня раньше, чем я успела сбежать:

— Алевтина, погоди!

— Чего тебе еще? — я смотрела в темные глаза мужчины и чувствовала, как вместо благодарности в моем сердце разрастается ненависть к нему. Он все же отнял у меня единственного родного и дорогого для меня человека — моего Китенка!

— Спасибо, что сразу признала, что Никита — мой ребенок.

— Ты мне не оставил выбора, Плетнев. Напустил на меня социальные службы. Даже если бы Никиту не отдали тебе, у меня его все равно забрали бы и отправили в интернат. Пусть уж лучше с тобой, чем в детском доме…

— Что?! — Зиновий выглядел потрясенным.

— То! Разве твой адвокат не объяснил это?

Зиновий не ответил. Скрипнул зубами, поиграл желваками и потребовал мрачно:

— Собери вещи Никиты. Я приеду за ним завтра к двенадцати.

Он приказывал мне, как прислуге, а я даже не могла ничего ему возразить. Просто кивнула головой, развернулась и пошла прочь.

— Тина… — он все же окликнул меня снова.

Я оглянулась, вопросительно приподняла брови.

— Я оставлю тебе адрес. Ты сможешь приезжать к Никите на выходные. Я не буду против, — сообщил мне Плетнев.

— И на том спасибо, — я почувствовала, как дернулись, задрожали мои губы, и поспешила отвернуться.

До дверей оставалась всего пара шагов, и я поспешно выскочила на улицу, хватая открытым ртом холодный апрельский воздух и смаргивая с ресниц непрошеные злые слезы.

Никиту хотелось забрать из садика сразу же. Провести с сыном оставшиеся часы и минуты. Впитывать кожей его родной детский запах, трогать пушистые волосенки, целовать круглые щечки. Вот только собирать вещи сына при нем станет совсем невыносимо!

Поэтому я поехала домой.

Добралась часам к двум дня. Достала чемодан — старый, доставшийся от матери, и спортивную сумку. Взялась вынимать из шкафов и ящиков одежки и обувь сына, игрушки, книжки…

Понятно, что Плетнев сам купит все необходимое. Денег у него — на детский сад хватит! Поэтому выбирала только самые любимые вещи сына. Пусть он увезет с собой частичку моего тепла и любви. Пусть они окружают его там, в чужом доме, среди незнакомых людей!

Складывала маечки, носочки, джинсы и поливала их слезами: уже не злыми — горькими. Сердце сжималось от боли и какого-то нехорошего предчувствия. Я гнала прочь дурные мысли, а они все возвращались и возвращались!

Как он будет там один, без меня, моя золотой малыш?..

Наконец, часы показали пять вечера. Я выставила в прихожую чемодан и сумку, заполненные под завязку. До утра оставила только то, что могло понадобиться сыну сегодня и завтра до отъезда. Собралась, поехала за Китенком в сад.

Сын, увидев меня, как всегда, тут же забыл об играх и бросился навстречу. Я улыбнулась ему, запретив себе плакать, обняла, помогла собраться и повела не домой, а в наше с ним любимое детское кафе. Бывали мы с ним там нечасто, только по праздникам.

Но сегодня хотелось побаловать Никиту напоследок его любимыми лакомствами, посидеть с ним не в квартире, которая еще не успела стать нам родной, а в людном месте, где мысли о разлуке не донимали так сильно.

В дом вернулись только к девяти вечера, и я тут же принялась готовить сына ко сну. Искупала и обсушила, укутала в любимую пижамку. Спать в этот раз уложила к себе на диван. Знала, что не усну и буду всю ночь обнимать своего Китенка, словно можно наобниматься на несколько недель или месяцев вперед…

Утро настало слишком быстро.

Поскольку в сад Никиту вести не было смысла, я не стала будить его спозаранку, и он проспал почти до десяти утра. Зато потом мне пришлось поторопиться, чтобы к появлению Зиновия все было готово. Труднее всего было подготовить Никиту к тому, что вот сейчас за ним приедет отец, которого мальчик почти не знал, и увезет его в далекий огромный город.

Без меня.

— Никитка, а у меня для тебя есть новость! — начала я издалека, когда сын закончил завтракать.

— Какая?

— Сейчас к нам с тобой приедет твой папа Зиновий! — я старалась, чтобы мой голос не дрожал и звучал весело и оживленно.

— Папа?! — глаза Никиты радостно распахнулись. Он соскучился.

— Да! И вы с папой поедете к нему в гости! На большой-большой машине в большой-большой город! И ты поживешь там какое-то время…

— А ты? — Никита насторожился.

— А мне надо остаться здесь, сынок. Но это ненадолго. Всего пару денечков, и я тоже отправлюсь следом за вами в большой-большой город.

— И мы будем жить все вместе?

— Нет, сынок. Ты будешь жить с папой, а я буду приходить к вам в гости. Часто-часто буду приходить!

— Не хочу жить с папой! Хочу с тобой! — сын требовательно и обиженно выпятил нижнюю губу, поднял бровки домиком.

— Я тоже очень хочу жить с тобой, мой родной, но пока придется потерпеть…

— Не хочу терпеть!.. — выпяченная нижняя губа сына задрожала, на ресничках показались слезы.

— Иди ко мне, Китенок. Я обниму тебя крепко-крепко!

Сын подбежал, влез ко мне на руки, вжался в меня изо всех сил, обхватил, как мог, мою талию маленькими ручками:

— Я не поеду с папой!

…и тут раздался звонок в дверь.

А вот и Плетнев.

Не заставил себя долго ждать, явился ровно к полудню, как и собирался.

— Мам, не открывай! — сын повис на мне, не давая встать с дивана.

— Мы должны открыть, Никита.

— Нет! Не должны!

— Если не откроем, то придут чужие дяди и вскроют замок.

Не спуская сына с рук, я пошла в прихожую, отворила дверь.

Плетнев вошел, впился взглядом в зареванное личико сына.

— П… п… и-и-привет, Никитка, — произнес, почему-то заикаясь. — Зд… зы-дравствуй, Алевтина.

30. Зиновий

Дом, в котором сняла квартиру Алевтина, выглядел немногим лучше той рабочей общаги, в которой они с Никитой жили до сих пор. От своего адвоката я узнал, что Тина осталась без работы и без жилья. Это было нам на руку: лишний аргумент для суда. Доказательство, что женщина не способна как следует позаботиться о ребенке.

Я поднимался на верхний третий этаж по скрипучей деревянной лестнице с облезлыми ступенями, которые не красили, наверное, уже лет пять. Шел и думал, что и как сказать, чтобы убедить сына поехать со мной. Чтобы он согласился, что жить с папой ему будет лучше.

Готовился к тому, что Алевтина будет проклинать меня, настраивать ребенка против…

К чему я не был готов, так это к тому, что, ступив через порог, увижу слезы и испуг на лице ребенка и молчаливую боль в темных глазах его матери…

Горло от волнения сжало спазмом. Я пару раз сглотнул, пытаясь прогнать колючий ком. Вдохнул, чтобы поздороваться и неожиданно споткнулся на первом же звуке.

— П… п… — чертово заикание! Как же не вовремя оно вернулось! Не думал, что голос подведет меня в такой момент… — и и-привет, сынок, — через силу просипел я. — Зд… зы-дравствуй, Алевтина.

Мне не ответили — ни один, ни вторая.

— Проходи. — Тина кивнула в сторону комнаты.

Я огляделся, прикидывая, куда можно поставить уличную обувь.

— Можешь не разуваться, — дернула плечом хозяйка дома. — Внести в нашу с Никитой жизнь разрухи больше, чем ты это уже сделал, у тебя все равно не получится.

— Не начинай, э-э-Тина… Ды-давай обойдемся без скандалов. — Переговорщик из меня сегодня был никакой.

Горло продолжало сжиматься и саднить. В душу закрались сомнения: а как я справлюсь с Никитой, если он будет рыдать всю дорогу? Ну почему я не догадался взять с собой в Агранск какую-нибудь женщину, имеющую опыт работы с детьми? Няню или психолога… мне же часов семь за рулем сидеть!

— Толку-то скандалить… — Тина вздохнула надрывно. Погладила по спинке приникшего к ней Никиту: — Сынок, поздороваешься с папой?

Ребенок молча дернул головой. Он отказывался даже смотреть на меня.

— Наверное, уже наговорила ему п… про меня гадостей? — я вдруг подумал, что Алевтина могла напоследок подложить мне большую свинью!

— Я что — враг своему ребенку? — женщина презрительно скривила губы, окинула меня враждебным взглядом. — Ему и так непросто будет в чужом доме, с чужими людьми…

— Я Никите не чужой! — упрек женщины ударил в самое больное место.

Да! Я провел с сыном не так уж мало времени, когда он лежал в московской клинике. Мы даже успели неплохо сдружиться. Но с тех пор прошло больше месяца. И в последний раз мы расстались с мелким не очень хорошо…

— Но и родным ты ему не успел стать, Плетнев, — припечатала Алевтина. Присела обессиленно на диван, вздохнула устало: — Может, передумаешь?

— Прости, но я не понимаю, о чем ты?

— Не разлучай нас с Никитой, Зиновий! Ты же видишь: Кит этого не хочет! Давай мы с ним переедем в Москву. Я найду работу, буду снимать квартиру. Вы сможете видеться, когда ты захочешь!

— Исключено! Ты не способна позаботиться о ребенке…

— Так помоги мне!

— Раньше надо было договариваться, Тина! Теперь поздно. Я уже сказал: видеться вам разрешу, но жить сын будет со мной!

Огонек надежды в глазах Алевтины погас. Плечи поникли. Она покачала головой.

— Что ж. Чемодан и сумка в прихожей. Отнеси в машину. Я пока одену Никиту. Китенок, давай одеваться. Пора вам с папой ехать.

— Нет! — мальчишка вцепился в мать, как клещ, зажмурил глазенки, словно не желая видеть меня.

— Сын! Ты же говорил, что тебе понравилось кататься с папой на его большой машине. Ты не хочешь кататься?

— Нет!.. — из глаз ребенка хлынули слезы.

Я замер посреди комнаты, не зная, что говорить и что делать. Мне хотелось утешить Никиту, рассказать ему, что я его люблю, что буду заботиться о нем не меньше матери… вот только сын упрямо отказывался видеть и слышать меня.

— Сумки унеси! — Тина властно кивнула в сторону прихожей, и я молча пошел туда, на ходу раздумывая, как и чем утешить мальчишку. Ничего путного в голову не приходило.

Когда вернулся, обнаружил, что Алевтине удалось каким-то образом надеть на сына комбинезон и ботиночки. Она как раз застегивала на нем кофточку.

— Ну вот! Видишь, какой ты молодец, сынок! Уже почти оделся… — заметил я с облегчением.

Тина сжала зубы и не стала никак комментировать мои слова.

— Вот сейчас еще шапку наденем и курточку, — ворковала она над сыном. — Ты мой умничка! Мой смелый мальчик! Ты просто поживешь у папы всего пару денечков, а потом мама приедет и будет приходить к тебе каждый-каждый день!

Я открыл рот, чтобы сказать, что каждый день — это слишком… и тут же закрыл его. Пусть так! Пусть уговаривает, придумывает, сочиняет то, чего никогда не будет, лишь бы Никита не рыдал, не цеплялся за мать и согласился сесть в машину!

Закончив одевать и застегивать ребенка, Тина накинула легкую куртку прямо поверх домашнего халата, повесила на левую руку пару пакетов и, как была, в тапочках на босу ногу, подхватила Никиту на руки.

— Сейчас мы с тобой спустимся, — приговаривала женщина, полностью игнорируя мое присутствие, — ты сядешь в удобное кресло, и будешь смотреть в окошко!

Никита угрюмо молчал. Не сопротивлялся и позволял вертеть себя, как куклу. Похоже, теперь он разозлился и на Алевтину.

Мы спустились во двор. Я распахнул заднюю дверцу, потянулся было за Никитой, но Тина оттолкнула плечом мою руку, буркнула сквозь зубы:

— Не лезь!

Я отступил. Смысла спорить и ругаться не было. Главное — сын уже в машине, все идет по плану. Еще пара минут, и мы отправимся в путь.

Алевтина усадила и пристегнула Никитку, обняла крепко и что-то прошептала на ушко. Выпрямилась, обернулась, сунула мне в руки те самые пакеты:

— Держи. В одном — еда для Никиты, во втором — запасные вещи, сухие и влажные салфетки…

— Зачем вещи? — не понял я. — В сумках же все есть.

— Затем, что это ребенок, Плетнев! Мало ли — испачкается в дороге сильно!

— У меня в машине пачкаться нечем! — я неохотно забрал пакеты, перегнулся через мальчишку, который по-прежнему молчал и ни на кого не смотрел, бросил их на заднее сидение. — Ну все, сынок. Нам пора.

Так и не дождавшись ответа, захлопнул дверцу, еще раз глянул на Тину. Нужно было что-то сказать напоследок, но что?..

Тина не стала ждать, когда я соберусь с мыслями.

— Береги моего сына, Плетнев! Если с ним что-то случится… засужу тебя. Жизнь положу на это, но добьюсь, чтобы ты получил по заслугам! — в глазах женщины было столько ненависти и презрения, что я внутренне содрогнулся.

— Сп… сы-ы-пасибо за напутствие, — дернул уголком рта, морщась оттого, что снова не могу говорить без запинок, и пошел за руль.

Не пожелала мать моего ребенка расстаться по-хорошему? Так тому и быть. Переживу.

Я вставил ключ, щелкнул зажиганием. Не остывший мотор завелся легко, с пол-оборота. Мой джип плавно тронулся с места.

Ну вот, сынок. Теперь ты будешь со мной, пока не вырастешь!

* * *

Никита молчал, пока мы ехали по городу. Молчал первые полчаса, когда выехали на трассу. Потом начал тихонько ныть и поскуливать.

— Сынок, что случилось? — останавливаться не хотелось, мы и так выехали позже, чем я рассчитывал.

Никита не ответил. Только гудеть стал громче. Нудно, не открывая рта.

— Сын, пожалуйста, перестань. Все же хорошо, — я глянул на мелкого в зеркало заднего вида.

Он сидел, опустив голову, и заглянуть ему в лицо мне не удалось.

Вновь перевел взгляд на дорогу и решил попытаться сделать вид, будто ничего особенного не происходит. Не тут-то было! Мелкий начал всхлипывать, потом перешел на рыдания в голос. Я все еще надеялся, что сумею уговорить его успокоиться, не останавливая автомобиль.

— Тебе, наверное, скучно, Никит? Давай я тебе песенку включу? Какие песенки ты любишь? — я ткнул пальцем в кнопку магнитолы, попереключал каналы.

Детских песен в эфире не было. На шансон сын не среагировал, на какой-то эстрадный концерт — тоже. Хуже того! Мальчишка, похоже, задался целью перекричать колонки и стал реветь еще громче, ерзать в своем креслице, пытаясь освободиться от удерживающего его ремня безопасности.

— Никита, осторожно! Сиди тихо! Мы же быстро едем!

Рев в ответ.

— Сынок, ну п… пожалуйста, пы-потерпи!

Никита вдруг громко икнул, потом раздались какие-то странные звуки… я оглянулся, и обнаружил, что ребенка вырвало. По салону растекся кислый запах блевотины…

— А-а-писец! Сын! Тебе пы-плохо?!

Я поспешно снизил скорость, съехал на обочину, выскочил из машины и открыл заднюю дверцу. Сын не ревел. Молчал и икал. На лице у него был написан испуг.

Стыдно признаться, но я был испуган не меньше.

Что с ребенком? Он заболел?!

Как могла Алевтина отпустить его в дорогу, даже не предупредив меня, что мелкий чувствует себя плохо?!

— Никита, ты только не бойся. Сейчас пы-папа поможет! — я бросился отстегивать мелкого от креслица. — Переоденем тебя, все тут вытрем и позвоним маме, спросим, что делать!

Только произнеся эти слова вслух, я осознал, что собрался звонить Тине! Но кто лучше матери сможет понять, что случилось с ребенком? И заодно расспрошу, чем она кормила пацаненка — мог ли он отравиться несвежей едой?

Мне хотелось избавить ребенка от испачканной куртки и штанишек как можно скорее, но сделать это оказалось совсем не просто! Под кнопками на запачканной куртке обнаружилась молния. В пояс джинсов оказался втянут шнурок, завязанный на бантик, который в моих неловких пальцах тут же превратился в тугой узел.

Никита напряженно сопел, икал и молчал, никак мне не помогая.

Наконец, штаны и куртка были сняты. Я бросил их под ноги, в пыль: потом засуну в пакет, а когда доберемся до Москвы — отвезу в химчистку.

На мое счастье, среди запасных вещей нашлись и запасные джинсы, и вторая курточка. Еще с десяток минут я потратил на то, чтобы натянуть их на ребенка. Потом из того же пакета достал влажные салфетки, взялся оттирать ими руки и лицо сына. Одновременно набрал номер Алевтины. Она не ответила ни на первый звонок, ни на второй. Словно вдруг взяла и исчезла! Вот куда она могла подеваться так некстати?!

С третьего раза дозвониться все же удалось.

— Что случилось, Плетнев? — не здороваясь, потребовала ответа Тина.

Никита заерзал, завертел головой, услышав ее голос по громкой связи.

— Никиту вырвало. Он мог чем-нибудь отравиться вчера или сегодня утром? Или, может, заболел?

— Отравиться не мог. Мы с ним все свежее ели. Одно и то же.

— Значит, заболел?

— С утра был здоров.

— Тогда откуда рвота?! — не выдержал, прикрикнул я, возмущенный нарочито спокойным тоном женщины.

Это что — она уже не беспокоится о сыне?! Отдала и тут же перестала думать о его здоровье?

— Он плакал?

— Да. Очень долго и очень громко. — Признавать, что я не смог справиться с детской истерикой, не хотелось, но мне слишком важно было получить хоть какую-то подсказку.

Алевтина жадничать не стала.

— Тогда не удивительно, что Никита докричался до рвоты. С детьми такое случается, Плетнев. Кстати, и температура могла подняться. А тут еще, наверное, и укачало…

— И что мне теперь прикажешь делать?

— Переодень…

— Уже!

— Вынь из машины, возьми на руки и походи по улице. Дай ребенку отдышаться. В идеале — уснуть. Потом уложишь обратно в креслице и сможешь ехать дальше.

— А покормить? Я планировал через час сделать остановку… — я по-прежнему заикался на букве «п» и ничего не мог с этим поделать, от этого нервничал еще больше.

— Покормишь, когда проснется. — Тина предпочла сделать вид, что не замечает моего «пыканья», и в глубине души я даже был ей за этой признателен.

— Значит, к врачу не надо?

— Не думаю. Вот если и вечером будет рвота, тогда точно придется показаться педиатру…

— Ладно. Понял. И спасибо, что объяснила все.

— Я это делаю ради сына, Зиновий. А свои благодарности знаешь, куда можешь себе засунуть?!

— Не надо при сыне… он же слышит.

— Тогда отбой. — По салону разнеслись короткие гудки прерванной связи.

— Мама?.. — Никита снова пару раз оглянулся, убедился, что Алевтины рядом нет и собрался заплакать.

— Нет-нет-нет! Только не надо больше слез, мой хороший! — я схватил его на руки, вынес из машины, начал расхаживать взад-вперед вдоль обочины, пытаясь отвлечь мальчишку.

Прошло не меньше получаса, прежде чем сын немного успокоился и уснул, обессиленно уронив головку мне на плечо. Я тоже чувствовал себя вымотанным до предела. Даже занятия на тренажерах не утомляли так, как получасовая ходьба с четырехлетним ребенком на руках!

Я уложил Никиту на свободную часть заднего сидения. Отстегнул креслице и перенес его вперед, на пассажирское сидение. Потом переложил сына в креслице и взялся оттирать влажными салфетками спинку своего кресла и отмывать коврик. На чистку автомобиля ушло еще полчаса. Никита спал. Я наконец-то опять сел за руль.

«Хоть бы сын поспал часа четыре!» — взмолился мысленно и тут же сообразил, что не знаю, сколько ребенок должен спать днем в норме…

Аррр… как же я не догадался спросить об этом у Алевтины, когда звонил ей? И что — перезванивать снова? А вдруг сына разбужу? И даже в вайбер или в вотсап ей не напишешь: видел я ее старый кнопочный телефон. Какие там к черту мессенджеры!..

* * *

Никита почти оправдал мои ожидания: он проспал около трех часов. Зато его пробуждение было эпичным. Я смотрел на дорогу и пропустил момент, когда ребенок открыл глаза.

— Пи-и-и-сить!

Неожиданный громкий детский вопль заставил меня вздрогнуть. Как я сумел не бросить газ и руль — ума не приложу. Как назло, мы шли по огороженному высокими отбойниками автобану: остановиться было негде. Совсем негде.

— Сейчас-сейчас, сынок! Вот проедем до конца забора…

— А-а-а!.. — под Никитой стала растекаться и впитываться в креслице лужица. Его джинсы промокли даже спереди.

Мальчуган продолжал орать — то ли от испуга, что описался, то ли оттого, что ему стало мокро и некомфортно.

Постойте! Но разве четырехлетние дети писаются?..

— Что ж ты не дотерпел, сын? — огороженный участок автострады, наконец, кончился.

Я поспешно съехал на обочину, остановил джип, выскочил из машины, обежал ее и открыл дверцу со стороны ребенка. Потом понял, что сначала нужно было заглянуть в пакет с запасной одежкой: вдруг переодевать мелкого больше не во что?

Мне повезло: в пакете, собранном предусмотрительной Алевтиной, нашлись еще одни штанишки, а еще — колготки и трусики. Я снова потратил минут пятнадцать на переодевание.

Оставалось решить, как быть с мокрым детским креслом. Сажать Никиту в свежих сухих одежках прямо в лужу? Так он снова промокнет… Оставить его на заднем сидении джипа? — нельзя. Опасно. Я тут его даже пристегнуть не смогу!

А еще… ребенок не ел с утра. Нужно его накормить!

С креслицем вопрос я все же решил: накрыл мокрое сидение пакетом, сверху пристроил сложенный вдвое чехол с сиденья. С кормежкой дела обстояли хуже: Никита есть отказывался. Не соблазнился ни на бутерброд с котлетой, приготовленный Алевтиной, ни на банку какого-то детского йогурта.

Единственное, что мне удалось — это влить в пацаненка несколько глотков воды.

Поводил мелкого за ручку по обочине, чтобы он немного размял ножки. Затем снова усадил в креслице.

— Нам совсем недалеко уже, Никит! Давай ты потерпишь еще пару часиков? — взглянул на сына с мольбой.

Никита не ответил. Я вспомнил, как упорно он молчал, когда впервые попал в больницу с вывихом плеча. Заговорил только в Москве, когда я пообещал, что отведу его к маме. Неужели все повторяется? Как долго может четырехлетний пацан играть в молчанку?

Оставшиеся два часа пути сын не ревел: он снова уснул. Меня это напрягало даже больше, чем нескончаемый рев. Вдруг ему настолько плохо, что даже плакать нет сил?

Уже на МКАДе Никита проснулся, знакомо икнул… на этот раз я был готов и успел подсунуть ему пакет — тот самый, из-под бутерброда, от которого отказался Никита, и который в результате дожевал я сам.

Ребенка снова вывернуло. На этот раз — водичкой, которой я его напоил. Мне стало совсем жутко. «Его укачало. Его просто укачало», — твердил я себе, сжимая баранку руля похолодевшими пальцами.

Едва добрались до Москвы и поднялись в квартиру дяди Родиона, который все еще лежал в клинике, я поспешил вызвать детскую бригаду скорой помощи.

Укачало — не укачало, а я хочу точно знать, что с ребенком все в порядке!

…Скорая прибыла быстро. Я даже не успел толком распаковать сумки сына. Сам Никита все это время сидел в кресле, куда я его пристроил, забившись в уголок, и таращился на меня огромными темными глазищами — такими же, как у его матери.

— Что ж вы, отец-молодец, не раздели ребенка, не уложили в постель, если думаете, что он заболел? — поинтересовалась врач скорой.

— Только приехали… не успел…

— А, то есть ребенок еще и с дороги? И долго в пути были?

— Часов десять.

— А где мать ребенка? — врач огляделась с недоумением. — Мне бы, наверное, проще было бы с ней пообщаться…

— А матери нет.

— Совсем? Простите, не могла даже предположить… такое несчастье…

Объяснять женщине, что мать Никиты жива, но осталась в другом городе, у меня уже не оставалось сил. И в тот момент мне даже не приходило в голову, что этот вопрос — где мать ребенка — я буду слышать постоянно. Так, словно весь мир ополчился против меня и решил доказать, что отца недостаточно.

Нет, наверное, если бы я растил сына с самого рождения, то к четырем годам научился бы справляться со всеми бытовыми задачами и заморочками, но такого опыта я был лишен. И, пока врач-педиатр ловко стелила постель, раздевала Никиту и укладывала его, чтобы пощупать животик, я стоял и ломал голову над вопросом: где взять няню? И лучше бы прямо сейчас, в девять часов вечера…

— На данный момент признаков того, что ребенок болен и нуждается в стационарном лечении, я не вижу. Рвота, полагаю, была вызвана стрессом и укачиванием. Укладывайте ребенка спать.

— Но он не ел с самого утра! А то, что съел утром — все вытошнил!

— Напоите мальчика кисло-сладким ягодным морсом. Дайте пару печенюшек. До утра ему хватит. Я взяла кровь из пальчика. Будет готов анализ — перезвоню, сообщу результат. Ну и постарайтесь как можно скорее найти профессиональную няню, которая сможет обеспечить ребенку нормальный уход.

Скорая уехала.

Я присел на краешек кровати, в которую педиатр уложила Никиту, перед этим переодев его в пижаму, которую сама же и нашла в чемодане.

— Не думал, сынок, что все так сложно. Натерпелся ты сегодня из-за меня… Сейчас посмотрю, есть ли в пакете морс и печенье для тебя…

Морс нашелся. Печенье — тоже.

Никита охотно выпил весь напиток и сгрыз пару печенюх, после чего обнял любимого слоника и зарылся в одеяло с головой. Время было позднее. Я порадовался, что сын уснул без капризов и слез.

Самому мне было не до сна. До трех ночи я сидел и изучал сайты различных агентств, предоставляющих услуги нянь. Читал отзывы и истории, которые больше пугали, чем вдохновляли. Пустить чужого человека в дом — уже проблема. Доверить ему самое ценное — своего ребенка — сложнее в десять раз!

И все же я только теперь осознал, что мне придется это сделать. Чем скорее — тем лучше.

31. Алевтина

Квартира без Никиты опустела. Как и моя жизнь. Сын был словно стержень, который не позволял ни согнуться, ни сломаться под гнетом житейских проблем. Словно батарейка в часах, не дающая им остановиться.

Теперь же… проблем почему-то меньше не стало, но не было сил и желания барахтаться, бороться, добиваться. Какой смысл во всем в этом, если может прийти вот такой мешок с деньгами, как Зиновий Плетнев, и одним щелчком пальцев лишить тебя самого главного?..

О том, что Зиновий довез Никиту до Москвы, я узнала на следующий день после прощания. Вечером все ждала, думала, Плетнев догадается набрать сам. Мне всего-то и надо было услышать: «Доехали нормально. Никита в порядке». Не дождалась.

Утром набрала сама.

— Здравствуй. Как вы доехали? Как Никита? — обращаться к Плетневу по имени не хотелось, и я просто опустила его, сразу перейдя к вопросам.

— А, Тина… — голос Зиновия звучал так, будто он хотел отмахнуться от меня, как от надоедливой мошки. Вчера, когда была нужна помощь, он со мной так не разговаривал. — Нормально все. Показал Никиту педиатру, сделали анализ крови. Сказали — здоров.

— Как он сам? Как спал? Плачет? Вы с ним гулять ходили? Они обычно с утра в садике гуляют после завтрака…

— Слишком много вопросов, Алевтина. Извини, мне некогда. Постарайся не надоедать, если хочешь, чтобы я вообще отвечал на твои звонки и хоть что-то рассказывал! — Зиновий бросил трубку.

В тот момент у меня просто опустились руки. Впервые в жизни захотелось выпить и забыться. Просто, чтобы избавиться хоть ненадолго от боли и тоски по сыну. Что значит — «не надоедать»? Если я буду звонить пару раз в неделю — это слишком часто или нет?

Требовать от Плетнева я ничего не могла. Лишенная прав, по закону я теперь не имела к своему ребенку никакого отношения. Зиновий мог вообще отказаться разговаривать со мной и отказать мне во встречах с Китенком!

Работу я искать перестала: в Агранске меня удерживало только то, что квартира была оплачена до конца апреля, да и сняться с учета на бирже труда можно было только в последних числах месяца.

Я покорно ездила на какие-то работы с почасовой оплатой, предлагаемые биржей. Продолжала обслуживать не такие уж частые, по сути, заказы на ремонт компьютеров: копила деньги на оплату судебных издержек и на билет до Москвы.

Одновременно понемногу распродавала свое небогатое имущество: два дивана — детский и взрослый, письменный стол, прикроватную тумбу и даже посуду. Прощалась с вещами легко. Забрать их с собой в Москву все равно не получится, а в Агранске мне их оставить некому и негде. Кое-что из книг, одежды и прочей мелочи отвезла в общагу, соседке Катерине, да и другим семьям, с которыми неплохо общалась, пока жила там.

В Москву хотелось рвануть в ближайшие выходные, однако я понимала: потрачусь на проезд до Москвы и обратно сейчас — и мой окончательный переезд в столицу отодвинется еще на пару-тройку недель. Этого я себе позволить не могла.

Впервые в жизни на меня напала бессонница. Из-за недосыпа я стала несобранной и рассеянной. Наверное, по этой причине в последние дни апреля случилась еще одна серьезная неприятность: я потеряла свой мобильный телефон. Скорее всего, он выпал у меня из кармана, когда я ехала в маршрутке с очередного заказа.

Какой-то «добрый» человек подобрал мобильник и присвоил его, вместо того чтобы вернуть водителю. Так я осталась еще и без телефона, но, главное, без всех номеров, которые хранились в его памяти. Теперь я не смогла бы позвонить Плетневу, даже если бы захотела. Единственное, что у меня осталось — это визитка его отца, Родиона Зиновьевича.

«Приеду в Москву — куплю самый дешевый мобильный, возьму новую симку и позвоню. — такое решение показалось мне самым разумным. — Даже если ответит не Родион Зиновьевич, а Зиновий — объясню, что мне пришлось звонить на этот номер».

Недостающую сумму на билет до Москвы и на новый мобильный мне одолжила все та же подруга и бывшая соседка по общежитию, Катерина.

— Совсем ты отощала, — причитала она, когда я пришла проститься, одолжить пять тысяч и отдать последние остававшиеся у меня кастрюли и сковородки. — Мой-то номер не забудешь? Звони, не пропадай!

— Не забуду. Я ж еще долг вернуть должна…

— Да бог с ним, с долгом! Твоя тефлоновая сковорода, фритюрница и электрочайник фирменный дороже стоят! И не надо мне тут махать руками, что это подарок! Не в том ты положении, чтобы дорогие подарки делать!

— Да какая разница…

— Ты мне это брось! Вы еще будете с Никитой вместе, вот увидишь! Только не смей сдаваться! И Плетневу о себе забывать не позволяй! Пусть его совесть загрызет, козлину!

— Какая у него совесть… привык, чтобы все было так, как он хочет. — Я горько скривилась. — Он мне сказал, что с сыном позволит видеться с таким видом, будто огромное одолжение сделал. Но я этим одолжением воспользуюсь, пусть не сомневается!

На следующее утро, передав ключи хозяину квартиры, я отправилась в Москву с твердым намерением найти там работу, хоть какое-то жилье и — возможность хотя бы изредка встречаться со своим Китенком.

* * *

Москва встретила меня проливным дождем, градом и жутким холодом. Я впервые приехала в этот город и тут же растерялась, оказавшись среди несметных толп куда-то бегущих людей, отгородившихся зонтами от непогоды и друг от друга.

Первым делом прямо на вокзале купила карту Москвы. Еще в Агранске я пару раз посидела в интернет-кафе и нашла более-менее доступный вариант временного проживания. Назывался он «хостел». В этих самых хостелах можно было получить койку для ночлега. Оставалось понять, как добраться до того, который я присмотрела.

Стоило развернуть карту — ко мне тут же подошла приятная женщина в возрасте:

— Девушка, вам куда? Давайте, подскажу, как добраться.

Я назвала адрес и вскоре уже знала, куда идти. А говорят, москвичи — люди неприветливые и равнодушные!

Там же, на Ярославском вокзале, я отыскала киоск, хозяин которого торговал бывшими в употреблении телефонами. Взяла очередной простой кнопочный мобильник, затем купила сим-карту сотовой сети «Некст Мобил». Да-да, той самой, что принадлежала Плетневым! Какая горькая ирония: мои с трудом нажитые сбережения частично перекочуют в карман мужчины, который лишил меня сына, а заодно и всей моей жизни!

Тревога за Никиту за две недели разрослась во мне до масштабов внутреннего торнадо. И, поскольку сил ждать больше не было, тут же набрала номер Родиона Зиновьевича Плетнева — дедушки моего Китенка. Хоть он-то мне скажет, что со мим ребенком?!

Гудок. Другой, пятый. Равнодушный голос бота-оповещателя: «Абонент не отвечает». И так — с десяток раз. То ли мой звонок не слышат, то ли принципиально игнорируют…

Они что там все — вымерли?!

Но ничего! Я обязательно дозвонюсь! Позже.

До хостела, как и надеялась, добралась без приключений. Меня никто не обворовал, две сумки клади и один рюкзачок с самым необходимым удалось не потерять. Заключила договор на недельное проживание с возможностью продления. Сдала обе сумки в камеру хранения, оборудованную тут же, у входа в гостиницу «для бедных». Пора было переходить к реализации следующей части своего плана по обустройству в Москве — к поиску работы.

Первым делом я подала заявку на размещение объявления в газетах об услугах по ремонту и настройке компьютеров и ноутбуков. Затем скупила пачку газет в надежде найти вакансию по специальности. Неужто не найдется во всей столице компании, в которой нужен сисадмин? Опыт у меня имелся, отзыв мне заведующая библиотекой на прощание написала очень хороший! Правда, никакие курсов по специальности я ни разу не проходила, да и свободным владением английским похвастаться не могла.

И вот тут меня ждал очень болезненный щелчок по носу. Мое объявление опубликовали через два дня после того, как я его подала. И за последующие четыре дня мне не поступило ни одного звонка! Оказалось, что фирм, компаний и организаций, предлагающих аналогичные услуги, в Москве так много, что мое скромное объявление затерялось в тысячах рекламных заметок…

Вакансии по моей специальности в Москве, разумеется, имелись. Вот только отсутствие московской прописки или хотя бы регистрации, небогатый послужной список и невысокий уровень владения иностранными языками непреодолимой стеной встали на моем пути к новой работе. Отказы сыпались один за другим. Меня даже на собеседования почти не приглашали!

Первая неделя моего пребывания в Москве подходила к концу… Я чувствовала, что начинаю впадать в отчаяние. Дозвониться до Плетнева старшего мне по-прежнему не удавалось. Я звонила в приемную Зиновия, но соединить с ним меня отказались даже после того как я заявила, что звонит не какая-то случайная женщина, а мать его сына.

— Да-да. А я — королева Англии! — ответили мне на другом конце провода и бросили трубку.

Работы не было и не предвиделось. Мои скромные накопления таяли с какой-то сумасшедшей скоростью, хотя питалась одним «Ролтоном» и то ливером, то кровяной колбасой — самым дешевым, что только могла отыскать в магазинах столицы.

Соседи в хостеле менялись каждый день: одни приезжали, другие уезжали. По вечерам некоторые пили и устраивали пьяные дебоши. К счастью, мужчин селили отдельно от женщин, так что главное было запереться и до утра не высовываться в общий коридор.

Свой седьмой вечер столичной жизни я проводила так же, как и все предыдущие: сидела и шерстила газеты с вакансиями. Часов около восьми хозяин хостела привел в комнату очередную соседку.

— Привет, я — Диана, — представилась та с порога. Диана выглядела моей ровесницей. — Смотрю, объявления изучаешь?

— Да. Шестой день, и все бес толку — махнула я рукой. — Алевтина. Можно просто Тина.

— А кто ты по специальности, Тина?

— Мастер по настройке компьютерных сетей.

— О как! Так-то специальность хорошая. Востребованная. Но макулатура эта, — Диана указала на почки газет, — тебе не поможет.

— Да я уже поняла…

— Я так понимаю, регистрации и прописки у тебя нет, и жить тебе негде?

Новая соседка озвучила мою главную проблему, и я понуро кивнула головой.

— Знакомо! Все так едут — думают, тут их ждут… а не ждут нас, Тина!

— И что теперь делать?!

Я не рассчитывала на дельный совет или подсказку. И вопрос свой адресовала не столько незнакомой женщине, сколько судьбе, которая продолжала показывать мне свою шикарную задницу.

— Ты-то зачем здесь, если уверена, что нас не ждут? — проворчало устало, глядя, как соседка разбирает свои вещи.

— А у меня есть варианты. Хочешь, научу, как устроиться?

— Хочу! — согласилась я.

— Хорошо. Вот скажи: ты приехала карьеру делать, или тебе важно хоть какую-то работу найти? — Диана плюхнула себе на колени огромную косметичку, вынула флакончик с жидкостью для снятия макияжа и стала снимать с лица «боевой раскрас». Впрочем, красилась она неброско и умело подчеркивала достоинства своей довольно миловидной внешности.

— В дворники идти не хотелось бы, — призналась я.

— Окей. Я тебя услышала. В дворники и не предлагаю. Но вообще мысль о работе не по специальности ты допускаешь?

— Если ничего другого не останется…

— Считай, что уже не осталось. Итак, готовить умеешь?

— Да.

— Убирать в квартире? Стирать? Сантехнику драить?

— Умею вроде…

— Ну, вот! — обрадовалась соседка. — Значит, тебе прямая дорога в агентство по подбору домашнего персонала! Там и без опыта берут, и без регистрации. А главное — могут найти вариант с проживанием. Домработницей, сиделкой, помощницей по хозяйству. И регистрацию тебе оформят: у них свои способы решения этой проблемы. Ну, как? Интересный вариант?

— На безрыбье и рак — рыба… — пожала я плечами.

Становиться домашней прислугой особого желания не было. Но если это единственный способ задержаться в «нерезиновой», обрести хоть какую-то крышу над головой и быть ближе к сыну — я согласна!

— А ты тоже так планируешь устроиться? — полюбопытствовала я.

Диана вынула шпильки из пучка на голове, тряхнула золотистой копной волос:

— Ну, разумеется! Только у меня образование такое, что я могу на более приятную вакансию рассчитывать. Я — педагог-психолог со знанием английского языка. Так что буду искать вакансию няни или гувернантки…

— Няни… — я снова вспомнила о сыне и заморгала, прогоняя подступившие слезы.

Наверное, за три недели Зиновий уже нашел для Никиты какую-нибудь няню, и теперь моего мальчика растит вот такая Диана — дипломированный специалист, которому просто очень нужно «зацепиться» в Москве.

— Ты детей любишь? — неожиданно для самой себя спросила женщину.

— Смотря как их приготовить, — заржала та. Заметила мои нахмуренные брови, посерьезнела. — Нормально я к ним отношусь. Без умиления, но и без раздражения. Не понимаю тех, кто скачет вокруг ребенка с умилением и заглядывает ему в рот. Так нормального человека не вырастишь!

Пожалуй, в этом я с Дианой была согласна.

И все же… каждому ребенку нужен тот, кто будет его любить, кто будет дарить тепло своего сердца!

Есть ли у Плетнева тепло?

…и есть ли у него сердце?

32. Зиновий

Вроде бы в тридцать с хвостиком рановато умирать от инфаркта. Однако у меня чем дальше, тем больше крепло ощущение, что именно тем и я и кончу. Даже быстрее, чем закончится весна и наступит лето.

В моей совсем еще недавно упорядоченной, размеренной жизни воцарились хаос и разруха. Я ничего не успевал, не спал по ночам и с ужасом смотрел, как непонимание разъедает хрупкие нити отношений с самыми дорогими мне людьми — с дядей и сыном.

Все началось с визита к дяде в клинику на следующий день после нашего с Никитой приезда из Агранска. Родион Зиновьевич ждал нас с нетерпением. Возможно, я бы отправился к старику один, но оставить Никиту было не с кем. Няню из агентства по найму домашнего персонала обещали прислать только во второй половине дня.

Когда мы появились на пороге, отец привстал на подушках, расцвел улыбкой:

— Ну, наконец-то! Никита, мальчик мой хороший, иди, поздоровайся с дедом!

Никита молча подошел к койке, встал рядом: насупленный, несчастный. Мне с трудом удалось накормить его утром детским мясным пюре из соседнего магазина. Я понимал, что консервы для детей в возрасте шести-двенадцати месяцев — не лучший выбор для четырехлетнего карапуза, но сам был неспособен сварить даже кашу.

— Ну, как ты, Никита? Нравится тебе в Москве? — отец приобнял мальчишку, потрепал по маковке.

Никита опустил глаза в пол и промолчал. Отвечать на объятия старика он тоже не спешил.

— А что у нас с настроением? Не выспался? — тут же заметил плохое настроение внука любящий дед. — Никитка, ты что такой смурной с утра?

— К маме хочу.

Родион Зиновьевич поднял взгляд на меня:

— А кстати, где Алевтина? Дома на хозяйстве осталась? Неужто не пожелала повидать старика?

— У себя дома. В Агранске, — выдавил я неохотно.

— Что значит — в Агранске? — дядя Родион уставился на меня с недоумением.

Последнее, что знал о наших с Алевтиной отношениях мой приемный отец — это что мне не удалось поговорить с ней по-человечески, когда она еще жила вместе с Никитой в заводском общежитии. С тех пор, опасаясь за жизнь и здоровье пожилого родственника, я не сообщал ему никаких новостей. Только уверял, что все нормально, что адвокат помог нам решить вопрос с переездом Никиты в Москву.

Теперь дядя окреп, и настал час сказать ему правду. Все равно ведь узнает!

— Отец, Алевтина осталась в Агранске, потому что суд лишил ее родительских прав. У нее ведь ни работы, ни жилплощади своей. Она не в состоянии обеспечивать ребенка!

— То есть, ты, Зин, не нашел ничего лучше, кроме как разлучить Никиту с его матерью?! — дядя Родион отпустил плечо Никиты, уселся на койке, свесив ноги и упираясь руками в края своего ложа. Лицо его закаменело, взгляд стал ледяным. — И это то, чему я тебя учил?!

— Так будет лучше… — начал я.

— Себе-то не ври! Как ребенку может быть лучше без матери?! — старик хлопнул ладонью по одеялу, оборвав меня на полуслове. Получилось не слишком громко, но все равно впечатляюще. — У тебя была прекрасная возможность создать, наконец-то, полноценную семью. И ты её просрал!

— Мы с Никитой и ты, отец, — прекрасная семья! — я надеялся, что дядя смягчится от этих слов.

Но Родион Зиновьевич был непреклонен:

— Не верю. Не хочу верить, что вырастил монстра с черствой душой. Ты ведь не такой, Зиновий! Ты должен понимать, что мальчишке нужна женская рука!

— Сегодня нам пришлют няню…

— Чужая тетка вместо родной матери?!

— Отец, давай не будем при Никите! — не зная, как остановить бурю отцовского гнева, попросил я.

Этот аргумент оказался сильным.

— Хорошо. При ребенке — не будем. Но наш с тобой разговор не закончен. Нет, я не понимаю: ну, как ты мог? Как мог?!

— Отец!.. — я снова указал глазами на Никиту.

— Ладно. Телефон когда мне вернешь? — переключился старик на еще одну болезненную тему.

— Отец! Ты же помнишь, что сказал твой лечащий врач: до выписки — никаких телефонов, никаких лишних волнений!

Родион Зиновьевич скрипнул зубами:

— Помню! Но ты уже и так… и без телефона…

Вскоре после этого мы с Никитой ушли. Долго сидеть было тяжело для всех троих. Разговор не клеился. Мелкий дулся, и даже когда дед посадил его к себе на кровать — продолжал жаться и молчать в ответ на все попытки разговорить его.

День, начавшийся не слишком приятно, продолжал «радовать» и дальше.

Из десяти нянь, побывавших на собеседовании, я допустил до знакомства с Никитой троих. Ни с одной из женщин Никита не пошел на контакт. Я начал думать, что сын в принципе не подружится ни с одной, если не дать ему больше времени на знакомство. Значит, придется решать самому, какую из претенденток оставить.

К вечеру я издергался вконец. Попытки накормить сына доставленными из детского кафе блюдами, постоянная необходимость присматривать за ним и одновременно собеседовать идущих одна за другой женщин, звонки с работы… дурдом на выезде!

— Вы приняты. Надеюсь, не подведете и оправдаете оказанное вам доверие. — Я остановил свой выбор на моложавой сорокалетней женщине с кучей дипломов и десятком рекомендаций от бывших нанимателей. — Идемте, познакомлю с ребенком. Когда сможете приступить?

— Завтра.

— Хорошо. Тогда жду завтра с утра. Если назовете адрес — пришлю за вами машину с водителем: поможет погрузить и перевезти нужные вещи.

— Спасибо. Присылайте.

* * *

На следующий день мы с Никитой съехали с квартиры дяди Родиона и перебрались в мой двухэтажный загородный коттедж. Комната, обставленная детской мебелью и заваленная игрушками, уже дожидалась Никиту.

Я надеялся, что мелкий будет в восторге от радиоуправляемого вертолета, от моделей гоночных каров с электромоторчиками и открывающимися дверцами. Не может быть, чтобы пацаненок остался безразличным ко всем этим богатствам!

Туда же, в коттедж, мой водитель доставил нашу первую няню.

Еще до ее приезда Никита выкинул очередной фортель. Я отвел мелкого в его комнату, усадил на ковер, показал игрушки.

— Сынок, поиграй, пока я разгружу машину, потом разогрею обед и мы вместе поедим, хорошо?

Никита, по обыкновению, ничего не ответил. Я вздохнул, скрипнул зубами и вышел. Спрашивать, чего хочет пацаненок, было бесполезно. Ответ был мне известен: «к маме». Занеся сумки в дом, я пошел на кухню: раскладывать продукты и греть еду. Потом поднялся на второй этаж. В комнате сына было тихо. Я осторожно заглянул и обнаружил, что она пуста!

— Никита?! — позвал я негромко, надеясь, что сын где-то спрятался и сейчас выйдет из укрытия. — Где ты, сынок?

Тишина.

— Сын! Никита! — я быстро заглянул под кровать, открыл дверцы шкафов, проверил все укромные уголки и даже осмотрел туалет и ванную.

Пацаненка нигде не было.

Чувствуя, как обмирает все внутри, я вихрем промчался по всем комнатам второго этажа. Спустился на первый. Или сын очень хорошо спрятался, или дом был пуст. Выбежав во двор, я обнаружил, что не запер калитку в заборе, ограждающем участок вокруг дома.

Рванул к ней, выбежал на улицу, завертел головой.

Далеко-далеко впереди на обочине дороги, ведущей к выезду из поселка, увидел удаляющуюся знакомую детскую фигурку.

Кричать было бесполезно: с такого расстояния сын меня все равно не услышал бы. Забыв обо всем, я бросился бежать, молясь, чтобы мелкому хватило ума не выскочить на проезжую часть…

* * *

Мне повезло: все, кто мог, уже разъехались по делам. В охраняемом поселке было тихо и пусто. За несколько минут, которые потребовались, чтобы догнать сына, мимо не проехало ни одного автомобиля.

— Никита… — задыхаясь, я окликнул ребенка, когда до него оставалось метров десять. — Постой, сын!

Мелкий оглянулся, увидел меня и… побежал!

— Сын!!!

Никита прибавил скорости.

Я понял: кричать — бесполезно. Из последних сил рванул со скоростью спринтера, идущего на мировой рекорд.

Догнал, схватил за плечо, останавливая. Не имея сил стоять на подгибающихся ногах, опустился на колени — прямо в дорожную пыль. Перехватил мальчишку за локти, развернул лицом к себе.

— Зачем ты убежал, Никита? — спросил, задыхаясь. Где-то в груди скручивалась тугая пружина боли. Неужели я такой плохой отец, что от меня нужно убегать?!

Ребенок попытался вырваться. Запищал тоненько:

— Пусти! Хочу к маме!

— Погоди… сейчас отдышусь и объясню тебе… да не кричи же ты! — неожиданно для себя я и сам сорвался на рык.

Никита перестал пищать, но продолжал пыхтеть и вырываться.

— П… пы-послушай, Никита… я обещаю, что ты увидишь маму. Очень-очень скоро! Она сама п-пы-риедет сюда! — я заставил себя говорить ровно, без злости. Но вот запретить себе запинаться я не мог. К счастью, сына мое заикание не смутило.

— Мама меня не найдет!

О! Так вот в чем дело…

Мелкий решил, что я увез его в другой город, и теперь Алевтина не будет знать, где его искать!

Я затряс головой. Сделал еще пару глубоких вдохов и выдохов, приходя в себя. Встал, подхватил брыкающегося ребенка на руки.

— Сын! Обещаю! Я сообщу маме, где мы, и сам попрошу, чтобы она приехала как можно скорее! Ты понимаешь, что если уйдешь один из дома, то потеряешься так, что найти тебя не сможет ни мама, ни папа, ни дед Родион? Хочешь оказаться один среди чужих теть и дядь?!

— Нет… — мелкий мотнул головой, икнул и затих.

— Тогда идем домой, сынок…

Я так и не рискнул спустить Никиту с рук и нес на себе до самого дома. Только войдя на кухню, вспомнил, что поставил разогреваться обед для него.

— Пойдем помоем руки, а потом я покормлю тебя, — поставил сына на ноги и повел в ближайшую ванную.

Вымыв руки и лица, мы вернулись на кухню. Я усадил мелкого за стол, поставил перед ним тарелку супа. Никита неохотно взялся за ложку.

И тут, наконец, автоматические ворота поползли в сторону. Во двор въехала моя служебная машина. Водитель торопливо выскочил из нее, обежал, открыл дверь перед своей пассажиркой.

— А вот, Никита, и твоя няня приехала…

Сын бросил ложку, спрыгнул со стула и, выскочив из кухни, помчался по лестнице наверх, в свою комнату. Никаких нянь он видеть не желал. И я пока не понимал, что с этим делать.

Няню звали Марина Константиновна. Она вошла в дом с таким видом, будто намеревалась стать в нем хозяйкой. Обвела обстановку оценивающим взглядом.

— Здравствуйте, Зиновий. Где мой подопечный?

— Наверху, в своей комнате, — я махнул рукой в сторону лестницы на второй этаж. — Идемте, покажу вам его и вашу комнаты.

— Хорошо. Кстати, уже два часа дня. Ребенок спит?

— Нет, мы собирались обедать…

— Оставлять четырехлетних малышей без дневного сна недопустимо! Он уже давно должен был поесть и лечь в кровать!

— Вот вы этим и займетесь. — Я устало потер лоб. — Давайте, помогу поднять наверх ваш чемодан.

Помощь Марина Константиновна не отвергла: вручила мне большой пластиковый короб на колесиках, сама подхватила саквояж поменьше и впереди меня зашагала к лестнице.

…Когда-то я обещал себе, что ни одна женщина, кроме приходящей прислуги, не переступит порог моего дома. Но тогда я не знал о Никите… Жизнь внесла свои коррективы. Я решил проявить гибкость и смириться с тем, что мое решение было ошибочным. В доме, где есть ребенок, без женской руки не обойтись.

Уже через полчаса стало ясно, что одной пары женских рук будет недостаточно.

— Так. Обед, я вижу, вы где-то заказали? — Марина спустилась в кухню, куда я привел Никиту, чтобы убедить доесть суп.

— Сам готовить не умею. Не кормить же ребенка магазинными консервами? — устало ответил я, глядя, как мелкий гоняет ложкой в бульоне пару макаронин. — Никита, не мучай суп, бери ешь второе…

Сын с облегчением отодвинул в сторону тарелку с бульоном, не рассчитал силы, и миска с остатками жижи упала на пол.

Жирные брызги, осколки, выпученные в испуге глаза ребенка… и холодный голос няни:

— Пригласите домработницу. Пусть уберет. Заодно и познакомимся.

— У меня нет работницы. Никита, сиди, не слазь — поранишься! — я присел на корточки, стал собирать в пригоршню самые крупные куски когда-то красивой новенькой фарфоровой суповой тарелки. — Раз в неделю вызываю бригаду из клининговой компании…

— Это недопустимо! — прозвучал над моей головой возмущенный голос Марины. — В круг моих обязанностей не входит уборка и стирка. Да и приготовление пищи, кстати, тоже. Когда появится прислуга?

— Вообще-то, я не собирался…

— В таком случае, вам придется искать другую няню!

Я подобрал последний огромный и острый обломок. Отнес и ссыпал все в мусорное ведро. Там же, под раковиной, отыскал какую-то тряпку. Прежде, чем выйти из кухни, взглянул на стоящую со сложенными на груди руками Марину:

— А переодевать ребенка и мыть ему попу — тоже домработница будет? Или все-таки няня?

— Ребенком я буду заниматься единолично. — Женщина никак не отреагировала на мое возмущение. — Надеюсь, вопрос с домработницей решится в кратчайшие сроки!

— Решится… — я ушел в ванную, чтобы намочить тряпку: сухой вытирать пол не имело смысла. Это я помнил еще с детства: у нас с родителями в доме прислуги не было, и мытье полов было одной из моих обязанностей.

Вернулся, собственноручно вытер лужу.

Никита по-прежнему сидел за столом, исподлобья поглядывая на Марину. Женщина отвечала ему такими же оценивающими взглядами, какими обводила обстановку дома. Ни улыбки, ни попытки заговорить… И как она намерена налаживать общение?

* * *

Марина оказалась опытной няней. Видя, что Никита не идет на контакт, она не стала с ним заигрывать и сюсюкать. Спокойно заявила — прямо при мне:

— Никита, ты уже большой мальчик, поэтому говорю тебе, как взрослому: ты можешь меня не любить, но слушаться меня тебе придется. Бери вилку, ешь пюре с котлетой, пей сок и пойдем в твою комнату. Я уложу тебя спать.

Сын положил вилку, надул губы:

— Не хочу.

— Значит, ляжешь спать голодным.

— Не хочу.

— А я не хочу, чтобы ты заболел и оказался в больнице. Если ты не будешь есть и спать, то ты там окажешься очень скоро. Это понятно?

Никита не ответил. Молча дважды откусил от котлеты, один раз ковырнул вилкой пюре, потом сполз с табурета.

Марина открыла перед ним дверь:

— Идем в твою комнату, — скомандовала непререкаемым тоном.

Сын послушался — потопал по лестнице вверх.

Я проводил их взглядом и покачал головой. С одной стороны, вроде бы няне удалось сделать так, чтобы ребенок выполнял ее указания. Наверняка она сумеет добиться своего и в другой раз, и в третий. Только какой-то червячок сомнений все равно грыз меня изнутри. Что-то во всем этом было не так. Неправильно. Знать бы — что?

Чтобы найти домработницу, я обратился в то же агентство, которое прислало мне Марину Константиновну. Подобрать и прислать на собеседование десяток кандидатур обещали к следующему утру. Мне пришлось отложить выход на работу еще на день.

«Наверное, это даже кстати, — утешал себя я. — Как раз присмотрюсь получше к новой няне, понаблюдаю, как она будет дальше ладить с Никитой».

Из всех женщин, которые побывали в моем доме на следующий день, я остановил свой выбор на пятидесятилетней щуплой, но крепкой узбечке. Решил, что она будет держаться за место больше, чем девицы и тетки из российской глубинки, а значит, постарается работать на совесть и избегать конфликтов.

Марина встретила узбечку поджатыми губами. Похоже, она имела свои представления о том, какой должна быть домработница.

— Вы хоть нормальную европейскую еду готовить умеете? И детские блюда? — это был первый вопрос, который няня задала Нафисе.

— Все, все умею! — мелко закивала, затрясла головой женщина. — Что ты любишь кушать, Никита-джан?

Сын присутствовал при знакомстве и смотрел на Нафису огромными глазами: узбеков он явно никогда раньше не видел, и теперь пытался понять, что это за странная женщина и как к ней относиться.

На вопрос домработницы ответила Марина:

— Я сама составлю меню для Никиты на неделю. Вам останется только следовать моим указаниям.

— Если скажет хозяин, что так надо… — узбечка перевела взгляд на меня.

Я тут же проникся уважением к этой мудрой женщине. Она, в отличие от Марины, не забывала, кто ее нанял на работу.

— Думаю, поступим так. Вы, Нафиса, будете готовить для Никиты то, что предложит Марина, а для меня — то, что сами посчитаете нужным.

— Хорошо, Зиновий Фадеевич. — Моя новая домработница радостно улыбнулась: ей, похоже, не хотелось оказаться стесненной рамками меню.

Я перевел взгляд на недовольную няню:

— А вы, Марина, если не захотите есть то, что приготовит Нафиса — можете готовить себе сами или заказывать доставку. Плачу я вам достаточно, чтобы вы могли себе это позволить.

— Как скажете. — Марина спорить не стала, но в ее голосе мне послышалось недовольство. — Никита, нам пора на прогулку.

Марина повела Никиту во двор.

— Холодная душа, — глядя вслед няне, с сожалением покачала головой Нафиса. — Совсем ледяная…

33. Алевтина

Считать телефонные гудки вошло у меня в привычку. Один. Второй… шестой — и механический голос оповещения: «Абонент не отвечает». Можно подумать, я сама не слышу, что не отвечает! Спасибо, Кэп!

В этот вечер моя выдержка дала трещину. Куда к чертям запропастился Плетнев-старший? Ну, не умер же он в самом-то деле?!

Я швырнула телефон в сумку. Упала лицом в подушку и разревелась — от отчаяния, от злости, от страха за сына.

Семь дней!

Я в Москве уже целых семь дней — и до сих пор не нашла способа связаться с Плетневыми! А сына не видела почти месяц!

Как же я сглупила, когда заблокировала свой прежний номер после того как потеряла старый мобильный! Вдруг Зиновий сам звонил мне? Вдруг и он, и его дядя в принципе не отвечают на звонки с незнакомых номеров?

Как же мне достучаться до этой семейки, как добиться встречи с сыном?!

Моего подрагивающего от рыданий плеча коснулась чья-то рука. Над ухом прозвучал знакомый голос.

— И что это у нас тут за приступ черной меланхолии? Кого оплакиваем? Свою загубленную молодую жизнь?

Диана…

Вернулась раньше, чем я рассчитывала, и решила посочувствовать. Правда, даже в ее сочувствии была огромная доля иронии.

Я дернула плечом: не лезь!

Не тут-то было!

Соседка от своего отступаться не привыкла.

— Быстро поворачиваемся лицом к дипломированному психологу и озвучиваем проблемы! Так и быть: денег за консультацию не потребую! — приказала мне женщина.

— Сына не могу увидеть!.. — выпалила я, как на духу, и снова залилась слезами.

— Оп-па… это что-то новенькое. Не знала, что у тебя есть ребенок…

— Есть…

— И где он?

— У отца.

— А кто наш папаша?

Молчать сил не было, и я излила все накипевшее и наболевшее Диане, которая оказалась очень внимательной слушательницей.

— И вот: Зиновию позвонить не могу, его отцу — не дозвониться, адреса не знаю, в офисе соединять с Плетневым отказываются. Как мне к ним пробиться? — завершила я поток жалоб.

— Запишись на прием.

— В смысле?

— Даже к владельцу крупной компании можно попасть на прием по личному вопросу. У них у всех выделены на эти цели приемные часы один-два раза в неделю. Только для этого придется съездить в офис. Если повезет — может, в тот же день попадешь.

— Думаешь, получится? — передо мной забрезжила новая надежда, и слезы тут же высохли.

— Получится-получится. Кстати, что ты решила: идешь со мной в агентство по найму домашнего персонала? Или будешь дальше искать работу в сфере IT?*

— Иду!

Как раз в этот день я продлила договор с хостелом еще на три дня. Денег оставалось в обрез, и мне срочно нужно было найти хоть какой-то вариант с проживанием. Все, что угодно — хоть судна выносить из-под лежачих, лишь бы остаться в городе, где теперь живет мой Китенок!

В агентстве меня приняли без энтузиазма.

— Так. Санитарной книжки — нет, регистрации — нет, жилья — нет, опыта и отзывов с предыдущего места работы — тоже нет! Очень сложно будет вас устроить, Алевтина, — сообщила мне менеджер. — И на высокий оклад первое время можете не рассчитывать. Всем подавай опытных, а вы… Ладно, посмотрим, что можно сделать. Идите, проходите медосмотр, оформляйте санкнижку. У нас есть договор с поликлиникой…

— Хорошо. — Я собралась было уже уходить, но менеджер меня остановила:

— Паспорт нам оставьте, Алевтина.

— Как — вам?.. Зачем? — расставаться с документом я опасалась: всякого начиталась и насмотрелась про аферы с чужими документами.

— А как, по-вашему, мы вам регистрацию сделаем без паспорта?

Я беспомощно оглянулась на Диану.

Та кивнула:

— Оставляй. Я тоже оставила.

Отдав менеджеру паспорт, помчалась с направлением в поликлинику. За день успела пройти все кабинеты. Освободилась около трех, обнаружила, что нахожусь неподалеку от головного офиса компании «Некст Мобил» и решила наведаться туда, записаться на прием к отцу своего ребенка.

— Девушка, вы куда? — секьюрити на входе ел свой хлеб не зря. Пропускать меня в здание даже и не думал.

— Компания «Некст Мобил»

— Вас ждут?

— Нет. Хочу записаться на прием к генеральному директору.

— Погодите, я позвоню… — он набрал какой-то номер, переговрил с кем-то, поднял взгляд на меня: — вы по какому вопросу?

— По личному.

Охранник доложил. Положил трубку.

— Ждите. Сейчас за вами спустятся. — Окинул меня оценивающим взглядом. Подмигнул, ухмыляясь: — Впервые к господину Плетневу по личным вопросам молодая привлекательная женщина просится. Если что, у него секретарша есть. Старая грымза. И личный помощник тоже имеется.

Я пожала плечами: мне было не интересно, какая у Зиновия секретарша. Все, чего я хотела — это увидеть Китенка.

— Сегодня Зиновия Фадеевича нет на месте, — оповестила меня та самая «старая грымза». На самом деле — довольно приятная дама немного за сорок в строгом деловом костюме. — Могу записать вас на послезавтра, на четыре часа дня. Раньше — никак. Да и послезавтра не вышло бы, но тут форточка образовалась.

— Я согласна! — поспешила заверить я женщину, пока она не передумала.

Лучше послезавтра, чем никогда. Главное — я, наконец, увижусь с Зиновием, узнаю, как поживает мой сын и договорюсь о встрече с ним!

— Назовите свои имя, фамилию, отчество, — оторвала меня от мыслей секретарь. Записала мои данные в ноутбук, на крышке которого красовался логотип компании. — Идемте, я вас провожу.

Выйдя из здания бизнес-центра, я вдохнула пыльный московский воздух полной грудью — кажется, впервые с того дня, как приехала сюда.

Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки!

Может, и с работой тоже повезет? Похоже, Диана приносит мне удачу!

В этот раз моим надеждам было суждено сбыться.

Когда утром следующего дня я пришла в агентство по найму прислуги, менеджер вернула мне мой паспорт — уже со штампом регистрации. Проверила печати в моей новенькой санкнижке. Потом развернула ко мне ноутбук.

— Свободных вакансий всего три. Все для приходящей прислуги. Есть еще четвертая, с проживанием, но…

— Что?

— Я не уверена, что вам стоит туда пробоваться, Алевтина. Наниматель, конечно, предоставляет жилье. Однако там конфликтная ситуация, предыдущую домработницу уволили со скандалом… Заказчик очень недоволен и угрожает устроить нам кучу неприятностей, а вы у нас — девушка без опыта…

— Давайте я все же съезжу, познакомлюсь. Мне очень нужна эта работа! — взмолилась я. Оставаться в хостеле у меня уже не было возможности.

— Ну, что ж. Вот адрес. — Менеджер черкнула на карточке пару строк. — Вас ждут сегодня к пяти вечера. Позвоните нам потом, сообщите о результатах собеседования.

— Обязательно, спасибо большое! — я забрала карточку, спрятала ее в паспорт, паспорт — в сумочку.

— Обратите внимание, Алевтина. Наниматель живет в загородном поселке за МКАДом. Если не хотите опоздать, лучше выезжайте прямо сейчас. Если что, погуляете там, подождете, когда вас примут.

— Да-да, уже еду!

В поселок Николина Гора, что на Рублевском шоссе, я добиралась так долго, что гулять и дожидаться назначенного часа не пришлось. Показала карточку с адресом, выданную мне менеджером агентства, охраннику на въезде.

Тот кивнул, нажал кнопку на пульте. Автоматическая дверца открылась.

— Проходите, вас ждут. По вон той улице до конца. Справа увидите коттедж из красного кирпича с двумя башенками. Вам — туда. — Вежливо сообщил мужчина.

— Спасибо! — я поспешно проскочила в отворившуюся дверь и зашагала по указанной улице.

Времени было впритык, оглядываться по сторонам было некогда, но все же я успела оценить и размеры домов, и площади участков, и высоту заборов. Жили здесь, на Николиной горе, дорого-богато. Очевидно, мои потенциальные наниматели не стеснены в средствах. Я решила, что очень постараюсь им понравиться, ведь от этого зависело так много!

Наконец, я отыскала нужный дом, нажала кнопку звонка. Ждала, что меня начнут разглядывать через камеру, висящую прямо над входом. Предполагала, что встретить меня может охранник.

Чего точно не ожидала — так это что ворота мне откроет сам владелец дома.

Увидев его, я невежливо разинула рот, выпучила глаза и выдавила из себя всего одно слово:

— …ты?!

34. Зиновий

Когда бог хочет проучить родителей — он посылает болезни их детям. Совсем недавно я об этом и не догадывался, но очень скоро узнал.

Первую неделю в новом доме Никита провел относительно спокойно. Няню слушался, игрушки распаковал и вроде бы даже понемногу занимался ими. Правда ел по-прежнему неохотно.

Марина по этому поводу не переживала — до поры.

— Ничего, проголодается — поест. Еще не известно, может, Нафиса ребенка тайком от меня подкармливает, вот он и не хочет потом нормально обедать.

Исхудавшим сын вроде бы не выглядел. Только бледным и невеселым.

Но и тут у Марины нашлось объяснение:

— А что вы хотели? Новое место, новые люди кругом. Адаптация. Привыкнет.

Не верить няне с дипломами и отзывами причин я не видел. Старался приезжать домой пораньше, чтобы поужинать вместе с сыном. Возил его гулять — то в лесопарк, то к озеру. Никита вроде бы даже интересовался — и козявками в лесу, и лебедями, которые плавали совсем рядом с берегом и с удовольствием ели все, чем их подкармливали.

Но каждый божий день сын спрашивал о матери.

«Хочу к маме!» «Когда мама приедет?» — эти два вопроса он задавал мне каждое утро, просыпаясь, и каждый вечер перед сном.

Я, как мог, старался убедить сына, что скоро, что надо еще потерпеть, отвлекал, старался заинтересовать чем-то другим… Получалось не очень.

Алевтина, как назло, куда-то запропастилась. Я ожидал, что она будет названивать ежедневно. Собирал всю свою выдержку, чтобы разговаривать с ней спокойно, как бы она мне ни надоедала. Но звонков, кроме того, первого, на следующий день после нашего с Никитой приезда в Москву, не было.

Дождавшись пятницы и не дождавшись от матери своего сына никаких новостей, я не выдержал и набрал ее номер. В конце концов, мне нужно как-то спланировать наши с мелким выходные! А как я могу что-то планировать, если не знаю — приедет Тина или нет?

Когда автоответчик оповестил меня, что набранный мной номер не существует, я решил, что ошибся. Перезвонил еще раз. Потом — еще. С тем же отрицательным результатом. И где, мать ее, носит эту женщину?! Я злился, не знал, что думать, и не мог решить, предпринимать ли мне что-то по этому поводу.

Где-то дней через десять после нашего с сыном переезда в загородный коттедж няня впервые позвонила мне на работу. Я как раз был на совещании. Хотел было сбросить звонок, но в сердце кольнуло тревогой и я, извинившись перед коллегами, вышел из зала и ответил на звонок:

— Что случилось, Марина? Коротко и по делу: я занят!

— У Никиты была рвота. Я думаю, Нафиса что-то делает не так. Или руки не моет!

— Как сын сейчас? У него что-нибудь болит? Температура есть? — спешить с выводами я не хотел: мне нравилось, как готовит наша домработница, да и дом она в одиночку чистила так, что он просто сверкал.

— Нет, чувствует он себя неплохо. Правда, устал и я уложила его спать пораньше.

— Хорошо. Сейчас пришлю номер детской скорой помощи. Если что — вызывай бригаду, пусть осмотрят его.

— Как скажете. Но насчет Нафисы все же…

— Вечером, Марина. Звони, если Никите станет хуже: я приеду.

— Ладно.

— Тогда все. — Я сбросил звонок и вернулся к делам, хотя мысли о сыне не оставляли меня ни на минуту.

Кое-как раскидав до конца рабочего дня все задачи, которых было по самую маковку, я помчался домой. Даже запланированный визит к дяде Родиону, которого со дня на день обещали выписать из отделения реабилитации, пришлось отодвинуть на другой день.

Коттедж встретил меня тишиной. Даже не верилось, что в этом доме живет ребенок.

Желая скорее увидеть сына, я бегом поднялся на второй этаж, без стука ввалился в детскую. Никита сидел на ковре в игровом уголке и тихо копошился в игрушках. Няня сидела тут же в кресле и, водрузив на нос изящные очки в явно недешевой оправе, листала какой-то глянцевый журнал.

— Никитка! Сын! Как ты? — я подошел, присел возле мальчика.

— К маме… — ответить мне было нечего, да интересовало совсем другое.

— Сын! Скажи, у тебя где-нибудь болит?

Никита отрицательно мотнул головой, отвернулся, взял и прижал к груди любимого слоненка.

— Полдник он съел, рвота не повторялась, — доложила Марина. — Но я все равно считаю, что узбечка не должна отвечать за питание четырехлетнего ребенка! Она не может нормально готовить…

— Марина, давайте вопросами подбора персонала буду заниматься я сам. А вы занимались бы ребенком, а не журнальчиками.

— Он под присмотром!

— Вы могли бы вывести Никиту во двор!

— Но он и без того плохо себя чувствует, а на улице прохладно! Кстати, ему пора ужинать. Никита, складывай игрушки и пошли мыть руки! — женщина отложила в сторону журнал, сняла очки и поднялась с кресла.

Никита покорно убрал пару машинок в ящик тумбы, слоненка пристроил на свою кроватку и молча пошел в ванную.

Я тоже поспешил к себе — умыться и переодеться.

— Встретимся за ужином, сынок, — пообещал ребенку.

Еду из тарелки Никиты, поданной расторопной Нафисой, я вначале попробовал сам, а уж потом разрешил ужинать мелкому. Рисовая каша показалась мне очень даже приличной — в меру рассыпчатой, свежей. Приготовленные на пару куриные котлеты тоже были вполне съедобными. Так что на косые взгляды Марины в сторону нашей домработницы я решил внимания не обращать.

* * *

Вечер прошел спокойно. В девять Марина уложила Никиту спать. Я устроился в своей спальне — дверь в дверь с комнатой сына. В одиннадцатом часу вечера мне послышался кашель и плач. Я поспешил в детскую, щелкнул выключателем, зажигая верхний свет.

Картина передо мной предстала печальная и пугающая: Никита сидел в грязной от рвоты пижамной рубашке, отодвинув от себя, насколько можно, испачканную подушку и одеяло, и заливался слезами.

— Тише, мой хороший, тише! Ничего страшного не произошло! Сейчас мы тебя переоденем, умоем, постельку перестелем, и все будет хорошо! — бросился к пацаненку я.

Следом за мной ввалилась и заспанная, растрепанная Марина.

— Что тут происходит?!

— Никиту вырвало.

— Ну вот! Я же говорила!.. — женщина метнула в меня полный торжества взгляд. — Нафису надо увольнять! Кстати, пойду, позову ее. Пусть убирает!

— Не надо. Я сам все сделаю. И вы тоже можете идти, Марина. Я побуду с сыном, пока он не уснет.

— Как скажете. — Марина пожала плечами и выскользнула за дверь.

У меня появилось огромное желание уволить ее. И я даже решил, что все-таки сделаю это, но утром. А сейчас мне нужно было заняться сыном.

Умыв и переодев мелкого, я усадил его в кресло, укутав в плед. Перестелил постель. Приоткрыл окошко, чтобы выветрить неприятный запах. Уселся, взял ребенка на руки, прижал к себе.

— Что с тобой такое, сынок? Давай ты не будешь болеть, ладно? Я ведь не прощу себе, если с тобой что-то случится…

В этот вечер Никита уснул у меня на руках, а я не смог, не решился уложить его в кроватку и уйти. Так и сидел, прижимая к себе укутанное в плед тельце мирно посапывающего малыша. То дремал, то пытался понять, с чего бы вдруг совсем еще недавно крепкому и здоровому ребенку стало плохо. Кроме предложенного Мариной объяснения по поводу некачественной готовки, ничего не приходило в голову.

На следующий день Никиту снова рвало. Я сорвался с работы. Примчался домой. Уволил Нафису. Следом уволил Марину, которая явно не понимала, что она — всего лишь наемная прислуга, и намекала, что готова сама заняться поисками домработницы.

Потом повез Никиту в ту самую клинику, где он уже лежал, когда Алевтина находилась в реанимации. Сына согласились госпитализировать и пообещали полное и всестороннее обследование.

— Не беспокойтесь, Зиновий Фадеевич! Ничего непоправимого случиться с мальчиком не должно было. Всякие врожденные проблемы проявляются намного раньше, чем в четыре года! — заверил меня заведующий отделением детской терапии. — Осмотрим сами, пригласим на консультацию других специалистов… Поставим Никиту на ноги!

Когда я отдал сына в заботливые руки медиков — он даже не пикнул. Равнодушно позволил себя переодеть. Покорно пошел за медсестрой, которая поймала его маленькую ладошку и повела прочь от меня. Сын даже не оглянулся!

Вернувшись в опустевший коттедж, я впервые за многие годы в одно лицо распил литровую бутылку коллекционного виски, кое-как добрался до своей спальни и провалился в беспробудный сон. По-другому все равно не уснул бы. Я устал терять. Мать. Отец. Жена… неужели теперь и сын?! Изгнать из головы эти страшные мысли мог только вискарь.

…Пока Никита проходил обследования, я занялся поисками новой няни и новой домработницы. На этот раз решил действовать без спешки и вдумчиво. Даже попросил помощи у дяди Родиона. Он как раз выписался из больницы и очень переживал, что теперь в больницу угодил внук.

— Давай, я пока поживу у тебя, сын. Буду собеседовать, пока ты в офисе делами занимаешься. А от Алевтины что слышно?

— Ничего. Вот хочешь верь, отец, хочешь — нет, но она позвонила за все это время всего один раз! И я ей дозвониться не смог.

— Ох, не нравится мне это, Зин. Зря ты девочку одну оставил. Не помог, оттолкнул, с сыном разлучил. А если с ней что-то случилось? Ты хоть понимаешь, что сын тебе этого ни за что не простит, когда подрастет и все поймет?

— Не трави душу, отец! Нам бы сейчас жизнь наладить. С остальным потом разберемся…

— А потом поздно будет!

Сил спорить со стариком не было. Я отмолчался, и продолжал отмалчиваться дальше всякий раз, когда заходила речь о Тине. Я и без того сделал для нее больше, чем нужно: с того света вытащил, от обузы освободил. Пусть налаживает свою жизнь, как умеет! Вот только бы про сына еще не забывала бы! Горе-родительница…

Дядю Родиона переселять в свой загородный коттедж я отказался. Даже на время. Лучше мы к нему в гости будем ездить. Я уже слишком взрослый, чтобы жить с родителями. Поиски новой няни и новой домработницы шли туго. Ни одна претендентка не казалась мне достойной доверия и способной дать сыну то, что ему так необходимо — тепло и заботу.

Новости из клиники, где лежал сам Никита, одновременно и радовали, и огорчали. Ребенку проводили одно исследование за другим, и не находили никаких отклонений от нормы.

Пацаненка между тем продолжала мучить рвота. Чтобы поддержать его растущий организм, сыну прописали какие-то питательные капельницы, и теперь он по нескольку часов в день вынужден был проводить в койке, с привязанной рукой. Мелкий снова замкнулся и отказывался разговаривать.

Я бесился и сходил с ума от того, что не понимал, что происходит, и не знал, как это изменить. Срывался на подчиненных, грубил дяде Родиону. Не спал по ночам и бродил тенью по снова опустевшему коттеджу.

Наконец, все обследования, какие только можно, были сделаны. Заведующий отделением детской терапии пригласил меня на беседу к себе в кабинет. Там я с удивлением увидел свою старую знакомую: педагога-психолога Веронику.

— Здравствуйте, Зиновий Фадеевич, — встала она с кресла, чтобы поприветствовать меня. — Помните меня? Представляться заново не нужно?

— Да, помню, Вероника. Добрый день. А вы что тут делаете?

— Это я пригласил нашего штатного психолога, — заговорил заведующий. — Думаю, Вероника сумеет лучше, чем кто-то другой, объяснить вам суть проблемы, выявленной у Никиты.

— Значит, все-таки поставили диагноз?! Что с сыном? — оглянулся я на мужчину.

Однако вместо него ответила Вероника.

— Без дополнительных разъяснений диагноз вам вряд ли что-то скажет, Зиновий Фадеевич. Мы считаем, что у Никиты депривационная анорексия.

— Анорексия? — я сумел узнать и повторить только второе слово. — У Никиты?! Но…

— Может, присядете? — указал мне на второе кресло заведующий, а сам прошел мимо и уселся за свой стол.

Вероника опустилась в кресло напротив меня. Взглянула с сочувствием и одновременно с настороженностью.

— Могу я задать вам вопрос, Зиновий? — аккуратно поинтересовалась, как только я устроился.

— Да, пожалуйста.

— Где мать Никиты? Я помню, что она лежала у нас в клинике, но вроде бы ее выписали с выздоровлением.

— Да, Алевтина поправилась… — я с недоумением уставился на Веронику: ну, и при чем тут мать моего сына?!

— Тогда почему Никита с вами, а не с ней? Как вышло, что мать и сын оказались порознь? — Вероника продолжала задавать неудобные вопросы, вместо того, чтобы рассказывать мне о Никите!

— Вообще-то, мне обещали разъяснить суть диагноза! — вспылил я.

— Видите ли, Зиновий Фадеевич, у некоторых детей, разлученных с матерями, развивается сложная психическая реакция в виде неспособности удерживать пищу в желудке.

Я потряс головой. Потер лоб, пытаясь осмыслить то, что услышал.

— Вы хотите сказать, что рвота Никиты вызвана тем, что рядом нет его матери? — переспросил, чтобы убедиться, что правильно понял слова психолога.

— Вот именно. — В этот раз вместо Вероники мне ответил заведующий отделением. — Мы проверили свое предположение: назначили ребенку буквально на пару суток одно средство, которое используется для лечения психозов. Рвота тут же прекратилась.

— Мой сын — псих?! Вы это мне пытаетесь сказать?

Я начал вставать из кресла, чтобы тут же отправиться в палату за Никитой и забрать его из этой дурацкой клиники, где не могут поставить нормальный диагноз, объявляют четырехлетнего пацаненка психом и пичкают какими-то лекарствами…

— Нет-нет, Зиновий Фадеевич! Присядьте, пожалуйста, и выслушайте нас! — Вероника поднялась, шагнула ко мне, будто собираясь схватить за руку и удержать.

— Даю вам еще одну попытку… — присаживаться я не стал, и доктора встали тоже.

Обстановка в кабинете стала совсем напряженной.

Вероника заговорила торопливо:

— Смотрите. Когда-то на Западе был проведен довольно жестокий эксперимент. Детей в возрасте до пяти лет на несколько дней разлучали с матерями и наблюдали за тем, как они будут себя вести. Всех подробностей я вам рассказывать не буду, но хочу обратить ваше внимание: у части детей, как и у вашего сына, внезапно появились симптомы расстройства пищеварения, и в первую очередь — рвота.

— Не понимаю…

— А я не смогу объяснить. Это слишком сложно. Просто представьте себе, что ваш сын начал испытывать глубокое отвращение к жизни. А еда — это и есть жизнь.

— Вы хотите сказать, что мой сын не хочет жить?! — от ужаса у меня волосы на голове зашевелились.

— Да. И поэтому его организм отказывается от того, что эту жизнь поддерживает: от пищи. — Вероника смотрела мне в глаза прямо и так проникновенно, что не поверить ей не получалось. — У нас с вами есть два пути, Зиновий Фадеевич. Хороший путь — сделать так, чтобы мать и ребенок снова смогли быть вместе. Плохой путь — продолжать давать малышу лекарство, которое превращает его в бесчувственную куклу…

— Прекратите!.. Я не позволю сделать из моего сына овощ!

— Тогда верните ему мать, если не хотите, чтобы ребенок погиб от недоедания! — психолог тоже повысила голос, сверкнула на меня гневно глазами. — И имейте в виду: мы со своей стороны не будем скрывать происходящее от социальных служб!

— Не надо мне угрожать, уважаемые доктора. — Я внезапно успокоился. — Если вы думаете, что я враг своему ребенку — вы глубоко заблуждаетесь! У меня не было намерения запрещать сыну видеться с матерью. Просто она уже четвертую неделю не выходит на связь. Но я найду ее!

— Чем скорее — тем лучше! А пока Никите придется оставаться у нас. Сейчас его спасают только капельницы, — уведомил заведующий.

— Могу я увидеть сына?

— Да, разумеется, идемте. — Мужчина взял меня под локоть и повел прочь из кабинета. Оглянулся на психолога: — Спасибо, Вероника. Думаю, дальше мы сами…

Пройдя в палату, я обнаружил, что сын сидит в своей кроватке, обнимая любимого плюшевого слоненка, и смотрит в окно. Присел к нему на койку, взял на руки, прижал к груди. Ребенок не сопротивлялся, но и не обнял меня в ответ.

— Никита, сынок… я люблю тебя! — шепнул я в маленькое ушко. — Очень сильно люблю. Ты так мне нужен!

35. Алевтина

Отправляясь на Николину гору, чтобы устроиться помощницей по хозяйству в богатый дом, я меньше всего ожидала, что дверь мне откроет Зиновий Плетнев собственной незабвенной персоной.

— Ты?! — вскрикнула негромко, узнав мужчину. В душе мгновенно забурлила масса эмоций: от растерянности до гнева.

Больше ничего подумать и сказать я не успела.

Зиновий выглядел не менее ошалевшим от нашей встречи, чем я сама.

— Ты-ы-ы!.. — выдохнул он.

Схватил меня за руку, рывком втянул во двор, захлопнул калитку и тут же вынудил меня прижаться к ней спиной, а сам встал, упираясь руками по обе стороны от моих плеч, навис, глядя сверху.

— Тина-а… где, твою мать, ты п… пы-ропадала? — мужчина снова заикался, невольно выдавая свое напряжение. — Никита тут без тебя с ума сходил!

— Сходил? — я услышала только последнее слово. Сердце сжалось от страха за сынулю. — Где он?! Я хочу его увидеть!

— Увидишь! Обязательно увидишь! Только сначала объяснишь мне, как ты здесь оказалась! — потребовал Плетнев.

— Вот… — я протянула ему карточку с названием агентства и адресом коттеджа. — Шла устраиваться на должность помощницы по хозяйству. Получается, это ты домработницу ищешь?

— Я. — Плетнев несколько мгновений молчал и сверлил меня ледяным буром холодного взгляда. Потом решил: — а знаешь, так даже лучше! Я тебя беру.

— Куда? — не поняла я.

— Домработницей беру! На что ни пойдешь ради сына…

— Позови Никиту! — взмолилась я.

Разговоры можно было отложить на потом. Сейчас я хотела одного — прижать к сердцу своего Китенка.

— Никита в клинике.

— Что с ним?!

— Не волнуйся, никаких травм, никаких операций.

— Тогда простуда? Отравление? Что?!

— Как мне объяснили, какая-то чрезмерная реакция нервной системы на твое отсутствие.

— Поехали! — я готова была бежать в клинику пешком.

К счастью, Плетнев больше не стал тянуть. Выгнал из гаража свой джип, усадил меня на переднее пассажирское сидение, сам сел за руль.

По дороге мы молчали. Оба. Слишком много обид и недовольства висели между нами, но говорить о них сейчас не имело смысла. Все, о чем я могла думать, это как поскорее добраться до клиники и до сына. Странно, но Зиновий, похоже, мечтал о том же. Это не просто настораживало — это пугало.

В гардеробе клиники мы сдали куртки и получили белые накидки. Плетнев, уже полностью сосредоточенный, но очень хмурый, повел меня по длинным коридорам.

— Мы к Никите Плетневу, — сообщил медсестре на посту.

— Да-да, проходите. — Женщина его явно узнала.

Зиновий довел меня до нужной палаты, толкнул дверь:

— Э-э-проходи.

Впрочем, разрешения мне не требовалось. Отстранив мужчину плечом, я торопливо вошла в четырехместную палату.

Никита был там.

Мой родной малыш сидел на своей кроватке, прижимая к груди подаренного Зиновием слоненка, и смотрел в окно. Вид у него был настолько одинокий и горестный, что я чуть не взвыла от боли в сердце.

— Китенок! Сынок!.. — в два шага добралась до койки, встала на колени, глядя на ребенка немного снизу.

Никита вздрогнул всем тельцем, перевел взгляд на меня. Несколько мгновений смотрел на меня с недоверием. Потом его личико скривилось, из глаз полились слезы.

— Мама-а-а-а! — заревел он, не пытаясь, однако, прижаться ко мне, обняться, как раньше.

Я сама не поняла, как оказалась сидящей на его койке и обнимающей похудевшее тельце Никитки.

— Мама с тобой. Теперь — с тобой, мой хороший.

Никита, наконец, обнял меня. Теперь мы сидели и ревели вдвоем.

Плетнев, глядя на нас, то ли застонал, то ли зарычал, стукнул по стене кулаком и выбежал прочь. Мне было все равно, куда он рванул и зачем. Я знала одно: больше я от сына — ни шагу. Надо было сразу проситься к Зиновию хоть прислугой, хоть дворником!

Кое-как взяв в себя в руки, я принялась укачивать и успокаивать сына. Не сразу, но он затих, вцепившись в меня ручонками, приникнув ко мне изо всех сил. Я сидела, поглаживая Китенка по спинке, и рассказывала ему, как потеряла телефон, как ехала в Москву и как долго искала его. Клялась, что не забывала о нем ни на минуту — и это было правдой!

Наше уединение нарушил все тот же Плетнев. Он явился в палату вместе с каким-то представительным мужчиной в белом халате.

— Это заведующий отделением, — представил Зин врача. — А это — мать ребенка, Алевтина.

— Прекрасно! Прекрасно! — обрадовался доктор. — А что вы скажете, Алевтина, если я предложу вам с недельку полежать вместе с сыном в отдельной палате у нас в клинике? Мы должны понаблюдать за мальчиком и убедиться, что с вашим появлением его пищеварение наладится.

— Я готова… — мне пришлось бросить вопросительный взгляд на Плетнева: вроде он меня на работу собирался к себе взять. Разрешит ли остаться с сыном?

В этот раз Зиновий сумел меня удивить:

— Я оплачу отдельную палату для матери и ребенка. Пусть остаются, сколько потребуется.

— Вот и замечательно! Тогда идемте, Зиновий Фадеевич, оформим квитанцию к оплате.

Когда мужчины вышли, Никита впервые за все время с момента встречи оторвал от моего плеча свою русую, как у отца, голову и заглянул мне в лицо:

— Ты не уйдешь?

— Нет, родной. Мы с тобой полежим тут, в клинике, еще пару денечков, а потом вместе поедем в папин дом.

— И ты будешь там жить? Не уедешь?

— Не уеду, сынок. Буду жить с тобой.

Никита удовлетворенно кивнул и снова прижался ко мне.

Отлипать от меня мой Китенок ближайшие несколько часов, а, может, и дней, явно не собирался, да и я готова была не спускать его с рук.

В клинике, как и обещал заведующий отделением, мы с сыном провели восемь дней — с пятницы по пятницу. За это время Никите постепенно отменили все лекарства и капельницы. Аппетит к нему потихоньку возвращался, а рвота исчезла уже на ворой день. Мы много гуляли по территории клиники, ходили в игровую комнату, где сын, поминутно оглядываясь, чтобы я не ушла, познакомился и начал играть с другими детками.

Плетнев приезжал ежедневно. Пару раз появлялся и его отец — Родион Зиновьевич. Никита охотно общался с дедом. Менее охотно — с Зиновием. Я делала все, чтобы их отношения наладились: мне хотелось, чтобы у Никиты все же был отец. Родной. Как бы я ни злилась на Плетнева, но видела: к Никите он привязался всей душой и беспокоится за него не меньше, чем я.

Наконец, настал день выписки. Зиновий приехал за нами с Никитой на своем джипе. Лично подхватил все сумки и пакеты, понес в машину. Я шла следом с сыном на руках. Устроила Никиту в детском кресле, уселась рядом с ним сама. Плетнев мое решение никак не прокомментировал: сел за руль и молча повез нас в свой коттедж.

Никогда не думала, что буду жить на Рублевке. Правда, в качестве прислуги. Но жизнь — та еще непредсказуемая штучка, и иногда делает неожиданные повороты.

Очередной «нежданчик» встретил нас на пороге Плетневского дома.

Женщина.

Возраст — хорошо под пятьдесят. В меру полная, с круглым добродушным лицом и пухлыми ладонями. Она дожидалась нас прямо в холле первого этажа.

— Знакомьтесь, Никита, Алевтина. Это — новая няня Никиты, Елена Михайловна. — Представил Зиновий.

— А Алевтина?.. — женщина смотрела с недоумением на меня и на приникшего ко мне Китенка.

— Мать Никиты. Она будет заниматься хозяйством и смотреть, чтобы вы выполняли свои обязанности надлежащим образом. Можете считать ее хозяйкой дома.

Елена Михайловна понятливо кивнула, а я с трудом сумела скрыть удивление: с каких это пор домработницу объявляют хозяйкой дома?!

* * *

Смысл своих слов Зиновий объяснил мне парой часов позже.

— Алевтина, пройдем-ка ко мне в кабинет. Поговорить надо, — заглянул он в детскую, где я укладывала ребенка на дневной сон.

Никита уже спал, и тихий голос отца его не разбудил.

— Елена Михайловна! Если Кит проснется, начнет плакать и беспокоиться — сразу же зовите меня! — попросила я няню и пошла вслед за Плетневым.

Мы спустились на первый этаж, прошли в комнату, похожую то ли на рабочий кабинет, то ли на читальный зал библиотеки: книг на стеллажах вдоль полок имелось немеряно, а возле широкого окна стоял солидный письменный стол.

— Присядь. — Зиновий пристроил сбоку от стола стул, сам уселся по центру, как большой начальник. Впрочем, он таковым и был.

— Слушаю. — Я сложила руки на коленях, выпрямила и без того прямую спину.

— Ну, во-первых. Я бы не хотел, чтобы Елена Михайловна знала о сути наших с тобой отношений. Прошу не распространяться обо всем, что было.

— Хорошо. — Я и сама не горела желанием посвящать чужого человека в свои тайны.

— Рад, что ты понимаешь всю неуместность подобных откровений, Алевтина. — Зиновий удовлетворенно кивнул. — Пусть женщина считает тебя не наемным работником, а моей гражданской женой, с которой у меня разладились отношения.

— Пусть. — Я не очень понимала, для чего это Плетневу нужно, но спорить не видела смысла. Главное — он позволил мне жить рядом с Никитой, да еще и зарплату обещал.

— Я хочу, чтобы няня понимала: ты — главная. И если у вас не сложатся отношения, уйдет она, а ты останешься. Так что веди себя соответственно.

— Это как? — не поняла я.

— Дай понять, что ты чувствуешь себя вправе решать, что и как должно происходить в этом доме. Предыдущие няня и домработница не сумели ужиться. Мне склоки в доме не нужны. Некогда мне заниматься женскими интригами и разборками. Этого добра в компании хватает.

Не зная, что отвечать, я фыркнула и пожала плечами: мне что — еще и пожалеть его, бедненького?

Хотя, надо признать, выглядел Зиновий далеко не таким лощеным, как всего месяц назад, когда явился в Агранск за Никитой. Потемневшее лицо, красные усталые глаза, проступившие складки около рта: похоже, этот месяц дался Плетневу трудно.

— Не фыркай. Вот стандартный контракт приема на работу. Подписывай.

Я подписала.

— А вот это, — Плетнев протянул мне конверт, — банковская карта на твое имя. На нее я буду каждый месяц переводить деньги на хозяйство и на продукты. Отвечать за все закупки будешь ты. Ограничений особых не будет, но постарайся не транжирить.

— Да уж постараюсь, — я снова фыркнула.

Плетнев поморщился, но замечания делать не стал.

— В общем, жить будешь в комнате внизу. Вроде как уезжала отдыхать, теперь вернулась, но по-прежнему не хочешь видеть меня.

— Угу. — Я опустила голову, чтобы скрыть насмешливую улыбку.

Знал бы Зиновий, как он прав! Видеть я его и правда совсем не хотела. Но понимала: придется. За неделю в клинике сумела смириться с этой мыслью.

— Зарплату буду перечислять на отдельную карту. Надеюсь, она у тебя есть, и ее, в отличие от телефона, ты не потеряла? — решил отыграться за мои насмешливые пофыркивания Плетнев.

— Не потеряла.

— Значит, дашь данные для переводов. Вопросы есть?

— Есть. Раз уж на меня возложены задачи не только уборщицы, но и кухарки, я хотела бы знать, как и что тебе готовить. — Не то чтобы я сильно стремилась угодить своему новому боссу, но и стараться, чтобы потом выкинуть, желания не было. Да и продуктов жалко.

Плетнев посмотрел на меня… странно. Подумал, барабаня пальцами по столу.

— Завтракаю и обедаю я в офисе. Ужинаю чаще всего где-то в кафе или ресторане. На меня можешь не готовить, — сообщил, наконец.

Мне очень хотелось спросить, уж не опасается ли мужчина, что я его отравлю, но я сумела смолчать. Обострять и без того непростую ситуацию мне было не выгодно.

— Тогда все? Я свободна?

— Да. Иди.

Зиновий отпустил меня, и я тут же помчалась наверх, к сыну. Убедившись, что он мирно спит под присмотром няни, отправилась искать кухню и изучать продуктовые запасы. Мне предстояло решить, что приготовить на полдник Никите и на ужин нам троим — няне, сыну и себе.

Уже закопавшись с головой в делах, я услышала, как скрипнула дверь. Оглянулась. На пороге кухни стоял Плетнев и наблюдал за мной нечитаемым взглядом.

— Осваиваешься? — спросил зачем-то, поймав мой взгляд.

— Никите полдник готовить буду, — нейтрально сообщила я.

— Готовь. Я уезжаю по делам. Когда вернусь — не знаю. Скорее всего, поздно. Завтра во второй половине дня привезу к нам в гости Родиона Зиновьевича. Сумеешь приготовить что-то торжественное?

— Справлюсь.

Плетнев уехал. Я прошлась по кухне. Обнаружила массу новейшей техники — от кухонного комбайна и микроволновки до мультиварки. Последней обрадовалась, как родной. Тут же решила приготовить куриный плов: Никита всегда его любил. Заправив мультиварку, прошлась по дому, изучая фронт работ.

Поняла, что Зиновий — аккуратист, и на уборку денег никогда не жалел. Обнаружила в кладовке на первом этаже не только ведра и швабры, но еще и два пылесоса: моющий и робота, который мог самостоятельно кататься по комнатам, собирая мусор из любых углов. Пока возилась с его настройками — дозрел плов и проснулся Никита.

Покормила его, себя и няню. На ужин затеяла картофельные пирожки с капустой и мясо в подливе. Елена Михайловна взялась мне помогать, Никита — тоже. Мы втроем мирно возились на кухне почти до самого вечера. Этим моментом я воспользовалась, чтобы озвучить Елене Михайловне придуманную Зиновием версию про наш с ним гражданский брак.

Поужинав, вышли во двор, погуляли часок, а потом я повела Никиту укладываться спать. Елена Михайловна осталась подышать воздухом. Я слышала, как минут через двадцать она поднялась в свою комнату.

Никита, прильнув к моему боку, потребовал сказку, а потом уснул буквально на третьей странице. Я задремала рядом. Уходить от сына не хотелось: я все еще не могла надышаться его сладким детским запахом, напитаться теплом его маленького тела.

Проснулась, когда за окном уже было темно, от ощущения чужого взгляда. Открыла глаза и в свете ночника увидела Зиновия. Он стоял на пороге и смотрел на нас с Никитой. Молча, неподвижно. Так глубоко о чем-то задумавшись, что не сразу даже понял, что я проснулась и теперь разглядываю его в ответ. Была на его лице в этот момент какая-то непонятная мне боль. Глубинная, застарелая.

— Ты вернулся? — нарушила я тишину.

Плетнев мгновенно закрылся. Лицо превратилось в маску без эмоций.

— Ты почему здесь? — ответил вопросом на вопрос. — Я слышал, что в четыре года дети должны спать одни.

— Должны. Но у нас с Никитой не было возможности спать в разных комнатах, так что он привык, что я всегда рядом.

— Надеюсь, со временем ты его от этого отучишь.

— Постараюсь. — Я выбралась из-под одеяла, подоткнула его край. — Пойду к себе, — сообщила Зиновию.

— Иди. — Желать мне добрых снов мужчина не стал. Я ему — тоже.

Не знаю, как провел эту ночь сам хозяин дома, а я спала с перерывами. Просыпаясь, прислушивалась к тому, что происходит в доме, и даже пару раз тайком поднималась к сыну, чтобы убедиться, что мой Китенок спит, и ему ничего не нужно.

36. Зиновий

Дом, который я начал строить еще при Евгении, а закончил уже после ее кончины, наконец-то ожил. В нем поселились сдобные ароматы домашней выпечки, зазвенел детский смех. Казалось бы, сбылось то, о чем я когда-то мечтал. Только я ощущал себя чужим на этом празднике жизни. Сбылось — но не все и не так…

Почувствовал это сразу, с первой же ночи, которую провела Алевтина под моей крышей. Просто вернулся с работы поздно, ближе к полуночи. Прошелся по пустующему первому этажу, поднялся наверх, заглянул в детскую и увидел их — мать и сына, спящими в обнимку на Никитиной кроватке… и сердце защемило так, что даже дышать стало больно.

Одиночество, с которым, как мне казалось, я не просто смирился, а сжился и сдружился, вдруг навалилось на меня катком-асфальтоукладчиком. Одновременно пришло понимание: сыну я буду нужен, только если буду нужен его матери. Они слишком долго обходились без меня, и могли бы обойтись и дальше. Это они нужны мне, а не я — им. Только что делать с этим пониманием, я не знал.

Зачем-то, скорее всего, из банальной ревности, дал понять Тине, что спать она должна внизу, в своей комнате, а не в детской. Женщина спорить не стала: укрыла мелкого поплотнее и бесшумной тенью скользнула мимо меня к дверям. Я вышел вслед за ней в коридор. Проводил Тину взглядом.

Она была одета в обтягивающие трикотажные штанишки и в темную футболку. Длинные волосы, собранные в свободную косу, змеились у нее между лопаток. Похоже, за время после выписки из клиники она почти не набрала вес, и ее фигурка смотрелась тонкой, почти хрупкой.

Я вдруг вспомнил, какой отзывчивой и теплой была Тина подо мной пять лет назад, в ту единственную ночь, когда мы зачали Никиту. Что-то внутри отозвалось на эти воспоминания, потянулось вслед уходящей от меня по коридору женщине. Захотелось повторить ту близость, ощутить тепло нежной кожи, услышать прерывистое дыхание и томные стоны. Мне вдруг показалось, что именно с матерью моего ребенка я смогу вновь испытать то, что, кажется, давно разучился чувствовать — удовольствие от занятий любовью.

Наверное, я даже рискнул бы, сделал попытку поухаживать за ней. У нас могло все получиться, если бы не прошлое Алевтины, в котором наверняка было очень много мужчин, которым она отдавалась за деньги. Но я не стану покупать секс с матерью своего сына! Это как-то противоестественно!

Когда Тина спустилась по лестнице и скрылась в своей комнате, я сумел сдвинуться с места. Прошел в свою спальню. Снял деловой костюм, забрался в душ. Там, поливая себя прохладной водой и пытаясь вручную справиться с внезапным приступом похоти, я пришел к одному важному решению.

Я должен узнать все о том, как жила Алевтина эти четыре года!

Может, взглянув на длинный список ее «клиентов», я избавлюсь от забредшей в мою голову фантазии, в которой мы становимся настоящей семьей, как того хотел дядя Родион. Возможно, сумею убить на корню внезапно воскресшую мечту о домашнем уюте и счастье разделенной любви!

К реализации этого плана я приступил уже на следующий день. Созвонился с адвокатом, чтобы посоветоваться, в какое детективное агентство лучше обратиться. Гольштейн сказал, что его помощник, с которым я уже успел познакомиться, вполне в состоянии выполнить это поручение. Что ж, так даже лучше: чем меньше людей посвящено в мои личные дела, тем меньше шансов, что о них станет известно писакам-папарацци.

Торопить своего осведомителя я не собирался: пусть работает, сколько потребуется, лишь бы разузнал, раскопал все до мельчайших подробностей!

Тем временем, сам я пытался справиться с двумя противоположными задачами: снова сблизиться с сыном, но при этом держаться подальше от Алевтины. Это оказалось почти невозможно: Никита от матери почти не отлипал.

К тому времени, когда я, усталый, как загнанная лошадь, возвращался в коттедж после встреч, проверок и совещаний, мелкий уже ложился спать. Укладывала его всегда сама Тина. Читала пацаненку детские сказки, а он жался к ней и старательно закрывал норовящие распахнуться глазенки.

Впервые застав их так, я замер на пороге, не зная, то ли войти, то ли уйти. Уходить не хотелось: я слишком соскучился по сыну. Хотелось если не поговорить с ним, то хотя бы посидеть рядом, посмотреть, как он засыпает.

Алевтина глянула на меня внимательно. Потом окликнула сына:

— Никита, смотри, папа пришел.

Мелкий перестал жмуриться, распахнул глазищи, уставился на меня выжидательно.

— Привет, сынок, — произнес я как можно мягче.

— Пливет. — Никита пока еще картавил, и это почему-то трогало до глубины души.

— Обнимешь папу? — подсказала нам обоим Тина.

— Да…

Словно притянутый невидимой нитью, я сделал несколько шагов, склонился к вставшему на ножки мальчугану. Он обвил ручками мою шею, прижался мягкими губами на пару мгновений к моей уже слегка заросшей щеке. Я хотел бы сгрести его в объятия, взять на руки, но не посмел. Лишь аккуратно сжал, погладил по узкой спинке:

— Ложись, мой хороший. Тебе пора спать.

— Халасо. — Никита отпустил меня, улегся, завозился, устраиваясь поудобней.

Алевтина помогла ему: снова укрыла, подоткнула подушку. Я по-прежнему стоял над ними, не в силах уйти. Что-то плавилось и таяло у меня в груди, и это было одновременно и хорошо, и больно.

— Посиди с нами, послушай сказку, если хочешь, — Алевтина кивнула на кресло для няни, стоящее в ногах Никитиной кроватки.

Я молча кивнул, уселся.

— Китенок, закрывай глазки, — скомандовала женщина. — Пора слушать сказку дальше и засыпать.

Она открыла яркую детскую книжицу про хомяка и суслика, начала читать, изображая голосом то писклявого тощего суслика, то толстого хомяка с басовитой хрипотцой. Никита расслабился, личико его стало спокойным и счастливым.

Я пару раз моргнул, пытаясь избавиться от набежавшей на ресницы влаги. Закрыл глаза, откинул голову на спинку кресла, слушая ровное легкое посапывание ребенка и тихий женский голос.

Как задремал — сам не помню.

Разбудила меня Тина.

— Зиновий, — она легонько похлопала меня по ладони. — Никита спит. Тебе бы тоже нормально лечь.

— А?.. да… — я с трудом выбрался из кресла, понял, что так и сижу в деловом костюме. — Спасибо.

— Не за что. — Тина повела головой, словно отвергая ненужную ей благодарность и вышла из детской. Я вышел следом.

С того дня такие вечерние посиделки стали традицией. Я делал все, чтобы успеть домой если не к ужину, то хотя бы к тому моменту, когда Алевтина и Никита устроятся в детской, чтобы почитать перед сном. Входил, получал поцелуй от сына, падал в кресло и слушал — не сказку, не слова: голос. Приятный тихий женский голос и вторящее ему дыхание сына. Нередко я и сам засыпал в том кресле, и тогда Тина будила меня, прежде чем спуститься в свою комнату на первом этаже.

Апрель закончился, пролетела первая треть мая. Легкое весеннее тепло переросло в удушливый зной. Впрочем, в загородном поселке жара ощущалась не так остро. Зато однажды ночью меня разбудила первая майская гроза.

Она была так близко, и наделала столько шума, что я поневоле встревожился: не разбудил ли гром Никиту? А вдруг сын испугался и лежит сейчас в кроватке один, не решаясь даже позвать кого-то из взрослых? Да и кого ему звать? Няня, Елена Михайловна, уехала — взяла законный выходной. Алевтина, уложив Никиту, ушла к себе на первый этаж: это я знал точно.

Откинув одеяло, я натянул первые попавшиеся под руку шорты и поспешил в детскую. Распахнул бесшумно дверь, заглянул в комнату сына. Вспышка молнии осветила кроватку, и я понял, что она пуста.

Не поверил глазам.

Метнулся к выключателю, зажег верхний свет. Разворошил одеяло, зачем-то поднял и положил на место подушку. Заглянул под кроватку, за кресло, открыл одну за другой дверцы шкафов. Даже подергал портьеры на окнах.

…сына в комнате не было.

Значит, все-таки проснулся! Испугался! Но куда он мог спрятаться?

Где его теперь искать?!

* * *

Приказав себе не паниковать, я методично, одну за другой, обошел все комнаты второго этажа. Даже к себе в спальню заглянул еще раз на всякий случай.

Сына не было.

Мое напряжение возросло так, что руки и ноги стали деревянными, пальцы начали подрагивать и плохо слушаться.

Рванул к лестнице. На ходу сообразил, что вдвоем искать ребенка будет быстрее. Направился в спальню Тины. Рывком распахнул дверь, впуская в затемненное пространство свет из коридора. Удивился тишине и ощущению покоя, которые так резко отличались от моего взвинченного состояния.

— Тина, ты что — спишь? — окликнул приглушенно женщину, не желая резко будить ее громким голосом.

— Не сплю. Чего тебе, Плетнев? Два часа ночи…

— Никита п… п… — клятое заикание, о котором я почти забыл, решило напомнить о себе в самый неподходящий момент.

— Что — Никита? — голос Алевтины звучал как-то слишком спокойно, да и подниматься она не спешила, только перевернулась на бок лицом ко мне и привстала на локте.

— Его нет в детской… не могу найти!

— Ах, вон оно что. Иди сюда, Плетнев. — Тина вновь улеглась на спину, будто я ей не сообщил ничего особенного.

— Тина, я тебе говорю: Никита исчез! Помоги мне его найти!

— Так я и помогаю. Подойди уже, а?

Не понимая, что происходит, я подошел к кровати Тины. Уставился на женщину сверху вниз. Глаза все еще не привыкли к сумраку, и очертания ее тела под легким просторным пледом я видел смутно.

Алевтина повернулась на другой бок, потянула плед вниз.

Она что — совсем с ума сошла?! Собирается показывать мне свое нижнее белье? Какую игру она бы ни затеяла — сейчас мне точно не до игр!

Я уже начал втягивать носом воздух, чтобы высказать все, что думаю о ее странных действиях, и тут, наконец, разглядел… нет, не шелковые пижамные шортики.

Под пледом, уткнувшись лицом женщине в бок и затаившись, как мышонок, лежал Никита. Впрочем, нет, он даже не таился. Мелкий спал: сладко и мирно. Дрых без задних ног! Даже наши переговоры и свет, который я впустил в комнату, не разбудили его.

От резкого облегчения у меня подкосились ноги. Чувствуя себя кулем с мукой, я медленно опустился на колени — прямо у кровати.

Ну, конечно!

Какой же я дурак!

Куда еще мог побежать маленький мальчик искать защиты и спасения? Конечно же, к маме! И даже вспышки молний и раскаты грома не помешали ему совершить это путешествие со второго этаж на первый.

— Господи… Никита… слава богу! — я вцепился в простыню, комкая ее пальцами, уткнулся лбом в край кровати. — Как же я испугался!..

Открыв широко рот, я начал глубоко дышать, прогоняя из головы и тела остатки паники. Меня слегка потряхивало. Даже мысль о том, что рядом Тина, что она видит меня таким — жалким, слабым, задыхающимся — не смогла поднять меня с колен. В эту минуту мне было все равно, что подумает обо мне мать моего ребенка. Оторвать лоб от матраса у меня не было сил.

Внезапно я ощутил прикосновение к волосам: на мой затылок легла легкая женская рука. Я дернулся от неожиданности, сделал резкий вдох, потом зашипел, выпуская воздух сквозь сжатые зубы.

Пальцы Алевтины на мгновение исчезли, но потом вернулись, пробежались от маковки до затылка, едва ощутимо надавливая на кожу. Раз, другой…

Я замер. Закрыл глаза, затаил дыхание.

В прикосновении женской руки не было ничего дразнящего, ничего провоцирующего. Только бережная ненавязчивая теплота и сочувствие.

То, чего я не имел чертову уйму лет!

То, без чего, казалось, научился жить.

Оказывается — нет, не научился!

Как же мне этого не хватало! Не безумного и бессмысленного совокупления, а простой ненавязчивой женской ласки!

Каждое легкое, почти невесомое прикосновение теплой ладони словно снимало с меня слой за слоем усталость, отчаяние, ожесточенность. Каждое движение наполняло теплом, силой и… доверием.

Не может так прикасаться человек лживый, корыстный и неискренний!

Снова подышав открытым ртом, я вдруг признался, не шевелясь, не поднимая головы:

— Однажды… когда мы только въехали в этот дом, Никита убежал от меня. Выскочил за ворота. Я не сразу обнаружил, что его нет в доме. Когда выбежал на дорогу — увидел, что он уже почти добрался до шлагбаума на выезде из поселка.

Слова лились из меня неудержимым потоком. Я словно исповедовался перед матерью своего ребенка, не в силах остановиться. Признавался, что я никуда не годный отец. Понимал, что подставляюсь, что теперь Тина сможет посмотреть на меня свысока, пнуть в больное, но продолжал говорить, выстреливать признание за признанием, каяться в своей родительской несостоятельности.

Алевтина слушала молча. Ее пальцы замерли у меня на шее, чуть ниже затылка, и эта приятная тяжесть медленно впитывалась в мою кожу, проникала в каждую клеточку тела.

Наконец, вывалив на затихшую женщину все накипевшее, я умолк, ожидая неизвестно чего.

— Дурак ты, Плетнев, — подытожила Тина. В ее голосе, вопреки словам, не было ни злости, ни осуждения. — Хоть бы книжку какую взял почитал о воспитании детей. Тогда знал бы, что к чему.

— А ты… читала? — я не даже не возмутился. Мне просто в самом деле стало интересно, читала ли Алевтина что-то на эту тему.

— Конечно! Я же в библиотеке работала! У меня было время подготовиться к рождению Никиты.

— А у меня — не было. Слишком много работы.

В библиотеке? Вот это новость! Она же вроде в технологическом техникуме училась…

— Я заметила. Никите тебя не хватает.

— Правда? — на сердце потеплело от этих слов. Никогда не думал, что услышу их от Тины.

— Да. Он скучает по тебе, спрашивает, когда приедешь, и очень ждет выходных.

— Мне казалось, я ему не нужен… — я снова озвучил то, что кислотой разъедало мою душу.

— Не выдумывай, Зиновий. Сын к тебе тянется, но тебя слишком мало, чтобы он мог привыкнуть и начал чувствовать себя рядом с тобой спокойно и естественно. — Алевтина озвучивала то, о чем я и сам догадывался, но пока не понимал, как исправить.

— Спасибо… — я приподнял голову, и Тина убрала руку. Мне тут же стало холодно и одиноко. — Не знаю, как, но я постараюсь это исправить.

— Было бы неплохо. А теперь ступай спать, Плетнев. Время к утру уже.

Понимая, что не усну, я встал, подошел к окну, выглянул во двор.

Гроза закончилась, ветер утих. Меня потянуло на свежий воздух.

— Это вы отдыхайте. Я пойду… проветрюсь.

— Как хочешь.

Тина улеглась поудобнее, снова накрыла Никиту пледом так, что его стало почти не видно. Закрыла глаза.

Я постоял еще несколько мгновений, глядя на эту завораживающую картину: любящую мать, которая нежно прижимает к себе спящего малыша, — и тихо вышел. Сначала — из спальни Алевтины, затем — из коттеджа.

Ночной воздух был напоен послегрозовой свежестью. С неба все еще сеялись редкие мелкие капли дождя. Я запрокинул голову, подставляя им разгоряченное лицо.

— Алевтина. Аля… — закрыв глаза, произнес в небо имя женщины, которой удалось снова разбередить и взбудоражить мою душу.

Небо ответило далекой зарницей.

37. Алевтина

Сама не понимаю, как я решилась прикоснуться к Зиновию в ту ночь, когда он поднял на уши весь дом, разыскивая сбежавшего ко мне в спальню Китенка. Наверное, растерялась, увидев, как мужчина вдруг обессиленно осел на пол, как его пальцы судорожно комкали мою постель, пока он пытался справиться с чувствами.

Не то чтобы моя обида на Плетнева вдруг резко растаяла в этот момент, но в сердце все равно зашевелилось сочувствие. Злорадствовать, глядя на охваченного паникой, подавленного мужчину мне не хватило духу.

Входя в дом Зиновия, соглашаясь на роль то ли домработницы, то ли гражданской жены, я видела в Плетневе жестокое бессердечное чудовище. А кто еще мог так поступить с собственным сыном? Лишить ребенка матери! Уму непостижимо…

Я готовилась терпеть насмешки, унижения, враждебность. Ждала недовольства и критики, воплей о том, что я — плохая хозяйка: готовлю не то, убираю не так.

Собирала все свое мужество, чтобы терпеть любые издевательства — ради сына.

Только… ничего подобного так и не случилось.

Плетнев не проверял, насколько хорошо я протираю пыль и мою посуду. Не придирался к чистоте стекол шкафов в гостиной и не возмущался по поводу заутюжек на постельном белье. Казалось, вообще не замечал всего этого. Возможно, он просто слишком сильно уставал к тому времени, когда ему удавалось вернуться.

Работал Зиновий безумно много. Ему могли позвонить и в пять утра, и в двенадцать ночи. Если звонили во время вечерних чтений или воскресных прогулок с сыном — он отвечал, хмурился, потирал левую бровь. Потом, закончив разговор, переводил виноватый взгляд на Никиту:

— Прости, сын. Я должен был разрулить этот вопрос…

Как я ни старалась, но не могла разглядеть в Зиновии Плетневе бессердечную сволочь. Бесчувственного мудака, который уложил на лопатки моего соседа по общежитию Григория, или сидел в зале суда с отстраненным видом и не замечал моих слез…

Куда он все это спрятал? Надолго ли?

Плетнев сдержал свое слово.

Не знаю, как ему это удавалось, но он начал приезжать с работы к ужину. Почти каждый день. Мне пришлось пересмотреть вечернее меню и готовить порции не на троих, как раньше, а на четверых. Зиновий об этом не просил, но оставлять его голодным после тяжелого трудового дня — на такую глупую и бессмысленную месть я была не способна.

Теперь после ужина Плетнев отпускал няню и сам занимался Никитой. Ну, как — занимался? Шел с Китенком либо на улицу, либо в детскую. Во дворе два мужчины — большой и маленький — еще могли побродить, держась за руки. Если же оказывались в детской — Зиновий просто ложился на пол и сквозь полудрему наблюдал, как ребенок строит из конструктора какие-то машины или домики, как устраивает войны роботов…

После той грозовой ночи Плетнев предложил мне перебраться на второй этаж, в единственную оставшуюся не занятой спальню.

— Так Никите не придется бежать далеко, если он снова грозы испугается, — пояснил мужчина на следующее утро, старательно отводя взгляд от моего укороченного спортивного топа с низким декольте. Заниматься уборкой в таком было намного удобней, чем в костюме горничной, и я сделала эту одежду своей униформой.

Никите мой переезд на второй, хозяйский, этаж пришелся по душе. Еще бы! Теперь наши с ним двери оказались по соседству, и Китенок мог примчаться ко мне в любое мгновение!

Правда, обнаружилось и неожиданное неудобство. Теперь спальня Плетнева оказалась напротив, и мы с ним начали сталкиваться намного чаще, чем раньше. Порой получалось так, что оба одновременно выходили из своих комнат, чтобы заглянуть в детскую.

Я старалась держаться ровно, отстраненно и почтительно — как и положено наемной работнице. О той случайной ласке, которую подарила мужчине, старалась не вспоминать: мне было ужасно неловко за себя! Я опасалась, что Зиновию, который тогда внезапно разоткровенничался, будет еще более неловко, и он начнет за это злиться на меня.

Господи! Пусть Плетнев забудет все, что тогда случилось!

Но он не забыл.

Я поняла это недели через полторы, когда в один из вечеров укладывала Китенка спать. Сын уже вовсю посапывал.

Я встала, подошла к задремавшему в кресле Зиновию, потормошила его за плечо:

— Плетнев! Никита спит. Ступай к себе! — и шагнула к дверям.

Мужчина, не открывая глаз, поймал и сжал мою руку, заставив остановиться.

Я замерла.

Зиновий, по-прежнему удерживая мои пальцы, выбрался из кресла, повел меня из комнаты. Как только дверь за нами закрылась, остановился, развернул меня и прижал спиной к стене, а сам навис чуть сверху:

— Спешишь сбежать от меня, Алевтина?

— Просто иду спать. Ты что-то хотел мне сообщить?

— Да. Пожалуй. — Зиновий придвинулся еще ближе, подавляя своей физической мощью. Только вот мне отчего-то страшно не было. Совсем.

— Говори, Зиновий. И отпусти меня, — я уперлась ладонями в его грудь, обтянутую домашней футболкой.

— Не хочу. — Зиновий склонился ко мне совсем близко, продолжая глядеть в глаза темным затягивающим взглядом.

— Я тебя не понимаю… — прошептала я внезапно пересохшими губами: близость сильного мужского тела взволновала меня, заставила мое сердце тарахтеть, как засбоивший моторчик.

— Ты не поверишь, Тина, — Плетнев усмехнулся как-то криво и болезненно. — Я сам себя не понимаю. Но так дальше продолжаться не может…

Руки мужчины, упиравшиеся в стену, внезапно переместились, схватили меня за затылок, не позволяя отвернуться. Твердые губы прижались к моим пересохшим от учащенного дыхания губам, обжигая и одновременно даря немного влаги.

Я сжала кулаки, застучала ими по плечам Зиновия, который, не разрывая поцелуя, вжал меня в стену так, что я ощутила каждый сантиметр стальных мышц напряженного тела.

Меня накрыло теплом и тоскливым, лишающим сил желанием близости. Как же давно я не позволяла никому прикасаться к себе! Как соскучилась по ласке! Мое тело все еще помнило, каким нежным и страстным умеет быть Зиновий. Я против воли обмякла, ухватилась за шею мужчины, чтобы не упасть.

Но остатки разума и горькое недоумение — как он может целовать меня после всего, что сделал со мной и с сыном? — заставили меня сжать зубы.

Нет! Я не стану отвечать на этот поцелуй!

Не сдамся на милость тому, кто разрушил нашу с Никитой жизнь и превратил меня в прислугу, вынужденную махать день-деньской тряпкой, вместо того чтобы работать по специальности!

Зин не отступал, продолжал терзать мои губы — то грубовато, с напором, толкаясь языком, то нежно поглаживая их своими губами… Чувствуя, что я не намерена сдаваться, на миг отодвинулся, опустил веки, тяжело дыша.

— Отпусти меня! Сейчас же! — тут же прошипела я.

— Не-а… — Плетнев отрицательно мотнул головой. — Не могу! Один поцелуй, Алевтина! Один настоящий страстный поцелуй! О большем пока не прошу…

Пока?..

То есть, потом попросит больше?!

Я рванулась, желая избавиться от наваждения, от тянущего чувства пустоты внизу живота, от собственной предательской дрожи, зародившейся в теле. Сдавленно охнула, когда Зиновий снова навалился на меня, не давая пошевелиться, сжал мой затылок, пропустив пальцы сквозь волосы.

— Перестань! — попыталась сказать, но мужчина воспользовался этим, чтобы вторгнуться языком в мой рот.

Я потерялась в новых ощущениях.

Тогда, пять лет назад, он меня так не целовал. Это было… так непривычно, так остро и волнующе! Плетнев творил что-то невообразимое — такое, от чего мои кости расплавились, глаза закрылись, а в голове стало пусто. Весь мир сузился до одного узкого коридора в коттедже на втором этаже, до жадных губ и рук мужчины, ласки которого становились все смелее.

Наверное, окажись мы рядом с какой-нибудь кушеткой, диваном или хотя бы креслом — я так и не сумела бы дать отпор Зиновию. Но мне повезло, а ему — нет: коридор был безнадежно пуст, и в какой-то момент мужчине пришлось остановиться, чтобы решить, в свою спальню меня пытаться утащить, или вторгнуться без приглашения в мою. Пока Зиновий пытался сообразить, какой из вариантов выбрать, я достаточно пришла в себя, чтобы вспомнить, где я и с кем.

Вспомнила — и захихикала.

Не настолько громко, чтобы разбудить спящего за одной из дверей сына, но достаточно, чтобы Плетнев вздрогнул и уставился на меня пьяными от поцелуев глазами:

— Что смешного?

— Почувствовала себя горничной, которую заловил и тискает в уголке распутный барский сынок… — заходясь в новом приступе хохота, призналась я.

— Умеешь ты все опошлить, Тина. — Плетнев нахмурился, задетый моей шуткой, отошел на пару шагов. — Ты вроде торопилась уйти спать?

— Да.

— Ну, так иди, пока я не передумал.

— Ой, ой, как пугающе звучит! Уже боюсь, Плетнев! — я снова захихикала, но все же поспешила скрыться за дверью своей спальни: один раз мне удалось сбежать от Зиновия и от себя самой, но где гарантия, что получится и в другой?

Несколько дней после этого случая мой наниматель и по совместительству отец моего ребенка вел себя прилично: рук не распускал, в углах не зажимал и поцеловать не пытался. Я бы даже решила, что все это мне приснилось, если бы не взгляды, которыми окидывал меня время от времени Зиновий.

Даже Елена Михайловна заметила изменения в наших отношениях и поинтересовалась:

— Ну и долго ты своего гражданского мужа будешь мучить, Алевтина? Он же тебя глазами ест! А ты поманила и в сторону!

— Ни разу не манила! — возмутилась я.

— Угу, слышала я ваши охи-вздохи да смешки вечером под дверями детской. Думаешь, я глухая и слепая?

— Нет, я так не думаю. Но прошу в наши с Зиновием отношения не вмешиваться. У нас… все сложно.

— Ладно. Поняла. Больше ни слова не скажу. Но имей ввиду: если мужик долго не получает того, что ему надо, от жены, то идет искать ей замену.

— Учту, — коротко ответила я и перевела разговор на другую тему.

Слова женщины не шли у меня из головы. Мысль о том, что в один из вечеров Плетнев может после работы отправиться не домой, а в гости к какой-нибудь доступной девочке, меня неожиданно задела. Еще пару недель назад я только пожала бы плечами, но теперь все неожиданно изменилось. Мне стало не все равно, где и с кем проводит время Зиновий, как отдыхает и кому дарит свои умелые ласки.

Ох! Лучше бы Плетнев оправдал мои ожидания и оказался нудным, скандальным и придирчивым говнюком! Тогда мое сердечко не таяло бы от его взглядов, а в душе не расцветала бы робкими первоцветами мечта о настоящей любви.

Я гнала прочь от себя эти мысли. Я делала все, чтобы стать незаметной: не красилась, перестала носить обтягивающие топы и штанишки, не кокетничала и даже почти не улыбалась.

Все напрасно!

Плетнев словно не замечал моих уловок. Его темные голодные взгляды преследовали меня постоянно — утром и вечером. А потом снились ночью.

Решимость не подпускать Зиновия и не сближаться с ним таяла. Ее подтачивали сразу с двух сторон. С одной стороны, я слышала вздохи Родиона Зиновьевича, решившего, что мы с его сыном — отличная пара. С другой — ловила насмешливые реплики няни Никиты: «А твой-то сегодня ого как вырядился! Небось, после работы в ресторан поедет, да не один! Смотри, Алевтина, упустишь мужика!»

Упущу — не упущу… Сама первый шаг навстречу ни за что не сделаю!

Не заслужил Плетнев ни прощения, ни поощрения!

38. Зиновий

Лучше бы я не шел на поводу у собственных фантазий и желаний. Лучше бы не прикасался к Тине, не целовал ее, не узнавал вкус ее губ. С того вечера она стала моим наваждением, а близость с ней — единственным, чего мне по-настоящему хотелось. Если раньше я только предполагал, что именно эта женщина способна вернуть мне вкус к жизни, то теперь я это знал точно.

Вечерние посиделки у постели сына превратились в сладкую пытку. Тина читала сказки, лежа рядом с Никитой, а я не мог оторвать от нее глаз. Скользил глазами по длинным стройным ногам, которые женщина зачем-то пыталась спрятать от меня под слоями ткани. Обнимал взглядом выступающие полушария полной груди. Глотая слюну, представлял, как гладил бы руками плавные изгибы стройной талии…

Если бы Алевтина не оттолкнула меня, когда я рискнул приблизиться к ней впервые, если бы не перевела все в шутку — я, наверное, уже давно переселил бы ее в свою комнату. Зря, что ли, представил ее няне Никиты гражданской женой!

Но Тина старательно делала вид, что ничего не случилось. Держалась подчеркнуто сдержанно и холодно, словно напоминая мне каждым жестом и словом, что я — босс, а она — подчиненная. Что между нами не может быть ничего, кроме деловых вопросов. Я понимал, что она злится на меня за прошлое. Что, как и любая женщина, хочет нормальных понятных отношений и каких-то гарантий на будущее.

Будущее… оно могло бы стать общим для нас двоих. Чем дальше, тем больше я склонялся к этой мысли.

Оставалось дождаться отчетов от помощника адвоката и выяснить, насколько бурным было прошлое Алевтины, и сколько грязи выльется на нее и на меня вместе с ней, если я объявлю всему миру, что беру ее в законные жены. Сколько шакалов захочет оторвать от моего состояния кусок пожирнее, шантажируя меня фотографиями Тины в стиле «ню», откровенными интервью в желтой прессе и прочими доказательствами ее разгульного прошлого.

Наконец, настал день, когда отчеты были получены.

В этот день я задержался на работе. Убедился, что офис полностью опустел, закрылся у себя в кабинете и вскрыл пакет, который помощник адвоката передал мне лично из рук в руки. Изучать эти бумаги дома я не хотел. Не знал, как смогу смотреть в глаза матери своего ребенка после того, как покопаюсь в ее грязном белье и узнаю все ее темные тайны.

Без «успокоительного» взяться за изучение документов не рискнул. Плеснул в стакан вискаря, кинул туда пару кубиков льда и только после этого решился, наконец, приступить к чтению.

Чем дальше читал, тем хуже мне становилось. Чувство вины навалилось на мои плечи неподъемным грузом и с каждым мгновением становилось все тяжелее и невыносимее. Я сломал в руках один за другим три карандаша, налил себе еще порцию виски… заставил себя вернуться к чтению.

Отзывы сотрудников библиотеки. Диктофонные записи разговоров с соседями по общежитию и с воспитательницей Никиты. Заброшенные аккаунты в соцсетях. Копии медицинской карты из поликлиники…

Нигде, ни разу — ни малейших признаков того, что Тина зарабатывала телом, пропадала по ночам, оставляя сына соседям, и вела разгульный образ жизни. Чистая, как слеза, биография скромной матери-одиночки, стойко и мужественно сражающейся с жизненными тяготами и посвятившей всю свою жизнь воспитанию любимого сына.

Как я мог так ошибиться в человеке?!

Какое затмение нашло на меня, когда я решил, что Тина — путана, ночная бабочка, порхающая из одной мужской постели в другую?! Почему не услышал, не захотел услышать слова дяди Родиона, который десятки раз пытался остановить меня, образумить, помочь узреть истину?..

Когда, почему я превратился в жестокого безумца, с маниакальным упорством отрицающего очевидное и готового на все, лишь бы превратить жизнь Алевтины в ад?

После того, что узнал, возвращаться в коттедж, встречаться с Тиной не было сил. Было страшно встретиться с женщиной, заглянуть ей в глаза.

Позвонил Елене Михайловне, попросил передать трубку сыну.

— Папа? Ты скоро приедешь? — в детском голосе звучало столько ожидания и надежды! — Мы с мамой пекли для тебя пирог!

— Нет, сынок… сегодня я не смогу приехать. Скажи маме, что сегодня меня не нужно ждать. — Я стиснул смартфон так, что пальцам стало больно.

— А завтра? Завтра ты приедешь? — продолжал беспокоиться сын.

— Завтра — приеду, — пообещал я. — Веди себя хорошо и слушайся маму, ладно?

— Хорошо… — в голосе ребенка прозвучало разочарование. — Приезжай скорей!

— Обязательно. Пока, Никит.

Не в силах продолжать разговор, я поспешил прервать связь, схватился за наполовину опустевшую бутылку виски. Выпил несколько глотков прямо из горла, чувствуя, как обжигающая жидкость прокатывается по пищеводу, не принося никакого облегчения.

Что. Я. Натворил?

И как буду это исправлять?

Возможно ли вообще что-то исправить?

Я попытаюсь.

* * *

Ночевать в офисе мне приходилось и раньше. Рядом с рабочим кабинетом имелась моя личная комната отдыха с душевой, с запасом отглаженных рубашек и парой деловых костюмов. В этой комнате я уснул, не раздеваясь, когда после пол-литра виски без закуси кое-как добрался до дивана и рухнул на него в полубессознательном состоянии.

Утром пришла расплата в виде зубодробительной головной боли. Бдительная секретарша обнаружила меня почти на рабочем месте, но в очень неприглядном виде. Если бы не она — я, наверное, так и скончался бы на том диване, не в силах добраться даже до холодильника с запасами охлажденной минералки. Но Антонина, как всегда, оказалась на высоте: и воды с лимоном приготовила, и таблетку от похмелья в аптечке отыскала, и кофе сварила.

Наконец, в голове просветлело достаточно, чтобы заняться делами. Провел совещание, решил с десяток неотложных вопросов, а потом, когда настал момент относительного затишья, вернулся мыслями к Алевтине — и меня осенило!

Ну, конечно! Я должен начать ухаживать за Тиной: по-настоящему, словно мы только познакомились, словно у нас еще ничего не было и отношения только начинаются! Устрою матери своего ребенка настоящий конфетно-букетный период — не может быть, чтобы ее сердечко не оттаяло! И сделаю кое-что еще. Но об этом она узнает позже…

…в этот вечер я приехал в свой дом на Николиной горе как никогда рано и не с пустыми руками. Тина, Елена Михайловна и Никита возились на кухне, заканчивая приготовления к ужину. Сын с важным видом расставлял тарелки на обеденном столе, раскладывал вилки и салфетки.

— Папа приехал! — мелкий заметил меня первым.

На его радостный вопль из кухни выглянула Алевтина.

— Добрый вечер, — кивнула мне сдержанно.

— Привет, Тина. Подойди сюда, пожалуйста. — Я поманил женщину одной рукой, вторую пряча за спиной.

Тина приблизилась, посматривая на меня выжидательно и настороженно.

— Чего тебе, Плетнев? — спросила строго.

— Не мне, а тебе! Вот! — я вынул из-за спины кремовую розу на длинном стебле и небольшой пакет с логотипом своей компании. Протянул все это женщине.

Алевтина попятилась, даже не подумав прикоснуться к подаркам.

— Что это? Зачем?! — впилась испуганным взглядом в мое лицо.

— Разве я не могу подарить цветы матери своего ребенка? — стараясь выглядеть невозмутимым, произнес я самым мирным тоном.

— А в пакете что? — Тина все еще не спешила забирать мои подношения.

— Понимаешь, Тина, мне нужна твоя помощь. — Женщина недоверчиво приподняла брови. Я заторопился, опасаясь услышать «нет». — Как ты знаешь, наши салоны «Некст Мобил» не только обеспечивают своих клиентов сотовой связью, но еще и занимаются продажами мобильных телефонов, смартфонов, планшетов…

— Знаю.

— Так вот. Производители смартфонов, желающие, чтобы их продукция появилась в наших салонах, предоставляют руководству компании свои новейшие модели — бесплатно. Так сказать, для «тест-драйва». Но я — слишком искушенный пользователь, а мне интересно мнение человека, для которого смартфон будет в новинку.

— То есть, в пакете — новый смартфон, — догадалась Алевтина.

— Да. И я хочу, чтобы он стал твоим. Мне взамен понадобятся твои впечатления от его использования. Согласна?

Алевтина не сразу, но все же кивнула:

— Хорошо. Спасибо. Как скоро нужен отчет по изучению девайса?

— Надеюсь, двух недель тебе хватит, чтобы разобраться в своих впечатлениях? — мне с трудом удалось скрыть, как я доволен тем, что Тина все же приняла мой подарок.

— Думаю, я и раньше справлюсь. За розу — отдельное спасибо. — Тина поднесла цветок к лицу, вдохнула его едва ощутимый аромат. Потом все же вернулась к реальности: — а теперь мне пора закончить приготовления к ужину. На тебя накрывать?

— Да, разумеется! Сегодня я ужинаю с вами!

Тина кивнула и отправилась обратно на кухню. Никита рванул за ней с вопросом:

— Мам! Покажи, что тебе папа привез!

Я поднялся к себе в комнату, переоделся, освежился и спустился в гостиную, которая отделялась от кухни лишь высокой барной стойкой. Подаренная мной роза красовалась в высокой вазе как раз на этой стойке.

Ужин прошел мирно и спокойно. Говорили о бытовых мелочах. Никита хвастался, что научился собирать очередную игрушку из кубиков «Лего». Женщины планировали поездку за продуктами: у нас с Алевтиной сложилась традиция ездить в гипермаркет по пятницам и закупаться на неделю вперед. Иногда мы брали с собой Никиту с няней, но чаще оставляли их дома. Мелкий пока не умел спокойно проходить мимо полок со сладостями и с игрушками, плакал, выпрашивал то одно, то другое.

После ужина я отправился с Никитой на прогулку. Тина быстро закончила уборку на кухне и тоже вышла подышать воздухом. Уселась на большие качели, которые я поставил для гостей, распаковала смартфон и принялась переносить в него контакты со своего старого кнопочного телефончика. Лицо ее светилось от удовольствия, и мне тоже стало вдруг легко на душе. Как же все-таки приятно радовать женщину, которая так много для тебя значит!

Без четверти десять вечера Алевтина оторвалась от своей взрослой игрушки.

— Зиновий, Никите пора ложиться спать. Идемте в детскую.

— Пошли, сынок. Раз мама сказала, что пора спать — значит, пора, — я тут же помог мелкому собрать все его игрушки и зашагал к двери. Никита вприпрыжку помчался следом.

— А ты посидишь с нами? — уточнил мальчуган на всякий случай.

— Обязательно! — успокоил его я.

Вскоре Никита лежал в своей кроватке и старательно зажмуривал глаза, а я сидел в уже привычном кресле и, не особо стесняясь, глазел на Алевтину. Женщина скрыла от меня лицо за книгой с любимыми сказками сына, так что ее глаз я видеть не мог, зато видел все остальное. И оно мне по-прежнему нравилось так, что становилось больно.

Никита уснул, и Алевтина замолкла. Я выбрался из кресла, так и не задремав, вышел из детской первым и дождался женщину в коридоре.

— Тина… — я протянул руку, чтобы взять ее за плечо, остановить.

— Только не говори, Плетнев, что я тебе что-то должна после того, как приняла розу и смартфон. Иначе все это полетит тебе в лицо! — Женщина дернула плечом, пытаясь отстраниться.

— Ты ничего не должна мне, Тина, и я ничего не требую. Но попросить-то могу?

— О чем? — Алевтина остановилась, позволила мне приблизиться и обнять ее за плечи.

— Вот об этом… — я наклонился и потянулся к ее губам.

39. Алевтина

После моих насмешек в ответ на поцелуй Зиновий оставил меня в покое. Руки не распускал, в углу зажать не пытался. Мне бы радоваться: добилась, чего просила! Однако радостно почему-то не было. Неужели Плетнев так просто сдался? Отступил от своих намерений? «Вот и хорошо! Вот и нечего!» — упрямо твердила себе я. И сама же себе не верила.

А потом… он не явился на ночь. Впервые с тех пор, как я переступила порог его дома. И даже позвонил не мне, а Елене Михайловне. Точнее, сыну на телефон няни. Видимо, Зиновию было стыдно говорить мне о том, что он планирует ночевать где-то еще.

… с кем-то еще?

Пока Никита докладывал о своем разговоре с отцом, няня стояла, покачивая головой, и бросала на меня многозначительные взгляды. Они словно кричали: а я тебя предупреждала!

Уложив в этот вечер Никиту, я так и осталась ночевать рядом с ним, на его детском, коротковатом для меня диванчике. Идти в свою комнату не хотелось: там меня дожидалась бессонница в компании с грустными мыслями, думать которые мне совсем не хотелось.

Вечером следующего дня Зиновий явился домой раньше обычного. С загадочным видом поманил к себе, вручил розу и новенький смартфон последней модели.

То ли гордыня, то ли недоверие бродили во мне, как дрожжи в бочке с квасом, подбивали оттолкнуть Плетнева, отказаться от его подарков. Но… если я оттолкну его второй раз, то будет ли третий?

… кусать потом локти? Пытаться вернуть то, что вернуть невозможно?

Я не рискнула.

Забрала розу. Согласилась принять смартфон. Чего уж себе лгать — давно мечтала! Не о таком — попроще. Хочет Плетнев отчет? Будет ему отчет!

Плетнев, увидев, что я вроде как расположена к мирным переговорам, выдохнул с облегчением. Повеселел. За ужином пытался шутить, ни с того ни с сего принялся рассказывать, как сам впервые купил себе простой кнопочный мобильный — не на деньги Родиона Зиновьевича, а на те, что заработал сам.

— Когда я вырасту, я тоже сам себе зарабатывать буду! — тут же заявил мой Китенок. — И маме все-все куплю: и дом, и машину, и планшет!

— Обязательно купишь, мой хороший, — потрепала я по русой макушке своего маленького героя.

Плетнев открыл рот, будто собираясь что-то сказать. Вздохнул, сглотнул — и промолчал.

А уже поздно вечером, когда Никита уснул, а я вышла из детской, чтобы идти к себе, Зиновий поймал меня в коридоре. Опять — в коридоре!

Я возмутилась: неужели он думает, что меня можно купить розой и дорогущей игрушкой? Жила я без смартфона двадцать пять лет — и еще столько же проживу!

Все это я и высказала тут же, не сходя с того места, где остановил меня мужчина.

Плетнев выслушал меня внимательно и серьезно. Покачал головой как-то устало:

— Ты ничего не должна мне, Тина, и я ничего не требую. Но попросить-то могу?

А потом был поцелуй.

Еще более жадный, чем тот, первый. И желанный — для меня не меньше, чем для Зиновия.

Я, разумеется, не забыла свои обиды: раны все еще были слишком свежи. И злость моя на Плетнева никуда не делась. Но и отказаться от всего, что происходило между нами, я не нашла в себе сил. Чувствуя, как завелся мужчина, вбирая в себя всем телом его жар, его страсть и нетерпеливые ласки, решилась: будь что будет!

Моя спальня оказалась ближе. Наверное, поэтому мы в ней и очутились. Как — не помню. Зато в памяти остались, впились в нее шипами со сладким ядом, короткие обрывки воспоминаний.

… Плетнев распускает мою и без того совсем свободную косу.

… я толкаю мужчину на свою кровать.

… влажные, наглые, бесстыдные поцелуи, от которых меня выгибает дугой.

… я впиваюсь ногтями в гладкую сильную спину, провожу по ней сверху вниз, наверняка оставляя красные болезненные дорожки.

Плетнев вздрагивает, морщится, но продолжает удерживать меня под собой, а его губы шепчут с запинкой:

— П… пы-равильно… заслужил. Все заслужил. Все — искуплю…

* * *

Отрезвление наступило утром, когда Зиновий на глазах у сына и няни поцеловал меня и уехал на работу.

— Вижу, ты все же решилась, — беззлобно хмыкнула няня, помогая мне загружать в посудомойку грязные тарелки. — Вот и замечательно. Вам бы еще расписаться, узаконить свои отношения, а то не дело это: у вас ребенок уже растет, а вы все хвостами друг перед другом вертите…

— Елена Михайловна! Давайте не будем! — взмолилась я. — От того, что случилось, все только сложнее стало!

— Ну, да… мужика в ЗАГС затащить — это непросто, — с видом умудренной жизнью женщины, покивала та.

— Да не в ЗАГСе дело… — я оглянулась, нашла взглядом сына. — Никита, беги наверх, переодевайся: пойдете погуляете с няней, пока солнышко утреннее, не злое.

Елена Михайловна намек поняла. Снова хмыкнула, но пошла вслед за Никитой к дверям:

— Идем-идем, мальчик мой. Пусть мама делами занимается, а мы с тобой воздухом подышим.

Сын с няней ушли. Я поставила вариться бульон на суп, запустила стирку и робот-пылесос. Принялась крошить овощи на салат.

Руки были заняты делом, а голова — мыслями.

… что дальше? Как себя вести с Плетневым после того, что было ночью? Чего он добивается? Или уже всего добился и теперь успокоится, отстанет? Это было бы… больно. Хотя не так больно, как тогда, когда он увез Никиту.

И что означали его слова про искупление?

Успокаиваться Зиновий не планировал. Это стало ясно в тот же день. Точнее, вечер.

Явился мужчина, как повелось в последнее время, к ужину. Снова — не с пустыми руками. Вручил мне коробку бельгийского шоколада и пакет из супермаркета.

— Давайте сегодня вечером отпустим няню и вместо детских книг посмотрим вместе какой-нибудь хороший фильм. Я тут попкорна купил — сумеешь приготовить?

— Сумею, — кивнула я.

В пакете обнаружилась не только кукуруза для приготовления лакомства.

Зиновий не мелочился: купил и колы, и мартини, и фруктов, и пару видов сыра неизвестных мне сортов. Никиту тоже ждал небольшой подарок: игрушечный динозавр, которыми сын увлекался, как многие современные дети.

Няню мы отпустили отдыхать сразу после ужина. Я быстро приготовила попкорн, пересыпала в пару пластиковых ведерок из-под солений. С ними и с прочими лакомствами и напитками мы переместились в гостиную, оснащенную домашним кинотеатром.

Плетнев лично отыскал на ютубе какую-то семейную романтическую комедию. Усадил нас с Никитой на диван, сам задернул шторы, включил неяркий свет и тоже уселся рядом.

Фильм был милым. Попкорн громко хрустел на зубах. Никита пил колу, мы с Зиновием — мартини, смешанный с апельсиновым соком и сдобренный льдом.

Более тихого и уютного вечера в моей жизни еще не было!

От улыбок Зина, от его руки, приобнявшей меня за плечи, исходило тепло, которое как-то исподволь плавило мои обиды, превращало их острые болезненные иглы в безвредные лужицы под нашими ногами.

— Никита уснул, — шепнул мне мужчина, когда фильм почти закончился. — Я отнесу его наверх, в детскую…

— А я приберу тут, — кивнула ему согласно.

— Потом приходи ко мне… — Зин поднял Никиту на руки и замер, дожидаясь моего ответа. Уверенным в том, что я соглашусь, он не выглядел. Заметил тень сомнения на моем лице. Закрыл на мгновение глаза. Пригрозил, пытаясь улыбнуться: — иначе я приду к тебе.

— Ладно. Давай сегодня у тебя, — моя шутка развеяла возникшее было напряжение.

Как и обещала, я прибрала в гостиной, потом вышла на порог дома, подышала вечерней прохладой, пытаясь собраться с мыслями и настраиваясь на серьезный разговор. Только потом поднялась наверх. Заглянула в спальню Зиновия:

— Ты долго, — мужчина встал мне навстречу, подошел, положил руки на плечи.

— Всего-то минут пятнадцать, — я обхватила пальцами его запястья, вынуждая освободить меня.

— Что-то не так? — Плетнев неохотно опустил руки. Глянул на меня вопросительно и немного тревожно.

— Все не так, Плетнев. Думаю, нам стоит поговорить…

* * *

Зиновий склонил голову, но остался стоять вблизи.

— Поговорить… — тихо произнес он. — Да, разумеется. Только…

— Только — что? — мне не хотелось ссориться с мужчиной после прекрасного вечера, который он устроил. Это было бы черной неблагодарностью с моей стороны.

— Иногда лучше разговаривать в горизонтальном положении. Тогда не так просто взять и отдалиться друг от друга.

— Предлагаешь прилечь? — я растерялась и замерла, не зная, как поступить.

— Да. — Плетнев перехватил мои руки, притянул меня к себе — мягко, но настойчиво.

Я не сопротивлялась, и Зиновий воспользовался этим: его губы тут же прижались к моей шее, проложили дорожку поцелуев от ключицы до мочки уха. Краешком ума я понимала, какое продолжение последует за этими ласками.

Наверное, мне стоило прекратить все это и настоять на разговоре. Но я чувствовала, как стремится к близости обнимающий меня мужчина. Проблема была в том, что мне этого хотелось не меньше!

— Иди ко мне, — Плетнев с хриплым стоном увлек меня за собой на кровать, усадил к себе на колени и продолжил осыпать ласками.

И снова время раскрошилось, разлетелось на осколки. Все вокруг утратило значение, кроме сильного тела, с которого куда-то исчезла вся одежда. Кроме ритмичных движений, порождавших во мне такую бурю ощущений, что я потерялась в них, как в бурлящих волнах…

— Так о чем ты хотела поговорить, Тина? — спросил Плетнев через некоторое время, устраивая мою голову на своем плече.

Этот вопрос вернул меня с небес на землю. Но теперь он казался не таким важным, как всего полчаса назад. И все же я собралась с силами и задала его:

— Зачем это все, Плетнев?

— Что — все? — решил уточнить Зиновий.

— Зачем цветы, подарки, ухаживания? Мне приятно, не буду скрывать, но — зачем? Чего ты добиваешься? — я приподняла голову с его плеча, поймала взгляд серых глаз… В них застыло какое-то незнакомое мне выражение открытости и ранимости.

— Я хочу тебе понравиться, Тина. — Признание далось Плетневу непросто.

— Понравиться?.. — окончательно растерялась я.

— Да. Мы с тобой знакомились дважды. И оба раза начинали не так и не с того. Пора это исправить. Я готов исполнить любое твое желание. Скажи, чего ты хочешь?

И тут все мои обиды, о которых я, казалось, забыла, вдруг ожили, обожгли глаза слезами.

— Чего я хочу, Плетнев? — я взвилась, как ужаленная. — Ты правда хочешь знать, чего я хочу?!

— Тина… пожалуйста…

Не знаю, что собирался сказать Зиновий. Мне было не до этого. Слова рвались из меня вместе с рыданиями:

— Я хочу быть матерью своему сыну! Хочу работать там, где сама решу, а не жить в твоем доме из милости! Никакие твои подачки не заменят мне этого! Ты дашь мне это?!

— Тише, прошу тебя, Аля! — я даже замерла, когда Плетнев вдруг назвал меня не Тиной, а Алей. В его голосе было столько мольбы, нежности и смирения! — П… пы-рости меня, девочка! Я знаю, что виноват. Знаю! Иди ко мне!

Прежде, чем я успела на что-то решиться, мужчина сел, обхватил меня обеими руками, прижал к своей груди и начал медленно покачиваться, словно пытаясь убаюкать мою боль.

— Дай мне шанс все исп…пы-равить, — попросил он шепотом, от которого у меня по спине побежали мурашки. — Только не отталкивай, слышишь?

Отталкивать сил не было. Говорить — тоже.

Из глаз таки хлынули слезы — так давно сдерживаемые.

Я рыдала… на груди у своего обидчика.

Изливала на него боль и горе, которыми было переполнено мое сердце.

…Сильные мужские руки, бережно поддерживающие и поглаживающие меня, слегка подрагивали.

— Все будет хорошо, Аленька… Верь мне! Все будет хорошо!

Я верила. Наверное, потому что очень хотела верить. Потому что больше верить было некому.

Зиновий снова уложил меня. Устроился рядом, обвил руками, зарылся лицом в мои волосы, тяжело, взволнованно дыша.

— Засыпай, Аля.

— Я пойду к себе… — из последних сил я попыталась выбраться из тесных объятий. — Вдруг Никита проснется и будет меня искать.

— Он найдет тебя здесь. Я не отпущу тебя, Аля! Больше никогда не отпущу! — поклялся Зиновий.

Удивительно, но от этих слов мне почему-то стало легче дышать.

Я обессиленно закрыла глаза. Прижалась мокрой от слез щекой к широкой мужской груди.

— Одна ночь, — пообещала скорее себе, чем Зиновию, засыпая. — Только одна ночь…

— И вся жизнь. Иначе… — что «иначе», я уже не услышала: уснула.

40. Алевтина

Роза, подаренная Зиновием, увяла на шестой день. С сожалением я отправила цветок в мусорное ведро, помыла и поставила обратно в шкаф изящную вазу. В этот же вечер Плетнев привез и вручил мне новую розу — шикарную, темно-красную. Я читала, что такой цвет означает страсть. К розе прилагался небольшой пакет.

— Надень это для меня сегодня вечером, — таинственным интимным шепотом попросил мужчина.

У меня по коже побежали мурашки. Я поспешно отнесла пакет в свою комнату: благо, няня с Никитой были в детской и не видели ни короткого поцелуя, которым одарил меня хозяин дома, ни румянца, опалившего мои щеки.

Что же там такое?

Мне пришлось смирить свое любопытство и сдержать нетерпение: сначала — ужин, уборка на кухне, вечерняя прогулка с Китенком и его отцом, сказка на ночь…

Только около одиннадцати вечера я, наконец, добралась до своей комнаты. Сбегала в душ, ополоснулась. Присела на кровать, достала из-под подушки подарок Зиновия.

В пакете оказался комплект нижнего белья от Agent Provocateur.

Откровенный. Женственный. Соблазнительный.

Такого я себе никогда не могла позволить. Да что там! Даже на более демократичные бренды я только поглядывала и вздыхала, надеясь, что когда-нибудь…

Комплект подошел идеально. Как Плетнев угадал с размером — ума не приложу!

Я встала перед зеркалом, разглядывая себя. Меня раздирали противоположные чувства. С одной стороны, мне безумно нравился подарок. Хотелось покрасоваться в нем перед своим мужчиной, в спальне которого я проводила ночь за ночью, не в силах устоять перед его и своими желаниями. С другой… меня злило, что Плетнев очень уж удобно устроился: я ему и прислуга, и любовница, и за ребенком смотрю не за страх, а за совесть — ведь ради Китенка я на роль домработницы и согласилась!

С той ночи, когда я рыдала на груди у Зиновия, а он просил прощения и обещал все исправить, почти ничего не изменилось. К этой теме он больше не возвращался. А мое терпение постепенно начинало истощаться и давать трещины.

Что он собирается делать? Как намерен исправить все, что натворил?

Ответов не было и не предвиделось.

Может, спросить самой? Но не разозлится ли мужчина? Не выгонит ли меня из дому? Новой разлуки с сыном я, наверное, не переживу…

В этот вечер я не стала ничего выяснять, спрашивать и требовать. И белье не сняла. Накинула прилагавшийся к трусикам и бра шелковый пеньюар и, тенью скользнув через коридор, тихонько вошла в спальню Плетнева, чтобы снова остаться там до утра.

При виде меня в откровенном соблазнительном комплекте Зиновий сел на кровать, подле которой стоял, замер, обводя меня восхищенным взглядом. Потянул с бедер полотенце, которым обмотался после душа.

— Аля… — протянул ко мне руки. — Видишь, что ты со мной делаешь?

Я видела. И в эту ночь, и в последующие.

Запрещала себе думать о будущем. Наслаждалась близостью, купалась в нежности и ласках.

Все было хорошо.

Было бы хорошо, если бы не тягостное ощущение, что все это ненадолго, что всегда так продолжаться не может…

Перед последними выходными июля мы с Плетневым традиционно собрались за покупками. Китенок просился с нами, но ехать было далеко, на улице стояла жара, и я понимала, что сын быстро устанет, начнет капризничать, просить то пить, то писать, то купить игрушку или сладость.

— Сынок, завтра или послезавтра мы втроем, ты я и папа, поедем в кино, в бассейн на водные горки или в зоопарк. А сегодня ты сходишь с няней на детскую площадку, погуляешь с друзьями, хорошо?

— А вы мне что-нибудь привезете? — тут же начал выдвигать условия маленький шантажист.

— Обязательно привезем! — пообещал Плетнев.

Никита согласился остаться дома с Еленой Михайловной.

Мы с Зиновием загрузились в его вместительный джип и уехали. К полудню добрались до «Лавки». Пошли гулять по знакомым павильонам, в которых фермеры выставляли свою экологически чистую продукцию «от производителя». На то, чтобы закупиться по списку, потратили около двух часов.

— Заедем куда-нибудь в хороший ресторан, пообедаем? — предложил Зиновий, когда мы, наконец, снова оказались в машине.

— Что-то не хочется. Жарко. Давай дома поедим.

— Стесняешься? — Зиновий глянул на меня коротко, но пронзительно.

— Чего?

— Вот и я хотел бы знать — чего.

— Просто хочу скорее вернуться к Никите! — начала злиться я.

Может, конечно, я и стесняюсь своей простой одежды: джинсы — китайские, блузка — турецкая. В престижных заведениях в таком наряде делать нечего! Только дело не в этом. Мне было неспокойно на душе — как всегда, если я надолго оставляла Китенка с няней. Не то чтобы я не доверяла Елене Михайловне, но четырехлетние мальчишки — такие живчики! За ними глаз да глаз нужен!

— Все-все. Едем домой. Не злись, пожалуйста. — Плетнев завел мотор и вывел джип со стоянки.

Я молча передернула плечами. Не злиться не получалось. То ли я не выспалась, то ли меня доконала жара, но на душе было как-то муторно и гадко.

Два часа по пробкам — и мы выбрались за МКАД. Полетели по Рублевскому шоссе. На подъездах к поселку услышали вой сирен: нас догоняли несколько машин пожарной службы.

— Это у нас в поселке пожар, что ли? — забеспокоилась я. — Едем скорее!

* * *

Дурное предчувствие не подвело: горел коттедж Плетнева. В тот миг, когда я увидела над домом клубы дыма, он почему-то вмиг стал для меня чужим. Как и его хозяин.

— Никита-а-а-а! — завопила я, дергая заблокированную дверь.

— Сиди! На машине быстрее! — рявкнул, обрубая на корню мою истерику, Зиновий.

Вмиг домчал до ворот, но припарковался чуть дальше, нажал кнопку на брелоке, открывая ворота, рванул дверцу джипа, выскочил и бросился во двор.

Я, завывая, непослушными пальцами терзала внезапно заклинивший замок ремня безопасности. Наконец, он поддался. Я вывалилась из машины, оцарапала колени, даже не заметив этого. Взвилась отпущенной пружиной. Отставая от Плетнева на добрый десяток метров, побежала следом.

Влетела в ворота и увидела, как Зиновий взбегает на крыльцо, открывает дверь и исчезает в клубах дыма.

Мое намерение бежать следом пресекли соседи. Схватили за руки, за плечи, за талию:

— Стой! Хватит того, что мужик твой в самое пекло бросился! — проорал кто-то мне в ухо.

Мне было все равно. И того, что Плетнева назвали моим, я не заметила. Я продолжала вырываться и вопить, повторяя, как заведенная, имя сына:

— Никита! Кит! Пустите! Там мой сын!..

— Стой, дура! Пожарные вон уже подъехали!

…во двор действительно вкатила ярко-красная машина, из нее посыпались люди в защитных костюмах, на ходу натягивая на лица кислородные маски. Я на них не смотрела. Смотрела на дом.

— Сколько людей в доме? Кто-то здесь есть из жильцов?

— Я! Там трое… должно быть. Сын, няня и Зин… — мне все же удалось собраться с силами и ответить на вопрос.

— Огонь на втором этаже в угловой комнате. Чья она? — меня продолжали пытать.

— Там детская! — меня снова накрыло волной отчаяния. — Кит!.. Китенок мой!..

Словно отвечая на мой горестный вопль, окно распахнулось.

В клубах дыма показался Зиновий с Никитой на руках.

— Ловите кто-нибудь! — крикнул он.

Двое крепких мужчин тут же оказались под окнами, растянули неведомо откуда взявшийся тент:

— Бросай!

Тело Никиты полетело вниз со второго этажа.

Я вырвалась из чьих-то цепких рук и бросилась к нему.

Выхватила сына из складок ткани, прижала к груди. Огляделась, увидела машину скорой помощи, побежала к ней. Думать о том, что будет с Плетневым, спасется ли он, мне было некогда.

Никиту у меня забрали, уложили на носилки, проверили пульс, дыхание.

— Жив! — объявил врач, цепляя на лицо ребенка кислородную маску. — Надышался, похоже, сильно. Вы едете?

Осознав, что вопрос относится ко мне, я закивала.

— Документы какие-нибудь прихватите.

— Сейчас! Они там, в джипе, — я указала на ворота.

— Тогда бегите, а мы как раз развернемся и вас подберем.

Больше мне ничего не нужно было объяснять. Как я бежала к джипу, как хватала с заднего сиденья свою сумочку и мчалась обратно к машине скорой — не помню. Очнулась, только когда мы уже летели, сопровождаемые воем сирены, по Рублевке в сторону МКАДа.

Я держала вялую неподвижную ладошку Никиты и беззвучно шептала его имя. Доктора что-то вводили Китенышу в вену, заполняли бумаги, поглядывая в мой паспорт. Куда-то звонили, требовали, чтобы нас встречала реанимационная бригада.

В клинике, куда нас доставили, Никиту тут же увезли в реанимационное отделение, а я осталась дежурить под дверями. Минут через сорок ожидания вышел кто-то из врачей. окликнул меня по фамилии. Сообщил успокаивающе:

— Не волнуйтесь, мамочка. Отравление угарным газом есть, но умеренное. Недельку, конечно, в больнице полежите, но угрозы жизни нет. И без ожогов обошлось: повезло! Езжайте домой.

— Могу я увидеть сына? Поговорить с ним?

— До завтра он будет спать. Приезжайте завтра к полудню. Пропустим, так и быть.

Я принялась благодарить — наверное, слишком многословно. Меня прервали:

— Все-все! Успокойтесь уже, Алевтина! Завтра ждем.

Выйдя из клиники, я растерялась. У меня были при себе документы. Был кошелек с двумя банковскими картами. Был телефон. Но куда ехать — я не знала. Вспомнила про Родиона Зиновьевича. Позвонить ему? И что я скажу старику? Что уехала со своим сыном, и теперь не знаю, жив ли его сын?

Стало понятно: мне придется вернуться на Николину гору хотя бы затем, чтобы узнать о судьбе Плетнева и Елены Михайловны. Этой недобросовестной тетки, которой я так доверяла, на которую рискнула оставить ребенка.

Где она была, куда смотрела, что допустила беду?!

Едва ли не впервые в жизни я решила ехать на такси. Спускаться в метро, бегать за маршруткой, толкаться в толпе людей я была не готова. Понимала, что в любой момент могу сорваться. А срываться не имела права. Я должна быть сильной! Ради сына! И немного — ради его деда, Родиона Зиновьевича.

К счастью, на парковке возле клиники нашлось несколько машин такси. Я постучала в приспущенное стекло той, в которой дремал водитель:

— На Николину гору едем? — спросила мигом очнувшегося мужчину.

— Садись.

— Только быстрее, пожалуйста.

Водитель не ответил. Вывел машину с парковки, влился в общий неторопливый поток транспорта. Я ерзала в нетерпении, злилась на каждый светофор, замедлявший наше движение, психовала на каждый рискнувший подрезать нас автомобиль.

— Ну, быстрее же! — взмолилась минут через десять, видя, что продвигаемся мы слишком уж медленно.

— Куда спешите, девушка? На пожар, что ли? — решил пошутить водитель.

Я задохнулась, а потом разрыдалась. Меня догнала запоздалая истерика. Навалился весь тот ужас, который я испытала, когда увидела, как из окна комнаты, в которой должен был спать мой Китенок, валят темные густые клубы дыма…

— Эй-эй! Дамочка! Вы чего?! — водитель и хотел бы съехать на обочину, но мы шли в плотном неторопливом потоке транспорта по второй левой полосе. — У меня вода есть. Минералка. Холодненькая… Будешь пить?

Таксист перешел на «ты», начал совать мне в руки бутылку с водой, бумажные платки, бормотать что-то о том, что, если я сейчас же не успокоюсь — повезет меня не в поселок, а в ближайшую больничку.

Не сразу, но мне удалось взять себя в руки. Икая и запинаясь, я рассказала таксисту все: и как не хотела уезжать и оставлять Китенка одного. И как отказалась ехать в ресторан — но мы с Плетневым все равно опоздали, и моего Китенка удалось спасти только чудом.

— И вот теперь я еду туда, чтобы узнать, что с хозяином дома и няней ребенка… — завершила я свой сбивчивый рассказ.

— Ну, дела… прости! Я ж не знал, что ты и правда на пожар… на пожарище… возвращаешься. — Шоферу было неловко, и он старательно смотрел на дорогу, лишь бы не смотреть мне в глаза. — Постараюсь ехать быстрее.

Таксист и правда старался. Теперь он ехал не с ленцой, пропуская всех, кому вздумается нас обогнать. Он сам перестраивался с одной полосы на другую, подрезал, втискивался и вклинивался, сигналил и слал «факи» другим торопыгам.

Наконец, такси высадило меня у коттеджа Плетнева. Ворота были по-прежнему открыты. Пожарных машин уже не было, как и скорых. Во дворе топтались двое мужчин из охраны поселка, полицейский и еще какой-то человек в военной форме защитной раскраски.

— А вот и Алевтина вернулась! — узнал меня один из охранников.

Я бросилась к нему:

— Зиновий… Фадеевич жив? Его спасли?! Няню нашли?!

Вместо охранника мне ответил приблизившийся полицейский:

— Владелец дома с ожогами в бессознательном состоянии отправлен в госпиталь МЧС. А няня — это пожилая женщина с фиолетовыми волосами?

— Да! Где она? Что с ней? — закивала я.

— Ее нашли внизу, на кухне. Предварительный диагноз медиков — гипертонический криз и инсульт.

— О!.. — я открыла рот и тут же прикрыла его ладонью. — Она никогда не жаловалась на давление!

— Кем вы приходитесь хозяину дома? — перешел к расспросам полицейский.

— Я — домработница… мы с Зиновием… Фадеевичем ездили за продуктами, а когда вернулись — дом уже горел.

Следующие полчаса я отвечала на вопросы полицейского и пожарного инспектора — того самого мужчины в военной форме защитного цвета. Мне было трудно объяснить им, как так вышло, что я, мать Никиты, оказалась домработницей в доме его отца. Чувствовала я себя под их недоверчивыми и подозрительными взглядами так, будто это я устроила поджог…

Наконец, меня отпустили.

— О результатах экспертизы мы сообщим родственнику Зиновия Плетнева, — известил меня напоследок инспектор. — Жить в коттедже пока нельзя. Вам придется поискать себе другое жилье.

Этот вопрос меня волновал мало. С теми деньгами, которые имелись у меня на зарплатной карте и на карте, которую выдал мне Плетнев, я могла снять себе не комнату в хостеле, а отдельный номер в недорогой гостинице.

Сложив самое необходимое в дорожную сумку, я собралась с духом и набрала номер Родиона Зиновьевича.

— Бери такси и приезжай ко мне! Поживешь пока здесь! — потребовал старик, услышав новости. Держался он на удивление стойко, и это принесло мне некоторое облегчение. — Жду!

— Еду… — согласилась я и вышла за ворота, одновременно вызывая машину.

41. Зиновий

Не успел.

Я снова не успел сказать своей женщине о самом главном. Думал, после продуктового рынка заедем в милый ресторанчик, посидим тихо вдвоем, поговорим… Но Аля настояла на том, чтобы ехать домой. Ее вело необъяснимое материнское чутье.

Обнаружив, что коттедж горит, я забыл обо всем, кроме одной задачи, выполнить которую собирался, если потребуется, даже ценой собственной жизни.

Спасти сына!..

Спас ли?

Я пошевелился, попытался открыть глаза. Саднящая боль, которую я сразу даже не заметил, тут же окатила спину от затылка до поясницы волной кипятка. Сжал зубы. Попытался вдохнуть поглубже, чтобы собраться с силами, встать и идти… куда?

Где я вообще?

Вместо вздоха их пересохшего горла вырвался сдавленный хрип.

За каким чертом я улегся на живот? Никогда не любил лежать на животе…

Снова зашевелился. Попытался приподняться, подтягивая к себе руки, закинутые вверх. В глазах помутилось от новой волны боли. Тело, тяжелое, неподъемное, снова обмякло. Сознание начало уплывать. Я изо всех сил цеплялся за него, отказываясь скатываться в беспамятство. В ушах гудело, как в трансформаторной будке.

Сквозь низкий гул донесся незнакомый мужской голос:

— Зиновий! Вы очнулись? Слышите меня?

— Да… — невнятно просипел в ответ.

— Очень хорошо! Постарайтесь не двигаться. У вас сильно обожжена спина. Мы, конечно, сделали вам обезболивающий укол…

— Сын… — говорить не получалось. Только хрипеть. Язык, губы, челюсть — все онемело, как после заморозки у стоматолога.

— Что? Простите, не расслышал. — Перед глазами, которые с трудом удалось приоткрыть, мельтешили чьи-то ноги в зеленых свободных штанах.

— Где… мой сын? Что с ним?.. — этот вопрос отнял у меня последние силы. Больше говорить я не мог. Глаза снова закрылись. Перед ними стоял кровавый туман.

— Сын? К сожалению, мне ничего не известно. К нам доставили только вас.

Только меня…

Значит ли это, что Никита?..

Мысль о том, что мелкого, возможно, больше нет, потрясла меня. Не понимая, что делаю, я снова попытался встать. Кровавая муть перед глазами сгустилась… я упал в нее, захлебнулся и отключился.

Не знаю, как много прошло времени, прежде чем я снова пришел в себя.

Я по-прежнему лежал на животе. Перед глазами по-прежнему плавал туман. В этот раз, для разнообразия, скорее черный, чем красный. Где-то над головой попискивал какой-то прибор. Стоило мне пошевелить пальцами одной руки, с них что-то свалилось, а прибор истошно завопил.

Тут же где-то сбоку скрипнула дверь, прозвучали шаги.

— Зиновий? — все тот же мужской голос. — Ради бога! Не шевелитесь!

— Не буду. — Прошлый опыт подсказывал, что ни к чему хорошему это не приведет.

— Вот и хорошо! Воды?

— Да…

— Наташа, принеси воду и трубочку, — мужчина говорил куда-то в сторону. Потом снова обратился ко мне. — Зиновий, вы помните, что с вами случилось?

Еще бы я не помнил!

Дым. Огонь. Обмякшее детское тело в моих руках. Белое лицо Алевтины далеко внизу. Ее огромные темные глаза, которые смотрят не на меня — на сына. И в них — бездна, наполненная ужасом.

— Я… хочу знать… что с моим сыном…

— О! А вот и воду принесли!

Мне в рот ткнулся тонкий пластик. Я обхватил трубочку губами, потянул, сделал пару глотков. Дышать стало легче. Но ответа на свой вопрос я не получил и задал его снова.

— Ах, да! Сын… — мужской голос прозвучал довольно спокойно. Это давало надежду. — Приезжал ваш родственник, представился Родионом Зиновьевичем. Просил сообщить, что ребенок жив и скоро поправится.

Облегчение прокатилось колкими мурашками по коже. В носу защипало, будто я хлебнул воды ноздрями. Я попытался вдохнуть поглубже, чтобы избавиться от спазма в груди. Из горла вырвался громкий хрип. Но одного вдоха не хватило, и я попытался вдохнуть снова. Под ресницами стало горячо и влажно. Я вдруг понял, что плачу.

— Зиновий! Да что ж это такое! Вам нельзя так волноваться! Возьмите же наконец себя в руки! — потребовал мужской голос.

Мне бы и хотелось выполнить его указания, но не удавалось. Нос заложило. Я приоткрыл рот и начал дышать сквозь зубы. Мне на лицо что-то нацепили.

— Дышите кислородом, Зиновий. И постарайтесь все же успокоиться. Палец дайте сюда. Не надо с него датчик скидывать… — это был уже женский голос. Вероятно, та самая Наташа.

— Можно… еще воды?..

Мне снова позволили сделать несколько глотков. Борьба с всплеском эмоций лишила последних сил. Я перестал пытаться что-то говорить, о чем-то спрашивать. Главное я узнал: Никита жив и будет жить.

Сознание снова уплывало. Я готов был погрузиться в блаженное забытье, чтобы отдохнуть, перестать чувствовать боль — приглушенную, но все равно мучительную. Но что-то в словах мужчины, который, видимо, был моим лечащим врачом, не давало мне покоя.

«Приезжал ваш родственник. Родион Зиновьевич», — припомнил я.

Отец.

А как же Аля? Почему она не приехала?!

Найти ответ на этот вопрос я не успел: меня снова унесло во тьму.

* * *

Перевязка.

Я и не подозревал, что иногда перевязки делают под наркозом. Как оказалось, очень даже случается. В ожоговом отделении — постоянно.

И это правильно. Потому что ни один нормальный человек, у которого болевые рецепторы не сгорели и не атрофировались, не в силах вынести такую муку и остаться в сознании и в здравом уме.

Мне объяснили, что у меня обожжена вся спина, часть затылка и верхняя часть ягодиц. Ожоги второй-третьей степени. Глубокие. Поэтому меня и укладывали на живот. Сам я двигаться почти не мог: любое напряжение мышц тревожило обширные раны и приводило к взрыву дикой боли.

Я потерялся во времени. Дни и ночи слились и перемешались, превратились в один бесконечный непрекращающийся кошмар, состоящий из кровавой пелены перед глазами, которую время от времени пронзали, словно молнии, отдельные вспышки.

Еще случались просветы, когда я приходил в себя настолько, что мог почти с обычной ясностью мыслить, воспринимать то, что мне говорят. В такие моменты я узнавал об очередном визите дяди Родиона, о том, что он просил мне передать.

В палату ко мне дядю не пускали, и из-за этого я не мог спросить его об Алевтине, а сам он почему-то сообщал новости только о Никите. Аля же… она словно превратилась в призрак: я знал, что она есть. Был уверен, что она по-прежнему заботится о Никитке. Но для меня она словно исчезла — не приезжала, не пыталась передать что-то через дядю.

Это угнетало.

И без того нерадостная обстановка и отвратительное самочувствие делались в сотню раз невыносимее из-за ее молчания.

Алевтина винит меня в том, что случилось? Ненавидит и не желает видеть?

С другой стороны — что на меня смотреть?

Кислородная маска на носу, трубки в венах, в мочевом пузыре, какие-то нашлепки на груди, от которых тянутся провода к аппарату, прищепка на пальце, наверняка окровавленные бинты на спине — я правда хотел, чтобы Алевтина явилась и увидела меня таким? Чтобы потом я приходил к ней вот таким в ночных кошмарах?

Да. Я — чертов эгоист. Я так хотел увидеть Алю, услышать ее голос, ощутить прикосновение, что мне было плевать, каким я перед ней предстану.

Я сходил с ума от неизвестности. Комкал треклятые простыни, грыз зубами уголок подушки. Проклинал свою паскудную судьбу, которая снова поманила меня миражом счастья — и отняла его у меня. Возможно, навсегда…

Однажды я не услышал, как вошла медсестра. Не успел справиться с очередным приступом отчаяния.

— Плетнев! Вы что творите?! Если вам так больно, то почему ничего не говорите? — женщина встала надо мной, взялась расправлять скомканную простыню, потом позвала санитарку, чтобы та надела на подушку свежую наволочку.

Я закрыл глаза и молчал. Не стану же я рассказывать чужому, по сути, человеку, что дело в другой боли. Не от ожогов.

Медсестра пригласила лечащего врача — ожогового хирурга. Хирург пригласил то ли психолога, то ли психиатра.

— Зиновий, поймите: чем больше вы молчите, тем хуже последствия. Поделитесь со мной своими переживаниями, — уговаривал тот.

— Лучше б я сразу сдох! — выплюнул я в сердцах после десятиминутного допроса.

— Надеюсь, в самом деле вы так не думаете, Зиновий. За вас говорит ваша депрессия. Такое часто случается у пациентов с ожоговой болезнью… — забормотал психолог.

— Просто. Уйдите. Оставьте. Меня. В покое, — потребовал я.

— Хорошо. Сегодня, вижу, вы не в том настроении… но я еще загляну к вам на днях. Подумайте пока, о чем вы хотели бы мне рассказать.

Я скрипнул зубами, зажмурил глаза — и промолчал.

Позднее, на вечернем обходе, попросил дежурного врача:

— Позвольте мне поговорить с Родионом Зиновьевичем, когда он приедет.

— Вообще-то, посещения не желательны…

— Мне нужно поговорить с отцом!

— Ладно. В виде исключения…

Дядя Родион приехал на следующий день ближе к обеду.

Меня накрыли свежей простыней. Дядю облачили в хирургический костюм, шапочку, бахилы и маску.

Как выдержало его немолодое сердце, когда он вошел в палату и увидел меня — я не знал. Боялся об этом думать.

— Привет, сынок. Как ты? Держишься? — дядя присел на табурет возле моей высокой койки так, что я смог, не поворачивая голову, увидеть его испещренное морщинами лицо.

— Держусь, — хрипло каркнул я. — А ты?

— Я — старый солдат. Не имею права сдаваться, когда у моих детей беда. — Отец слегка сжал мою ладонь своими пальцами.

Я растянул сухие губы в слабой улыбке:

— Знаю, отец. Ты — крепкий орешек. Сколько дней прошло, как я здесь? Сбился со счета… — признался я, и тут же перешел к другому, тому, что волновало больше всего. — Расскажи мне, что с Никитой? Как он? Как Алевтина?

— Ты здесь пятый день, Зин. Никите повезло: ни одного серьезного ожога! Только отравление угарным газом. Пришлось докторам его в реанимации подержать, вот сегодня обещают в обычное отделение перевести.

— Хорошо, — я снова изобразил подобие улыбки. — А Тина?

— Аля почти жила все эти дни там, у Никиты. Домой только ночевать приходила. Ей разрешили помогать на посту, где он лежал. Теперь вот еще недельку полежит с ним в неврологии. — Дядя озвучил то, о чем я и сам догадывался: конечно же, Алевтина не отходит от сына! — …тебе просила передать привет и пожелания скорейшего выздоровления.

Тон дядиного голоса оставался все тем же ровным и успокаивающим, но его слова вызвали у меня огромные сомнения.

— Отец, не надо…

— Что — не надо? — дядя сделал вид, что удивился.

— Если Аля… Алевтина… если ей все равно, что со мной — лучше так и скажи. Я хочу знать…

— Не все равно ей! По глазам вижу — совсем не все равно! И меня после каждого визита к тебе она спрашивает, как ты! — на этот раз совершенно искренне возмутился Родион Зиновьевич. Помолчал, пожевал губы. Потом добавил: — Как я радовался, когда видел, что у вас вроде отношения складываться начали! Не разрушь это, сынок!

— Если еще есть чего рушить. Боюсь, что все сгорело в том проклятом пожаре. Почему он случился? Уже известно? — я поспешил перевести разговор на не такую больную тему. Не стоило мне вообще признаваться в своих сомнениях! Дяде и так непросто с нами всеми.

— Пока нет. Результаты экспертизы на следующей недели обещают… — дядя вздохнул, покачал головой. — Ты, главное, не кисни тут, не падай духом, сын! С делами в компании я пока справляюсь: старый конь борозды не испортит. Скажи, чего тебе привезти?

— Ничего не надо, отец. Мне бы… — я зажмурился на миг, пережидая накатившую вспышку тоски, сжавшей горло.

— Что, Зин? Скажи! Я все сделаю, что только можно!

— Мне бы Алевтину увидеть. Хотя бы на пару минут. Я не успел сказать ей кое-что очень важное… в тот день.

— Я попытаюсь это устроить, сынок. Не знаю, пустят ли ее к тебе, но я буду очень стараться!

Да-да. Я знал: в ожоговое отделение даже родственников пускают крайне неохотно, а Аля мне формально никто. И все же… мне было просто необходимо увидеть ее, взглянуть в ее глаза, прочесть в них — надежду или приговор.

— Постарайся, отец, — вместо кивка я закрыл и открыл глаза.

Отец ушел. Мне оставалось только терпеть и ждать.

42. Алевтина

О том, почему случился пожар, я узнала раньше пожарной инспекции.

Первые пару дней Никиту мучила одышка, он постоянно лежал в кислородной палатке и под капельницей. Но потом быстро пошел на поправку. Ему назначили несколько сеансов в барокамере. Один в камере сидеть он не мог, поэтому вместе с ним сидела я. Читала сыну детские книжки, пела песенки. В общем, развлекала, как могла.

На одном из таких сеансов решила поговорить с сыном о том, что произошло.

— Китенок, сынок, ты хочешь домой? Обратно в свою любимую комнату? — зашла я издалека.

— Нет! — глазенки малыша стали огромными и испуганными. — Там огонь!

— Там уже нет огня. Его потушили дяди-пожарные. А откуда огонь взялся? Ты знаешь?

Сын опустил голову, насупился.

— Никитка, я обещаю: тебя никто не будет ругать и наказывать! Просто расскажи мне, что случилось? Ты спал? — я знала, что Елена Михайловна уложила сына на дневной сон, потом почувствовала себя плохо и спустилась вниз, чтобы поискать у нас в аптечке какие-то таблетки.

— Спал. Потом проснулся, — неохотно кивнул Никита.

— Проснулся, а няни нет, так?

— Да…

— И что ты дальше сделал?

— Пошел на ковер играть, — по-прежнему стыдливо пряча от меня взгляд, признался ребенок.

— Хорошо. Ты сел на коврик и начал играть. А во что ты играл?

— В костер… хотел сделать такой, как в парке.

Я тут же припомнила, что с неделю назад мы гуляли неподалеку от коттеджа и видели, как на окраине рощи кто-то из местных жителей запекал в углях картошку и жарил над огнем хлеб и сосиски, нанизанные на шампуры.

— А чем ты поджигал костер, сынок? — ласково спросила я, внутренне сжимаясь от возникшей перед глазами картинки.

Мое упущение! Это я должна была объяснить сыну, что в доме костер разводить нельзя!

— Зажигалкой… — Никита опустил голову еще ниже и прижался к моему боку.

— Я не злюсь на тебя, Кит! — снова успокоила я ребенка. — И не буду злиться, обещаю! Скажи мне, где ты взял зажигалку?

— У Степы. — Я хорошо помнила этого Степу: семилетнего шалопая, который почему-то часто играл с детьми помладше на общей детской площадке.

— Степа подарил тебе зажигалку? — уточнила я.

— Да, — неуверенно отозвался сын.

— А ты ему что подарил? — ну, не может быть, чтобы Степа не потребовал что-то взамен! Слишком уж он хитрый!

— Динозавра Рика, — Никита окончательно поник и даже глаза зажмурил, ожидая моего возмущения.

— Степе так понравился Рик?

— Да. Он просил Рика, а я не отдавал!

— И тогда он предложил поменяться, — договорила я.

Китенок промолчал, но в его молчании было невысказанное подтверждение моей догадки.

— Никит, хороший мой мальчик! Теперь ты понимаешь, что такие маленькие детки, как ты, не должны играть с огнем?

Сын, не открывая глаз, кивнул.

— А еще запомни, Кит: костер в доме палить нельзя!

— А на веранде? — любопытство победило, и мальчишка разлепил веки, уставился на меня круглыми глазищами.

— И на веранде нельзя. Она деревянная и может загореться. Запомни, Никит: огонь можно разводить только взрослым и только в мангале или на голой земле. Иначе будет пожар!

— Как у нас дома?

— Да. Как у нас… — я не выдержала, обняла и прижала сына к себе, поцеловала в маковку. — Знаешь, как мама за тебя испугалась? Ты ведь мог сильно-сильно заболеть!

— И даже умереть?

— … и даже умереть. — Я с трудом удержалась от того, чтобы вздрогнуть всем телом.

— А ты бы плакала, если бы я умер? — продолжал задавать страшные вопросы Никита.

— Я очень-очень сильно плакала бы, сынок. Много-много дней. Может даже, заболела бы…

— Я не хочу, чтобы ты болела! — сын обхватил меня за талию, захныкал.

— Тогда больше никогда-никогда не играй с огнем и не разводи костер без меня, без папы или без деда Родиона. Хорошо? Обещаешь? — потребовала я с сына клятву.

— Хорошо. Я не буду… никогда-никогда!

В день, когда Никитку перевели из реанимации в детскую неврологию на долечивание, навестить внука приехал Родион Зиновьевич. Он привез Китенку пару новых книжек, очередного динозаврика. Ну и, разумеется, соков, печенья и йогуртов.

Дед и внук хорошо пообщались, а когда Родион Зиновьевич уехал, сын впервые спросил об отце.

— Мам, а когда папа ко мне приедет? — хватая меня за руку, поинтересовался он, когда мы возвращались в отделение с прогулки по больничной территории. — Он меня больше не любит?

Я растерялась, не зная, как поступить. Говорить сыну о том, что Зиновий пострадал по его, Никиты, вине, я была не готова. Слишком хорошо знала, насколько серьезно это может сказаться на неокрепшей детской психике. Дети и без того склонны винить себя во всех бедах, которые происходят с их родителями. Но и скрывать, что Зин в больнице, я не могла. Сын ведь и дальше будет переживать, скучать, недоумевать, почему вдруг отец перестал к нему приезжать и общаться с ним.

— Папа заболел, сынок. Он лежит в другой больнице и приехать не может, — наконец, ответила я.

— А почему папа заболел? Это из-за меня, да? Он сильно-сильно плакал?

— Нет, сынок, папа не плакал. Папа спасал тебя из огня, и огонь сделал папе очень-очень больно. Поэтому теперь папу лечат доктора.

Сын нахмурил лобик, задумался.

Я ждала, что он будет задавать вопросы и дальше, но Никита больше ни о чем спрашивать не стал, но до самого вечера ходил притихший и задумчивый. И только перед сном попросил шепотом:

— Мама, давай позвоним папочке?

— Зачем, Кит? — удивилась я идее, которая пришла сыну в голову.

— Я хочу ему что-то сказать!

— Что ты хочешь сказать папе, Никит? — я затаила дыхание.

— Что я его сильно-сильно люблю! — зажмурив глаза от смущения, признался мой мальчик.

* * *

Я пообещала сыну, что постараюсь придумать, как сделать, чтобы он смог позвонить своему папе. Утешенный моим обещанием, Китенок быстро уснул, а я задумалась. В наших непростых отношениях с Плетневым после пожара все стало еще сложнее. Меня разрывали противоречивые мысли и чувства.

С одной стороны, я понимала, что уже дважды этот мужчина сделал для нас с Никитой больше, чем я могла когда-нибудь надеяться. Сначала он спас меня, оплатил мое лечение в московской клинике. Потом вынес из огня моего ребенка. Нет, не так!

Нашего ребенка!

Настала пора признать: Зиновий принял сына и полюбил его всем сердцем. Тем самым, в наличии которого я было засомневалась. Что бы Плетнев ни делал — он старался действовать на благо сына. Так, как сам это благо понимал.

Вот только не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

Если бы Плетнев не отнял у меня Никиту, не перевез в свой дом, не приставил к нему няню — немолодую и, как оказалось, страдающую гипертонией женщину — пожара могло и не быть! Никита не оказался бы в смертельной опасности, да и сам Плетнев тоже не пострадал бы.

Впрочем, как и все дети, рано или поздно Китенок познакомился бы с огнем. Винить во всем Зиновия было несправедливо, но очень хотелось! Моя злость на мужчину перегорела вместе с пожаром, а в душе образовалось выжженное пепелище. Там, под спекшимися корками, жили какие-то другие чувства. Благодарность? — да. Привязанность? — наверное…

Обещанный конфетно-букетный период, первый и единственный в моей жизни, заставил меня взглянуть на Зина другими глазами. Оказалось, что этот мужчина умеет быть обаятельным, внимательным, заботливым, нежным и страстным.

Правда, беспокойство за Никиту вынудило меня на время забыть об отце ребенка. Все эти дни после пожара я пропадала в клинике, сидела возле своего мальчика. Когда же возвращалась на ночь в дом Родиона Зиновьевича, моих сил едва хватало на то, чтобы принять душ, закинуть в желудок пару ложек какой-то еды и упасть лицом в подушку.

Новости о Зиновии, которыми делился со мной Плетнев-старший, влетали в одно ухо и вылетали через другое, почти ничего не затрагивая в душе. Теперь же я вспомнила все, что слышала, и ужаснулась и одновременно устыдилась собственной черствости.

Как вышло, что четырехлетний ребенок сообразил, что Зиновию нужна поддержка, нужны слова любви, а я — нет? Неужели мое собственное сердце настолько закаменело в своих обидах и обросло броней, что я не способна теперь испытывать теплых чувств ни к кому, кроме сына?

Шаг за шагом я начал вспоминать свою жизнь в доме Плетнева. Как он схватил меня за руку, когда я впервые появилась у него на пороге, и при этом его усталые глаза впились в меня со смесью недоверия и надежды. Как вздрагивали его плечи, когда он стоял на коленях перед моей постелью в ночь, когда Никита примчался ко мне, чтобы спрятаться от грозы. Как сияла его улыбка, когда я благодарила мужчину, принимая от него очередной цветок и подарок.

Хороших воспоминаний оказалось неожиданно много. Они вдруг хлынули рекой, затопили меня, одновременно и согревая, и заставляя ежиться от неприятного открытия: почему я не замечала, не ценила все эти моменты раньше? Принимала знаки внимания как должное. Проводила ночи с Зиновием, говоря себе, что просто не хочу отказываться от возможности почувствовать себя женщиной. Живой женщиной, красивой и желанной.

А ведь Зин… сколько раз я замечала, каким одиноким он выглядит порой. С какой тоской смотрит на нас с сыном, когда мы вместе играем, смеемся, обнимаемся и обмениваемся нежными поцелуйчиками в щечку!

И вот теперь он, отец моего ребенка и его спаситель, лежит в другой больнице. Один, обожженный, беспомощный. А я даже ни разу не передала ему через Родиона Зиновьевича привет!

Мне стало стыдно, как никогда раньше!

Я поняла: простого разговора по телефону будет мало, чтобы отблагодарить Зиновия за спасение Никиты. За его ухаживания, подарки, за то, каким ласковым и страстным он умеет быть в постели.

Что ж, я придумаю, как отблагодарить Плетнева. Найду способ дать ему понять, что ценю его и хочу, чтобы он поправился и снова мог быть с нами — с Никитой и со мной. И не важно, что я в его доме всего лишь домработница. Понадобится — буду работать у него до конца своих дней. Пусть только выздоравливает!

На следующий день Родион Зиновьевич приехал к нам с Никитой после пяти вечера. Выглядел он усталым и каким-то потемневшим от горя.

— Что случилось? Зиновию стало хуже? — испуганно спросила я, пока Никита бегал в туалет перед прогулкой.

— Нет… но и лучше пока не становится. А еще он в отвратительном настроении. Сам, конечно, ни в чем не признается, но лечащий врач сказал, что беспокоится, как бы на фоне ожоговой болезни не развилась тяжелая депрессия.

— Чем это опасно? — я взяла старика за руку, усадила на табурет, налила и подала ему стакан холодной воды.

— Опасность в том, что Зин может перестать бороться за жизнь… — Родион Зиновьевич моргнул несколько раз и поспешил сделать пару глотков. Потом вздохнул и добавил: — Зиновий просил передать тебе, что очень хочет с тобой поговорить.

Со мной? О чем? Я с трудом сумела промолчать и оставить эти глупые вопросы при себе. Вместо этого ответила:

— Мы с Никитой тоже очень хотим с ним пообщаться. Никита вчера спрашивал, как можно позвонить папе.

— Позвонить? — Плетнев-старший допил воду, отставил стакан в сторону. — Это можно устроить. Но с тобой, Алечка, он хотел поговорить лично. Ты поедешь к нему, если я договорюсь, чтобы тебя пропустили?

Наверное, еще вчера я бы запнулась и замялась, не зная, как ответить. Но сегодня я была готова к этому вопросу.

— Конечно! — воскликнула я уверенно.

На лице старика проступило огромное облегчение. Похоже, он сильно сомневался в том, что получит мое согласие. И это был еще один упрек моей совести. Я приняла его смиренно: заслужила!

— Значит, завтра носи телефон с собой, Алечка. Как только меня пропустят к сыну, я наберу твой номер, и вы с ним поговорите — и ты, и Никита.

— Хорошо! — тут же согласилась я.

Погуляв со мной и с Китенком около часа, Родион Зиновьевич, просветлевший и повеселевший, отправился домой. Никита, узнав, что, возможно, уже завтра услышит папин голос, тоже сиял личиком и даже без возражений улегся спать, чтобы это самое «завтра» наступило как можно скорее.

43. Зиновий

Через день после первого визита дяди Родиона в мою палату ему снова позволили зайти ко мне. Как он этого добился — ума не приложу. В дверь Родион Зиновьевич вошел бодро, уселся подле меня, и я смог, не шевелясь, увидеть его лицо. Дядя выглядел довольным, почти сияющим.

— Привет, Зин. Как ты сегодня? — поинтересовался он.

— Терпимо, — солгал я. Не хотелось портить родному человеку неожиданно хорошее настроение.

— Думаю, я смогу тебя порадовать, — таинственно улыбнулся дядя, вынул из кармана смартфон, набрал какой-то номер и включил громкую связь.

Пара гудков — и я услышал детский голосок:

— Але! Кто это?

Я почти вздрогнул, узнав голос Никиты. Сердце на миг замерло, потом вдруг сорвалось в галоп. Дернул рукой, чтобы потянуться за телефоном, но резкая боль тут же оборвала мой порыв, вынудила уронить руку и сцепить зубы. Пока я пытался отдышаться, дядя разговаривал с мелким.

— Привет, Никитка! Это дед Родион! Я сейчас сижу рядом с твоим папой. Хочешь с ним поговорить?

— Да!

Родион Зиновьевич аккуратно поднес смартфон к моему лицу, кивнул:

— Поздоровайся с сыном, Зин!

— Здравствуй, сынок… — выдавил я хрипло и тут же испугался, что мелкий меня не узнает.

Но он узнал.

— Папа, привет! — звонко и чуть картавя произнес сын и замолчал, дожидаясь моего ответа.

— Как ты, Никитка?

— Хорошо! — снова пауза.

— Чем занимаешься? — я задавал сыну вопросы, закрыв глаза: на ресницы навернулись слезы, и мне было стыдно за эту слабость.

— Мы с мамой ходили в барокамеру, — доложил мелкий. — Сейчас поговорим с тобой и пойдем обедать, а потом спать.

— Вы с мамой большие молодцы! — похвалил я ребенка.

И тут на заднем фоне услышал голос Алевтины.

— Никит, что ты хотел сказать папе? — подсказывала она.

Сын хотел мне что-то сказать? Я насторожился.

— Папочка, я хотел тебе сказать, что я тебя очень-очень люблю! — донеслось до меня из динамиков.

Это было совершенно неожиданно и болезненно-приятно… Я на миг захлебнулся: воздухом, словами, чертовыми слезами, которые никак не хотели отступать! По нервам прокатилась электрическая волна, вызывая чувство жжения даже там, где ожогов не было. Вслед за ней пришла эйфория. На какое-то время я вообще перестал чувствовать хоть какую-то боль. Она словно отступила, выдернула из моего тела свои острые зубы…

С трудом совладав с голосом и дыханием, я сумел произнести:

— И я тебя люблю, сынок. Очень-очень люблю!..

Видя, что дальше говорить я временно не в силах, дядя забрал смартфон и заговорил сам:

— Никитка, папа устал. Он обязательно еще поговорит с тобой в другой раз. А сейчас дай телефон маме!

О, нет…

О, да!..

Я хотел услышать Алевтину! Очень хотел! Но разговаривать и правда был не в состоянии… Не думал, даже не подозревал, что все это время был постоянно напряжен, но после слов сына мои мышцы вдруг превратились в желе, как у медузы. Глаза закрывались. Накатывала дрема. Я из последних сил боролся с сонливостью.

К счастью, оказалось, что дядя и не собирался снова подсовывать телефон мне.

— Алечка, ты меня слышишь?

— Да, Родион Зиновьевич, — прозвучал совсем рядом нежный голос, который так хотелось услышать вживую.

— Мне удалось договориться. Тебя пропустят к Зину! — сообщил отец Алевтине и, заодно, мне.

Я разлепил отяжелевшие веки и неверяще уставился в морщинистое лицо старика.

Как он это сделал?! Он что — волшебник?

— Спасибо, Родион Зиновьевич! Когда можно будет приехать?

Алевтина говорила о поездке, как о деле решенном. Выходит, напрасно я сомневался, напрасно изводил себя черными мыслями о том, что она не желает меня видеть…

— Завтра, Алечка, я приеду к вам к окончанию тихого часа, побуду с Никитой, а ты сможешь навестить Зиновия. — Отец встретился со мной взглядом, потянулся, похлопал меня по руке. — Зин тебя очень ждет.

Тина ответила после некоторой заминки. Слова ее прозвучали довольно сдержанно:

— Да, я поняла. Значит, завтра. Спасибо большое за помощь!

Наверное, если бы не эта сдержанность, я окончательно решил бы, что все же умер и, вероятно, попал в специальное место, где грешникам показывают, какой могла бы быть их жизнь, если бы они меньше грешили…

— Ну вот, сын, — дядя Родион спрятал смартфон обратно в карман. — Как видишь, все устроилось. Сегодня с Никитой поговорил. Завтра с Алей поговоришь.

— Спасибо, отец. Ты настоящий кудесник. — Я послал своему старику признательную улыбку. — Без тебя я бы пропал…

— Ты не имеешь права пропадать, Зиновий! У тебя — сын. И компания, которую ты должен ради сына сохранить. — Взгляд Родиона Зиновьевича сделался серьезным и строгим. — Понимаю, что тебе сейчас хреново, но ты борись!

— С кем? — недопонял я.

— С собой! С поганым настроением и неверием в лучшее!

— А… я… постараюсь.

Признаваться дяде в том, что завтра, скорее всего, окончательно решится моя судьба, я не стал. Ни к чему пожилому человеку лишние переживания. К тому же, если б он знал, что именно я собираюсь сообщить Алевтине, то мог бы попытаться повлиять на ее решение. А мне этого не нужно. Не хочу отношений из жалости или потому, что за меня кто-то попросил. Пусть Тина поступает так, как подскажет ей сердце.

Дядя посидел еще пару минут и ушел. Я остался наедине с собой и своими мыслями, по-прежнему мрачными. Чтобы не утонуть в них, я начал раз за разом вспоминать наш разговор с сыном. Его неожиданные, но такие важные слова: «Папочка, я тебя очень люблю!» Удивительно, но они работали лучше обезболивающих уколов, назначенных мне докторами. Цепляясь за них, как за спасательный круг, я вдруг почувствовал, что больше не тону в бездне тоскливой безнадежности. Правда, выбраться из этой бездны окончательно сил все еще не хватало.

«Завтра. Все решится завтра!» — напомнил себе я и провалился в сон.

Следующие сутки, ну, почти сутки, тянулись безобразно долго. Будь у меня возможность смотреть на часы — наверное, я смотрел бы на них неотрывно, чтобы видеть, что время все же идет, а не завязло намертво, как муха в янтаре.

Вечер: ужин — кормление чем-то жидким через трубочку. Обезболивающий укол, перевязка.

Утро: снова укол и снова перевязка. Завтрак — опять жидкая каша через трубочку. И не потому, что я не мог жевать, а потому, что не мог шевелиться, а любая твердая пища застревала комом в горле и вызывала тошноту.

Обход. Капельницы.

Дрема — уставал я быстро и от любых усилий, даже от необходимости слушать, что мне говорят, и что-то отвечать.

Наконец, ранний вечер.

Медсестра заглянула в палату, объявила радостно:

— Плетнев, к вам пришли! Накрыть вас свежей простыней?

— Да, пожалуйста! — я весь подобрался, готовясь к судьбоносной встрече.

Пара минут потребовалось медработнице, чтобы подготовить меня к посещению и отправиться за Алевтиной.

Я знал, был уверен, что это Тина!

Наконец, дверь беззвучно отворилась. Я лежал к ней лицом, и потому сразу увидел в дверном проеме знакомую стройную женскую фигуру, укутанную в одноразовые стерильные одежки: халат, бахилы, маску и шапочку.

Алевтина. Алечка.

Пришла…

44. Алевтина

Не думала, что у меня такие крепкие нервы. От вида мужчины, утыканного трубками и обвешанного проводами, от тяжелого запаха болезни немудрено было грохнуться в обморок. Однако я устояла на ногах и даже сумела сохранить на лице спокойную улыбку.

И все же… глядеть на Плетнева было физически больно, даже несмотря на то, что его укрыли с ног до головы чистой белой простыней, спрятав от меня все его ожоги.

Его тело, знакомое мне каждым своим изгибом, исхудавшее за неделю почти вдвое, бессильно распласталось по упругому противопролежневому матрасу. Руки были закинуты вверх. Пальцы бессильно комкали и царапали уголки плоской подушки. На землисто-сером лице, заросшем неаккуратной недельной щетиной, жили только глаза.

— Аля… — Зин с трудом разлепил сухие потрескавшиеся губы. — Проходи, присаживайся.

Я отыскала взглядом свободный табурет, придвинула его к головному концу койки и села так, чтобы мужчина мог меня видеть, глядя прямо перед собой.

— Я пришла, Зин, — сообщила очевидное, не зная, как по-другому начать разговор.

— Вижу… — он попытался улыбнуться.

— Знаешь, я хотела поблагодарить тебя. Если бы не ты — Никиту, возможно, не успели бы спасти… Теперь мы оба обязаны тебе жизнью: и я, и сын.

Похоже, Зиновий не ожидал такого признания. Он растерялся, смутился, зажмурился — совсем как Китенок, когда чувствует себя виноватым.

Некоторое время мы оба молчали.

Пауза становилась неловкой, и я поспешила заполнить ее:

— Кстати, Никитка просил передать тебе, что соскучился. Жаль, что его сюда точно не пустят.

— Не жаль!.. — Зин на мгновение сморщился, потом пояснил свои слова: — Не надо ему видеть… все это.

— Да, наверное, ты прав. Но, может, хочешь поговорить с сыном по видеосвязи? Я могу набрать Родиона Зиновьевича…

— Не надо. — Удивил меня отказом Плетнев. Потом поправился: — Не сейчас. Позже… если получится.

Почему могло не получиться — я сразу не поняла. Дошло до меня позже.

— Я хотел сказать тебе, Аля, еще в тот день… в пятницу…

— О чем? — насторожилась я.

Зин говорил медленно, часто переводя дыхание и закрывая глаза. Похоже, каждое слово давалось ему ценой серьезных усилий.

— Запиши номер телефона, который я тебе продиктую.

Я достала смартфон, вбила в память названные Зиновием цифры.

— Это мой адвокат. Позвони ему завтра утром. Он… — Плетнев снова на пару мгновений закрыл глаза, отдышался, собрался с силами. — Помнишь, я обещал тебе, что все исправлю?

Еще бы я не помнила! Правда, считала, что сейчас, пока Зиновий в больнице, думать об этом не время. Спрашивать — тем более.

— Я помню, Зин. Причем тут твой адвокат?

— У него документы. Бумаги, которые помогут тебе вернуть твои права… — мужчина трудно сглотнул. — На сына. Позвони Гольштейну!

— Хорошо! Я позвоню! — Плетнев явно волновался, и я поспешила согласиться, лишь бы успокоить его. — Ты только не переживай так, ладно?

Зиновий снова лежал с закрытыми глазами, и, если бы не громкое хриплое дыхание и подрагивающие веки — я бы решила, что он отключился, потерял сознание.

Я порывисто склонилась к нему, сжала его непривычно слабые пальцы:

— Все будет хорошо, Зин! Верь мне!

Веки мужчины задрожали чуть сильнее. Его ладонь под моей рукой сжалась в кулак. Сделав очередной глубокий вдох, он попросил, заикаясь даже больше, чем когда-либо раньше:

— У меня к тебе одна п… пы-росьба, Аля. Не уезжайте из Москвы. Хотя бы пока я жив.

Я застыла с открытым ртом. Забыла, как дышать. В голове теснились какие-то глупые слова, восклицания, междометия… Что значит — «пока я жив»?!

Вот, значит, отчего так озабочен Родион Зиновьевич! Наш герой, выходит, заживо себя похоронил!

— Ну, нет! — возмутилась я. — Ты не умрешь! Не теперь, когда Никита привязался к тебе всей душой, полюбил тебя, как… как родного! Да ты и есть — родной!

— Никита… — Зин слабо улыбнулся, но улыбка тут же угасла. — А ты?.. Ты, Аля?

Я? Зиновий хочет знать, люблю ли я его?!

Ответа на этот вопрос у меня не было — даже для самой себя. Слишком…

Между нами было слишком много всего! Обиды и нежность, недопонимания и близость, недоверие и страсть…

Как бы я хотела забыть, стереть из памяти заседание суда, месяц разлуки с сыном, измученное личико ребенка, когда, наконец, я приехала к нему в клинику, сдавленный писк «мама!», когда Китенок все же поверил, что я появилась, и бросился навстречу, чтобы повиснуть на мне, как обезьяний детеныш.

Вынеся Никитку из огня, Зин заплатил за все, что наворотил. Заплатил не мне — судьбе. По самому высокому счету.

У меня к Плетневу счетов больше не было. Тем более теперь, когда он дал понять, что я снова смогу называть Китенка своим сыном на законных основаниях.

Но пообещать мужчине свою любовь я пока не могла. Преданность — да. Заботу — тоже да. Готовность быть рядом, поддержку, понимание, даже секс. Но любовь? Может, я не знаю, что это такое, и потому не готова заявлять о ней вот так, напрямую?

— Я позвоню Гольштейну утром, Зин. Спасибо тебе. — Ответила я совсем не то, чего ждал Плетнев.

Он устало и разочарованно выдохнул, не открывая глаз. Его сжатый кулак под моей ладонью обмяк, не пытаясь отозваться на мое пожатие.

— Когда будешь уходить, попроси медсестру зайти ко мне, Аля, — едва слышно шепнул он и замолк, давая понять, что наш разговор закончен.

— Я еще приду, Зин, — пообещала я, вставая с табурета.

Плетнев не ответил.

Я поспешила выйти и пригласить к нему медсестру.

Добираясь из госпиталя МЧС в клинику, где лежал Китенок, я напряженно размышляла. Мне было ясно: даже если бы я призналась Зиновию в любви, это не слишком помогло бы делу. Через день-два он начал бы сомневаться в моих словах, начал бы снова погружаться в мрачные мысли и впадать в тоску.

Родион Зиновьевич, который общался с ожоговыми хирургами на правах самого близкого родственника, рассказал, что Зиновию предстоит пара операций по пересадке кожи. По-другому его ожоги не заживут.

А это значит, что Зин проведет в клинике не один месяц, и все это время будет оторван от дома, от сына, от любимого дела. Коротких встреч по две-три минуты раз-другой в неделю с Родионом Зиновьевичем и со мной точно не хватит, чтобы тоска и ощущение ненужности ушли из его сердца.

И чем яснее я этого понимала, тем четче становился мой план.

Я знаю, как вытянуть Зиновия из хандры. И мне это вполне по силам!

* * *

Адвокату, номер которого мне дал Плетнев, я позвонила на следующее утро. Узнав, что и сам Зиновий, и мы с Никитой лежим в больнице, тот согласился приехать и встретиться со мной в больничном кафе.

Оставив сына под присмотром в игровой комнате, я спустилась в это кафе, увидела за одним из столиков грузного мужчину. Узнала его сразу: он был единственным посетителем, явно не вписывающимся в обстановку — грузный, в деловом костюме, с папкой для документов на коленях.

Подошла:

— Юрий Ильич?

— Он самый! — мужчина вальяжно откинулся на спинку скрипнувшего под его немалым весом стула. — Значит, вот вы какая, Алевтина Сербова.

— Может, перейдем к делу? — не желая обсуждать свою внешность и выслушивать комплименты или, наоборот, критику, предложила я.

— Что ж, к делу — так к делу. Вот, ознакомьтесь.

Адвокат подал мне несколько листов в файлике. Я присела напротив него, достала бумаги и начала изучать. Чем дальше читала — тем труднее мне становилось скрывать свое удивление от цепкого взгляда законника.

Плетнев действовал с размахом! Похоже, по-другому у него уже просто не получалось.

Судя по представленным мне бумагам, Зиновий переписал на меня свою квартиру в какой-то престижной новостройке. Открыл валютный счет на имя Никиты, куда положил такую сумму, которой хватило бы на три приличных квартиры в Агранске, и назначил меня распорядителем этого счета до совершеннолетия нашего сына.

Заметив, что я закончила читать и просто сижу, глядя в одну точку, адвокат объявил:

— Алевтина! Чтобы все эти документы вступили в действие, не хватает одной лишь малости!

— Какой? — я моргнула, очнулась, вспомнила, что сижу в больничном кафе. Но поверить в реальность происходящего все равно пока не могла.

— Вашей подписи. Будете подписывать? — Юрий Ильич вынул из папки ручку, положил на столешницу и аккуратно, почти вкрадчиво, пододвинул ко мне.

Я смотрела на ручку, как на гремучую змею. Казалось, возьмусь за нее — и она меня укусит, отравит смертельным ядом. Потому что… ну не может все это происходить в действительности! Зачем Плетневу давать мне возможность не зависеть от него? Да вообще ни от кого не зависеть!

— Алевтина, — снова окликнул меня адвокат.

— Погодите. Дайте осознать…не могу поверить, что Зин сделал это… — не в силах молчать, призналась я.

— Он даже больше сделал! Прочтите еще вот это, — мужчина подал мне еще один файлик.

Я ознакомилась с очередной пачкой документов. Это был полностью готовый комплект справок, свидетельств и грамотно составленный иск в суд о восстановлении моих родительских прав.

— Здесь тоже не хватает ваших подписей, — с какой-то немного хищной улыбкой объявил адвокат. — Ну же, госпожа Сербова! Разве вы не этого хотели? Не для этого устроились в дом Зиновия Плетнева домработницей? Надо сказать, очень продуманный ход!

Что?! Гольштейн считает, что я нарочно приехала к Плетневу и попросилась на работу, чтобы соблазнить его и…

… да как он смеет?!

Я набрала в грудь побольше воздуха, чтобы высказать толстяку все, что думаю о его грязных домыслах — и тут же медленно выдохнула.

Считает меня стервой? А пусть! Не его это дело!

Я просто подпишу эти бумаги! В конце концов, зря, что ли, Зиновий их оформлял? Отвергнуть этот подарок сейчас — все равно что отвергнуть самого Зина и его извинения. Да еще и поставить под удар Китенка и его будущее.

Нет! Такое я себе позволить не могу!

— Где расписываться? — я решительно взялась за ручку.

— Ну, вот! Стоило чуть-чуть вас разозлить, и у вас сразу голова включилась! — хмыкнул адвокат, забрал у меня всю пачку и начал по одному передавать листы, на которых мне следовало оставить свой автограф.

Наконец, все было подписано.

— И что теперь? — поинтересовалась я.

— Теперь вам предстоит прописаться в вашей новой квартире. Съездить в банк, заказать для себя карту, привязанную к счету. Ну и побывать в суде: подать заявление о восстановлении вас в правах. К сожалению, я вместо вас сделать этого не смогу. Требуется личное присутствие.

— Вы поедете со мной? — на Гольштейна я все еще злилась, но въевшийся в душу с детских лет страх перед органами правосудия заставил меня забыть о некрасивых намеках мужчины.

— Разумеется! Как только будете готовы — дайте знать!

— Хорошо, спасибо.

На этом мы с Юрием Ильичом простились. Он оставил мне часть бумаг, часть увез с собой. Я поняла, что мне предстоит побегать, чтобы решить все возникшие вопросы. Хотелось сделать это как можно скорее и приступить к реализации своей затеи по выведению Плетнева из депрессии.

Похоже, без помощи и подсказок Родиона Зиновьевича мне было не обойтись. Осознав это, я тут же, не вставая из-за столика, набрала его номер.

* * *

Плетнев-старший приехал где-то через час после моего звонка. Я показала ему все оставленные мне документы, рассказала о беседе с адвокатом. Умолчала лишь о некрасивых намеках, которые позволил себе Юрий Ильич: они к делу отношения не имели.

— Ну, надо же! Немного другое я Зиновию советовал, а он вон как решил, — старик выглядел немного разочарованным. — И что ты теперь делать думаешь, Аля? Заберешь сына и…

— Не заберу! — перебила я Родиона Зиновьевича. — Никите отец нужен!

— Хорошо, что ты это понимаешь, Аленька. А то, что Зиновию не только сын нужен, но и ты сама — догадываешься?

Я опустила глаза и неловко кивнула:

— Знаю. Он… спрашивал…

— А ты что ответила? — в глазах Плетнева-старшего блеснул огонек затаенной надежды.

— Ничего… не нашлась, что сказать.

— Значит, не любишь. — Родион Зиновьевич нахмурился, сжал губы, покачал головой печально.

— Зиновий мне в любви тоже не признавался! — мне захотелось защититься, оправдаться перед стариком. — А Никиту у меня забрать — это было жестоко!

— Ох, Аля. Согласен: с тобой и с Никитой мой сын ужасно поступил. Но он не подлец и не зверь бесчувственный! Трудно ему открыть свое сердце. Ты ведь, наверное, не знаешь, как его жизнь испытывала?

Я молча повела плечами: не знаю. Наверное, неслабо Зиновию досталось, если он так ожесточился. Мне вдруг захотелось понять отца своего ребенка, заглянуть в его прошлое, отыскать корень всех бед, чтобы потом выкорчевать его к чертям собачьим, и выкинуть на помойку!

— Расскажете? — подняла я взгляд на Плетнева-старшего.

— Видимо, придется. Сам Зин вряд ли признается: не захочет слабость проявлять.

— Не захочет, — подтвердила я.

— В общем, Аленька, история простая, но печальная. Я Зину не родной отец, а дядя. Брат отца.

— О… — растерялась я. — Никогда бы не подумала…

— Да. Зиновий остался без матери, еще когда подростком был. Она от рака умерла. Через год в пьяной драке погиб его отец. У четырнадцатилетнего парня осталась только старшая сестра. Ей тогда было двадцать, и судьба брата ее заботила мало.

— Зин никогда не упоминал, что у него есть сестра… — я приоткрыла рот и тут же спохватилась, сжала зубы.

— А что о ней вспоминать? Брата бросила, выскочила замуж за парня из Канады, уехала туда и сгинула. Ни разу за все эти годы — ни звонка, ни письма. Вот и вышло, что племянник на мне остался. Две женщины одна за другой его оставили. А потом еще и жена…

— Так она вроде умерла, как и мать Зина?

— А от чего умерла — знаешь?

— Нет. — Я уставилась на старика в ожидании. Похоже, меня ждало еще одно малоприятное откровение.

— Рожать Евгения не хотела. Втайне от Зиновия аборты делала. Вот после третьего у нее такое кровотечение открылось, что не успели спасти.

— О боже… — в этот раз закрыть рот я не смогла, пришлось прикрыть губы ладошкой. — Получается, Зин все узнал, когда ее уже не стало?

— Да, Аля. И вот тогда он окончательно закрылся. Стал холодным и жестким. Женщин в свою жизнь не пускал, пока вы с Никитой не появились.

— Меня он тоже пускать не хотел… а может, и сейчас не хочет.

Родион Зиновьевич, который сидел, ссутулив плечи, резко выпрямился, пронзил меня взглядом:

— Вот тут ты не права, Аля! Ты нужна ему! И вот это все, — старик кивнул на документы, — лучшее тому свидетельство!

— Это как? — не поняла я.

— Если бы Зину было плевать на тебя и твои чувства — стал бы он все это делать?

— Нет… — признала я.

— Вот! И принуждать тебя против воли с ним жить он тоже не стал! Иначе бы позвал замуж, а ты ради сына согласилась бы. Он тебе свободу выбора дал, чтобы ты сама могла решить, чего хочешь.

На поступок Зина я с такой стороны не смотрела. Но, когда мне Родион Зиновьевич объяснил — поняла: он прав! Вот, значит, зачем это все! Чтобы я не боялась от него уйти, если захочу.

— Мне сейчас одно только важно: чтобы все выздоровели — и Никита, и Зиновий! — заявила я решительно Плетневу-старшему. — Я все сделаю, чтобы Зин поправился! С отношениями потом разбираться будем.

— Разве ты можешь сделать больше, чем сделано? Зин в лучшем ожоговом отделении страны лежит. Его лучшие профессора консультируют.

— Посмотрим. Есть у меня мысль… — я усмехнулась загадочно. — Только мне бы поскорее вот с этим разобраться, — похлопала ладонью по стопке документов.

— Ну, тогда давай попробуем ускорить эту волокиту, — слабо улыбнулся мне Плетнев-старший.

45. Зиновий

Не знаю, чего я ждал от Алевтины. Каких признаний?

Зря спросил «а ты?» после того, как она сказала, что Никита полюбил меня, как родного. Тина промолчала, а мне стало еще горше, чем было. О том, что сам полюбил эту женщину, я знал давно. И ей собирался сказать сразу же после того, как вручу документы. А теперь…

Поздно.

Нет смысла признаваться. Не нужна ей моя любовь. И сам я не нужен — полудохлый, прикованный к койке, изуродованный огнем. Даже если встану, следы на спине останутся до конца жизни. Страшные, уродливые, вызывающие содрогание у каждого, кто их увидит. Не хочу видеть, как любимая женщина вздрагивает от отвращения, оказавшись со мной в постели.

Дядя Родион продолжал наведываться ко мне два раза в неделю. Каждый раз, когда его пускали в палату, набирал со своего телефона номер Алевтины, и каждый раз на звонок отвечал Никита.

Тина сдержала обещание: не увезла мелкого обратно в Агранск. И, похоже, не планировала. Сын щебетал, делился своими новостями и открытиями, читал мне выученные с мамой или с дедом стихи, и каждый раз повторял, что скучает и хочет увидеться. Его детский голосок стал для меня источником сил. Если бы не это — я, наверное, даже глаза перестал бы открывать.

Алевтина тоже каждый раз разговаривала со мной по телефону — сразу после Никиты. Самочувствием интересовалась вскользь, подробностей не выпытывала, за что я был ей признателен. Сообщала коротко, пунктиром, новости: в подаренной квартире прописалась, вместе с Родионом Зиновьевичем побывала в коттедже на Николиной горе. Они вместе оценили ущерб, сейчас подыскивают бригаду, чтобы начать ремонт. Подала заявление на восстановление родительских прав, выбирает для Никиты хороший частный детский сад.

Мне было тяжело понимать, что я тут лежу пластом, а жизнь, будто скоростной поезд, мчится мимо. Хотелось участвовать во всем: в ремонте коттеджа, в выборе детского сада, куда будет ходить Никита, в делах компании, о которых рассказывал мне дядя, который снова взвалил на себя руководство огромным бизнесом.

Недели через полторы после первого и единственного визита Алевтины дядя Родион принес и подсунул мне под нос одинокий листок, заполненный незнакомым летящим женским почерком.

— Что это? — не пытаясь ничего прочесть, спросил я.

— Заявление об увольнении.

— И кто увольняется? — не понял я. Все рабочие вопросы дядя мог решить и без меня.

— Алевтина, — очень спокойно произнес отец.

Я вздрогнул. Мог бы — вскочил бы. Но…

Скрипнул зубами, вчитался в ровные строчки:

«Прошу освободить меня от занимаемой должности домработницы по согласию сторон».

И как это понимать?

Тина все же решила избавиться от меня? Отдалиться? Дает понять, что ничего общего, кроме сына, между нами нет и быть не может?

Стало горько. Горечь превратилась в злость.

— Дай ручку, отец.

— Подпишешь?

— А как же! Пусть живет, как считает нужным. Работать Тине теперь вообще не обязательно! Как и возиться с обгорелым куском мяса, в который я превратился…

— Ты опять думаешь о девочке хуже, чем она есть, Зин.

— А что я должен думать? — я нацарапал на заявлении свою подпись и уронил и руку, и ручку, и голову.

Закрыл глаза. Под веками появилась резь.

— Ну, например, что домработница сейчас тебе ни к чему. Как и Никите — няня.

Доводы Родиона Зиновьевича звучали разумно, но первое потрясение от мысли, что Тина решила таким образом избавиться, отдалиться от меня, уходить не спешило.

— Это я ей — ни к чему. Особенно теперь…

— Дурак ты, сын, — вздохнул Родион Зиновьевич.

— Это точно. Благородный идиот. — Я горько скривил губы. — Ничему меня жизнь не учит. П… пожелай ей счастья. За меня. Пусть живет, как знает.

— Сам пожелаешь при встрече, — отец придвинулся, пожал мою руку. — Не спеши с выводами, Зин! Эта девочка еще удивит тебя!

— Куда уж больше… боюсь подумать, чего еще от нее можно ожидать.

Досада разъедала мое сердце. Отчаяние от мысли, что больше Алевтину ничего возле меня не держит, нарастало с каждым вдохом. Впрочем, винить в этом мне было некого — кроме себя.

«Так будет лучше!» — твердил мой разум.

«Я сдохну без нее!» — обливалось кровью сердце.

— Не буду тебя увещевать, сын. Потерпи еще немного. Скоро все наладится, вот увидишь! — отец продолжал сжимать мою безвольную руку.

— П… попробую тебе поверить, отец, — выдавил я из себя, заикаясь, просто чтобы утешить старика.

Он и без того слишком волновался за меня. Оставалось только надеяться, что он не сляжет снова с сердечными приступом. Это стало бы катастрофой.

К следующему утру внезапное увольнение Алевтины с должности моей домработницы уже перестало казаться мне таким болезненным ударом, как накануне. И все же… червячок сомнения засел внутри, добавился к другим таким же сомнениям, и принялся подтачивать меня изнутри, лишая тех немногих сил, что еще оставались.

Не знаю, как надолго меня бы хватило, но…

Это было утро. Обычное утро рабочего дня в больнице. Точнее, в госпитале, но это не слишком меняет суть.

В шесть утра ночная смена перестелила мне простыни. Санитарка вынесла утку, помыла пол. Мне принесли мой жидкий завтрак, который я без особого желания выпил через ставшую привычной трубочку. Прошел обход. Я морально готовился к очередной перевязке.

И тут в мою палату вошли двое. Я не открывал глаз: не хотелось никого видеть. Но по голосу узнал старшую медсестру отделения.

Она кого-то наставляла:

— Влажная уборка два раза в сутки: в шесть вечера и в шесть утра. Режим кварцевания вот здесь, на листочке. Утку выносишь по требованию медсестры или пациента, но не менее четырех раз в день. Обрабатываешь дезраствором каждый раз, как выльешь. Это ясно?

— Да. — Голос второй женщины звучал твердо и уверенно.

Я дернулся: мне показалось, что я узнал этот голос. Но одного короткого «да» было слишком мало…

«Ну вот… мне теперь Аля в каждой медсестре и санитарке чудиться будет?» — горечь в очередной раз затопила душу. Я невольно сжал пальцы, комкая простыню. Прикусил губу. Сделал пару глубоких вдохов, пытаясь справиться с накатившей волной тоски.

— Зиновий у нас пациент особый, — заметила старшая сестра отделения. — Своего сына из огня вынес. Сам серьезно пострадал. Готовим к пересадке кожи.

— Я знаю. Зиновий — отец моего ребенка, — прозвучал второй голос.

Я замер, отказываясь верить своим ушам. Допустим, я мог ошибиться, приняв голос незнакомой женщины за голос Алевтины. Но эти слова…

Я открыл глаза. Женщины стояли в углу возле умывальника, и я не мог их видеть.

Не мог, но должен был увидеть сейчас же!

…пока не сошел с ума.

Горло сдавило так, что голос отказал.

Впервые с тех пор, как оказался в больнице, я потянулся, схватил лежащий у правой руки пульт, нажал кнопку вызова, требуя, чтобы ко мне подошли.

— Вот такой сигнал, Алевтина, означает, что к пациенту нужно подойти и чем-то помочь, — тут же прокомментировала старшая медсестра. — Идем, узнаем, что случилось.

Шаги приблизились. Женщины оказались возле моей кровати. Теперь я видел их фигуры от ног и почти до груди. Чтобы увидеть лица, мне пришлось бы приподнять и еще больше повернуть в сторону голову. Я уже готов был попытаться это сделать, но тут одна из женщин присела, и ее лицо оказалось вровень с моим.

Несколько мгновений я просто впитывал в себя ее облик.

Темные выразительные глаза. Идеальные дуги бровей. Опахала ресниц. Изящные линии не накрашенных розовых губ. Мягкий полукруг подбородка. И — новенький медицинский костюм, облегающий идеальную фигуру.

— Аля… — теперь я не верил не только ушам, но еще и глазам.

— Я. — Словно поняв, что со мной происходит, она взяла меня за руку — совсем как дядя Родион. Сжала мои пальцы. — Теперь я тут работаю, Зин. Санитаркой.

Говорить я по-прежнему был не в состоянии. Только повернул руку ладонью вверх, чтобы сжать прохладные пальчики, которые накрыли мою ладонь. Зажмурился, стараясь скрыть, как дрожат мои веки, как под ними скапливается предательская жидкость.

Краем уха услышал голос старшей медсестры:

— Алевтина, давай недолго тут. Зайдешь сразу, как освободишься. Работы много.

— Да-да, всего пару минут… — мне показалось, или голос моей любимой женщины дрогнул?

Я приоткрыл глаза, встретился взглядом с Алей.

На ее ресницах дрожали слезинки.

От мысли, что, оказывается, не я один прослезился, стало чуть-чуть легче и не так стыдно за собственную слабость.

Нужно было что-то сказать, как-то дать понять Алевтине, что я ценю ее поступок. Неловко улыбнувшись, просипел сквозь сжимающий горло спазм:

— Наверное, в п… пы-рошлой жизни ты была женой декабриста, Аля…

Она улыбнулась в ответ сквозь слезы — светло, ласково:

— Наверное, — и снова замолчала.

Я понимал, что ее ждут, но не мог отпустить. Продолжал сжимать тонкую изящную руку:

— Тебе будет трудно тут, — предупредил зачем-то.

— Ничего, справлюсь. — Тина продолжала согревать меня своей улыбкой. — И ты справишься тоже. На другое не имеешь права.

Пока Аля говорила, я вспоминал тот месяц, что провел в ожоговом отделении. Думал о том, на какую тяжелую и грязную работу обрекла себя моя любимая женщина. Ради меня.

Я был в ужасе от ее жертвенности!

Я был восхищен ее мужеством.

Вдруг понял: чем скорее я поправлюсь, встану на ноги, тем скорее Аля освободится от этого страшного груза, который решилась взвалить себе на плечи.

Решимость сделать все, чтобы как можно скорее выздороветь и выбраться из больницы, вошла в мой позвоночник, превратив его в стальной несгибаемый стержень.

— Я справлюсь. Очень-очень быстро. Вот увидишь! — пообещал твердо.

Не отнимая у меня левой руки, Алевтина кончиками пальцев правой легонечко прикоснулась к моему лицу. Погладила висок, скулу. Пробежалась по бровям и заросшему подбородку.

Я закрыл глаза и наслаждался этой аккуратной, едва ощутимой, но такой необходимой мне лаской! Каждое прикосновение лучше всяких слов говорило мне о чувствах Али. О ее нежности, о желании заботиться. О том, что она соскучилась не меньше, чем я.

— Мне пора, — вздохнула, наконец, Аля. — Но я буду заходить время от времени. И ты, если что, дави на кнопку вызова.

— Ладно.

Ее руки исчезли с моего лица и из моей ладони. Я услышал легкие шаги и шорох открывшейся, а потом закрывшейся двери.

Аля ушла. Но теперь я знал, что она тут, рядом. Стоит нажать на кнопку — и она примчится, чтобы быть рядом. И пусть надолго задержаться не сможет, но и этих мгновений мне хватит, чтобы согреться в лучах ее нежности.

«Если хирурги скажут, что операция прошла хорошо, и пересаженная кожа приживется — признаюсь Алевтине, что люблю ее, — пообещал себе, плавно покачиваясь на волнах эйфории. — Пусть сама решает, нужен ли ей мужчина со шрамами на всю спину. Вдруг выяснится, что нужен?»

Раз моя любимая женщина, мать моего сына, ради меня устроилась санитаркой в ожоговое отделение, не побоявшись день за днем смотреть на обгорелые тела и окровавленные бинты, то уж зажившие раны ее точно не испугают!

46. Алевтина

Устроиться санитаркой в ожоговое отделение госпиталя оказалось проще, чем я думала: младшего медицинского персонала не хватало даже в этой престижной клинике.

Подписывая мое заявление о приеме на работу, заведующий поинтересовался, зачем мне это. Я не стала скрывать, что хочу быть рядом с любимым мужчиной. Заведующий был не слишком рад моему ответу.

— Если б не острая нехватка рук, я бы вам отказал, — заявил он честно. — Но отпускной сезон… текучка кадров… в общем, работайте. И постарайтесь сделать так, чтобы медсестры и другие санитарки на вас не жаловались.

— Жалоб не будет, — поклялась я.

Плетнев за те несколько дней, что я его не видела, исхудал еще больше. Глаза и щеки ввалились. На висках проступила ранняя седина.

Когда-то я думала, что жизнь послала мне страшные испытания! Женщину, которая так и не смогла подарить мне материнскую любовь. Предательство парня, которого я ждала из армии. Лишение родительских прав — неожиданное, несправедливое!

Теперь же я поняла: мои испытания — ерунда по сравнению с тем, что выпало на долю моего любимого мужчины. В том, что он для меня любимый, я уже не сомневалась. Это Родиона Зиновьевича можно было обмануть. От Зина скрыть свои чувства. Но себе-то не солжешь! Сердце про себя все знает!

Дежурить мне предстояло то в день, то в ночь, то целые сутки. Четкого графика не было. Впрочем, это меня не смущало ни капельки.

Никита в садик пошел охотно. И с дедом оставался без возражений. Только требовал, чтобы я обязательно звонила, чтобы пожелать ему то доброго утра, то спокойной ночи. Мог бы и не требовать: я и сама названивала Родиону Зиновьевичу по нескольку раз в день, чтобы убедиться, что у ребенка и у его деда все в порядке.

Работа, как и предупреждал Зиновий, оказалась грязной и тяжелой. Простое мытье полов и протирание пыли меня не смутили бы. И даже грязные горшки и утки меня мало напрягали. Намного страшнее и сложнее было перестилать койки больных, видеть их боль, слышать стоны.

Плетнев — не стонал. После первой встречи, когда не сдержался и прослезился, больше он себе слабости не позволял. В его темно-серых глазах появился стальной блеск. Он не улыбался, когда видел меня, но всякий раз с жадностью ловил мои прикосновения, открыто и откровенно наслаждаясь каждой мимолетной лаской.

Через неделю после того, как я вышла на работу, ему сделали первую операцию. Пообещали, что, если все пройдет благополучно, то повторные операции не понадобятся.

Я очень надеялась, что все будет хорошо. Видела, что Зин старается: без возражений съедает и выпивает все, что ему приносят. С благодарностью принимает лечение. Изо всех сил держится, не позволяет себе раскисать, верит в лучшее.

Как-то после утреннего обхода заведующий отделением, увидев меня, подошел, поздоровался и заметил:

— Если бы я знал, Алевтина, что ты так хорошо повлияешь на Плетнева, сам предложил бы тебе сидеть возле него сутками.

Слова доктора меня вдохновили.

— Есть хорошие новости? — спросила я.

— Есть. Пересаженные лоскуты кожи прижились. Начали зарастать эпителием незакрытые участки. Такими темпами через две-три недели можно будет твоего героя в реабилитацию переводить на долечивание.

— Долечивание? — не поняла я.

— А ты что думала? Как только кожа нарастет, так он сразу вскочит и побежит, как новенький? Не выйдет, к сожалению. Реабилитация потребуется длительная и серьезная: мышцы ослабевшие укрепить, суставы разработать…

— Укрепим. Разработаем, — заявила я уверенно.

— Не сомневаюсь, — хмыкнул заведующий. — С таким-то боевым настроем! Ладно. Занимайся своими делами, — отпустил он меня.

Как только появилась свободная минута, я помчалась к Зиновию: спросить, знает ли он, что хирурги довольны тем, как идет процесс выздоровления.

Когда вошла в палату, Зин лежал на боку — теперь это было разрешено. Услышав шорох открывающейся двери, открыл глаза, увидел меня и… улыбнулся: впервые за месяц, что я провела здесь, в ожоговом отделении, возле его постели.

— Аля… — шевельнулись его губы.

— Да. Это я. Ты уже знаешь?

Зин сразу понял, о чем я спрашиваю.

— Знаю. Доктора считают, что пересадка прошла успешно, ожоги скоро полностью заживут. А ты откуда?..

— Мне заведующий сам рассказал! Я так рада! — я не выдержала, подбежала, склонилась и чмокнула Зина в чисто выбритую скулу.

Да-да! От многонедельных зарослей на лице я его избавила лично! Сразу же, как только ему разрешили сидеть.

— Алька… — Зиновий поймал меня за руку, потянул к себе. — Посиди со мной. Недолго, всего пару минут! Хочу тебе что-то сказать… спросить…

Он вдруг разволновался, сбился, начал немного заикаться. Теперь я знала, что такое с ним происходит, только когда он очень сильно волнуется.

— Тише, Зин, тише! Ты только успокойся! Сейчас возьму стул и присяду! Ты же знаешь: на койку к больным присаживаться нельзя!

— Забыл. — Плетнев неохотно выпустил мои пальцы, дождался, когда я придвину табурет, усядусь, и снова взял меня за руку. — Аля!..

— Что? Говори уж…

Плетнев кивнул, но продолжал молчать. И улыбаться перестал. Потом закрыл глаза, решаясь.

— Я думал, что уже никогда не скажу этих слов… особенно после того как… после пожара. Думал — зачем я тебе такой? С ожогами. А потом ты п… пы-ришла, на работу сюда устроилась, и я начал надеяться: может, нужен?..

Я уже открыла было рот, чтобы возмутиться, но Зин сжал мою руку, глянул в глаза умоляюще:

— П… подожди!

— Жду, — смирилась я.

Мужчина снова несколько мгновений собирался с духом, подбирал слова. Наконец, отчаявшись, бросился в признание, как в омут — одним махом:

— Я люблю тебя, Аля! Давно… еще когда говорил, что все исправлю — уже тогда любил!

— И… — я сама не знала, что хотела услышать.

Зато Зиновий знал, что хочет сказать.

Теперь, когда самое сложное было произнесено, остальное давалось ему легко.

— Скажи, что согласишься выйти за меня замуж! Не сейчас… сейчас не получится. Но сразу, как выпишут! Хочу, чтобы мы стали, наконец, настоящей семьей — ты, я и Никита! — Зин притормозил, нахмурился. — Наверное, надо было попросить отца, чтобы он кольцо привез… сделать все красиво…

— Так тоже хорошо. Потом кольцо… — я почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Наконец-то! Наконец Плетнев решился! — Я уж думала…

— Что ты думала? — Зиновий продолжал хмуриться и нервно сжимать мои пальцы.

— Думала, что придется мне самой предложение тебе делать, — усмехнулась я неловко.

Плетнев замер с приоткрытым ртом. Пару мгновений смотрел на меня недоверчиво. Потом переспросил:

— Это значит — ты согласна?!

— Да!

— Тогда скажи!..

— Что?

— Почему ты согласилась? Это ради Никиты? — мужчина смотрел на меня напряженно, требовательно.

Я не сомневалась. Знала, что хочет услышать мой герой.

— Это ради меня. Я хочу за тебя замуж, Плетнев, потому что люблю тебя!

47. Зиновий

Пока Алевтины не было рядом — дни тянулись еле-еле, а боль заполняла собой все: тело, мысли, не оставляя в душе места хотя бы для капельки света. Когда же Аля пришла, время вдруг ускорилось, а боль отступила под напором совсем других чувств — более сильных, более важных.

И все же часа выписки я ждал с нетерпением. Хотелось скорее вернуться к нормальной жизни, к работе, к сыну и к дяде Родиону. Старик меня не забывал, продолжал наведываться как минимум раз в неделю. Я видел, что руководство крупной компанией в его возрасте дается нелегко. Как только меня перевели в реабилитацию и позволили пользоваться смартфоном и ноутбуком, тут же взял на себя хотя бы часть дел.

И все же нетерпение снедало меня. Подгоняло в спину, заставляло заниматься на тренажерах на пределе сил, выполнять все назначенные процедуры и то и дело поглядывать на календарь.

Аля была рядом, перевелась из ожогового отделения в реабилитацию: там место санитарки тоже нашлось. Любимая поддерживала, приободряла меня и даже на курсы медицинского массажа пошла, чтобы самостоятельно разминать мои мышцы после тренировок.

Сомнений в том, что Алевтина любит меня, уже не было. Совсем. Наверное, впервые в жизни я был уверен в своей женщине полностью, на тысячу процентов! Но судьбе-злодейке довериться был все еще не готов. Она отнимала женщин, которых я любил, к которым был привязан, одну за другой. Я суеверно боялся, что Алю отнимет тоже.

Хотелось как можно скорее затащить малышку в ЗАГС, окольцевать — так, чтобы никто не смел на нее заглядываться. Чтобы на ее безымянном пальчике красовалось подаренное мной обручальное кольцо и сигналило всем не в меру ретивым мужикам: она в отношениях! Она занята — раз и навсегда!

Едва почувствовал, что могу самостоятельно пройти по коридору и даже спуститься хотя бы на один на этаж, решил действовать. Втайне от Алевтины наведался к заведующему отделением, выпросил разрешение отлучиться на следующий день на несколько часов вместе с Алей.

Едва дождавшись утра, самостоятельно умылся, побрился, переоделся в джинсы, рубашку и легкую куртку. В таком виде и встретил любимую.

Аля, как всегда, примчалась ко мне сразу же, как явилась на работу.

— Зин! Вот и я! — влетела она в палату. Разумеется, отдельную, на одного. Влетела — и застыла с открытым ртом: — Ты куда это собрался? Тебя выписали?! Вроде на следующей неделе собирались…

— Иди сюда. — Я протянул ей руку.

Аля подошла, вложила пальчики в мою ладонь. Не слушая ее возмущений и протестов, притянул к себе на колени, сжал в объятиях, принялся целовать.

— Соскучился по твоим губам. Не могу больше ждать… — признался в паузах между поцелуями.

— И я соскучилась! — призналась моя любимая. Она больше не вырывалась и на каждый мой поцелуй отвечала своим — таким же горячим и сладким. — Но все равно: ты почему в уличной одежде?

— Потому что я еду по делам, а тебе поручено меня сопровождать! Кстати, там на входе нужно будет предъявить паспорт. Надеюсь, он у тебя с собой?

— Да, в сумочке.

— Тогда беги, переодевайся обратно в свое чудесное платье. Я тебя жду!

Через несколько минут мы уже спускались на лифте с четвертого этажа на первый. Чтобы сэкономить силы, я согласился, что Алевтина довезет меня на кресле-каталке до самого автомобиля. Ради поездки я вызвал служебную машину с водителем.

Мы вдвоем забрались на заднее сиденье. Водитель знал, куда ехать: я проинструктировал его заранее, по телефону. Аля пока слишком мало знала Москву, чтобы понять, куда я ее везу. Только когда мерседес представительского класса мягко и неслышно остановился на небольшой парковке возле ювелирного бутика, она заподозрила неладное.

— Куда ты меня привез, Плетнев? — в ее взгляде смешались растерянность и недоумение.

— Выбирать обручальные кольца. Я хочу, чтобы тебе нравилось кольцо, которое я надену на твой палец, — я взял ее руку и прикоснулся губами к тому месту, где скоро появится знак нашего с Алевтиной законного союза. — И чтобы ты носила его, не снимая, — договорил после поцелуя.

Тина нахмурилась, покачала головой с видом строгой учительницы, но я видел, что она растрогана и пытается справиться с чувствами.

— Идем, — я вышел сам и подал руку Алевтине.

Она взялась за мою ладонь, но опираться на нее не стала. Это мне пришлось опираться на ее руку, чтобы дойти до дверей магазина. К счастью, на входе не было лестницы, так что преодолевать дополнительное препятствие не пришлось.

В бутике нас встретила профессиональной улыбкой девушка-консультант:

— Здравствуйте! Вам что-то подсказать? Ищете что-то определенное?

Алька испуганно оглядывалась по сторонам и жалась ко мне, будто в поисках защиты. Я мог ее понять: со всех сторон нас окружали подсвеченные стеклянные шкафчики, стеллажи и витрины, в которых на атласных и бархатных подушечках красовались элитные драгоценности.

— Мы хотим выбрать пару обручальных колец, — сообщил я.

— О, у нас как раз на днях появилась новая коллекция! — оживилась консультант. — Присаживайтесь, я принесу каталог и образцы. Может, чаю или кофе?

Тина от напитков отказалась. Я попросил чаю: во рту пересохло от слабости, которую я пока умудрялся скрывать. Все-таки силы восстанавливались не так быстро, как хотелось. Сидел, потягивал ароматный Улун и наблюдал за своей будущей женой, которая старательно рассматривала каталоги, а потом и палетки с кольцами. Цены нигде указаны не были, а малышка явно пыталась угадать стоимость каждой пары и выбрать вариант подешевле.

— Аля, — окликнул я ее. — Не пытайся угадать, что и сколько стоит. Все равно не сумеешь. Лучше опирайся на свой вкус, а не на стоимость изделия.

Алевтина смутилась, слегка порозовела, но послушалась. Вскоре она указала на две или три пары:

— Они все хороши! Не могу выбрать! — пожаловалась беспомощно.

— Тогда давай возьмем вот эту пару, — я указал на один из выбранных девушкой вариантов: в меру тонкие ободки из белого золота со вставками из крошечных бриллиантов. Они смотрелись неброско, но стильно и дорого.

— Давай, — с облегчением кивнула Аля.

Расплатившись и спрятав в карман футляр с приобретением, я снова медленно, слегка опираясь на руку Алевтины, добрел до машины.

— Назад, в клинику? — поинтересовалась Тина.

— В ЗАГС, — скомандовал я водителю, и это стало ответом на ее вопрос.

— А… ты хочешь… — Тина отчего-то побоялась озвучить свои предположения.

Мне тоже стало волнительно.

— Ты ведь согласилась стать моей женой… — то ли спросил, то ли напомнил ей, — зря, что ли, мы кольца купили?

— Согласилась.

— Значит, нужно подать заявление. И я больше не намерен это откладывать! — если бы Аля попыталась возразить — не знаю, как бы я к этому отнесся.

К счастью, она не стала оспаривать мое решение. Только кивнула сама себе:

— Так вот зачем ты насчет паспорта спрашивал!

— Догадливая, — протянул я, поднял руку, погладил ее щеку костяшками пальцев.

Алевтина еле заметно улыбнулась и прикрыла глаза, откровенно наслаждаясь моей лаской. Потом повернула голову, поймала губами мою ладонь и легонечко пощекотала ее кончиком языка. Я задохнулся от острого эротического ощущения. Похоже, истосковался по близости с Алькой настолько, что даже это почти невинное прикосновение привело меня в состояние боевой готовности.

— Рискуешь, любимая. Я ведь могу попросить отвезти нас не в ЗАГС, а в отель… на пару часов…

— Меня уволят за прогул! — тут же запротестовала Алевтина.

— Все равно через неделю увольняться, — я посмотрел на свою женщину вопросительно. — Ты ведь не собираешься и дальше драить больничные полы и туалеты? Я знаю, что у тебя весьма неплохая специальность. Если вдруг захочешь работать, думаю, я сумею подобрать тебе вакансию у нас в «Некст Мобайл»

— Это было бы грандиозно! — Аля засияла, как лампочка.

Лучше бы она так радовалась, когда узнала, что мы едем покупать кольца и подавать заявление. Вспомнилось, как первая жена, Евгения, предпочла избавиться от ребенка, лишь бы не потерять должность. Настроение стремительно испортилось.

«Нет! Алевтина — не Женька! — прикрикнул я на внутренний голос, который не ко времени завопил о том, что женщинам доверять нельзя, и всем им нужно лишь одно: деньги и положение. — Аля любит меня и уже родила мне сына. И еще родит!»

— Зин? Ты что? Тебе плохо?! — звенящий тревогой женский голос заставил меня очнуться. — Может, все же в больницу, а в ЗАГС — в другой раз?

Я обнаружил, что сижу, сжимая со всей дури побелевшими пальцами тонкое запястье Алевтины.

— Все нормально. Едем, куда собрались, — прохрипел севшим голосом.

— Ты побелел весь… точно ничего не болит?

— Нет. Все в порядке, — соврал я.

Оказалось, даже ожоги заживают быстрее, чем то, что сделала со мной Евгения. Но Аля уже достаточно пострадала от меня и моего недоверия! Больше я не позволю себе обижать ту, ради которой захотел жить дальше!

Мне удалось задвинуть воспоминания и начать думать о будущем. Заявление, которое мы в этот день все же подали, очень этому помогло, как и встреча с Никитой, которого привез ко мне в гости дядя Родион.

Засыпая вечером, я сказал себе, что даже если Никита будет нашим с Алевтиной единственным ребенком, это все равно намного больше, чем я когда-либо мечтал. Но мысль о том, чтобы увидеть свою любимую женщину беременной, с круглым животиком, засела в сердце прочно…

48. Алевтина

Какое же это счастье — чувствовать себя любимой, желанной, необходимой! Рядом с Плетневым я чувствовала это постоянно: каждую минуту! Мое сердце таяло, когда я ловила на себе его взгляды, полные невысказанных чувств.

На людях Зиновий пытался сдерживаться, старался казаться суровым и сдержанным, но то и дело срывался, тянулся ко мне, чтобы обнять, дотронуться, приласкать.

Чем ближе становился день выписки, тем сильнее нарастало между нами притяжение. Мне иногда казалось странным, что воздух не искрится от тех молний, что летают между нами!

Наконец, настал долгожданный день: моего любимого мужчину отпустили домой. К этому времени он уже довольно твердо стоял на ногах, мог свободно передвигаться без поддержки и даже подниматься на пару этажей по лестнице.

Понятно было, что ему еще предстоит восстанавливать свою физическую форму, заново наращивать истаявшие за время болезни мышцы. Но главное — он был жив, почти здоров и, судя по улыбке, которая теперь появлялась на его лице намного чаще даже, чем до пожара — счастлив.

В день выписки я приехала за Плетневым одна на служебном автомобиле, за рулем которого был личный водитель Зиновия. Думала, что поедем всей семьей, но Родион Зиновьевич посоветовал:

— Дай Зину побыть с тобой и только с тобой, освоиться в отремонтированном доме, а потом уж заберете Никиту и устроим праздник.

Совет показался мне мудрым, и я не стала настаивать на своем.

Вдвоем с Зиновием мы приехали в его коттедж на Николину гору. Водитель помог внести сумки и Зин тут же отпустил его. Сам несколько минут стоял почти у самых ворот, разглядывая дом: заново оштукатуренный, с фасадом, окрашенным в бледно-терракотовый цвет, с новыми деревянными стеклопакетами в окнах левого крыла.

Я даже забеспокоилась: вдруг Зиновию не понравятся те изменения, которые мы с Родионом Зиновьевичем внесли в дизайн коттеджа, пока Зин был прикован к койке? Правда, он сам разрешил нам делать все так, как посчитаем нужным, и все же…

— Тебе не нравится дом, Зин? — я брелоком закрыла ворота за отъезжающим мерседесом и подошла к Плетневу.

— Мне не верится, что он выглядит, как новенький. Будто и не было ничего… — с каким-то непонятным выражением ответил мужчина. Взял меня за руку. — Пойдем, покажешь, как внутри.

На первом этаже, который почти не пострадал от огня, показывать было нечего. Я нарочно провела Зина мимо гостиной, где его ждал небольшой сюрприз от сына. Мы поднялись на второй этаж. Остановились на верхней площадке.

Я не знала, куда свернуть: в левое крыло, где был пожар, или в правое, куда перенесла все спальни: для Зиновия, для себя, для Никиты и, возможно, для новой няни.

Зин несколько мгновений стоял, переводя дыхание, потом сам выбрал направление и решительно свернул туда, где все случилось.

Первым делом заглянул в бывшую детскую. Замер на пороге, оглянулся на меня с потрясенным выражением лица:

— Это что? Зачем все… — он замолк, прошел в комнату.

Я встала на пороге, наблюдая за тем, как мужчина недоверчиво рассматривает устланный специальным износостойким покрытием пол, проводит ладонью по сияющим металлическим стойкам тренажеров.

— Я консультировалась с разными специалистами, Зин. Здесь есть все, чтобы ты мог заниматься и восстанавливать форму. Да и мне не помешает иногда покрутить педали велотренажера.

— Неожиданно. Но замысел хороший. В фитнес-клуб я сейчас точно не готов ходить, — Плетнев, наконец, отмер.

Я с облегчением выдохнула: не разозлился! Оценил замысел!

— Можно будет нанять для тебя персонального тренера, — рискнула высказать еще одну идею.

— Можно… завтра обсудим это, ладно? — Зин взъерошил отросший ежик волос на своей голове, направился к выходу. — Показывай, что еще придумали.

— А вот тут, — я толкнула дверь в свою бывшую спальню, — теперь домашний кинотеатр. Напротив — две гостевые спальни.

— А наши комнаты?

— В правом крыле. Ты, наверное, хочешь к себе? В душ, переодеться?

— Угадала. — Зиновий обнял меня за плечи. — Поможешь мне?

— Разумеется!

Я отвела Зина в его спальню, помогла раздеться, набрала для него ванну и добавила в нее морской соли.

— Отмокай, а я пока разберусь с вещами. Что в стирку, что в химчистку, что в шкаф. Кстати, обед готов, помоешься — можно будет поесть.

— Ты больше не домработница, Аля, — мужчина поймал меня за руку, останавливая. — Ты не обязана делать все это…

— Мне приятно заботиться о тебе, Зин, — просто сказала я.

Кто бы мог подумать, что эти слова взорвут Плетнева изнутри, заставят его заморгать, засопеть и сжать меня в объятиях. Несколько минут он только и мог, что прижимать меня к своей груди и громко дышать мне в плечо.

Наконец, он справился с очередным наплывом чувств.

Такие наплывы после болезни случались у него нередко, и я гадала: это от того, что он ослаблен и истощен тяжелой болезнью, или от того, что вдруг расслабился, когда поверил, что я люблю его, и стал показывать намного больше, чем раньше? Как бы то ни было, такой Плетнев — более открытый и более уязвимый, был мне роднее и ближе.

Оставив Зиновия смывать с себя запах больницы, я быстро разобрала его сумки с вещами, разогрела заранее приготовленные блюда и накрыла стол в гостиной.

Зин спустился туда, как раз когда я сняла фартук и пристраивала на стол рисунок Никиты, вставленный в рамочку.

Мужчина подошел, обнял меня со спины. От него пахло чистым телом и морским бризом. Я с удовольствием вдохнула в легкие этот знакомый, будоражащий аромат.

— Никита рисовал? — Зин взял в руки листок в рамке.

На нем был изображен вполне узнаваемый пожарный, а сбоку красовалась надпись: «Мой папа — герой!»

Плетнев несколько мгновений молча разглядывал картинку, потом поставил обратно на стол:

— Заберу к себе в комнату, — проговорил растроганно. — Если однажды вдруг покажется, что с чем-то не справляюсь, эти слова вернут мне силы.

После обеда я уговорила Зина прилечь отдохнуть: он и так выдержал серьезную нагрузку. Пока мужчина отдыхал, я убрала со стола, поставила готовиться ужин и даже сама успела сбегать в душ.

Вечером, после тихого ужина на двоих, мы с Зином оказались в коридоре между дверями его и моей спальни. Я остановилась, не зная, то ли пожелать ему доброй ночи и уйти к себе, то ли отправиться спать к нему. У меня были опасения, что Зиновий пока недостаточно окреп для интимной близости, и не хотелось задеть его самолюбие такими подозрениями.

К счастью, Плетнев все решил за меня: развернул к себе, прижал спиной к стене и начал целовать — по-настоящему, всерьез, до искр из глаз и стонов из груди.

— Обновим мою постель? — предложил, прервавшись ненадолго.

— Не возражаю! — хихикнула я.

Опробовать новый ортопедический матрас было интересно. Но, разумеется, это было не главное. Главное — что я стосковалась по своему любимому так, что иногда просыпалась ночью от стыдных и откровенных снов с участием Плетнева.

Мы переместились в его спальню, продолжая целоваться и раздеваясь на ходу. Зин толкнул меня на свою кровать, навис сверху, прижимаясь ко мне всем телом, зацеловал меня всю — от глаз до пупка. Потом вдруг остановился, сел рядом и спросил, внезапно начав заикаться:

— П… предохраняться будем?

Что-то было необычное в том, каким голосом он задал этот вопрос. В его напряженном взгляде, которым он будто пытался проникнуть в мою душу.

Если бы я не знала со слов Родиона Зиновьевича, как поступила с Зином его первая жена — я, наверное, не поняла бы, что происходит. Но тут — догадалась. Накалять обстановку желания не было. Хочет Плетнев еще детей? Вот и хорошо! Никите братик или сестричка тоже нужны.

— А надо? — ласково удерживая своего мужчину за плечи, спросила тихо.

Плетнев повел головой от плеча к плечу:

— Н-н-нет…

— Значит, не будем, — заключила я.

— И ты готова родить мне еще одного ребенка? — продолжал сомневаться Зиновий.

— И даже не одного. Если захочешь, — все так же просто и спокойно кивнула я.

Больше говорить Зин то ли не мог, то ли не хотел. Простонал коротко и снова набросился на меня, целуя, лаская, сжимая и поглаживая мое тело — там и так, как мне этого хотелось.

В эту ночь Зина хватило только на один раз. Но я была не в претензии. Знала: впереди у нас очень много бурных и страстных ночей. И одна из них обязательно подарит нам еще одного малыша!

49. Эпилог

Зиновий

Как я и думал, беременная Алевтина была еще красивее, чем обычно. Ее животик начал заметно округляться сразу после Нового года.

Я с трепетом наблюдал за изменениями, происходящими в теле любимой женщины. Ее потяжелевшая грудь, ставшие чуть более пышными бедра оказались для меня каким-то убойным афродизиаком. Как только жена появлялась рядом, мои руки тут же тянулись к ней, чтобы трогать, гладить, сминать ее мягкое тело.

— Плетнев, — смеялась она. — Ты какой-то маньяк! До беременности меня так не залюбливал, как сейчас!

— Ничего не могу с собой поделать, Аля! — я внаглую пользовался тем, что Тина старалась не делать резких движений, а потому не могла от меня сбежать, даже если бы захотела. — Это сильнее меня! Ну, давай я только поглажу животик… чуть-чуть!

Разумеется, поглаживаниями дело не ограничивалось.

Чем больше становился срок, тем охотнее любимая отзывалась на мои заигрывания. Зато я ни разу не слышал вздохов и жалоб на то, что беременность портит ее фигуру. Может быть, потому что я боготворил ее — всю! — и говорил ей об этом каждую ночь.

Никита, узнав, что у него будет братик или сестричка, летал по дому счастливый и считал вместе с нами недели и дни. На пару со мной целовал и наглаживал мамин животик, взвизгивал от восторга, почувствовав, как пинается малыш.

Миновали зима, весна и почти два месяца лета. А потом, в конце июля, наступил день, которого я ждал и боялся так, как ничего и никогда раньше.

У Алевтины начались роды.

Я лично отвез ее в лучший частный роддом, где нас уже ждали. Несколько часов тигром метался по комнате ожидания: от совместных родов любимая отказалась, заявив, что в родильном зале мужчине делать нечего, если он не врач.

Потом ко мне заглянула медсестра.

— Ну что, папочка, пройдемте. Поздравите свою жену с новорожденной!

— Дочка?! — ноги подкосились, я плюхнулся с размаху на один из стульев. Мы нарочно отказались заранее узнавать, кем будет наш будущий малыш.

— Да, девочка! Крупная, сильная. А уж красавица!

Отдышавшись, я встал и поспешил вслед за акушеркой. Вошел в палату, увидел усталую, но счастливую улыбку жены. Приблизился, склонился, поцеловал ее нежно в губы.

— Сп… п… — понял, что не выговорю, махнул рукой. — Люблю тебя!

— И я тебя, — Аля приняла поцелуй, провела рукой по моим волосам.

Потом кивнула на лежащий у нее под боком конверт для новорожденных:

— Знакомься, Зин: твоя дочь!

Я откинул уголок, увидел сморщенное красное личико с зажмуренными глазками и носом-пуговкой. Меня накрыло волной любви и эйфории.

— Она — красавица! — прошептал я, и не солгал: для меня с этого момента краше дочери девочки на свете просто не существовало!

Конец

Content

Лёка Лактысева
Сломанная кукла

1. Зиновий

2. Зиновий

3. Алевтина

4. Алевтина

5. Зиновий

6. Алевтина

7. Зиновий

8. Зиновий

9. Алевтина

10. Алевтина

11. Алевтина

12. Алевтина

13. Алевтина

14. Зиновий

15. Зиновий

16. Зиновий

17. Зиновий

18. Зиновий

19. Зиновий

20. Зиновий

21. Зиновий

22. Алевтина

23. Зиновий

24. Алевтина

25. Алевтина

26. Зиновий

27. Алевтина

28. Зиновий

29. Алевтина

30. Зиновий

31. Алевтина

32. Зиновий

33. Алевтина

34. Зиновий

35. Алевтина

36. Зиновий

37. Алевтина

38. Зиновий

39. Алевтина

40. Алевтина

41. Зиновий

42. Алевтина

43. Зиновий

44. Алевтина

45. Зиновий

46. Алевтина

47. Зиновий

48. Алевтина

49. Эпилог