Екатерина Островская

На руинах пирамид

Глава первая

Николай открыл глаза и увидел потолок; осторожно, чтобы не потревожить жену, повернул голову и посмотрел на окно, за которым было темно и тихо. Тихо было и в доме и, наверное, во всем мире. Зимний рассвет не спешил, звезды перемигивались молча, и в близком лесу ничего интересного не происходило.

— Ты не спишь? — шепотом поинтересовалась Лена.

— Нет, — ответил Францев, — думаю.

— Вот и я, — вздохнула жена, — боюсь заснуть. Все кажется, что закрою глаза, засну, потом проснусь и все — сказка закончилась: мы снова в нашей комнатке в малюсенькой квартире. Со стенами такими тоненькими, что слышно, как по ночам сосед дядя Вася ходит в туалет.

— Я тоже об этом думаю, — признался Николай, — не про соседа, конечно, а вообще, за что нам такое счастье? То есть я знаю, что это все Паша Кудеяров устроил. Марина ему дом решила подарить, а он в мою пользу отказался.

— Неудобно получается, — шепнула Лена и вздохнула, — у нас такие хоромы теперь, а он в Москве на служебной площади мается.

— Как-то надо с ним поделиться, что ли, — предложил Францев.

Он мог бы не говорить, потому что они много раз обсуждали это. Кудеяров сделал предложение внезапно, Николай сразу отказался, но друг настаивал — тем более что документы все были им подготовлены. Оставалось только подпись поставить, что Францев скрепя сердце сделал. Конечно, не совсем скрепя сердце, как раз наоборот — сердце разрывала нежданная радость. Но все равно было понятно и ясно как божий день, что таких подарков судьбы не бывает. И вообще за все в жизни надо платить, и потому Николай, пораскинув мозгами и посоветовавшись с женой, решил продать подаренный ему роскошный особняк, купить выставленный на продажу маленький простенький домик и переселиться туда. А разницу отдать Кудеярову. Лена с радостью поддержала эту идею, но потом, когда узнала, что в этом маленьком домике произошло то самое убийство девушки с собачками[1], наотрез отказалась, сказав, что ей и в городской квартирке неплохо живется, потому что не важно, где ты живешь: важно — с кем. А в тот домик въехал местный житель Дробышев, который выгодно продал свой дом, перебрался в тот маленький, а всю прибыль, полученную от реализации особняка, вложил в свой рухнувший внезапно бизнес. Так что Францевым пришлось остаться жить в кирпичном особняке.

И все-таки они избавились от своей городской квартирки, хотя расставание прошло со слезами на глазах. Плакала, конечно, одна Лена. Всю выручку Николай сразу хотел отдать Кудеярову, но тот отказался под предлогом, что Коле еще налог на дарение платить придется, а там немаленькая сумма может получиться…

Далеко-далеко в тишине за еловым лесом простучал колесами поезд: можно даже не смотреть на часы — скорый Петрозаводск — Петербург: значит, сейчас 04.55. Можно было еще пару часов подремать, но спать не хотелось. Какое счастье просто лежать, потому что реальность лучше любого сна. Когда-то очень и очень давно в далеком и счастливом советском прошлом у Францевых на четверых была маленькая квартирка на окраине, две смежные комнатки: в одной обитали родители, а в другой Колька с младшим братом на одном диване, потому что второй уже не влезал в их комнатенку. И все равно всем хватало места и радости, потому что так жили все или почти все: кто-то, может, и лучше, например академики, известные артисты и работники продуктовых магазинов, но ведь кто-то и двух комнаток на четверых не имел. Не стало отца, потом в Чечне убили брата, мама, узнав об этом, умерла. Вскоре Николай привел в квартирку жену, у которой не хватало времени приготовить ужин, потому что она не отрываясь смотрела подряд все мексиканские сериалы. Правда, у нее нашлось время сначала приватизировать жилплощадь на себя и на мужа, а потом завести любовника и самой же подать на развод. Для нее это была жилплощадь, а для Коли единственное место на свете, где были знакомые с детства запахи и воспоминания об ушедшем счастье. На суде жена с гордостью заявила, что беременна от любимого мужчины, и предъявила справку — не о том, что мужчина был любимым, а о том, что она беременна. Николаю она выплатила компенсацию за его долю собственности в квартире, принадлежавшей когда-то его родителям. Компенсации едва хватило на девятиметровую комнатенку в коммуналке, то есть совсем не хватило — пришлось еще и кредит брать. Точного количества своих соседей Францев так и не узнал, но утренние очереди в туалет были бесконечно длинными. А потому, когда поступило предложение пойти участковым в маленький городок, Николай долго не раздумывал, потому что к новой должности полагалась служебная жилплощадь без соседей.

И вот теперь чем это кончилось… Вернее, не кончилось, а как раз наоборот, все только начинается. Теперь у Коли любящая молодая жена, двое детишек: мальчик и девочка, а скоро будет и третий. А еще есть огромный дом с тремя спальнями на втором этаже и кабинетом, который, если честно, Францеву не нужен вовсе. Зато в перспективе — у каждого ребенка будет по своей собственной отдельной комнате. Николай представлял все это и улыбался. Так и заснул с улыбкой на лице, не дождавшись утра.

Разбудила его жена. Лена поцеловала его и шепнула:

— Начало девятого. Завтрак на столе.

— Зачем ты вот так носишься с этажа на этаж, — пожалел жену Францев, — тебе же рожать через два месяца.

— А кто тебя кормить будет? — рассмеялась Лена и добавила: — Мне полезно много двигаться.

На завтрак был винегрет, потом ветчинные сосиски с картофельным пюре и зеленым горошком, поджаренные в тостере белые хлебцы с сыром и чай с лимоном. И когда все закончилось, как будто дождавшись этого момента, зазвонил мобильный.

— Подполковник Францев? — раздался незнакомый голос. — Вас беспокоят из городского следственного комитета. Вы будете через пару часов в коттеджном поселке «Ингрия»?

— Буду, я и сейчас там. А что случилось?

— Вчера был обнаружен труп некоего Дробышева. Знаете такого?

— Знаю. Обычный человек. Работящий. Бизнесмен, но руки у него из правильного места растут. То есть, как я теперь понимаю, росли. А как его убили?

— Ножом в собственной машине.

— У него была трехдверная «Нива», — продолжил Николай. — Значит, сзади убить не могли, только с правого пассажирского сиденья. В машине был кто-то, кого Эдик знал. А значит, это не заказуха, скорее всего поссорился с кем-то… Но вообще Дробышев был не из склочных. Может, по бизнесу что-то с кем-то не поделил.

— Выводы пока делать рано, — произнес сотрудник следственного комитета. — Я бы хотел подъехать к вам и узнать, какие у него были отношения с соседями. С кем он общался близко, может, что-то кому-то рассказывал о своих проблемах, о поступающих в его адрес угрозах. Если вы заняты сегодня, то постарайтесь отложить все другие встречи.

— Подъезжайте, — сказал Николай, — сегодня я весь день буду в поселке. Приемные часы у меня только завтра.

— Но тогда и вы поговорите с людьми: всех ведь мне одному все равно не обойти. А вы лучше других знаете, к кому и как можно обратиться. Прямо сейчас и начните.

Глава вторая

Диденко шел вдоль дороги, склонившись от встречного ветра, швыряющего ему в лицо пригоршни снега. Немецкая овчарка, которую он вел на поводке, также жмурилась и прятала голову за ногу хозяина. Юрий Юрьевич уворачивался не только от снега: он увидел подъезжающую к нему полицейскую «Ниву» и, вероятно, хотел уклониться от встречи. Францев остановил машину и вышел.

— Доброе утро, — произнес Николай, — у вас найдется полчаса для беседы?

— Если хотите беседовать, то вызывайте повесткой. Но мне нечего вам сказать и желания беседовать тоже нет. Все уже обговорено и с вами и вашими коллегами. Вы обвинили невинного человека в особо опасном преступлении, которого она не совершала. Теперь моя жена по вашей милости четвертый месяц находится в вонючем следственном изоляторе. А у нее хронические заболевания, между прочим.

— Была бы невиновна, — возразил участковый, — ее бы там не держали.

— А были бы доказательства вины, ее посадили бы сразу. А сейчас неизвестно даже, когда суд. Мы с адвокатом прошение подаем, чтобы ей изменили меру пресечения… Она же очень страдает там. И все это из-за вас с вашим московским дружком. С чего вдруг вам утверждать, что она кого-то убила?

Подобная наглость так поразила Францева, что он даже за голову схватился.

— Вы серьезно? Она же на меня с ножом бросилась. А потом на ней два только доказанных убийства.

— А вы в курсе, что там расследование проводилось с обвинительным уклоном? — перешел в наступление Диденко. — Наташа даже понятия не имела, что ее в чем-то подозревали.

— Потому что сбежала, сменила фамилию и имя.

— А про срок исковой давности вам что-нибудь известно? С момента того преступления, которое она даже не совершала, прошло больше пятнадцати лет, так что можете забыть о ее вине, которой и так не было. А то, что вы сейчас шьете ей, вообще ни в какие ворота. Подумать только: хрупкая женщина с хроническими заболеваниями и тонкой душевной организацией вдруг напала на полицейского во время исполнения им служебных обязанностей. Какие обязанности ночью в чужой квартире? Причем вы там были не один, а с молоденькой девушкой. Вам не стыдно? Женатый человек!

— А ваша жена с какого перепугу вломилась в чужую дверь и с ножом набросилась на меня?

— Никто на вас не набрасывался! Вы и сами это прекрасно знаете. Моя Наташа заявила еще при задержании, что она поднималась по лестнице и увидела, что дверь одной из квартир приоткрыта, а возле дверей лежит кинжал. Она подняла его и хотела положить внутрь квартиры, не успела даже за ручку двери взяться, как на нее набросились двое здоровенных мужчин: участковый Францев и второй, оказавшийся сотрудником Следственного комитета России, место работы которого в Москве. А что он делал в нашем городке глубокой ночью в квартире, которую снимает, то есть снимала, директор нашего Дома культуры?..

Николай решил не спорить, тем более Диденко специально завел этот разговор, чтобы не общаться по существу.

— И где теперь некая Нина Лосева, которая огульно обвинила мою жену в подготовке покушения на нее? — продолжил Юрий Юрьевич. — Где? Почему не является на допросы и очные ставки?

— Короче! — прервал его монолог участковый. — Все вопросы к следствию. А у меня другая тема. Можете не общаться со мной сейчас, но потом все равно придется явиться по повестке. Иначе привезут под конвоем, тогда еще и штраф заплатите. К тому же будущее вашей жены меня мало волнует. Это суд определит, а у меня ряд вопросов лично к вам по поводу вашего нового соседа.

— Эдика? — удивился Юрий Юрьевич. — А он-то что натворил?

— Так вы собираетесь продолжить беседу?

Диденко покрутил головой, оглядывая окрестности и раздумывая, потом поежился и согласился с неохотой:

— Ладно, но к вам сейчас не поеду, разумеется. Мне еще на работу надо успеть. Давайте, что ли, ко мне зайдем, а то на улице холодно что-то, вроде март сейчас, а продирает так, словно январь.

Францев и не собирался вести беседу, стоя возле своего автомобиля и прикрываясь от снега. Он открыл дверцу «Нивы», и собака тут же пробралась на заднее сиденье, а Диденко расположился на пассажирском, не предполагая, очевидно, что машина тронется с места.

А когда «Нива» поехала, покрутил головой, глядя в окна.

— А мы куда это?

— К вам, Юрий Юрьевич. Вы человек занятой, времени у вас мало. Начнете на работу собираться, а я стану задавать вопросы.

— Так что же все-таки Дробышев натворил? — спросил Юрий Юрьевич.

Участковый промолчал.

— Если я отвечу на все ваши вопросы, это как-то поможет Наташе? — продолжил Диденко.

— Возможно.

«Нива» остановилась у ворот. Мужчины вышли, следом выскочил пес и потянул хозяина к калитке, понимая, что сейчас его будут кормить.

— Очень по Наташе скучает, — вздохнул Юрий Юрьевич, показав на собаку, и добавил: — Мы вместе с ним скучаем.

Николай понимал прекрасно, что Диденко говорит все это не просто так, и грусть у него наигранная. Скорее всего, Юрия Юрьевича разрывает от злости, от ненависти к нему — простому участковому, который задержал его жену и в протоколе указал, что Диденко Наталья набросилась на него с ножом и дважды пыталась ударить его, оставив на его шее царапину от уха до ключицы. А еще наверняка Юрия Юрьевича бесит тот факт, что мент-нищеброд теперь непонятно как стал обладателем особняка в элитном коттеджном поселке.

Они вошли в дом, и сразу хозяин не преминул уколоть незваного гостя:

— Не обращайте внимания, — вздохнул Диденко, — что в доме не прибрано: хозяйка — сами знаете где, а мне недосуг, да и желания особого нет. — И, увидев, как Францев снимает куртку, добавил: — Можете не разуваться, грязи и без вас достаточно.

Это было уже грубо, но участковый стерпел. Да он и не ожидал другой встречи, а потому сразу приступил к делу.

— Мне известно, что у вас с Дробышевым были неприязненные отношения.

— Ничего подобного, — возразил Диденко, — мы не дружим — это правда, но здороваемся при встрече. Хотя, впрочем, он ко мне с претензиями пытался подъехать, мол, твоя жена Алечку убила. Кто ему такое наплел? Но потом, уже после того как он стал совсем уж близким соседом, пришел ко мне с бутылкой: мол, забудем прошлые обиды, кто старое помянет… А еще интересовался, когда суд будет. С таким злорадством спрашивал, как будто собирается туда прийти и потешаться.

— Понятно, — кивнул Францев, — машину ему вы ремонтировали?

— «Мерседес»? Не ремонтировал. Так он и не обращался ко мне никогда. Видимо, обслуживался на фирменной станции или как-то сам справлялся. — И наконец Юрий Юрьевич вспомнил: — Так он же продал свой «мерс». Теперь у него «Нива», а ее-то чего ремонтировать: разумеется, там любой дурак справится…

Диденко замолчал и вдруг до него дошло.

— Вы спросили, какие были с ним отношения… Были? То есть вы хотите сказать, что Эдика нет больше?

Николай кивнул.

— На машине разбился? — выдохнул Юрий Юрьевич.

— Почему вы так решили?

— Так вы интересовались, кто ему машину ремонтировал. Вот я и подумал.

— Не на машине. Его в городе убили. Там этим делом местные занимаются, а меня попросили опросить соседей и узнать, у кого с ним были неприязненные отношения.

— А почему вы меня об этом спрашиваете? — удивился Диденко. — С народом поговорите, с другими соседями. И потом, он же с какой-то девицей теперь живет.

— Жил, — поправил Францев.

— Разумеется, — согласился Диденко, — а как его убили?

— Ножом в сердце.

— Да вы что? — не поверил Юрий Юрьевич. И тут же встрепенулся: — Вам не кажется, что это уже само по себе о чем-то говорит? Мою Наташу сейчас судить будут за убийства, которые она, я уверен, не совершала, и вот подтверждение моей правоты. Только дурак может поверить, что Наташенька кого-то убивала ударом ножа в сердце.

— Это вы кому говорите! — вскипел участковый. — Я ее, как вам известно, лично брал, так она меня дважды ножом достать пыталась. В грудь меня саданула, если бы не книга в кармане, прямо в сердце попала бы, а потом еще в горло хотела.

— Да потому что вы на нее напали, и она защищалась… Темно было.

— Темно было в чужой квартире.

— А вам лишь бы посадить невинного человека. Вам же за мою Наташку миллион рублей премии выписали. Это все знают. А потом вы дом здесь купили. А здесь сами знаете какие цены. Вон Эдик Дробышев продал свой за тридцать миллионов… Не успел выставить на продажу, сразу нашелся покупатель… — Юрий Юрьевич замолчал и продолжил: — Так, может, его из-за денег убили?

— Там солидный покупатель, — покачал головой Францев, — у него серьезный бизнес: он семенами торгует.

— Семенами? — вскричал хозяин дома. — Мошенник, значит. Мы с Наташей как-то купили и помидоры, и огурцы… много чего разного, но ничего не выросло. Разве что какие-то сорняки, сурепка да тимофеевка — так Наташа сказала. Пришлось потом все вырывать и почву просеивать… Вы же знаете, моя Наташенька специалист по растениям. Она посмотрела на пакетики с семенами и сказала, что это предприятие Синицы, а значит, товар хороший, потому что его везде рекламируют. Надо будет в глаза этой Синице посмотреть.

— Вам это так важно сейчас, у кого вы купили эти семена?

— Да мне, разумеется, по большому счету по барабану, кто людей дурит. Мы в магазине купили эти пакеты, да там и цена копеечная. Это вы про семена вспомнили.

— Я? — удивился Николай. — Я вас спрашивал про Дробышева, были ли у него враги или недоброжелатели.

— Я вам и ответил, что не знаю. Стоило приходить. Спросили бы на дороге, и я сказал бы, разумеется.

Николай едва сдержался, но, с другой стороны, сам виноват: ведь знал, что Диденко откажется что-либо обсуждать с ним, считая участкового виновным в том, что его жену задержали. Но ведь ее взяли не просто так…

— Вот это поворот, — не мог успокоиться хозяин дома, — пока моя супруга парится в следственном изоляторе, настоящий убийца и не думал успокаивается… Череда загадочных убийств не закончилась. И будет продолжаться, разумеется, назло вам!

— А где вы были вчера вечером в районе двадцати — двадцати тридцати?

— Так я целый день дома находился, — не удивился вопросу Диденко. — Можете на КПП проверить, выезжал или нет. И записи с камер проверить. Из дома выбирался разве что к Вадиму Каткову: он просил меня сделать диагностику его автомобиля. А что касается Эдика, то поговорите с его нынешней девушкой. Он, как вы сами знаете, недавно за Алей покойной ухлестывал, но безрезультатно…

— В отличие от вас, — проявил свою осведомленность участковый, — а потом о вашей связи узнала Наташа, и вот…

— Какая еще связь! — возмутился Юрий Юрьевич. — Не было между нами ничего, и если вам кто-то что-то наболтал, то это, разумеется, самый настоящий бред. И вообще: Дробышева, по вашим словам, убили в другом районе, да и вообще не в нашем регионе, а значит, расследованием занимаются другие люди. Вы-то чего активность проявляете? Вы кто? Участковый? Вот и занимайтесь профилактикой правонарушений на своем участке. А то за год три убийства у вас.

— Два, — поправил Николай и поднялся. — И учтите: убийца задержана и очень скоро суд вынесет ей суровое, но очень справедливое наказание.

— Ну-ну, — усмехнулся хозяин дома, — а вот адвокат сказал, что доказательств у обвинения нет никаких, кроме слов — ваших и вашего дружка Кудеярова.

— Посмотрим, — ответил Францев, выходя в прихожую.

Он снял с вешалки куртку, надел, посмотрел на себя в зеркало и поразился спокойному выражению своего лица.

— А что, если Наташу оправдают? — продолжал злорадствовать за спиной Диденко. — Что тогда? Вы об этом подумали? Вам придется перед нами извиняться, но лично я в ваших извинениях не нуждаюсь. Вы оплатите нам все судебные расходы. И моральный ущерб, разумеется. Средств у вас хватит: вы теперь богатый человек.

Николай, не отвечая и не прощаясь, вышел на крыльцо. Смысла сюда приходить не было, это было ясно сразу, но он все же пришел. Для чего? Позлорадствовать или просто хотел узнать что-то? Прошло почти четыре месяца, как взяли Наталью Диденко, но следственные действия продолжаются. Неужели она уйдет от ответственности? Был бы рядом Кудеяров, он бы разобрался во всем, навел бы порядок.

Николай шел через двор и чувствовал, как спину ему прожигает насмешливый и ненавидящий взгляд Диденко, очень хотелось обернуться и ответить ему хлестким и метким словом, но что сказать, Николай не знал, ничего умного в голову не лезло, а ругаться лишний раз и по-пустому не хотелось. И вообще зря он затеял этот разговор!

Николай вышел на дорогу и остановился возле своей «Нивы». Смысла обходить жителей поселка и расспрашивать всех подряд, у кого были неприязненные отношения с убитым Дробышевым, не было никакого: он и так хорошо знал все, что здесь творилось.

Больше года назад Дробышев развелся, когда узнал о романе своей жены с его же бизнес-партнером. Жена забрала себе фирму и городскую квартиру, а Эдуарду достались свобода и загородный дом. Кудеяров назвал это неэквивалентным обменом, но что имел в виду Павел, Францев тогда не понял. Но Дробышев, которому пришлось самому сидеть за баранкой «Газели», развозя заказанный в «Строймаркете» товар, на свою новую свободную жизнь не жаловался. А недавно он выгодно продал свой дом, приобрел другой, маленький, но уютный — тот самый, о котором когда-то мечтал сам Францев. Тут же Дробышев реанимировал свою транспортную компанию и вроде начал разворачиваться. И даже сошелся с какой-то молодой женщиной: ту Николай видел пару раз, кода она проезжала в машине Эдуарда, сидя на переднем пассажирском сиденье. Участковый особо не рассматривал ее, но на беглый взгляд женщина показалась ему уж очень молоденькой, особенно если учесть, что самому Дробышеву было сорок семь лет.

Навстречу ехал какой-то серый автомобиль, который остановился и поморгал фарами. Францев подъехал, остановил свою «Ниву», вышел. Из другого автомобиля выбрался мужчина лет сорока пяти, протянул руку и представился:

— Подполковник юстиции Егоров, городское управление следственного комитета. Это я вам утром звонил.

По борту не самой новой серой «Ауди» тянулась надпись «Следственный комитет».

Николай назвал себя и, показав на автомобиль Егорова, поинтересовался:

— А вам всем «Ауди» дают? А то недавно приезжал Кудеяров, так у него «Ауди Q7».

— Где он, а где мы, — вздохнул Егоров. — Павел Сергеевич в центральном аппарате, а мы тут, на земле нашей грешной.

Он даже не удивился, услышав, что местный участковый знаком с заместителем начальника одного из управлений следственного комитета. Вероятно, Егорова в этом плане просветили.

— Знаете, где дом Дробышева? — спросил подполковник юстиции.

Францев кивнул, но тут же предложил показать бывший дом Эдуарда Ивановича, который тот недавно продал за тридцать миллионов рублей.

— С ним рассчитались полностью?

— Сейчас и узнаем. Но мне кажется, что он получил деньги. Он, может быть, и казался кое-кому простачком, но на самом деле был далеко не дурак.

Глава третья

На территорию, где располагался бывший дом Эдуарда Дробышева, их попытались не пропустить. Здоровенный парень с безразличным лицом, глядя куда-то за спины Францева и Егорова, сказал, что здесь частная территория. Он сообщил это, как будто не заметив на плечах Николая погоны подполковника полиции. И даже когда сотрудник следственного комитета предъявил ему свое удостоверение, парень покачал головой и повторил:

— Здесь частная территория.

— Слушай сюда, — не выдержал Егоров, — я на работе, и если ты будешь мне препятствовать, я вызову специально обученных людей, и вопрос будет решен быстро.

— Я тоже на работе и не хочу ее терять.

— На работе? — переспросил Егоров. — Тогда ты попадаешь под третью часть двести девяносто четвертой статьи, а это до четырех лет лишения свободы плюс три года лишения права заниматься охранной деятельностью. Уяснил? Если ты телохранитель, то иди и охраняй тело, а не стой столбом у ворот. Ты должен оказывать помощь правоохранительным органам, а не препятствовать им.

Парень напрягся, вздохнул, но пропустил их. И пошел следом. Во дворе перед домом стоял светло-коричневый внедорожный «Бентли». Обходя его, Францев заглянул в окно автомобиля и сказал, что ничего не видно — стекло тонированное.

В доме шел ремонт, рабочие укладывали напольную плитку. Заказчик стоял посреди гостиной и внимательно рассматривал то, что получалось. Увидев вошедших, он не стал возмущаться, кинул на них быстрый взгляд и снова уставился в пол.

— По какому вопросу? — спросил он.

— Гражданин Синица, — обратился к нему Францев, — пара вопросов к вам и мы уходим. Первый вопрос: с бывшим владельцем дома вы рассчитались полностью?

— А в чем дело?

— Господин Дробышев вчера был обнаружен мертвым, — объяснил подполковник юстиции, — смерть, судя по всему, насильственного характера. Вот мы и пытаемся выяснить.

— Ну что же, пытайтесь, — усмехнулся хозяин дома, — только я-то тут при чем? Что касаемо оплаты за дом, то она была проведена, иначе сделка не была бы зарегистрирована. А с бывшим владельцем дома… как его… я не знаком: сделка была оформлена через риелторскую контору, и деньги через них прошли. Я перевел на их счет тридцать пять миллионов, и мне через неделю принесли документы на право собственности.

— Тридцать пять миллионов? — удивился Николай. — А бывший хозяин получил всего тридцать.

— Тридцать пять лямов — еще немного для этого места, — снисходительно произнес владелец дома. — Когда у вас будет достаточно средств, сможете сами здесь что-нибудь приобрести.

— Подполковник Францев в этом же поселке проживает, — сказал Егоров.

Очевидно, и в этом плане его просветили перед встречей с участковым.

— Ну и как тут вам живется? — поинтересовался, не удивившись этому обстоятельству, Синица.

— Мне нравится. Возвращаюсь домой, сажусь у камина, смотрю, как горят дрова…

— Рядом бутылочка хереса, — подхватил повеселевший внезапно Егоров, — сами понимаете…

— Какой еще херес! — возмутился новый владелец дома. — Хорошее вино хересом не назовут. Я предпочитаю итальянские вина: бароло, барбареско, бардолино, барбера…

— Понты все это, — не выдержал Францев, который все еще не пришел в себя после общения с Диденко, — не важно, какое вино, важно, с кем его пьешь, потому что в выпивке самое главное — это хорошая компания и приятный разговор.

Синица перестал смотреть себе под ноги и поднял глаза:

— В вашем доме какой пол?

— Плитка мраморная.

— А у меня, как вы можете убедиться, будет из оникса. И ходить по нему буду только я один, потому что живем мы все один раз и для души, а не для какой-то компании. Я этот домик купил для себя, чтобы приезжать сюда и отдыхать.

— А жена, дети? — удивился Николай.

Синица посмотрел на него внимательно и ничего не сказал.

— Аркадий Борисович, — обратился к нему подполковник юстиции, — а вы бы могли…

— Нет, — не дал договорить ему хозяин, — не могу и не хочу. Даже если бы знал что-то, вряд ли бы вам сообщил, но мне ничего не известно. И вообще, вы сказали, что пришли задать всего пару вопросов.

— Вопросов больше нет, — произнес подполковник юстиции Егоров.

Они не успели выйти, как за спиной прозвучал голос хозяина:

— Петя! Или как тебя там. Сегодня до конца дня ты со мной будешь. А с завтрашнего пусть другого присылают, не такого тупорылого. Ты уволен!

— Ого! — негромко удивился следователь. — Какие мы строгие, хотя если пол из оникса, то все понятно.

Они вышли во двор, Егоров еще раз посмотрел на особняк, потом глянул в глубь участка.

— А там что, сарай?

— Там не сарай, а шикарная баня из калиброванного бревна лиственницы. Убитый накануне Дробышев ее построил для себя. Внутри сауна и хамам, а еще купель из лиственницы размером два на два метра…

Егоров посмотрел на Николая:

— А как ты здесь дом отхватил?

— Устал всем объяснять. Это мне Кудеяров устроил. В теперь уже моем доме проживала одна пара — бизнесмен и его жена, она же его бизнес-партнер и технический директор. И вот бизнесмен завел себе другую, и так сам завелся, что решил свою жену убить, чтобы не разводиться и ничего не делить, и жениться на новенькой. Павел Сергеевич это дело раскрыл[2]. Спасенная им женщина получила в полное распоряжение раскрученный мебельный бизнес и в благодарность решила подарить своему спасителю, то есть Кудеярову, этот дом. А Павел Сергеевич не такой, он ведь ни копейки… Ну, вы и сами, вероятно, хорошо знаете, какой он бессребреник…

— Да-да, — поспешил подтвердить Егоров, — у нас в следственном комитете все такие.

— Ну вот, — продолжил рассказ Николай, — долго наседала на него эта бизнесвумен, а он — ни в какую, она жмет еще больше, а он в отказ. И в один прекрасный момент говорит ей: «А вы подарите свой дом, коли он так вам не нужен, Коле Францеву, а то он с женой и детьми ютится в малюсенькой квартирке и от областного управления ему никакой поддержки и сочувствия». И она, к нашему общему удивлению, подписала все бумаги. И теперь мне налог на дарение платить, а там такая сумма может получиться, что материнского капитала не хватит.

— Повезло, — вздохнул Егоров.

— Еще как повезло, — согласился участковый.

— Ну и ветра у вас тут! — сменил тему разговора следователь. — Вроде март, а так задувает! Да еще и со снегом. Откуда вдруг?

— Я позавчера проводил разъяснительную работу с одним гражданином, который проходил мимо местной школы в пьяном состоянии. От него разит, но он уверяет, что трезвый, а то, что качается, то это всего-навсего оттого, что изменилась земная ось — она наклонилась, и магнитные полюса сместились. Северный магнитный полюс вообще в нашу сторону попер, и теперь у нас климат будет меняться: был умеренно континентальный, а будет резко континентальный, то есть летом жара невыносимая, а зимой сорокаградусные морозы, как в Сибири. Вот такие образованные люди живут в нашем Ветрогорске.

— И что же ты ему сказал?

— Сказал, что даже если ось земли наклонилась, все равно надо ходить прямо, и выписал ему штраф пятьсот рублей, — признался Францев и, не делая паузы, предложил: — Проедем-ка сейчас к одной даме, которая в курсе всего, что происходит в поселке. Уж если она не в курсе чего, то это не знает никто. А вот после встречи с нею поговорим с сожительницей Дробышева.

— С кем будет встреча? С какой-то наблюдательной старушкой? — догадался Егоров.

— Наблюдательная не то слово, — с некоторой грустью в голосе согласился участковый, — а насчет старушки я бы поостерегся так ее называть: эта дамочка так ножи метает, любой спецназовец позавидует.

— Ножи-и! — удивился подполковник юстиции. — Так ведь Дробышева, из-за которого мы тут страдаем под ветром, тоже ножом прикололи. Так может, его с расстояния… Хотя он в машине сидел. Но с другой стороны… Он мог сесть на водительское кресло, повернулся, чтобы закрыть за собой дверцу, и тут ножичек и прилетел… А! Может такое быть?

— Может быть все, что угодно. Только даме этой с убитым Эдуардом делить было нечего. Они действительно были знакомы, но в этом поселке все и так в той или иной степени друг друга знают… Делить дамочке с Дробышевым нечего, к тому же у нее муж возглавляет солидный банк.

Они остановились возле служебной «Нивы» Францева, и Николай достал мобильный и набрал номер.

— Любовь Семеновна, у вас не найдется с полчасика на общение со мной и сотрудником следственного комитета?

— Что-то случилось? — переспросила Люба. — И с кем случилось? Потому что у меня и мужа все нормально. Только что с ним по телефону общалась.

— С Эдуардом Дробышевым большая неприятность. Мы хотели бы о нем поговорить.

— Но я ничего о Эдике сказать не могу. Мы же не были близко знакомы… Здоровались иногда, а так… Хотя подъезжайте — мне интересно, что же случилось, а то на улице непогода: лишний раз туда не сунешься и новостей не узнаешь. А в нашем поселковом чате пока все тихо.

Пока участковый разговаривал, подполковник юстиции что-то искал в своем телефоне.

Увидев, что Францев наблюдает за его действиями, объяснил:

— Вот ведь техника до чего дошла: не сходя с места все что угодно можно узнать и про кого угодно.

Глава четвертая

У ворот их встретил охранник и проводил к гостевому дому, стоящему в стороне, под высокими соснами. На первом этаже располагались большой бильярдный стол и барная стойка.

— Ого! — восхитился Егоров, увидев стол. — Двенадцатифутовый. Можно и в русскую пирамиду, и в снукер.

— Играете? — спросила хозяйка.

— По возможности шары гоняю.

— А мой муж любит в снукер, но редко ему удается: соперников здесь нет, — женщина посмотрела на Францева, — может, вы заходить будете?

— Да я все больше в пинг-понг, — смутился Николай.

Люба подвела их к стойке, сама взобралась на барный стульчик. Егоров сделал то же самое, а Николай остался стоять.

— Может, по рюмочке? — предложила хозяйка.

— Мы на службе, — вздохнул Егоров.

— Какая может быть рюмочка с утра? — поддержал его Францев. — Вот в обед пятьдесят капель для аппетита да еще под борщец — это возможно…

Хозяйка посмотрела на него внимательно и спросила:

— Так что случилось с Эдиком? Почему вдруг к нему такой интерес?

— Убили его вчера вечером, — объяснил Егоров.

Люба посмотрела за окно, вздохнула.

— Если честно, то я так и подумала, когда вы позвонили. А ко мне вы пришли, потому что некоторые считают, что я в курсе всего, что происходит в поселке. Но это не совсем так. Когда меня что-то интересует, я могу кое-что выяснить, а Эдик меня не интересовал вовсе. Он простачком казался, да, вероятно, таким и был: не глупый, но открытый, и у него все на лице было написано… Но вас ведь не это интересует, где и что у него написано… Зря, конечно, он в этот дом въехал, где уже произошло убийство. Тем более что Алечка ему нравилась, и это все знали. Дом — это ведь не просто место для проживания или точка на карте: в нем скапливается энергетика всего того, что происходит внутри. Если дом перенасыщен злобой, если в нем никогда не было любви и счастья…

Люба замолчала и вскинула брови.

— А ведь он с какой-то девушкой жил. Она жива?

— Жива, вероятно, — ответил Егоров, — но его не здесь, а в другом месте убили.

— Где?

— Да это не важно где. В городе. Когда вы его видели в последний раз?

— Странный вопрос. Я с ним вообще не встречалась специально, если вы имеете в виду, что у нас было какое-то близкое знакомство и регулярные встречи. Я вечерком выхожу с Боней погулять, Боня — это моя собачка…

— Вольфшпиц, — объяснил Францев.

— Ходим вдоль дорожек с такими же, как и я, собачницами и собачниками, — продолжила Гуревич. — И другие люди встречаются. Эдик, например, давно, когда был женат на Ларочке, выгуливал ее чихуа-хуашку. А его новая девушка гуляет со своей собачкой, но без нас — игнорирует наше общество. Недавно, правда, я его тоже видела с собакой. Но он мимо прошел, сказал, что у него собака пугливая, всех боится, а когда социализируется, тогда вместе гулять будем.

— Ну вот! — неизвестно чему обрадовался подполковник юстиции. — Уже кое-что, а то говорите, что ничего о нем не знаете. Собака — это как-то характеризует человека. В смысле, наличие собаки.

— Но вам же нужна информация о его убийстве, — удивилась Люба.

— Нам нужна всякая информация о нем, — продолжал наседать следователь Егоров, — чтобы составить представление о его личности, о круге общения. О его характере, о бизнес-партнерах.

— У него были бизнес-партнеры — жена Ларочка и еще один приятель, так вот у того с женой Эдика возникли отношения, и они расстались.

— Кто с кем?

— Жена Эдика потребовала развода, и по ее же инициативе он вышел из состава учредителей компании. Компания была, конечно, так себе, но на домик в нашем поселке им с Ларочкой хватило. По разводу дом отошел Дробышеву, а доля в компании и квартирка в городе — Ларочке. Недавно она мне звонила, интересовалась, как там у Эдика дела, не завел ли себе какую-нибудь. Они же развелись больше года назад. Разговаривали мы долго: я ей и про убийство Алички рассказала[3], и как Эдик по ней убивался, и то, что он их бывший дом продал, а домик Али купил. Сказала и то, что Эдик вскоре привел в этот домик новую девушку.

— О подробностях убийства Черноудовой ей не рассказывали? — поинтересовался Францев. — Про то, что ее ножом…

Женщина сделала вид, что задумалась, и пожала плечами.

— Сейчас уже не помню.

Участковый посмотрел на следователя, и тот понял.

— Сказали и сказали, — обратился тот к Любе, — что в этом такого: это же не тайна — все знали.

— Может, и сказала, но Ларочку это как-то не взволновало, она что-то о новом супруге говорила. Типа того, что молодой муж — это как новый автомобиль. Старый хоть и тарахтит много, но тянет, а нового того и гляди угонят.

— То есть она уже жалеет о том, что развелась? — почти радуясь чему-то, спросил Егоров.

— Похоже на то. Она еще сказала, что Геннадий патологически жадным оказался. Эдик вообще не интересовался тем, на что она тратит свои деньги, а этот требует отчета. И прибыль их фирмы резко упала. Когда я сказала, что Эдик продал дом и новую фирму открыл, Ларочка засмеялась и сказала, что у ее Гены были виды на их особнячок, а теперь он пролетает, как лист фанеры над Парижем. Но как-то с грустью она рассмеялась.

— А она сама не имела ли желания получить дом?

— Не знаю, но у них раздел имущества по суду произошел. А вообще у нас живут разные люди. Кто-то купил здесь участок с домом и даже не заметил этой траты, а некоторые, как Дробышевы, все деньги в него вложили.

Люба внимательно посмотрела на участкового, очевидно, пытаясь понять, как он здесь оказался. В историю о том, что свой особняк Францеву подарила Марина Лужина, она явно не верила.

— Разные люди тут живут, — согласился Николай, — недавно еще один появился… Дом Дробышева купил и пол внутри меняет — ему, видите ли, требуется только из оникса.

— Красиво жить не запретишь, — согласилась Гуревич, — а насчет того, что он пол меняет, — в нынешние времена звучит очень двусмысленно.

— Будем надеяться, что он не из таких, — с серьезным лицом отреагировал Францев.

— Я тут пробил этого Синицу по нашим каналам: так за ним никакого вроде криминала, — сообщил подполковник юстиции Егоров.

— Синица, — насторожилась Люба, — уж не Аркаша ли?

— Аркадий Борисович, — подтвердил Егоров. И удивился: — А вы давно знакомы?

— Да не знакома я с ним! — уверенно заявила женщина. — В смысле, близкого знакомства не было: просто видела его неоднократно. Я же в давние времена работала в популярном ночном клубе, через который многие прошли: кто-то разок-другой, а кто-то зависал у нас постоянно — чуть ли не каждый вечер. Таких мы знали всех. Был такой Журавлев: бандит не бандит, но внешность у него была яркая, крупный, накачанный, на шее золотые цепи разного калибра. Всегда приходил с большой компанией, так вот этот Аркаша сидел у него на хвосте постоянно. Журавлев кордебалетных девочек снимал, возил их куда-то, пытался и ко мне клеиться, но я была прикрыта серьезными людьми. А вообще девчонки говорили, что Журавлев извращенец, у них даже поговорка была, что лучше Синица в руку, чем Журавлев на голову. Но потом наш клуб взорвали, если кто не знает, но Журавлева грохнули еще раньше. И с тех пор я Аркашу не видела ни разу.

— Он к нам перебрался. Купил у Дробышева его дом, а Эдик в строение Алевтины перебрался.

— Про это я знаю, но что Синица здесь, первый раз слышу.

— Он опасен?

— Нет, — покачала головой Люба, — он всегда был шестеркой. Но сейчас времена уже не те: сейчас любой — будь он шестерка или туз — может на нары загреметь или без штанов остаться… А Аркаша был шестеркой. Его даже называли Какаду — видимо, за большой нос… Да! — вспомнила вдруг женщина. — Мне кто-то из бывших знакомых сказал в свое время, что Аркаша начал БАДами заниматься и круто поднялся на этой теме.

— Какими БАДами? — удивился Францев. — Биологическими добавками?

— Пустышки все это, только по телевизору тогда шла постоянная реклама: «Я, мол, за полгода сбросила девяносто килограммов, и теперь моей фигуре завидуют все модели». А еще говорили, что на продаже этих добавок можно заработать миллионы. А когда в стране не было ни работы, ни заработков, все бросились становиться миллионерами. Назанимали денег, набрали у каких-то дистрибьюторов и супервайзеров коробок с БАДами и кинулись распространять. А кто их брать будет, когда этими коробками у всех шкафы забиты? А за всем этим стоял будто бы Синица. Не он один, конечно, над ним тоже люди были, но перепало ему, вероятно, немало.

— Там тоже пирамида была, — подтвердил Егоров. — Сначала крупный оптовик покупал, сколько мог потянуть, и раскидывал партии мелким оптовикам, а те загоняли товар распространителям — чаще всего давали в кредит. Очень часто люди не могли реализовать, пытались вернуть товар, а там уже такая сумма набежала, что мама не горюй! Приходили бандиты и выбивали долги: забирали машины, квартиры…

— Помню, — кивнул Францев, — я тогда оперативником был. Всякие тогда бывали пирамиды. Берем мы преступника: на нем печатей ставить негде — столько судимостей, и задерживаем мы его после долгой работы при подготовке им очередного преступления. А потом суд его отпускает под подписку. Я начальнику говорю, что, мол, такое? А он мне в ответ: так, значит, надо. А кому надо? Я к начальству по этому поводу… Раз, другой… Ну ладно, не буду подробности. И вот на обыске у одного барыги куртку снял и на вешалку повесил, потому что жарко было в квартире. А потом руководитель оперативно-следственной группы подзывает меня: «Майор Францев, покажите ваши карманы!» Я с чистой совестью вывернул, а у меня там пачка пятитысячных — и все это на глазах понятых… Естественно, меня вызвали на следующий день к начальству и приказали писать заявление о переводе, мол, не справляюсь с тяжелыми условиями службы. Хотели вообще выгнать, но, видать, пожалели: у меня за все годы ни одного взыскания, только благодарности. Звание майора сохранили — и на том спасибо. Предложили пойти служить участковым в любой район, потому что их всегда не хватает. Согласился, с условием, что будет предоставлена служебная жилплощадь. Такая нашлась как раз в Ветрогорске, вот с той поры я здесь.

— А кто тебя подставил, кто деньги в карман подкинул — с ним что? — поинтересовался Егоров.

— Подполковник Рюхин. Он через полгода ушел из управления по борьбе с бандитизмом. Был начальником подотдела, и его подчиненные почему-то героически брали шелупонь всякую, а лидеры преступных сообществ даже не скрывались, в открытую жили, по клубам тусовались. А Рюхин стал соучредителем торгово-развлекательного комплекса и по совместительству заведовал там безопасностью. Потом, по слухам, свалил в Хорватию и теперь владеет там небольшим отелем на побережье. А я по ночам офисы охранял, чтобы было на что личный автомобиль заправить…

— Может, не надо воспоминаний? — остановил Николая подполковник юстиции. — Все сотрудники органов на своих участках выполняли свою работу с честью.

— Наш клуб менты тоже посещали, — вспомнила Люба, — но мы их всех в лицо знали, да они и не скрывались. И даже предупреждали руководство, если готовилась какая-то акция по задержанию наркодилеров. Был как-то случай…

— Давайте вернемся к нашей теме, — не дал ей договорить Егоров. — О чем мы беседовали? Сбили вы меня с мысли.

— Говорили о бывшей жене Дробышева и ее новом муже, — подсказал участковый.

Следователь кивнул, пытаясь вспомнить, на чем прервался разговор.

— Итак, — наконец произнес он, — сами-то как считаете, могут ли быть причастны к убийству гражданина Дробышева его бывшая жена и ее новый муж?

— С чего вы так решили? — удивилась Люба. — Это вы там делайте выводы, а я только рассказала, что знала. Я же говорю, что с Эдиком близкого знакомства не водила и, что там у него с кем было, мне неведомо. А Ларочка не способна ни в коем случае: она симпатичная молодая женщина — сама себе на уме… На убийство она вряд ли пошла бы.

Подполковник юстиции посмотрел зачем-то на Францева, словно ожидая от него подсказки, а потом поднялся.

— Ну и на том спасибо, — вздохнул он, — надеюсь, ваши показания помогут расследованию.

Они вышли из дома, потом прошли к воротам. Егоров обернулся и оглядел территорию.

— Живут же люди!

Эту фразу он произнес тоном праведника, которого попросили высказаться о грешниках. И наверняка относилось это и к участковому, которому привалило счастье обосноваться в этом поселке. Подойдя в своей «Ауди», Егоров открыл дверцу, наклонился внутрь и достал пачку сигарет.

— Покурим? — предложил он участковому.

— Бросил, — ответил Николай.

— Завидую твоей силе воли.

— А чего завидовать: у меня в тесной квартирке двое маленьких детей. Я выходил на площадку, а все равно в дом дым задувало. Вот и бросил.

— Ну да, — согласился Егоров, — дети — это хороший стимул. У Дробышева, насколько я помню, детей не было, а ведь лет ему…

— Сорок семь, — подсказал Францев и продолжил: — Прости, подполковник, но какое-то странное расследование у тебя. Ты приехал сюда один, пытаешься собирать какие-то слухи, а не факты. Не договорился даже о встрече с девушкой Дробышева. Мы сегодня встретились почти возле их дома, но ты даже не взглянул в ту сторону.

— А я знал, где он? — удивился Егоров. — Я по навигатору шел, а потом вижу, что навстречу служебная «Нива» катит. Я тебя тормознул, а потом уже ты сам проявил активность.

— Я же еще и виноват оказался, — возмутился Николай, — что мы столько времени впустую потеряли. Сейчас-то что будем делать?

Подполковник юстиции затянулся сигаретой и промолчал.

— Если честно, — продолжил Францев, — зачем ты вообще приехал? Этим опросом и поиском свидетелей, насколько я понимаю, могли заняться ребята из местного отдела. Отправили бы кого-нибудь с практикантом и раскрутили бы здесь все на раз-два.

— Боря Пономарев, кстати начальник вашего районного комитета, — мой старый знакомый, и мы вместе с ним двадцать лет назад проходили практику у Евдокимова, — вспомнил подполковник юстиции и, поскольку участковый никак не отреагировал, объяснил: — Евдокимов — это нынешний начальник городского управления. Ходят слухи, что его в Москву переводят на повышение, ну и здесь движуха начнется. Поговаривают, что вернется Кудеяров теперь уже замом начальника городского управления. Потом уж его начальником сделают — уж как пить дать. Это, конечно, все слухи, но дыма без огня не бывает, как ты и сам понимаешь.

— Человек заслужил, — спокойно оценил информацию Францев.

Следователь отбросил в сторону окурок, посмотрел на небо.

— Вроде просветлело. Я прогноз на сегодня смотрел, там никакого снега вообще не предвиделось, наоборот, потепление предсказывали. А на твой вопрос отвечу. Я здесь не просто так. Я вообще после дежурства. Накануне вечером в город прибыл Кудеяров, зашел в помещение дежурного по городу, попросил свежие сводки, а там как раз информация по убийству Дробышева пришла. И Павел Сергеевич попросил меня съездить сюда и разузнать что-нибудь. А сам он обещал после обеда подскочить, потому что с утра он проводит совещание с начальниками районных комитетов.

— Что ж ты сразу не сказал? — удивился Николай. — Это же совсем другое дело: если бы я знал, что тебя Паша прислал, то и я бы по-другому действовал, а то ведем какие-то пустые разговоры.

— Почему же пустые? — обиделся следователь. — Кое-что мы все-таки узнали.

Францев посмотрел на часы.

— Обед заканчивается, следовательно, Кудеяров скоро подъедет. Странно только, что он меня не предупредил.

— Да-да, — засуетился Егоров, — его надо обязательно встретить хоть с каким-то результатом, а потом уж можно поговорить и о деле, и вообще…

Николай не стал переспрашивать, потому что понял, что подполковник юстиции после суточного дежурства и бессонной ночи не просто так вызвался помочь московскому начальству: скорее всего, он хочет выслужиться, ведь скоро начнутся перестановки в руководстве городского управления, тогда можно будет рассчитывать на какое-нибудь повышение.

— Сейчас едем к избраннице Дробышева, — предложил следователь. — Возможно, она что-то знает. Я даже не сомневаюсь в этом, у меня профессиональное чутье, — продолжал подполковник юстиции и достал свой телефон, собираясь снова включить навигатор.

— За мной поезжай! — посоветовал Николай.

Глава пятая

Калитка была не заперта, и все равно Францев нажал кнопку звонка. Потом еще и еще, пока наконец из переговорного устройства не отозвался усталый женский голос:

— Кто еще?

— Полиция, — ответил участковый, потом обернулся на спутника и добавил: — Со следственным комитетом.

Вдвоем вошли на территорию, и Николай почти сразу остановился:

— А как ее зовут? А то неудобно как-то спрашивать.

Егоров пожал плечами и произнес:

— Да какая разница? Мне наши сотрудники, которые работают по этому преступлению, уже отзвонились и сообщили, что прослеживается четкий коммерческий след. Не в том смысле, что это заказное убийство, хотя наверняка это так, а в том, что оно связано с бизнесом Дробышева. Фирма его существует полтора года и едва-едва в плюсы выходила. А за последнее время месячный оборот компании вдруг стал превышать семьдесят миллионов рублей. И это только то, что было декларировано. Он ведь занимался грузовыми перевозками, а значит, расчет по большей части был наличными, то есть мимо кассы и налогового контроля. Сейчас проверяют возможных конкурентов, соучредителей.

— А ты думаешь, что сейчас время говорить с ней о бизнесе?

— А когда еще? — удивился Егоров. — К тому же она у него в фирме работала. Так мы сейчас на этот предмет и поговорим.

На крыльцо вышла молодая женщина в наброшенном на плечи пуховике. Она молча дождалась, когда мужчины поднимутся на крыльцо, пропустила их в дом и вошла следом, все также не говоря ни слова.

— Вам уже сообщили? — поинтересовался Егоров.

Женщина кивнула.

Следователь вздохнул и произнес:

— Наши соболезнования.

— Где мы можем поговорить? — поинтересовался Николай, снимая куртку.

— Проходите, — сказала женщина. Сняла пуховик, повесила его на крючок вешалки и пошла в комнату. На хозяйке был черный шелковый халатик с надписью на спине. Буквы были сделаны из серебристых блесток. Ее пуховик висел на вешалке рядом со светло-палевой норковой шубкой.

Егоров быстренько сбросил на руки Францеву свое пальто и поспешил за ней.

— Вас не вызвали на опознание? — спросил он. — Всякое случается: вдруг это не Дробышев, и вот уже какая-то надежда.

— Сначала позвали, а потом перезвонили и сказали, что надобности нет, потому что бывшая жена уже подтвердила, что это Эдик. Вряд ли она ошиблась: все-таки двенадцать лет вместе прожили. А я тоже надеялась, что это не он. А теперь и надежд никаких.

— Ну не скажите, — продолжая стоять, начал рассказывать следователь. — Лет пятнадцать назад в столице был случай: взорвали одного олигарха, который бюджетные средства… как бы сказать помягче… транжирил. Вызвали в морг жену: она и мужа опознала, и водителя — по татуировке на животе. Наследство получила: правда не все, там сразу кредиторы набежали. Но все-таки наследство огромное по нашим меркам. А потом выяснилось, что он на острове Капри проживает. Рядом с дачей писателя Горького поселился. Он дайвингом занимался. А потом так и не всплыл, говорят, под расщелину затащило. А жена…

— Бывшая жена Эдуарда сама мне позвонила, — оборвала его на самом интересном женщина, — Лариса рассказала мне, что произошло и что ее вызывали на опознание. И только потом из полиции сообщили о его убийстве.

— Какие у них были отношения? — продолжил опрос Егоров, усаживаясь за стол. — Я имею в виду Эдуарда Ивановича и его бывшую.

Хозяйка подвинула к себе стул, опустилась на него и ответила:

— Нормальные. Они же все разделили: ей квартиру в городе и бизнес, а Эдуарду загородный дом остался. Все по-честному: здесь место престижное и дорогое. Эдик сразу думал продать тот дом и найти где-нибудь поблизости что-то попроще. А потом взял этот самый домик.

— Вы знаете, кто здесь жил прежде? — спросил Францев, выбирая место, где можно было бы присесть, потому что возле стола свободных мест уже не было. И отошел к диванчику, который стоял за спиной следователя.

Сожительница Дробышева кивнула.

— Как вы познакомились? — встрял подполковник юстиции.

— Я пришла к нему на работу устраиваться. Ему требовался диспетчер, но он мне отказал. Я вышла из офиса, который тогда в строительной бытовке был. Стою и плачу. Снег заметает. Холодно, я вся дрожу и не знаю, куда мне идти. Эдуард вышел и увидел меня. Начал успокаивать, спросил, почему вдруг такая реакция на отказ. Ведь я вижу, какой у него сарайчик, а не офис, и денег он много не сможет платить. Объяснила, что мне идти некуда, нет ни работы, ни жилья — хозяйка, которая сдавала мне комнатку, выгнала, забрала все ценное, что у меня было: мобильный телефон, сережки золотые, что мне от мамы достались. Дробышев затащил меня обратно в вагончик, усадил возле обогревателя, хотел кофе налить, но тот у него закончился. Но он все же объяснил, что отказал мне, потому что я вроде того что очень понравилась ему, и ходить на работу и каждый раз страдать оттого, что у меня своя жизнь будет, а у него своя, он не захотел, потому что ко всем неприятностям, которые у него случились в последнее время, несчастная любовь была бы уже чересчур.

Девушка замолчала.

— А дальше что? — поторопил ее Егоров. — Как вы сошлись?

— Простите, мы не представились, — произнес Николай, которому нетерпеливость следователя показалась излишней, — я — местный участковый подполковник полиции Францев…

— Я знаю, кто вы.

— А я подполковник юстиции Егоров. Можно просто Борис Ильич. Продолжим: как дальше развивались ваши отношения?

— Когда я согрелась немного, Эдуард мне предложил пойти куда-нибудь чайку попить. Я хотела сразу отказаться. Кажется, даже заявила, что это двусмысленное предложение. Эдик сказал, что от чашки чая еще никто не залетал, и я согласилась. Он привел меня в какой-то ресторанчик, и мы сидели целый вечер, говорили, я пила шампанское, а он был за рулем… Потом повез меня на съемную квартиру, чтобы заплатить мой долг, договориться с хозяйкой, но та даже разговаривать не стала, выбросила мои вещи… Эдуард собрал их и сказал, что не надо унижаться… Он отвез меня в свой дом… В тот еще, который потом продал… Я там дня три всего и была. То есть ночевала только. На работу мы ездили вместе, потом возвращались вместе…

— А можно посмотреть ваш паспорт? — попросил Николай. — Потому что вы, как самый близкий ему человек…

Но девушка как будто не услышала его просьбы.

— Эдуард почти сразу признался мне в любви, — продолжила она. — Я даже испугалась такой внезапности, не потому, что он мне не понравился, но все-таки он мой начальник. К служебным романам я и сама отношусь с предубеждением… Я никогда бы не смогла ради должности или карьеры.

— Паспорт принесите, — повторил свою просьбу Францев.

Женщина поднялась и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Егоров смотрел ей вслед, а когда та скрылась из виду, обернулся и шепнул Николаю:

— Особой печали я на ее лице не вижу. А обратил внимание на халатик? Это же «Виктория сикрет».

— И что с того?

— Немалых денег стоит.

— Дробышев в последнее время зарабатывал хорошие деньги, — напомнил Николай, — ты же сам говорил.

Егоров оглядел пространство гостиной.

— Не шикарно, но со вкусом, — оценил он. — Барная стойка классная, диванчики стильные.

— И то и другое бывшей хозяйке подарили соседи.

— А где теперь бывшая хозяйка?

— А убили ее в прошлом октябре. Кстати, соседка и убила, вон домик ее за окошком — можешь взглянуть. Сейчас убийца в СИЗО, следаки крутят на предмет неопровержимых доказательств.

— Не та ли романтическая особа, что старинными стилетами закалывала?[4]

— Она самая.

По лестнице спустилась хозяйка. Теперь на ней было тонкое шерстяное платье. Она положила паспорт на стол перед Францевым.

— Вот, как вы просили.

Но паспорт взял следователь, вероятно для того, чтобы показать, кто в их тандеме главный.

Он открыл документ и прочитал:

— Елизавета Петровна Романова. Год рождения… О… — удивился он, — вам уже тридцать восемь!

— А что в этом такого?

— Ничего, но я бы больше двадцати пяти не дал. И вообще… Елизавета Петровна… Прямо как императрица.

Следователь посмотрел на Николая, но того интересовало другое.

— Елизавета Петровна, а у вас родственников в полиции нет?

Девушка пожала плечами.

— Нет вроде. А почему вас это интересует?

— Я почему спрашиваю, — начал объяснять Францев, — просто на Васильевском есть двое участковых по фамилии Романов. И оба Николаи. Того, что помоложе, все зовут Николаем Вторым.

— А другого Николаем Первым, — догадался Егоров.

— Нет, того, что постарше, называют Фонвизиным, потому что он в протоколе осмотра убитой женщины написал: «Волосы черные, глаза черные, жгучие — одного нет». Потом этот протокол начальник РУВД полковник Жаворонков повесил на доску объявлений, где приказы вывешиваются. Он обвел фразу про глаза красным фломастером и поставил визу тем же фломастером: «Умри, Денис, ты лучше не напишешь!»

— А Фонвизин-то здесь при чем? — не понял следователь.

— Так это Екатерина Вторая так сказала, когда в первый раз увидела постановку пьесы Фонвизина «Недоросль». Фонвизина звали Денис Иванович.

— Ну да, — согласился Францев.

Егоров потряс головой.

— Что-то вы меня оба с мысли сбили… Что-то я хотел спросить.

— С бизнесом у Дробышева все было в порядке? — поинтересовался Николай. — Проблем не имелось?

— Нет. Все было очень хорошо. Он ведь, когда тот дом продал, сразу взял два десятка «Газелей». Водителей, ищущих работу, полно, а грузчиков еще больше. И нам сразу повалило. Я не успевала заказы принимать… Не отойти было. Хотели сейчас мне помощницу брать… Но видите, как все получилось.

— Много Дробышев вам платил?

Елизавета отвернулась в сторону, поджала губы, но потом все-таки ответила:

— Он… то есть бухгалтерия на карту мне переводила заработок. А так Дробышев всегда говорил: «Если нужны деньги, то знаешь, где их взять. В нашей спальне в тумбочке».

— В нашей? — удивился Егоров.

— Так мы жениться хотели. Заявление подали, в конце мая должна была состояться свадьба…

— Мои соболезнования еще раз, — произнес Николай.

— Тумбочку не проверяли? — поторопился узнать подполковник юстиции. — Все ли деньги на месте?

Девушка кивнула.

— А собачка ваша где? — поинтересовался Францев.

— В спальне на коврике возле постели. Она всю ночь скулила. Я не понимала, почему… А потом и у меня предчувствие было…

— Породистая? — спросил Егоров. — А то у меня… то есть у жены чау-чау, но выгуливать почти всегда приходится мне. Не успеваю шерсть с брюк снимать.

— Наша Лушка — помесь, — стала рассказывать Елизавета, — внешне как маленький ретривер, но только не такая лохматая, и хвостик бубликом. Мы с Эдиком ее подобрали. С работы возвращались и в промзоне увидели, как какой-то мужчина дразнит собаку: рычит на нее, даже лает, замахивается, будто бы хочет ударить. А собачка бедная в угол забилась, скулит от страха и не понимает, за что ее так. Эдик выскочил и закричал на мужика. Я думала, что сейчас драка начнется… А мужик тот крупный и вроде как пьяный. Тогда и я тоже туда побежала. А собачка эта, увидев подмогу в нашем лице, набросилась на мужика и вцепилась в него. Мы вдвоем с Эдиком еле-еле ее оторвали, поскорее в машину затащили и быстро умчались. Пока ехали, она мне все лицо облизала… Эдуарда тоже… У нас еще пакет с сосисками был… По дороге скормили ей все. Она, тощая, голодная, без ошейника… А в того мужика она здорово вцепилась…

— Ну, она маленькая, как вы говорите, вряд ли какой-то вред могла причинить, — попытался закрыть тему сотрудник следственного комитета.

— Она вцепилась куда надо, — усмехнулась девушка, — тот мужик визжал от боли и страха. Основательно вцепилась: мы с трудом оторвали…

— Давайте все-таки ближе к делу, — не выдержал подполковник юстиции.

— Давно это было? — спросил Францев. — История с вашей Лушкой?

— Месяца три назад или около того. Мы ее на следующий день в ветеринарку на осмотр свозили, сделали собачий паспорт… Можно посмотреть дату… — Лиза замолчала и вдруг поняла: — Это вы о том, что тот мужик мог отомстить? Ну да, он кричал, что номер наш запомнил и найдет нас и отомстит. Он, видимо, посчитал, что это наша собака.

— У Дробышева ведь была собачка чихуа-хуа, если не ошибаюсь, — вспомнил Николай, — досталась от предыдущей хозяйки дома. Где та собачка?

— Забрала сестра бывшей хозяйки. Эдик не хотел отдавать, но ведь он не владелец…

Подполковник юстиции посмотрел на участкового и произнес, еле сдерживая раздражение:

— Выйдем на пару минут, перекурим.

Они вышли на крыльцо, и Николай сразу предупредил:

— Если что, я некурящий.

— Я помню, — кивнул Егоров, — просто хочу предупредить, чтобы ты впредь не мешал расследованию. Я понимаю, что, говоря о собачках, хочешь в доверие дамочке втереться с надеждой, что она размякнет и выложит все, что знает. Но у меня другие методы — надежные, эффективные и неоднократно проверенные. И потом ты кто? Ты у нас — участковый, значит, ты обязан помогать, а не мешать мне. Так что сиди тихо, и это будет самая лучшая помощь с твоей стороны.

— Понял, — кивнул Николай, — ты — начальник, а я тихо курю в сторонке.

— Типа того, — согласился подполковник юстиции.

Они вернулись в дом, следователь опустился на свое место, а Францев расположился на высоком одноногом стульчике возле барной стойки.

— А теперь попрошу отвечать со всей откровенностью, — обратился к хозяйке Егоров, — это в ваших интересах, Елизавета Петровна. От вашей откровенности многое будет зависеть, в том числе и ваше будущее.

— Какое будущее? — не поняла Романова. — Эдика уже нет, а без него…

— Я не о том. Скажите, вам знаком некий Сорокин Александр Иванович?

— Это наш сотрудник. Он водитель.

— Разве? А у меня он значится как соучредитель фирмы, принадлежащей вашему сожителю Дробышеву.

Хозяйка помолчала, посмотрела на Францева, ожидая поддержки, но участковый отвернулся, и тогда девушка согласилась:

— Соучредитель. Он давно… то есть уже года полтора работает с Дробышевым… В самые тяжелые времена, когда у Эдика было очень туго с деньгами, Саша помогал почти задаром, и Эдик предложил ему долю. А «Газель» Сорокина оформили как вклад в уставной капитал предприятия. Причем Саша сделал это втайне от жены, которая была категорически против: она считала, что все пытаются ее мужа обмануть, что он вроде как лох. А он…

— То есть, — не дал ей договорить следователь, — в случае смерти основного партнера именно Сорокин является выгодополучателем, потому что теперь сможет претендовать на большую долю. Вы его хорошо знаете?

— Знаю, но он не будет ни на что претендовать! Саша очень простой и бесхитростный человек. Он очень добрый…

— Сорокин контужен на второй чеченской, — не выдержал Францев, — имеет награды, добрейший человек.

— Подполковник! — резко ответил следователь. — Мы, кажется, обо всем договорились.

— Молчу, — со вздохом сказал Францев и стал рассматривать барную стойку.

Следователь задавал вопросы, сожительница Дробышева отвечала на них. Николай слушал, не встревая. Так прошло не более получаса, когда зазвонил мобильный в кармане его куртки. Но куртка осталась в прихожей, пришлось спешить туда.

Францев схватил телефон и почти сразу вскрикнул, отвечая на вопрос:

— О-о! Так мы в домике, где прежде Черноудова жила, — потом, убирая телефон в карман, крикнул из прихожей следователю:

— Подполковник юстиции Кудеяров будет здесь минут через пять.

— Павел Сергеевич теперь полковник, — напомнил Егоров, — и у нас есть чем его встретить.

Он поднялся и подошел к висящему в прихожей зеркалу, посмотрел на свое отражение, ладонью пригладил волосы, поправил прическу и произнес:

— Но у нас уже есть результат, так что не зря поработали сегодня… — Подполковник юстиции выглянул в окошко и восхитился тем, что открылось его взору: — А солнышко уже пригрело крышу — вон как сверху закапало! Вот теперь даже дураку видно, что весна наступила.

Последняя фраза не понравилась ему самому, и он попытался как-то сгладить не очень удачное высказывание и продолжил:

— Март и снегом сеет, и солнцем греет. Так мой дед говорил. А еще он говорил: пришел марток, надевай двое порток.

Сработал сигнал переговорного устройства. Первым к нему подоспел следователь. Он нажал кнопку и бодрым голосом возвестил:

— Открываю, Павел Сергеевич, это подполковник Егоров, мы тут ждем вас.

Потом он вышел на крыльцо, а хозяйка посмотрела на Францева и негромко спросила:

— Кудеяров — тот самый, который убийство Али раскрыл?

Николай кивнул.

— Эдик говорил, что он очень опытный. Кто же знал, что именно этот человек приедет сюда, чтобы и его убийство расследовать?

Николай хотел сказать, что это не совсем так, но промолчал. В дом вошел Павел, и Францев поспешил его встретить. Они обнялись, и Кудеяров спросил:

— У тебя все нормально?

— Более чем, — ответил участковый, — ну а здесь сам знаешь что.

Это услышал Егоров и добавил:

— Но мы работаем не покладая рук, как говорится. Я здесь, кстати, по собственной инициативе, хотя мне сейчас вроде как отдых после дежурства положен.

— Вы в составе группы, которая уже приступила к работе в городе.

— А я вот здесь… Вы позволите доложить о первых результатах?

Но Кудеяров показал рукой, что пока не надо. Он шагнул к хозяйке:

— Мои соболезнования. Помощь какая-нибудь требуется?

Лиза пожала плечами и произнесла негромко:

— Постарайтесь найти того, кто его убил.

— Постараемся, — пообещал Павел.

— И еще у меня вопрос, — продолжила девушка, — мне сегодня уже позвонили из похоронной конторы и предложили свои услуги.

— Вероятно, информация из морга прошла, — поспешил объяснить Егоров.

— Так откуда они мой личный телефон узнали?

— Мне-то откуда знать? — развел в стороны руки следователь. — Сутки напролет, включая всю ночь, дежурным по городу стоял.

Кудеяров посмотрел на него внимательно, а потом обернулся к хозяйке:

— У вас есть что сообщить нам?

Лиза пожала плечами.

— Да я уже ответила на все вопросы. Хотя у меня сейчас голова кругом: такое ощущение, что не со мной это все происходит, а с кем-то другим.

— Кто вас сейчас на работе подменяет? — спросил Францев.

— Один водитель вызвал свою жену: мы вообще собирались ее брать на постоянную работу, а я хотела в бухгалтерию перебраться, — девушка посмотрела на гостей, — а вы что, уже закончили со мной?

Егоров протянул ей визитку.

— Если что-то вспомните, тотчас звоните. Я там помимо служебного номера указал свой мобильный телефон.

Вышли на дорогу, и Павел спросил:

— Что-то существенное удалось узнать? Сожительница сообщила что-нибудь?

— Она не сожительница, — поправил друга Францев, — она невеста: они заявление подали, и в мае должна была состояться свадьба.

— М-да, — вздохнул Егоров, — человек, как говорится, предполагает, а Бог…

— Да при чем тут Бог! — не выдержал Николай. — Какой-то гад по неизвестной пока нам причине убил неплохого мужика. И наша задача — найти этого гада и взять.

— Да-да, — подтвердил следователь, — и кое-что уже сделано в этом направлении. После опроса свидетелей, хорошо знавших убитого, я пришел к выводу, что убийство Дробышева связано с его коммерческой деятельностью. У меня на этот счет две версии. Первая: убийство совершил или нанял киллера деловой партнер Эдуарда Ивановича, некий Александр Сорокин. Наша задача сейчас проверить его алиби, если у него оно есть, разумеется. Проверить распечатку его разговоров по мобильному, эсэмэски и все прочее. Надо узнать, где он находился — сам или его автомобиль… У Дробышева нет наследников, и все акции его предприятия теперь принадлежат или скоро будут принадлежать этому человеку.

— Санек? — удивился Францев. — Да нет! Кто угодно, но только не он.

Николай посмотрел на Кудеярова:

— Паша, а ты как считаешь?

— Так же, как и ты: Саша Сорокин не убийца, он и комара пристукнуть не может. Он после тяжеленной контузии в себя прийти не мог, как дите был: его любой мог позвать на помощь, огород вскопать или десять кубов дров нарубить, а потом не заплатить, просто поблагодарить и дать конфетку. Алена замуж за него пошла и вы́ходила — в себя немного пришел, потом с божьей помощью они «Газель» купили. Но заказов на переезды здесь, в Ветрогорске, не так уж и много, да еще конкуренция. Но Саша познакомился с Дробышевым, которого все Эдиком звали, потому что и он такой же — как ребенок доверчивый, правда, с деловой хваткой.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — не понял Егоров. — Достаточно было просто сказать, что не он.

— А чтобы до тебя, подполковник, быстрее дошло, — сказал Кудеяров. — Эдик первый раз женился в тридцать три года. С женой ему, прямо скажем, не повезло, но он терпел двенадцать лет. Она ушла к человеку, который непонятно как стал деловым партнером Дробышева, не внеся в уставной капитал ни копейки. Потом бывшая жена с ее новым мужем отобрали у Дробышева все, кроме дома, дорогого, правда, но содержание которого тоже стоит немалых денег. Но его Ларочке нужна была культура; ночные клубы, рестораны, а здесь такого нет. Эдик мечтал о семье, готов был влюбиться в первую, кто на него посмотрит. Аля Черноудова пользовалась этим, а он верил, что когда-нибудь они будут вместе. Но ее убили. Так он неделю рыдал. Теперь вот встретил Лизу, которая переехала к нему, и он готов был пахать двадцать пять часов в сутки, чтобы только у нее все было хорошо…

Кудеяров обернулся и посмотрел на участкового:

— Ведь так?

— Абсолютно, — подтвердил Францев, — я даже удивлен, как ты столько про Дробышева узнал. Интересно, кто тебе все это рассказал? Но я бы добавил про Сашу Сорокина. Он — молчун, многие считают, что он вообще говорить не умеет. Если нужно время спросить, то он показывает на левое запястье и головой кивает. А вот если спросить его, например, сколько весит кабинетный рояль «Беккер», он ответит не задумываясь: «Триста килограммов», потом скажет, что салонный рояль потяжелее на тридцать кило, а вот концертный до тонны тянет. Он все эти предметы на себе перетаскал. В нашем Доме культуры до сих пор помнят, как привезли рояль, и грузчики решали, как им всей толпой удобнее его на третий этаж до музыкального кабинета дотащить. А Сорокин подсел под инструмент, попросил, чтобы рояль ремнями закрепили, привстал и пошел вверх по лестнице. Дотащил, только потом весь мокрый был от пота.

— Я понял, — поспешил заверить следователь, недовольный тем, что ему втолковывает что-то местный участковый.

— Мы тебе это к тому говорим, — продолжил Кудеяров, — что ты сначала узнай о человеке все, что возможно, а потом выводы делай. Сорокина прежде могли подбить на какое-то неприглядное дело. Как-то двое ухарей сказали ему, что надо местного предпринимателя уму-разуму поучить, потому что он плохие дела творит. И Саша пошел с ними. Правда, потом, когда двое уже лежали с телесными повреждениями, Санек держался, но и он упал. Потом, когда Алена ему выговаривала, он плакал от стыда и сам пошел к тому предпринимателю прощения просить. А тот обнял его и по голове погладил. Тогда Сашок и вовсе зарыдал. Так что не мог он убить.

— Что это у вас за бизнесмен такой, что троих, включая богатыря Сорокина, уложил?

— Да это Уманский, — объяснил Францев, — теперь он глава местной администрации.

— Какой-то странный у вас городок, — удивился Егоров.

— Обычный городок, — пожал плечами Николай, — у нас вся Россия такая: сначала подерутся, потом обнимутся и пойдут вместе пиво пить, или что-то другое. Ты, Борис Ильич, давай другую твою версию. Ты же сказал, что у тебя их две.

— Вторая, — произнес подполковник юстиции таким тоном, каким говорят со сцены конферансье, — это конкуренты. Рынок грузоперевозок в нашем городе давно поделен, и не секрет, что в свое время рынок подмяли под себя криминальные группировки. Сейчас, разумеется, не те времена, но все-таки… Кстати, конкурентами его являлась и та самая компания, которая ему же и принадлежала еще совсем недавно, но отошла его бывшей жене и ее любовнику. Вполне вероятно, что у Дробышева были более доверительные отношения с руководством фирмы, которой они предоставляли транспортные услуги, и он, используя это, отжал у них бизнес.

— Так и было, — подтвердил Кудеяров, — то есть почти так. Бывшая фирма не справлялась, и потом там у них произошли внутренние разногласия. Лариса поняла, что жить стало хуже и не так весело. Ей катастрофически не хватало средств… А новый муж объяснял, что время нынче тяжелое — тяжелое для всех: обороты падают, водители требуют повышения зарплаты, а цены на бензин растут как на дрожжах. Тогда бывшая Дробышева переговорила с главным бухгалтером, пообещала повышение оклада, и та призналась, что новый генеральный директор вытаскивает со счета все, что можно вытащить, причем не делится с главбухом. А потом, как женщина женщине, сообщила, что у директора есть молодая любовница. Что последовало за этим, в подробностях описывать не буду, скажу только, что все кончилось новым разводом, новым разделом имущества… Теперь у Ларисы парикмахерский салон… Она даже подумывала о том, чтобы вернуться к брошенному первому мужу, несколько раз звонила ему, но выяснилось, что у него теперь другая. Лариса не оставляла надежды, но тут произошло убийство. Я встретился с ней и поговорил. Вот почему мне кое-что известно. Особого сожаления Лариса не испытывает, но находится в растерянности, потому что рухнули ее планы. Теперь она хочет встретиться с адвокатом на предмет наследования. Уверена, что сможет добиться своего, потому что в тот проданный Эдуардом Ивановичем особняк вложены и ее средства тоже.

— То есть Елизавету Петровну Романову отсюда выселят? — удивился Францев.

— Dura lex, sed lex, — продемонстрировал свою образованность следователь и быстро посмотрел на московское начальство, проверяя его реакцию. Затем перевел взгляд для участкового: — Закон суров, но это закон. Это по-латыни.

— Не совсем так, — произнес Павел. — Дело в том, что домик Дробышев подарил Лизе. Она вам разве не сказала? Дом он подарил, а земля осталась в его собственности. Для чего он это сделал, непонятно: хотел, вероятно, доказать свою любовь. Что бы ни было причиной такого поступка, без любви тут точно не обошлось. Да и бывшей жене он решил подсуропить. Теперь Лариса ни в каком случае не может претендовать на дом и на участок земли, к которому не имеет никакого отношения.

— Сейчас такие адвокаты, — напомнил Егоров, — смогут договориться с чертом, не говоря уже о судье.

— Я бы не утверждал так категорично обо всех адвокатах. Но в этом случае придется договариваться разве что с чертом, потому что Лариса при разводе сама подписала бумагу, что материальных и каких-либо иных претензий к гражданину Дробышеву Эдуарду Ивановичу не имеет.

— То есть мотив у бывшей жены отсутствует? — удивился следователь.

— Присутствует, но до тех пор, пока она не встретится с порядочным адвокатом, который сразу скажет ей об отсутствии всяких перспектив. А насколько я понял, своего адвоката у нее нет, и ей еще придется узнать горькую для себя правду. Но вряд ли бывшая жена Дробышева как-то связана с убийством: у нее повода нет, она вообще считала, что обдурила Дробышева при разводе, надеялась на счастливую жизнь с молодым мужем, а тот мажором оказался. Лариса пригрозила молодому мужу, что собирается подать на развод. Просто пригрозила, надеясь, что тот упадет ей в ноги и, рыдая, начнет просить прощения и умолять сохранить семью, а тот просто послал ее. Она не организатор убийства. Она симпатичная и добрая блондинка, вот только глупая. Настолько, что открыла мне истинную причину развода с Дробышевым: как оказалось, бывший муж все время на работе был, а ей хотелось ласки хотя бы два раза в день. Она даже у меня спросила, что ей теперь делать, дескать, хотела вернуться к Эдику, а его убили.

— И что вы ей посоветовали? — поинтересовался Егоров.

— Сказал как католический священник: молись и трудись.

— Да, есть такое латинское изречение, — закивал следователь, — я сейчас не помню, как оно звучит в оригинале…

— Ора эт лабора, — подсказал Францев. И, увидев, как на него смотрят оба его спутника, объяснил: — Когда-то тренер по борьбе говорил нам, мальчишкам: «Хотите сойти за умных, учите латинские выражения». И мы всей секцией начали зубрить: си вис пасем пара беллум, виваре милитаре ест, ин вино веритас, ин аква са́нитас[5]. У каждого была книжонка с латинскими афоризмами. Я до сих пор помню пару сотен ненужных мне фраз. Но это мне нисколько не пригодилось…

Николай посмотрел на часы и предложил:

— Может, ко мне заглянем, пообедаем? Как раз самое время. Я только жену предупрежу.

Но Кудеяров отказался, а следом отказался и подполковник юстиции.

— На самом деле я уже заказал столик на троих в местном ресторанчике, — объяснил свой отказ Павел.

А Егоров сказал, что за обедом они будут говорить о деле, и не хотелось бы, чтобы посторонние слышали.

Францев хотел напомнить подполковнику юстиции, что в его доме, в отличие от ресторана, посторонних людей нет, но не стал ничего говорить. Только рукой махнул.

— Вот и отлично, что и ты с нами, — обрадовался Павел, хотя наверняка знал, что Францев не откажется, — тогда я звоню Варваре, предупрежу ее, что мы через пять минут подъедем.

Через пять минут подъехать не удалось, потому что перед тем, как сесть в машину, Егоров взял под локоть московское начальство, отвел в сторону и минут семь убеждал в чем-то Кудеярова. Павел слушал, кивал, что-то отвечал. Но до Николая донеслось только: «Если эта Лиза теперь собственница дома, то вот вам и мотив… Теперь она — первая подозреваемая». Потом Павел, не выдержав, шагнул в сторону, произнеся: «Будет время, будут и песни».

Глава шестая

Зал был почти пуст, и немногочисленные посетители поглощали свои порции с такой скоростью, словно участвовали в соревновании, кто из них быстрее рассчитается и добежит до своего дома.

Кудеяров направился в угол зала. Столик там был подготовлен к их визиту и сервирован на троих. Помимо тарелок и приборов на столе стояли стаканы, бокалы для вина и рюмочки для крепких напитков. Рядом у стены помещался диванчик, на который Францев положил свою куртку.

— Это чтобы не отпугивать посетителей. А то придут, увидят в гардеробе мою форменную куртку и не зайдут, — объяснил свои действия участковый.

Павел и следователь тоже решили оставить свою верхнюю одежду на этом диванчике.

Сели за стол, подполковник юстиции Егоров сразу покрутил головой по сторонам, а потом оценил интерьер зала.

— Неплохо тут все оборудовано. Никогда бы не подумал, что в таком затрапезном городишке могут быть такие заведения. Как тут цены? Дорого небось?

— Вполне демократичные цены, — ответил Кудеяров, — к тому же у нашего друга, — и он показал на Францева, — тут значительная скидка.

Павел пошутил, конечно, но Николай кивнул, подтверждая.

— Я бы все-таки проверил получше эту сожительницу Дробышева, — вернулся к разговору о деле Егоров. — Уж как-то подозрительно быстро она с ним сошлась. Утром пришла к нему на работу устраиваться, а вечером поехала к нему домой. Очень уж внезапно любовь нагрянула. Может, у нее с самого начала были далеко идущие планы?

— Открою тебе одну великую тайну, — негромко произнес Францев, — когда мужчина знакомится с женщиной и они нравятся друг другу, то в голове каждого из них рождаются далеко идущие планы.

— Не знаю, но мне она кажется подозрительной. И фамилия у нее… Как будто специально выдуманная: Елизавета Петровна Романова.

— Нормальная фамилия, — сказал Павел, — вот у меня вообще бандитская. Как в песне поется: жили двенадцать разбойников, был Кудеяр атаман… А тут Романова.

— У бывшего владельца этого заведения фамилия была тоже Романов, — напомнил Николай, — ему все точки общепита здесь, в Ветрогорске, принадлежали. Или почти все. И у них названия похожие: «Мама Рома», «Романсеро», «Ромовая баба», рюмочная «Ромашка». А этот ресторан поначалу назвали «Ромул», но народ сразу окрестил его «Вертолет», потому что, как ты можешь заметить, под потолком расположен большой вентилятор: летом он охлаждает воздух, да и комары его боятся. И название поменяли на то, что выбрал сам народ. Вот такая у нас тут демократия. Ведь так?

Последнее уже относилось к подошедшей к столу светловолосой женщине лет сорока пяти.

— Полностью согласна, — улыбнулась женщина. — Я, правда, не слышала, о чем вы говорили.

— Вот наш гость из городского следственного комитета восхищается нашим городом — объяснил Францев, — а я сказал, что когда он попробует то, чем вы, Варвара Семеновна, будете нас сегодня потчевать, то вообще уезжать не захочет.

Николай обернулся к Егорову и представил даму:

— Это Варвара Семеновна Краснова, или, как ее называет весь город, — Варвара Краса. Она хозяйка ресторана. Наверняка она приготовила для нас сегодня что-то очень вкусное.

— Да у нас сегодня все очень просто, а вот если бы вы заранее предупредили, мы бы постарались приготовить вам что-нибудь эдакое. А так только греческий салат, рыбная солянка, котлетки по-киевски…

— Рыбная солянка? — встрепенулся Егоров. — А как вы ее готовите? Я почему интересуюсь, потому что сам рыбак. А у каждого рыбака на это блюдо есть свой рецепт.

— Очень простой у нас рецепт, — начала объяснять Краснова. — Туда входит два вида рыбы: семга и судачок, еще рачьи хвосты, мидии, картошечка, морковка, лучок, зелень, оливки, томатная паста, соленые огурчики. А перед подачей на стол в каждое блюдо по желанию можно положить кругляшок лимона.

Варвара замолчала и посмотрела на Францева.

— Вы ведь не случайно сегодня сюда заглянули? — поинтересовалась Краснова. — Это как-то связано с тем вчерашним случаем… Мне Алена уже рассказала, что вчера в городе случилось с мужиком из коттеджного поселка.

Глаза Егорова округлись.

— Что? — едва вымолвил он. — Это мог знать только убийца или человек, связанный с ним: даже в утренние сводки это убийство не попало. Что за Алена? Где она сейчас? Мне ее срочно допросить надо! Ничего себе — какая удача!

Краснова посмотрела на Павла, ожидая от него решения.

— Ладно, — произнес он, поднимаясь, — я сам с ней поговорю, — а ты, Борис Ильич, скушай что-нибудь.

Но подполковник юстиции рвался в бой. Он тоже начал подниматься.

— Я должен допросить такого важного свидетеля, и потом, а вдруг это не свидетель, вдруг…

Но Францев потянул его за рукав и усадил обратно на стул.

— Садись! Алена говорить с тобой все равно не будет. И со мной, наверное, тоже. А Павлу Сергеевичу выложит все, что знает.

Николай посмотрел на Краснову.

— Варвара, как называются закуски, которые подают перед основными блюдами?

— Закуски и называются.

— Нет, есть какое-то специальное слово. Мне Лена говорила, но я не запомнил.

— Аппетайзеры, — подсказала подошедшая официантка.

— Точно! — обрадовался Францев. — Вы пирожки с лисичками по рецепту моей жены делаете?

Краснова кивнула.

— Ну тогда прикажи, чтобы принесли тарелочку с пирожками. И нам с товарищем по рюмочке «Биттера».

— Чего? — не понял Егоров. — Вы что, издеваетесь надо мной? Словечки у вас…

— «Биттер» — горькая настойка, которую пьют перед едой для возбуждения аппетита, — произнес Кудеяров, поднимаясь, — пойду поговорю с Аленой.

Павел подошел к барной стойке, где его уже поджидала буфетчица.

— Тебе Санек позвонил и все рассказал? — спросил он.

— Позвонил, сказал только, что Эдика убили. И все: вы же сами знаете, что из него слова и клещами не вытащить. Я уж сама позвонила диспетчеру, думала, что там Лиза, а ответила жена одного водителя, она и рассказала что знала. С утра в офис приехали полицейские и начали всех опрашивать… Но никто ничего не знал, разумеется.

— А на самом деле?

— Я тоже не знаю. Но Санек сказал как-то, что приезжали какие-то люди и с Эдиком вопросы решали. И он слышал, что ему угрожали. Мой-то предложил, если надо, Эдика охранять, но Дробышев сказал, что не надо.

— Когда приходили эти люди?

Алена пожала плечами, но тут же сказала, что, может быть, месяца два назад.

— Лиза уже работала в фирме?

— Не помню, то есть я даже не знаю. Вы ведь мужа моего знаете, он молчит всегда… сказал как-то, что теперь у них работает девушка Дробышева. Я с вопросами: что за девушка, как выглядит, интересно ведь, одну его любимую убили, а тут новая. Конечно, хотелось все разузнать, а он повернулся и пошел куда-то, будто я не к нему обращаюсь.

— Ну что-то ты про нее знаешь?

— Ничего, — дернула плечом буфетчица, — видела Эдика с ней. К нам в ресторан они приходили раза два, в магазине их встречала как-то. На вид она скромная вроде, хорошо одета. Но это Эдик о ней заботился… Саша сказал, что она к ним вообще в кроссовках пришла, а ведь уже зима была, а она холодная в этом году.

— Так, выходит, муж все-таки что-то рассказывал по нее. Кроме кроссовок, что еще вспоминал?

— А что он мог вспомнить? Саша в офисе появлялся в лучшем случае раз в день, да и то в самом конце, чтобы наличку в бухгалтерию сдать. Но наличными сейчас мало кто рассчитывается. Он может и не заезжать, если в офисе никаких других дел нет.

— А бензин как он оплачивал?

— Эдик всем водителям дает талоны на бензин. В понедельник с утра он проверяет пройденный за неделю километраж… То есть проверял.

— Саша не говорил, кто теперь будет вместо Дробышева фирмой руководить?

— Не говорил, но и без него все знают. Лиза будет директором, потому что сейчас она заместитель генерального. Мне-то все равно: она мне ничего плохого не сделала, и Сашке моему тоже… Пусть, лишь бы фирма не развалилась.

— Лиза говорила, что она сидела на приеме заказов и собиралась перейти в бухгалтерию.

— Не знаю, куда она хотела. Заказы принимала — это правда, но командует теперь как второй директор.

— Много твой Саша сейчас зарабатывает?

Сорокина задумалась, очевидно боясь сказать правду, но потом нашла выход:

— Нам хватает. Раза в три больше, чем раньше. Теперь можно даже дочке учебу в колледже оплачивать. Она ведь школу окончит в этом году. Учиться в школе дальше не собирается, да и нам это не надо, а теперь она говорит, что хочет стать дизайнером одежды. Поступить туда на бюджет не получится у нее, а на платное берут всех. Ну чего уж — пусть идет на платное, сейчас мы с Сашей потянем.

Кудеяров вернулся за стол, за которым уже не было Францева. Зато стояло блюдо с пирожками и пустые ликерные рюмочки.

— Участковому позвонили и вызвали, — объяснил следователь, дожевывая пирожок с лисичками. — На местном рынке кто-то с кем-то что-то не поделил. Николай побежал туда, сказал, что он в городке не только страж порядка, но и третейский судья: решает — кто прав, а кто виноват.

— Правильно считает.

Подошла официантка с подносом, начала выставлять заказанные блюда.

— Вы, Павел Сергеевич, не обижайтесь, конечно, — продолжил Егоров. — Участковый ваш приятель, можно сказать, даже друг. И он, пользуясь этим, все время ставит меня в неловкую ситуацию: то с латинскими афоризмами, то с этими аперитивами и ликерами. А я ж не просто так здесь, я на работе. Мне сорок четыре года, но я в хорошей физической форме. Еще когда учился в Академии прокуратуры, все преподаватели отмечали мои способности к интерпретации, а также умение оперативно применять новую информацию к ситуации. У меня самая лучшая отчетность в нашем отделе. Сейчас я исполняющий обязанности заместителя начальника отдела. Временно исполняющий, но я и эту должность давно уже перерос… Я бы мог столько пользы принести…

— Погоди, Борис Ильич, — не дал ему договорить Кудеяров, — я не понял, чего ты все-таки хочешь сейчас от меня: или на Колю Францева с жалобой подкатил, или о своей пользе поговорить решил… Если просишь моего содействия в продвижении по службе, то я никак помочь не могу. Я тебя не знаю пока. А сам я начинал в этом городке участковым, причем сюда меня отправил мой дядя — генерал МВД, которого мне припоминают часто, будто он помог в карьере. Но он меня не взял к себе в управление, а отправил в Ветрогорск, чтобы я с самых низов начал, на земле поработал. Здесь я и пулю поймал, и двойное убийство в одиночку раскрыл, когда тут большая группа специалистов пахала. После чего меня перетащили в следственный комитет. Дядя, кстати, был против моего перехода… Я — молодой лейтенантик — передавал дела пришедшему меня сменить списанному из оперов майору Францеву — здоровяку с потухшим взором, лишенному всяких перспектив… Сейчас посмотри на него — светится весь…

— Да я просто… — начал объяснять Егоров, — за дело болею. Не понял только: мы вроде все расследованием занимаемся, убийцу хотим вычислить, а у вас методы, мне непривычные… Вместо того чтобы опрашивать возможных свидетелей, мы сейчас в ресторане. Получается как во французском кино — детективы сидят в кафе… в смысле в бистро, разговаривают, а потом раз-раз — и все уже ясно.

— Начнем с того, что никто нас не уполномочивал заниматься расследованием убийства Дробышева, которое, кстати, произошло на другой территории, и здесь вряд ли можно найти свидетелей. И друг мой Коля просто помогает нам. Он, так же как и я, даже лучше меня, знает городок и почти всех в нем живущих, в курсе, кто на что способен… И теперь оба мы убеждены, что никто из жителей к убийству Дробышева не причастен.

— Я согласен с вашими выводами, — поспешил заверить начальство Егоров, — могу сказать, что я думал об этом с самого начала, как только пришло сообщение об убийстве предпринимателя Дробышева. То есть не с самого начала, а с тех пор, как я начал анализировать, а как только прибыл сюда, мое предположение превратилось в уверенность… Я увидел местного участкового, который проводит большую, просто огромную профилактическую работу, пользуется уважением у местного населения…

— Находясь на посту участкового, он раскрыл три особо опасных преступления, — напомнил Кудеяров, — не считая множества мелких, а предотвратил еще большее количество. На этом заканчиваем разговор. Мой совет вам, подполковник юстиции Егоров: назначение вас на новую должность в компетенции только вашего руководства, которое лучше меня знает ваши возможности и представляет, где их можно лучше всего применить. Не сомневаюсь, что раскрытие особо тяжкого преступления окажет влияние на принятое вашим руководством решение.

— А сейчас что мне делать?

— Заниматься расследованием убийства Дробышева: опыт у тебя большой, и ты и без меня знаешь свои действия. От меня только один совет: свяжись с участковым по месту регистрации и проживания Елизаветы Романовой. Узнай, как ее соседи характеризуют и вообще, что у нее за окружение, с кем она общается, встречается, как ведет себя в быту. То есть вела, потому что последние месяцы она, как я понимаю, проживает здесь.

— Обязательно свяжусь. А вообще спасибо вам.

— За что?

— За совет, за справедливый выговор.

— Какой еще выговор? Выговор в учетную карточку заносят. А я просто побеседовал по старой дружбе. Мы с тобой уже пять лет знакомы, забыл разве? Я еще тогда был начальником районного управления.

— Как я мог забыть! Помню, конечно. Мы общались с вами, когда предпринимателя Лушникова вымогатели незаконно удерживали на чужой даче, я приезжал к вам…

— Тогда-то мы на «ты» были, — напомнил Павел, — что же ты теперь так подобострастно? Я же такой же, как и прежде… И давай-ка закончим сейчас о делах, — Кудеяров показал на супницу с рыбной солянкой и на салаты, — оценим местную кухню.

В ресторан вернулся Францев, быстро подошел к столу, снял куртку и уложил ее на диванчик.

— Что там случилось на рынке? — обратился к нему Кудеяров.

— Да ничего особенного — обычное дело. Один гражданин привез на рынок домашние консервы из утиного мяса. Начал продавать по пятьсот рублей за банку. И тут увидел, что местная дама продает такой же товар по триста пятьдесят рубликов. Начал громко возмущаться, мол, это публичный демпинг. Конкурентка неправильно поняла слово «демпинг», а может, обиделась на «публичный», после чего мужик огреб по полной, вернее мог огрести, если бы я вовремя не подоспел, а так еле удержали даму.

— Марина Незамерзайка, — догадался Кудеяров. — Она же Марина Гогольфиндер — с ней, конечно, лучше не связываться.

— А емкость какая у консервов? — заинтересовался подполковник юстиции.

— Обычная стеклянная банка, — ответил Николай, — восемьсот граммов.

— Тогда это действительно очень недорого, — удивился Егоров.

— Потому что у Незамерзайки консервы местного производства. У нас тут охотник один, может, и браконьер — я не знаю, но этих уток столько по осени стреляет! А его жена в автоклаве утиное мясо в банках как консервный завод штампует.

— Если браконьер, почему его не берут? Неужели никто не жаловался?

— Кто жаловаться будет, — не понял участковый, — утки?

И засмеялся.

В кармане следователя писклявой мелодией напомнил о себе мобильный аппарат.

Егоров достал его, проверил, кто его вызывает, скривился, но все-таки ответил на вызов. Выслушал, что ему говорят, и устало произнес:

— Я помню, конечно, что мероприятие плановое, но я после дежурства, и потом я сейчас на выезде. Поговорил с людьми, и уже есть кое-какие результаты. Я здесь оказываю помощь полковнику Кудеярову… Понял, постараюсь не опоздать.

Подполковник юстиции растерянно посмотрел на Павла и прошептал с тоскливой обреченностью:

— Вызывают срочно.

— Ну да, — вспомнил Кудеяров, — ты же из второго управления, и у вас сегодня совещание, которое проводит руководитель городского следкома. Пропускать нельзя. Опаздывать нельзя: так что возьми в дорогу пирожков и лети.

Они смотрели в спину Егорова, словно дожидались, когда следователь выйдет из зала, а потом Францев спросил:

— Ты чего приехал-то?

— А ты чего не звонишь?

— Чтобы не отвлекать тебя от важных дел. Ты человек занятой, потом у тебя теперь Нина…

— Вот потому-то и приехал. Мы с ней пожениться решили. Но не в Москве, а здесь, потому что здесь все мои родственники, мама ее тоже отсюда, здесь друзья — мои и теперь ее. И ты бы с Леной в Москву не поехал.

— Не поехал бы, — подтвердил Николай, — детей не с кем оставить. А даже если и было бы с кем, все равно не поехали бы. У меня сердце не на месте было бы, а у нее тем более.

— Вот мы и приехали подать заявление. Я оформил командировку, а Нина сама себе начальство: она теперь директор кинотеатра.

— Ничего себе как повезло! — восхитился Францев. — Я в детстве точно знал, что никогда не женюсь, разве что на директорше кинотеатра или на продавщице мороженого. Когда мне было шесть лет, я был влюблен в одну такую продавщицу необыкновенной красоты — у нее все зубы были золотые. А вообще я рад за вас обоих. Наш Дом культуры потерял, правда, симпатичного директора, но мы как-то уже смирились. Теперь директор нашего ДК Виктор Корольков, который раньше театральной студией руководил. Ты еще смеялся над тем, что он спектакли ставит с похожими названиями: «Гнездо глухаря», «Пролетая над гнездом кукушки», «Утиная охота», «Чайка»… Но ты же понял, что тот самый охотник, чья жена производит консервы в немыслимых количествах, — это Виктор и есть. Конечно, он никакой не браконьер. Он председатель районного общества охотников и рыболовов. У него все по закону… И вообще он — интеллигентный человек, режиссерское образование.

— Погоди, — прервал друга Кудеяров, — давай вернемся все-таки к делу. Утром я пообщался с бывшей Дробышевой, которая ничего существенного не сообщила, кроме того, что с новым мужем у нее не сложилась семейная жизнь и общий с ним бизнес рухнул. Фирму свою они продали. Здесь от Алены Сорокиной я узнал, что к Дробышеву приходили какие-то люди и что-то требовали. Можно представить, что новые владельцы проданной фирмы решили убрать конкурента.

— Вряд ли: сейчас время не то, — покачал головой Францев, — двадцать лет назад это бы прокатило, но не сейчас. Возможно, приходили с предложением купить и его бизнес. Может быть, это те же люди, что потом приобрели компанию Ларисы. Тем более им сейчас важно объединить оба предприятия, чтобы расшириться и потихоньку убрать с рынка всех мелких конкурентов. А бизнес у Дробышева уже стал приносить ощутимые результаты. Ты наверняка помнишь, как четыре месяца назад он говорил нам, что пашет и пашет без продыху, а результатов нет. А сейчас ему привалило, но только кончилось все плохо. Эдика убили ножом — точно так же, как убивала Наташа Диденко — его соседка. Теперь она в следственном изоляторе, а Юрий Юрьевич, ее муж, уверяет, что Наташа невиновна, что будет доказано во время судебного заседания, хотя и сейчас будто бы все ясно. И вот вчера происходит новое убийство. И кому это на руку? Обоим Диденко.

— Я уже думал об этом, — согласился Кудеяров. — Трясти Юрия Юрьевича нет смысла: сам он вряд ли убил — скорее всего, нанял кого-то, приказав, чтобы обязательно ножом в сердце. Только как это доказать?

— Надо брать убийцу и колоть его на предмет заказчика, — подсказал Николай.

— Только где его брать? — вздохнул Павел. — Но даже если и возьмем, убийца будет молчать и никого не сдаст. Зачем ему вешать на себя заказное убийство? Скажет, что произошло это во время внезапно возникшей ссоры. Убийца не совладал со своими эмоциями… Ну, ты и сам знаешь, что в подобных случаях говорят. И давай не будем сейчас об этом… Пообедаем, и я в город помчусь. Делом этим тебе нет смысла заниматься. Зря время терять.

Глава седьмая

Францев вернулся домой с тяжестью на душе. И дело даже не в том, что ему ясно дали понять, чтобы он не лез не в свое дело и не занимался расследованием убийства Дробышева. Гораздо хуже было то, что Кудеяров, которого он считал своим лучшим другом, говорил с ним так холодно и спокойно, как обычно большие начальники разговаривают с подчиненными, имя которых они не помнят и не собираются вспоминать.

Лена посмотрела на него, ничего не сказала и так же молча накрыла на стол, но, когда он садился за стол, не выдержала.

— Что-то случилось?

— Да ничего особенного, — ответил Николай, — если не считать того, что убили Эдика Дробышева.

— Про это я знаю, — не удивилась Лена. И добавила: — А что Павел говорит?

Выходит, она знала и что Кудеяров приехал.

— Да ничего не говорит, — ответил Францев, спокойно, словно заранее знал об осведомленности жены. — Только запретил мне лезть не в свои дела. То есть не то чтобы приказал, но ненавязчиво посоветовал. Сам он приехал в город, чтобы подать заявление, в смысле жениться хочет на Нине Лосевой.

— Давно пора, — кивнула Лена, — и по поводу этого убийства он тоже прав. Ты же участковый, и расследование не входит в твои обязанности. Потом это же не на нашей территории случилось. Ты должен за порядком здесь следить, реагировать на жалобы и обращения граждан. С этим у тебя все в норме вроде.

— Почему вроде? — удивился Николай.

— Потому что всякое может случиться, — ответила жена. — Вот, к примеру, сегодня на рынке инцидент произошел, но там ты быстро разобрался. А ночью в нашем поселке сотрудник мэрии Оборванцев стрелял из пневматического пистолета по кошке.

— Попал? — поинтересовался Николай.

— Нет. Но народный гнев уже закипает. Тут же почти в каждом доме кошка. А та, по которой он стрелял, выскочила во двор, хозяева не заметили. Кошка сидела на крыльце и мяукала. Оборванцев открыл окно на втором этаже и начал палить… Люди уже петицию составили… Что он за человек такой? И как он в мэрию пробился с такой фамилией?

— Он был депутатом городского собрания три созыва и оттуда уже в мэрию попал. А происхождение фамилии он объяснял тем, что его дедушка был беспризорником, и фамилию ему присвоили в милиции, чтобы хоть какой-то документ выдать. Но это легенда, которую он сам, вероятно, выдумал… Погоди, а что народ задумал? Ты сказала, гнев закипает.

— Просто сегодня в местном чате обсуждение идет, и в процессе поступают разные предложения. Кто-то предлагает подать на него заявление участковому или сразу в прокуратуру, потому что участковый у нас слишком добрый… Кто-то предложил проткнуть колеса у его «Лексуса», а один гражданин предложил дождаться лета и посадить Оборванцева голым задом на муравейник. Но мы все сошлись на том, что лучше действовать официально, через Уголовный кодекс.

— Статья двести сорок пятая, — подтвердил Францев, — но она в данном случае не сработает, потому что нет пострадавших. Кошка жива и даже не травмирована.

— Тот специалист по муравейникам то же самое написал, — сказала Лена и вздохнула. — Ну что ж: выходит, придется ждать лета. Хотя это не метод, конечно, чтобы с кого-то штаны снимать и на муравейник…

Николай хотел ответить жене, но что-то помешало, какая-то мысль промелькнула в его голове, но проскочила так стремительно, что он не успел ухватить ее. Что-то связанное с животными — что-то, о чем он узнал совсем недавно и не придал этому никакого значения.

— Ладно, — произнес он, поднимаясь и злясь оттого, что не смог вспомнить что-то важное, — поговорю я с этим стрелком.

Он позвонил на КПП и узнал, что Оборванцев только что въехал в поселок, спросил номер его мобильного телефона.

— Как люди с такими фамилиями живут? — удивилась Лена, ожидавшая узнать, что хочет предпринять ее муж.

— Нормально живут, даже лучше многих, потому что они при кормушке и над ними никто и не подумает смеяться. По крайней мере, в открытую. А вот если бы он нищим был, этого Оборванцева давно бы загнобили. Сейчас позвоню ему и проведу воспитательную беседу…

Николай взял аппарат, посмотрел на него, а потом снова положил на стол и наконец вздохнул.

— По телефону не буду, — вздохнул он, — поеду лично пообщаюсь.

Лена проводила его до крыльца, обняла и шепнула:

— Ты уж поосторожнее там.

Ответственный сотрудник мэрии, не выходя из дома, открыл дверь калитки и сказал строго:

— Оставайтесь на месте: я сейчас подойду.

Это прозвучало так, словно он или кто-то другой готов будет открыть стрельбу, если Францев тронется с места.

Николай прошел на территорию и остановился. Посмотрел по сторонам на припорошенные снегом клумбы, взглянул на стоящий возле крыльца «Мерседес». Тут же открылась дверь дома, по ступеням быстро сошел плотный мужчина в расстегнутой зимней куртке. Подошел к участковому и протянул руку.

— Оборванцев, — представился он, но произнес свою фамилию так, словно сделал это только для того, чтобы проверить реакцию незнакомца.

— Подполковник Францев, — ответил Николай, — местный участковый.

— Какие-то проблемы? — поинтересовался владелец дома и снова задал свой вопрос так, как будто, узнав о проблемах, тут же решит их одним телефонным звонком.

— Проблем у меня нет, — ответил Николай, — разве что у вас. Вы зачем по соседской кошке стреляли? Это же чистой воды двести сорок пятая статья.

— Какая двести сорок пятая? — удивился чиновник. — Я по базовому образованию юрист, так что не надо мне ля-ля. Я стрелял не в животное, а в дверь дома, чтобы хозяева проснулись. Был бы у меня их номер телефона, позвонил бы. А то два часа ночи, у меня под окном кошка орет как бешеная, вот я и выстрелил пару раз из пневматики в дверь, чтобы они от стука проснулись. Они и проснулись. Я даже, можно сказать, кошку им спас. Замерзла бы бедняга. А так в тепло пришла и отогрелась.

— В дверь стреляли? — уточнил Францев. — Тогда это другое дело. Это статья сто шестьдесят седьмая — умышленная порча чужого имущества, часть первая — по ней максимальное наказание до двух лет. Но вы-то человек состоятельный: можете позволить себе дорогого адвоката и надеяться на минимальное наказание, то есть на штраф в сорок тысяч рублей. Адвокат попросит, конечно, раз в десять больше, но вам-то и на это наплевать.

— На что это вы намекаете?

— Да я не намекаю. Я в открытую говорю, что штрафы и прочее для вас ерунда полная, но вдруг дело получит огласку? Желтая пресса, интернет и прочее… А если народ возмущенный поднимется? Ведь в каждом доме есть любимое домашнее животное.

— А что, соседка уже подала заявление? — наконец спросил Оборванцев.

— Пока нет, я пообещал ей, что решу вопрос.

— О какой сумме идет речь? — спокойно поинтересовался чиновник. — Называйте, не бойтесь.

— Мне не надо ничего, а вот с хозяйкой решите вопрос.

— Да я ей новую дверь поставлю, хотя вряд ли там есть серьезные повреждения.

— Это вам решать, но мой совет: просто извинитесь, а кошке купите пакетиков с кормом.

— Куплю, — согласился чиновник, — но у них кошка, если честно, неадекватная. Летом пробралась на наш участок и напала на собаку, всю морду ей расцарапала.

— Что за собака? — удивился Николай.

— Да-а, — махнул рукой Оборванцев, — собака жены. Не собака даже, а собачка. С бантиком.

Он посмотрел на Николая:

— Все? Надеюсь, профилактическая беседа со мной проведена?

Францев кивнул. А потом спросил:

— Вы в мэрии возглавляете департамент жилищного хозяйства? У меня так записано.

На самом деле у него ничего не было записано, просто Николаю хотелось узнать, какой пост занимает этот человек.

— Нет, — покачал головой чиновник, — неправильно у вас записано. Я руковожу благоустройством.

— Заметно сразу, что вы специалист, — восхитился Николай и обвел рукой окружающее пространство, — вон как у вас благоустроено. А то к некоторым зайдешь, а у них только елки. С палками. А «Мерседес» у вас служебный? А то у меня записано, что у вас «Лексус».

— Мой «Лексус» в гараже стоит. Но я им редко пользуюсь. А это автомобиль жены. Его ей родственники подарили.

— Я к чему, — словно не услышав, продолжил участковый, — ко мне в прошлом году заезжал знакомый из следственного комитета. В высоком звании, и должность у него солидная. Походил по поселку, осмотрел все и вдруг говорит, что хочет здесь домик прикупить. Но тут же за голову схватился, когда цены узнал: ему со своими звездами на погонах лет тридцать надо трудиться, ни пить ни есть, чтобы накопить столько.

— Так у вас все, подполковник? — спросил Оборванцев. — Вопрос с кошкой мы закрыли вроде.

— Все, конечно. И не забудьте кошке пакетиков купить.

Николай уже хотел попрощаться, даже повернулся к калитке, подумал уже, что визит получился каким-то скомканным, чиновник его даже в дом не пригласил. Его — участкового, представителя власти! Даже на крыльцо не пустил. Хотя, может быть, этот Оборванцев видит представителем власти именно себя, а его — подполковника Францева, награжденного орденом Мужества, не считая ведомственных медалей, считает обслуживающим персоналом.

Эта мысль просвистела так стремительно, что Николай даже не успел взяться за ручку калитки. Стало немного обидно оттого, что в этом поселке, где проживает городская элита, он человек посторонний. Он остановился и обернулся к ожидающему его ухода хозяину.

— А вы знакомы с предпринимателем Синицей? — спросил Францев, удивляясь и сам, почему он вдруг задал этот вопрос, не интересовавший его еще несколько секунд назад.

Но чиновник вдруг замер и бросил взгляд в сторону, на «Мерседес». Но потом уж очень спокойно ответил:

— Нас познакомили с ним уж не помню где. А потом встречались пару раз на мероприятиях. А так не пересекались ни разу: у него своя сфера деятельности, у меня — своя. А почему вы спросили?

— Да он теперь тоже житель нашего поселка. Не вы ли ему сосватали участок?

Вместо ответа чиновник пожал плечами, что, в общем-то, ничего не означало — ни «да» ни «нет». Только сейчас Николай вспомнил, что Синица приобрел участок с домом через агентство, причем даже цену назвал — за тридцать пять миллионов рублей, да еще пять миллионов отдал риелторскому агентству.

— А я думал, что это вы, — продолжил Францев, — а то сам Синица утверждает, что земля…

— А-а, — не дал ему договорить чиновник, — наверное, он через агентство моей жены купил. Мне она ничего не говорила, я, правда, к ее делам никакого отношения не имею. Другие помогают родственникам, случается и такое, но я при всем желании не могу: у нее своя стезя, а у меня, сами знаете, — госслужба. Да и к тому же у меня принципы: не связывать личное с общественным, то есть с госслужбой, — Оборванцев замолчал и поежился, — что-то к вечеру опять похолодало.

— Разве? — удивился Николай. — Мне кажется, наоборот, значительно потеплело. А с завтрашнего дня и вовсе уверенный рост среднесуточной температуры. Так, по крайней мере, синоптики утверждают.

— Вы им верите? — усмехнулся Оборванцев, делая шаг к калитке. Он взялся за ручку, открыл калитку, давая понять, что беседа окончена. — В Англии до сих пор, кстати, не отменен закон, по которому за колдовство и предсказание погоды полагается смертная казнь.

— Не знаю, я в Англии не был, — ответил участковый и напомнил: — Но вы не тяните с кошкой. А я в своем отчете так и запишу, что меры реагирования приняты и гражданин Оборванцев все признал, объяснил и принес свои извинения.

— Лучше без всяких записей, — попросил чиновник, поморщившись.

— Хорошо, — согласился Николай, — доложу начальству в устной форме.

Он шагнул за калитку, попрощался и в ответ не услышал ни слова. Было слякотно и сыро, хлюпали лужи под подошвами башмаков, капал с крыш растаявший снег, сквозь морось, расплываясь в пространстве, светились желтые шары фонарей. На душе было противно и муторно. Противно было не от погоды и не только от состоявшегося разговора с чиновником, для которого он — рядовой участковый — не человек даже, а пустое место: противно было от другого, в чем Николай боялся признаться не только Лене, но и самому себе. Сегодня он встретился с другом, с единственным близким другом, который у него был в жизни, а тот как будто бы не обрадовался встрече. Поговорил о делах, вернее, об одном деле, в которое посоветовал не соваться, попытался отделаться приглашением в ресторан на короткий обед, а потом без лишних слов уехал. Пригласил, правда, на свою свадьбу, но так позвал, словно заранее знал, что Францев откажется. Конечно, грех обижаться на него, ведь именно Павел сделал так, что у семьи Николая теперь есть огромный каменный дом, но есть вещи гораздо более ценные, чем любые материальные блага.

Францев возвращался домой, размышляя об этих вещах, которых не так уж и много, если подумать: дружба, любовь, здоровье, дети… Дорога свернула к окраине поселка — туда, где был теплый дом, огонь в камине, Лена и дети. Над калиткой согнулся фонарь, и в пирамиде света Николай увидел женскую фигурку. Судя по тому, что женщина стояла на месте, она поджидала именно его. К ногам ее жалась собака. Николай ускорил шаг, но так и не мог понять, кто его ждет.

И только когда подошел, узнал: это была сожительница Дробышева.

— Добрый вечер, Лиза, — произнес он, — давно ждете?

— Только подошла, хотела уже позвонить, но потом обернулась и увидела, как вы из-за поворота вышли.

Собака подошла к Францеву и обнюхала его брюки.

— Не такая уж и маленькая, — сказал Николай.

— Сорок пять сантиметров в холке, — ответила женщина, — она очень добрая, только не ко всем людям подходит. Всю жизнь на улице провела, бродяжничала добрая девочка.

Николай открыл дверь и кивнул:

— Заходите!

— Нет, нет. Я ненадолго к вам. Просто вспомнила один случай и решила вам о нем сообщить. К Эдику приходили какие-то люди с угрозами… В смысле, наезд на него был. Приказали ему или в долю их взять, или продать предприятие за копейки.

— Вы присутствовали при той встрече?

— Нет. Я их даже не видела, только потом Дробышев мне рассказал.

— Он очень был напуган?

— Я бы не сказала. Встревожен был, но потом успокоился, сказал, что не те теперь времена. Хотел даже в полицию заявить, но потом передумал. Сказал, что если придут еще раз, то тогда напишет заявление. Я забыла о том случае, а теперь думаю, что, может, это те люди сделали.

— Всякое может быть, но вряд ли: он им ничего не был должен, и они ему тоже. Потом столько времени прошло… Зачем им убивать: а вдруг свидетели найдутся и преступление будет раскрыто, а ведь наказание за подобное будет серьезным, даже максимальным. Ведь здесь не только убийство, но и вымогательство, принуждение к коммерческой сделке… При желании можно на них многое повесить. Если это серьезные люди, то они понимают, что их ждет, а потому вряд ли пошли бы на убийство. А если это отморозки, то зачем им тянуть три месяца?

Францев говорил, а женщина кивала, словно соглашаясь с ним. И тут встрепенулась.

— А разве я говорила, что это было три месяца назад?

— А когда это было?

Елизавета не ответила.

— Следствие знает о том случае и наверняка уже ищет вымогателей, — поспешил заверить ее Николай, — а раз ищут, то наверняка найдут.

Женщина кивнула и дернула поводок.

— Пойдем, — сказала она собаке, а потом взглянула на участкового, собираясь прощаться.

Но участковый опередил ее.

— А с бывшей женой какие у Эдуарда Ивановича были отношения?

— Да никаких. Она звонила иногда. Однажды позвонила и что-то начала требовать, а Эдик ей ответил, что у тебя, Ларочка, теперь другой муж: выноси мозг ему.

— Чего требовала бывшая жена, не знаете?

— Денег, вероятно. Она вдруг стала считать, что Эдуард ее обманул при разделе имущества, хотя это они сами предложили ему загородный дом в обмен на его долю акций.

— Половину загородного дома в обмен на акции, — поправил Францев, — и, насколько мне известно, ей досталась еще и квартира в городе. То есть половина квартиры.

— Эдик признался мне, что с самого начала знал, что его дурят, но не стал связываться. А по поводу Ларочки пошутил как-то, что никогда не думал, что из симпатичной девушки может получиться страшная хабалка.

— Как вы думаете, могли ли бывшая жена и бывший деловой партнер быть причастными к его убийству?

Романова пожала плечами.

— Я могу думать все, что угодно, но кого это интересует: доказательств все равно нет. Партнер выжал из успешного предприятия все, что можно, и теперь того предприятия нет. Ларочку он бросил, но вы про это и сами уже знаете.

— Если вспомните что-либо или узнаете что-то новое, сообщите мне, — попросил Николай.

Он открыл калитку и посмотрел во двор. На освещенном крыльце стояла Лена.

— Идите, — сказала Елизавета, — вас жена ждет.

Францев поднялся на крыльцо, обнял и поцеловал Лену. Вдохнул глубоко и выдохнул резко, надеясь оставить все тяжелое и мутное за порогом. Но, войдя в дом, он все же не выдержал и набрал номер телефона подполковника юстиции Егорова. Гудки шли долго, а потом хриплый спросонья голос спросил:

— Кто это в такую рань?

— Сейчас семь вечера. Это участковый Францев из Ветрогорска. Хотел спросить только: есть ли новости какие по убийству Дробышева?

Пауза длилась долго, после чего следователь прохрипел:

— Ты нормальный? Я после суток на ногах весь день, еле до кровати добрался, а ты… Звони утром, я и сам ничего не знаю.

— Утром так утром, — согласился Николай, — извините.

Глава восьмая

Утром сквозь сон Николай услышал знакомый и почти забытый звук. На какой-то момент показалось, что он вернулся непонятно как в старую советскую, пропахшую столовской кашей школу — в тот самый день, когда он, третьеклассник, специально пропустил урок и, дождавшись, когда школьный коридор опустеет, открыл линейкой замок рассохшейся двери пионерской комнаты, прокрался туда и увидел предмет своего вожделения — барабан. Пионерский барабан лежал на шкафу, и, чтобы достать его, пришлось подвинуть стол и залезть на него. Там же лежали палочки. Коля аккуратно снял пыльный инструмент, посмотрел на него с любовью, и тут же сердце едва не остановилось от горя: в барабане была дырка. Но все равно он перевернул барабан и осторожно коснулся палочкой ударной поверхности. Звук был — не такой звонкий, но все же. Тогда Колька перебросил ремень барабана через плечо и осторожно начал отстукивать походный марш, нашептывая ритм:

Раз-два-три-четыре, бей, барабанщик, в барабан.

Раз-два-три-четыре, бей, барабанщик, в барабан.

Бей, барабанщик, бей, барабанщик,

Бей, барабанщик, в барабан!

Бей, барабанщик, бей, барабанщик,

Бей, барабанщик, в старый барабан…

И вдруг острая боль пронзила ухо. Коля понял, что кто-то ухватил его за ухо и пытается оттащить от инструмента, он хотел обернуться, но это не вышло — вернее, получилось, но лишь на долю секунды, и даже за это короткое мгновение он увидел, кто напал на него: женщина лет сорока — школьная уборщица, которая жила в соседнем доме и которую он часто встречал в овощном магазине и в булочной.

— Ну что, попался? — прошептала уборщица с ненавистью. — Попался, ментовский выродок? Сейчас я тебе ухи-то поотрываю. Была бы моя воля, я бы тебя сейчас в окошко выбросила за папашку твоего поганого. А то чего удумал — трех пацанов положил. Я мальчиков полтора года готовила…

— Что тут происходит? — прозвучал громкий женский голос.

На пороге стояла молодая женщина — заведующая учебной частью.

— Воришку поймала, — объяснила ей уборщица, — забрался сюда, украсть чего задумал. Но я проявила бдительность. Надо к нему меры принимать… А то в гардеробе кто-то мелочь по карманам тырит, но теперь ясно, кто это…

— Идите к себе! — приказала завуч.

Она протянула Кольке руку.

— Пойдем ко мне: чаем угощу.

Он пил чай с печеньем «Мария», а завуч смотрела на него.

— Пенсии за отца хватает? — спросила завуч.

Колька кивнул, хотя это была неправда.

Она молча смотрела на него, а он, растерянный и смущенный от такого внимания, прятал взгляд.

— Ты кем хочешь быть, когда вырастешь? Милиционером, как папа?

Коля кивнул, хотя он не хотел быть милиционером. Да и мама сразу после похорон отца сказала ему и младшему брату, который еще вряд ли что понимал: «Дайте мне слово оба, что никогда, никогда вы не будете работать в милиции. Где угодно, кем угодно, но только не милиционерами».

— Твой папа герой, — сказала завуч, — помни о нем всегда.

И после ее слов Коля заплакал. Не заплакал, а разрыдался, потому что она спокойно говорила о том, о чем он сам старался не вспоминать.

Потом через несколько дней завуч подарила ему отремонтированный пионерский барабан и палочки, но не кленовые, а самые крутые — дубовые. Но Коля никогда не прикасался к этому барабану. Барабан пылился на антресолях, забитых всяким хламом, а потом пропал, очевидно, жена выбросила его на помойку. А может быть, и не выбросила. Скорее всего, она продала его какому-нибудь бойскауту.

Капель продолжала выбивать дробь по оцинкованной стали оконных сливов, рассвет едва пробивался сквозь занавески. Николай осторожно начал подниматься.

— Рано еще, — шепнула Лена.

— Я в кабинете посижу, — ответил он, — может, найду что-нибудь в соцсетях.

Но что искать, Францев не знал. Зашел на страничку бывшей жены Дробышева и начал рассматривать фотографии молодящейся блондинки. На большинстве снимков она была запечатлена на пляжах, чтобы все желающие смогли полюбоваться ее фигурой. Нашелся снимок, на котором она была рядом с Эдуардом. Эдик обнимал жену за талию и улыбался, глядя в сторону. Лариса на каблуках-шпильках была выше его почти на полголовы.

Друзья. Вчера пришла печальная и страшная весть. Мой первый муж, замечательный человек, которому я практически безвозмездно отдала лучшие годы своей жизни, трагически погиб. Я не смогла сдержать слез. А ведь я предупреждала его! Я говорила ему: «Моложе — не значит лучше!» Но он не послушал меня. Он ввел в наш загородный дом молоденькую и бескомпромиссную в своих устремлениях. И вот результат!

Францев начал читать отклики.

Вика. Надо же! Вот они какие, молоденькие! Своего ничего нет, а они навставляли себе силиконовые импланты и думают, что лучше нас. А мужикам, сами знаете, много не надо. Так что Эдик сам виноват.

Фиалка. Он и ко мне подъезжал. И главное, так некрасиво намекал. Эдик ко мне летом в Ветрогорске на базаре подошел, а я как раз грибы покупала. Подошел и говорит: зачем вам эти сморчки? Сходим завтра вдвоем в лес. Я вам свои тайные места покажу… Наглец! Узнал, что я в разводе, и сразу.

BZD intertain net. Если бы ты знала, дорогая Фиалка, как я люблю прогуливаться темными летними вечерами под твоими распахнутыми окнами, когда ты, не погасив свет в своей розовой спальне, дефилируешь в одних стрингах и в задумчивости мимо окна туда-сюда, туда-сюда.

Серый волк. Фиалка, давай прогуливаться вместе.

Фиалка. Что за наглость! Я буду вынуждена обратиться к администратору сайта. Сайт создан для обсуждения общих важных для поселка тем. Вчера ночью, например, не работал шлагбаум. А охранник спал…

Францеву надоело перечитывать всю эту ерунду: ничего ценного отсюда он узнать не мог. Попытался найти Елизавету Романову в разных социальных сетях, но толком ничего не узнал. Женщин с таким именем и фамилией было много, но все они мало походили на сожительницу Эдуарда Дробышева. А найти в социальных сетях что-нибудь о необходимой ему Елизавете Романовой не удалось.

Подошла Лена, опустилась на стул рядом и стала молча наблюдать за тем, что он ищет. А потом напомнила:

— Очень часто люди, а женщины в особенности, выкладывают не свои фотографии.

— Это когда есть что скрывать, а у нее-то с внешностью все в порядке вроде.

— Можно по фото найти, — подсказала жена, — ведь есть такая система распознавания лиц.

— А где я найду ее фото? Можно через паспортный стол или через полицейскую базу, но это много мороки. Можно связаться с ее местным участковым, но фотографии у меня нет. Я, конечно, могу позвонить в отдел… Хотя вчера Кудеяров просил следователя связаться с участковым… И тот обещал. Наверное, уже все он сделал. — Францев обернулся к жене и вздохнул: — И куда я лезу? Работа у меня — не бей лежачего. За порядком следить и профилактические беседы проводить. Мне в опорный пункт по штату еще один участковый положен. Но все всё понимают и никого никогда не пришлют. Во-первых, где его возьмешь? Оперов-то не хватает, а во-вторых…

Он хотел сказать, что в райотделе, да и не только там, появляются какие-то секретарши, молоденькие делопроизводительницы и дознавательницы, просиживающие целый день в чужих кабинетах, но промолчал.

Потом они завтракали, вернее, завтракал один Францев, а жена смотрела, как он это делает. Капель по-прежнему стучала по оконным сливам.

— Песня такая была про юного барабанщика, — произнесла вдруг Лена, словно прочитав его мысли, — мне ее мама в детстве пела. Я помню только: «Средь нас был юный барабанщик, в атаках он шел впереди…»

Николай кивнул, глотнул чая и снова кивнул. И признался:

— Мы ее в школе учили. Мне она тоже нравилась. Чуть не плакал, когда пел про его смерть. А потом подумал, как это вдруг, чтобы однажды ночью на привале он песню веселую пел, но, пулей вражеской сраженный, допеть до конца не успел. Сама представь: долгий поход, привал, усталые люди спят, глубокая ночь, а юный барабанщик громко распевает веселую песенку, если бы не враг… — И без всякой связи с тем, о чем только что говорил, Францев продолжил: — С Дробышевым ничего не ясно, кроме одного: мне советовали не соваться в это дело. А мне обидно, человек ведь жил на моей территории, так что я считаю себя обязанным разобраться во всем. Убийство Эдуарда не связано с ограблением, потому что и деньги, и ценные вещи остались при нем. И машину не угнали. Я думаю, что он был знаком с убийцей, потому что тот сел в его машину сзади и оттуда нанес удар. Можно, конечно, и с пассажирского сиденья ударить, но размаха для сильного и точного удара не получится, придется бить второй раз. Но подумай сама: если кто-то садится на заднее сиденье, следовательно, переднее уже кем-то занято. Но у него была «Нива», а она трехдверная, если считать дверцу багажного отделения.

Выходит, кто-то уже сидел в машине позади водителя, когда в салон подсел еще один. Убили ножом, что наводит на определенные мысли. Профессиональный киллер воспользуется пистолетом с глушителем или подложит взрывчатку. Значит, это не киллер, но человек жестокий и почти наверняка из криминальной среды. Вот как-то так.

— Какой ты умный, — сказала Лена и поцеловала мужа.

— А поскольку посторонних людей в свой автомобиль вряд ли кто пустит, то напрашивается вывод, что этих типов Эдик знал. Если к нему приходили с угрозами, то вымогателей он не пустил бы. Значит, все-таки были знакомые, а круг знакомых у него был ограничен, потому что вся жизнь его в последнее время была на работе и дома. Значит, надо проверять ближний круг: тех, с кем он работал и с кем он жил. Работники его предприятия, соседи по поселку…

— Но жил он с новой девушкой, у которой могут быть свои знакомые, — напомнила жена.

— А еще есть сосед, который его ненавидит.

— Диденко люто ненавидит тебя и Кудеярова, — опять напомнила Лена.

— Есть такое дело, — согласился Николай, — но зачем Диденко убивать Дробышева? Возможно, Эдуард мог что-то знать о Наташе Диденко, имел какой-то компромат на нее и мог сообщить об этом на суде. Нам с Пашей он ничего не сказал, а теперь… Диденко говорил, что Эдуард интересовался у него, когда будет суд, как будто хотел прийти на заседание. А что, если он что-то знал и мог выступить как свидетель обвинения? И тогда Диденко решил его убрать, надеясь, что жену оправдают. Он мог бы это сделать в поселке. Но тогда следствие рано или поздно могло выйти на него, а теперь дело расследуют другие люди, и вряд ли они чего-то добьются.

Николай посмотрел на часы.

— Пора ехать на работу.

— А я тогда покопаюсь в соцсетях, — пообещала Лена.

— Ну да, — согласился участковый, — было бы неплохо, потому что сейчас каждый факт, каждая деталь важны. — Он задумался: — А ты, часом, не состоишь в местном чате?

— Состою, — призналась жена, — я там под именем Мэри Морстен.

— Морстен? — переспросил Францев. — Потому что вкусные морсы варишь? А почему вдруг Мэри?

— Мэри Морстен — это невеста, а потом жена доктора Ватсона. Я почему так решила назваться: Кудеяров — это Шерлок Холмс, ты — доктор Ватсон, а я твоя жена. Логично?

— Типа того, — согласился Николай, — в чате покопаться стоило бы, только там все под какими-то кличками: Фиалки, БЗД корпорейшен какой-то.

— БЗД интер тайн нет, — улыбнулась Лена, — это кинопродюсер Борис Захарович Дорофеев. Фиалка — это Кристина Коротких. Она действительно в разводе и очень хочет снова замуж. Ей пятьдесят один, но выглядит она моложе — на сорок пять, а при знакомстве говорит мужчинам, что ей тридцать семь. Мужчины не верят и считают, что она врет постоянно. Неужели она тебе понравилась?

— За кого ты меня принимаешь? — поспешил успокоить жену участковый. — А вообще есть ли в этом чате хоть какая-нибудь полезная и нужная информация? Я вчера начал все читать, и голова пошла кругом.

— Чат очень популярен, — подтвердила Лена, — у нас в поселке сотня домов, а участников чата три с половиной сотни. Здесь не только наши жители, но еще и из Ветрогорска, да еще пролезли какие-то поклонники, вернее поклонницы Вадима Каткова. Он в нашем чате новые стихи и песни выкладывает, видео с гастролей.

— Оборванцев там есть?

— Это который из мэрии? — переспросила Лена, как будто в поселке мог жить кто-то другой с такой же замечательной фамилией. — Не знаю точно, но, скорее всего, нет. Но его жена присутствует, и причем очень активная участница. Она всем известна как «Глас вопиющего», но почти все ее называют «Глаз в опе». Она выкладывает посты о том, как трудно властям, когда нет поддержки от населения, и как хорошо мы заживем, если поддержка будет. А вообще она Беата Курицына.

— С такой фамилией она еще и Беата? — удивился Николай.

— А что, Беата Оборванцева лучше, по-твоему?

Францев не ответил, потому что вдруг вспомнил.

Он стал надевать куртку, но не выдержал.

— За всю жизнь я встречал только одно существо с таким именем. В нашей школе работала уборщица Беата, жила в соседнем с нами доме, до истерики ненавидела меня и мою семью. Вряд ли это она, потому что ей сейчас лет семьдесят пять, если не больше. Хотя медицина творит чудеса.

— А почему она тебя ненавидела? — тихо поинтересовалась Лена.

— Мой отец погиб, когда пытался остановить бандитов, расстрелявших инкассаторов возле банка. А потом выяснилось, что одна из работниц банка была хорошей знакомой главаря. Ничего не доказали, но ее уволили из банка с волчьим билетом, и единственная работа, на которую ее взяли, — убираться в школе. Но она недолго была…

— Эта Беата другая, — тихо произнесла Лена, — этой лет сорок, а может, и того меньше.

— Бог с ними обеими, — махнул рукой Францев, — мне на работу пора.

Глава девятая

У дверей с табличкой «Участковый инспектор полиции подполковник Францев Н. С.» топталась немолодая женщина и рассматривала расписание приемных часов. Он подошел, поздоровался и спросил:

— У вас ко мне вопросы, гражданка Сидорова?

— Я не Сидорова, а Степанова, — почему-то шепотом ответила бабка, — вопросов у меня к вам, товарищ участковый, нет, но есть дело.

Она оглянулась, замолчала, дождалась, когда Францев откроет дверь, пропустит ее внутрь, войдет сам, и только тогда продолжила.

— Вам уже сообщили, что у нас еще одно убийство?

— Где? Когда? Кого убили? — поинтересовался Николай, снимая куртку.

— Так мужика из поселка «Ингрия», — начала рассказывать Степанова, — я с утра на рынок пришла, мне и сказали. Мол, тот самый, кто мои грибы хаял.

— Так, по порядку рассказывайте, кто вам сообщил и о чем?

— Сообщила Марина Незамерзайка на рынке, сегодня утром, полчаса назад. Я как узнала, так сразу сюда…

— И что хотите сообщить органам дознания?

— Я-то? — переспросила бабка.

— Ну не я же, — вздохнул Францев.

— Этим летом этот мужик подошел ко мне на рынке, то есть не ко мне лично, а к прилавку, за которым продают грибы. И я там сидела. А там стояла одна женщина. И он сразу к ней и стал мои грибы хаять, такие-сякие, мол, типа того, что ядовитые.

— Вот только лишнего не наговаривайте: этим вы только запутываете следствие. Убитый позавчера гражданин Дробышев назвал ваши грибы сморчками, а про то, что они ядовитые, ни слова не сказал.

— Органы и про это знают? — удивилась бабка.

— Органы оснащены самым современным оборудованием и техникой, а потому знают все или почти все: и про ваши грибы, и про то, кто царапает гвоздем машины ваших соседей, которые они оставляют под окнами.

— Это дети своими велосипедами, — быстро ответила Степанова и зачем-то перекрестилась.

— Ладно, машинами и велосипедами займемся чуть позже. А мы с вами вернемся к основному вопросу. Про грибы рассказали, а дальше-то что? — поторопил ее Николай.

— Дальше он ушел с той женщиной. А я смотрю, потом он с другой начал. Пригляделась, а эта, с которой он тоже тыр-пыр, — мошенница известная. Из банды мошенников. Как я ее опознала, грибы бросила и стала подкрадываться, чтобы узнать, о чем они там судачат. А она, то есть эта мошенница, как меня заметила, сразу стала уходить. Села в свой лимузин и укатила.

— Давайте по порядку. Откуда знаете убитого?

— Так мне Незамерзайка сказала, что убили Эдуарда из коттеджного поселка, на которого горбатится Сашка Сорокин, и она сказала, что это тот самый Эдуард, который мои грибы сморчками обозвал. Я все сопоставила и мошенницу эту сразу все вычислила.

— Как мошенницу зовут, откуда вы ее знаете?

— Как зовут, не помню, а может, не знала. Но она тогда девчонкой была — ей лет двенадцать было. Она с бантиками в очереди стояла, а мы дураки свои кровные туда несли.

Францев вздохнул и выдохнул, понимая, что это затянется надолго.

— Это было четверть века назад, когда я отнесла деньги в пирамиду, — поспешила успокоить его посетительница. — Все несли, и я понесла. Это в городе было. Я, конечно, колебалась сильно: ведь последнее отдать решилась. А там школьница с бантиками тоже стоит в очереди и говорит, что уже не в первый раз приходит деньги сдавать. Будто бы ей мама однажды выделила деньги на «Макдоналдс», а она не стала есть бургеры, а отнесла их, в смысле деньги, сюда и через месяц получила в три раза больше. Вот так и носит. И теперь, то есть тогда, когда она нас всех в очереди убеждала, у нее накопился целый миллион рублей.

— Миллион? — не поверил Николай. И вспомнил: — Ну да, это ведь до деноминации было.

— Ну, — подтвердила бабка, — все равно большие деньги. Я тогда в билетной кассе на вокзале трудилась, за три месяца столько получала. Короче, сдала я свои кровные. Там у них на приеме сидела женщина солидная. Мне все объяснила, дала договор, сказала, где в нем подводные камни, которые я соблюдать должна, а то доход уменьшится. Главное — не получать каждый месяц или квартал, а ждать, когда пройдет календарный год, чтобы была большая капитализация. Я подписала все бумаги и стала ждать. Год прошел, я за это время туда еще относила пару раз, и каждый раз видела эту девчонку. Она со мной даже здороваться начала. Она всем новичкам свою историю рассказывает, а я зачем-то тоже вру, что зятю уже машину купила, а сейчас молодым квартира требуется… Вот такая я дура была. Ведь не только машину не купила, у меня и зятя-то нет. И дочери тоже. Имеется только сын непутевый. Он тогда сидел два года за хулиганку… Ну вы это и сами знаете. Ну вот, год прошел, и я пошла за дивидендами своими. Прихожу, а там уже все опечатано, и милиция работает. Оказалось, что это все пирамида. Я записалась как пострадавшая. Мне потом государство вернуло гроши какие-то — разве что в «Макдоналдс» сходить пару раз за бургером.

— Так что за женщина? — напомнил участковый.

— Ну вот, — продолжила свой рассказ Степанова, — потом, когда я перешла работать в центральные авиакассы, потому что там больше платили, смотрю в свое окошко, а в зале сидит та самая девчонка… Повзрослела, правда, без косичек и без бантов. Волосы по плечам распущенные — приличная на вид, а глаза все те же наглые. У девчонки наглые, и у Бригитты этой тоже наглые.

— Погодите, — не выдержал Николай, — у какой Бригитты?

— Так эта солидная женщина, которая договор подписывала, Бригитта и есть. И фамилия у нее Петухова или Куркина.

— Может, Курицына?

— Точно, Курицына! Белла Ивановна Курицына. Я вышла из-за стойки, подскочила к ним и спросила: «Куда это вы настропалились, сучки продажные?» Они хотели сбежать, но я ухватила старую за парик… Старая не старая, а выглядела как настоящая брюнетка… Тут милиция наша доблестная подоспела, отвели нас на разбирательство. Короче, отпустили их. А в кассы они пришли, чтобы выкупить заказанные билеты в Милан. Милиция проверила: обе они в розыске не находятся и запрета на выезд у обеих нет.

— Может, все-таки не Белла, а Беата та женщина? — поинтересовался Францев.

— Точно! — обрадовалась Степанова. — Вот голова моя дырявая! Позабыла уже за столько лет. Старая Беата и молодая Беата. Бабушка и внучка. И летели они в Милан в гости: одна к дочке, а вторая, стало быть, к своей матери.

— А как выглядела старшая? — спросил Николай, не веря в такое совпадение.

— Выглядела не то что мы с вами. Разодетая вся, ухоженная. А глаза наглые-пренаглые — что у нее, что у ее внучки-врушки. А потом уже я эту внучку здесь и увидела, когда этот со своими сморчками торговлю мне испортил. И эта тоже прикатила на своем лимузине не в какой-нибудь Милан распроклятый, а к нам в Ветрогорск! Что ей на нашем рынке нужно, спрашивается? Я тогда тоже пошла за ней, но она в машину прошмыгнула и укатила. Узнала меня, стало быть. Вся такая из себя фифа разодетая.

— Номер и марку машины запомнили?

— Откуда номер-то упомню? А в марках я не разбираюсь.

— Вы автомобили ненавидите, я знаю, — согласился Францев, — особенно соседские.

Степанова кивнула, а потом поняла свою оплошность.

— В каком смысле? Я же сказала уже, что это велосипедисты царапают.

— Эдуард Дробышев подходил к этой фифе, разговаривал с нею?

— Не знаю, врать не буду. Но наверняка они знакомы были: ведь за что-то его убили. А раз так, то, значит, вся их банда теперь здесь собирается, а значит, будут новые преступления и новые убийства. А вам, ментам, то есть полиции, будет работы непочатый край.

Посетительница поднялась со стула, задумалась, как будто вспоминая, все ли она рассказала, и произнесла:

— Ладно, мое дело предупредить, а ваше — отреагировать.

Николай посмотрел в окно, где уже не только рассвело окончательно, но и выглянуло ослепительное солнце. Капли с крыш уже не били об асфальт, с карнизов текли струйки талой воды.

— Погодите, — остановил он Степанову, — мы не закончили с вами. Должно быть какое-то резюме.

— Это да, — согласилась бабка, — это самое должно быть. Как же без него?

— То есть вы считаете, — продолжил Францев, — и у вас есть данные, что к убийству гражданина Дробышева может быть причастна его знакомая, известная вам как Беата Курицына, приблизительно сорока лет, участвовавшая в деятельности финансовой пирамиды, называвшейся…

— «Форвард», — подсказала бабка, — на всю жизнь запомнила это слово мерзкое. А причастна или нет, это уж вам решать, товарищ участковый, я все, что знала, рассказала, могу, конечно, и еще что-нибудь вспомнить, но подписывать ничего не буду, потому что боюсь за свою жизнь. Вот такое мое резюме это самое.

— Хорошо, — спокойно согласился Николай, не делая попыток уговорить ее, — это ваше право. Но все равно спасибо за бдительность и за вашу гражданскую позицию. Если бы все так поступали… Кстати, как ваш сын? И где он сейчас?

— Все там же, в Коми. На поселение отпустили, работает как и на зоне, то есть на пилораме. Сожительница к нему переехала… Может, еще все у него образумится, ведь сорок пять лет всего парню?

— Дай бог, — согласился Францев.

Старуха ушла. Николай включил компьютер и уткнулся в монитор. Изучил все, что нашел по делу группы компаний «Форвард». Организатором мошеннической структуры была признана Курицына Беата Ивановна. Пострадавших без малого двенадцать тысяч человек, общая сумма претензий к «Форварду» почти сто миллиардов неденоминированных рублей, что по тогдашнему курсу составило семнадцать миллионов долларов. Следствие тянулось долго, сумма претензий была снижена, некоторые пострадавшие граждане отозвали свои иски, потом произошла деноминация… А потом и вовсе дело в отношении гражданки Курицыной Б. И. закрыли по соглашению сторон, согласно статьи 76 УК РФ и статьи 26 УПК. И это очень удивило Францева, ведь дело по представлению следователя можно закрыть только в отношении подследственного, если он обвиняется в преступлениях небольшой или средней тяжести. Если афера на семнадцать миллионов долларов — преступление средней тяжести, то сколько надо украсть, чтобы тебя назвали преступником? Хотя суды в те годы выносили обвинительный приговор и за кражу пары валенок с фабричного склада…

Николай вчитывался в документы, просмотрел список обвиняемых, проходивших по делу. Среди тех, с кого было снято обвинение, нашел Оборванцева. Это удивило едва ли не больше того факта, что дело было закрыто, ведь через несколько лет Оборванцев был избран депутатом городского собрания, а ведь при регистрации своего участия в выборах он должен был указать, что находился под следствием.

О младшей Курицыной, ставшей потом женой депутата, не было ни слова. Тут были и распечатки страниц дела с фотографиями, которые Францев внимательно рассмотрел. Особенно внимательно он вглядывался в снимок бывшей школьной уборщицы. Николай не узнавал в ней ту женщину, которая схватила его за ухо в пионерской комнате, и даже не потому не мог узнать ее, что прошло почти сорок лет и он забыл, как она выглядит, — как раз наоборот. Он запомнил уборщицу на всю жизнь: худая, с зачесанными за уши гладкими волосами и перекошенным от ненависти ко всему миру лицом. А теперь на снимке была дама с пышной прической — с модным для девяностых начесом и мелированием, — никак не скажешь, что женщине на фото пятьдесят лет: сорок, и то вряд ли.

Пикнул лежащий на столе мобильный телефон — пришло эсэмэс-сообщение.

Ты не очень занят? Я еду к тебе.

Николай не стал отвечать: если кому-то надо, то пусть едет. Вернул аппарат на место и только потом сообразил, что сообщение прислал Кудеяров. Хотел ответить, но, увлеченный своим делом, не стал. Он попытался найти Беату Ивановну Курицыну в полицейской адресной базе, но там отыскалась только ее внучка, зарегистрированная в городской квартире на Таврической улице. Францев хорошо знал это место: все здания на ней — исторические, построенные полтора или даже два века назад, окна выходят на Таврический сад с древними дубами и тихими прудами, на которых летом плавают важные лебеди и наглые утки. А в пяти минутах ходьбы Смольный дворец — здание городской администрации, где трудится муж Беаты. Хотя вряд ли Семен Ильич ходит на работу пешком, скорее всего четыреста метров до работы и обратно он проезжает на служебном автомобиле с дезодорированным салоном.

На всякий случай Николай решил проверить всех людей, зарегистрированных по адресу этого дома, и обнаружил среди них гражданина Синицу Аркадия Борисовича. И это удивило, потому что когда Францев спрашивал Оборванцева, знаком ли он с Синицей, тот ответил, что встречались пару раз на каких-то мероприятиях. А на самом деле они — соседи: у них даже квартиры рядом. Зачем же он соврал тогда? И еще, если Синица приобрел участок через агентство Беаты, то зачем же было переводить ей пять миллионов рублей за посредничество? Или у людей, проживающих едва ли не в самом престижном месте Северной столицы, так принято — любую копеечную услугу, оказанную друг другу, оценивать в миллионы?

Открылась входная дверь, Францев, обернувшись, увидел входящего в его кабинет Павла.

— Быстро ты, — сказал он, — не успел сообщение прислать, а уже здесь.

— Да я, когда отправлял его, уже к Ветрогорску подъезжал. Не знал, что матери подарить на Восьмое марта, и Нина посоветовала купить ей унты. В городских магазинах их днем с огнем не найдешь, а здесь — пожалуйста: пимы, унты, кысы — я даже не знаю, что это такое[6]. Мне весь рынок помогал выбирать. Взял какие-то из оленьего меха с вышивкой. А ты-то как?

— Да я подарок давно подготовил, но только не люблю я этот праздник.

— А что в нем такого плохого?

— Просто не люблю, — признался Николай. — То есть праздник хороший, конечно, но у меня с ним связаны воспоминания неприятные. Отец мой погиб накануне — седьмого числа почти сорок лет назад. Люди по магазинам за подарками, празднуют на рабочих местах… А он на службе. Ехал в дежурной машине, и по рации передали, что возле отделения «Сберегательного банка» на Гражданском проспекте стрельба, нападение на инкассаторов, которые привезли выручку. Бандиты ушли дворами, где, скорее всего, их поджидал транспорт. Отец помчался отсекать возможные пути выезда из дворов, и тут передали, что оба инкассатора убиты, погиб и водитель такси. Тогда бронированных машин не было, а инкассаторам машины для передвижения выделял таксопарк. Ну так вот, дежурная машина объезжает большой массив, отец видит, как на улицу Руставели выезжают «Жигули» одиннадцатой модели, цвет «липа зеленая», догоняют они эту тачку, а в ней четверо парней. Смотрят в сторону, словно не замечая, что их милиция преследует… Ускорились даже, а там ведь выезд за город на Токсовское шоссе. И вообще, «жигуленок» начал отрываться. Тем не менее догнали их, начали прижимать к обочине. Потом ударили в бок. «Жигуленок» влетел в фонарь, из машины стали выскакивать парни. Двое с обрезами, один с пистолетом. Началась перестрелка. Как началась, так и закончилась. Отец мой по инструкции сначала в воздух пальнул, а потом уже, раненый, на поражение начал… Троих уложил на месте, а четвертого ранил дважды. Подскочили другие патрульные машины, «Скорая». Отца в больницу при институте Мечникова повезли, по дороге он и умер от потери крови, — Николай вздохнул. — В инкассаторских сумках было двести четырнадцать тысяч рублей — огромная по тем временам сумма. Отцу посмертно орден Красной Звезды, а семье — денежную сумму в размере должностного оклада. Потом и брату моему такой же орден посмертно. Я оба их ордена хранил, потом, когда с женой развелись и стали квартиру менять, я пришел, чтобы забрать личные вещи, ну и ордена в первую очередь. Так та моя первая жена — крыса — сказала, что ничего не знает и ничего не видела. А там-то серебра всего в двух звездочках меньше семидесяти граммов. Да и самое неприятное, что брат мой погиб в Чечне через тринадцать лет тоже в марте — день в день. А сейчас, когда я ради личного интереса хочу разобраться с убийством Эдика Дробышева, попутно всплывают интересные факты.

Францев махнул рукой, подзывая друга к своему компьютеру, и открыл ему фотографию бывшей школьной уборщицы.

— Вот видишь эту довольную рожу? Захлебывается от счастья, а когда-то мыла полы в моей школе. Именно она сколотила банду с целью ограбить инкассаторов, которых потом перещелкал мой отец. До мытья полов работала как раз в том самом отделении банка, куда инкассаторы привезли выручку и нарвались на засаду. Ее подозревали, а потом сняли все обвинения и дело закрыли. А через десяток лет эта крыса организовала финансовую пирамиду, и снова дело закрыли. А там сумма претензий была семнадцать миллионов баксов. Но сам понимаешь, что на самом деле претензий должно было быть больше. Кто-то не дожил, кто-то уехал далеко-далеко, кого отговорили подавать заявление, кто сам не стал, посчитав, что государство в таких делах не помощник. Но меня интересует другое: в деятельности пирамиды принимала активное участие несовершеннолетняя внучка этой тетки, а теперь эта внучка живет здесь, в нашем поселке. Муж у нее чиновник из мэрии, а у самой риелторская контора, которая сосватала бизнесмену Синице участок Дробышева.

— Удивительное совпадение, — согласился Кудеяров.

— Ты думаешь, что это случайное совпадение? — удивился Николай. — Оборванцев мне сказал, что почти не знает Синицу, а они, как выяснилось, ближайшие соседи.

— Оборванцев? — переспросил Павел и кивнул, словно ожидал чего-то подобного. — Когда я работал опером в Питере, в городском собрании был депутат с такой фамилией. Ходили слухи, что у него криминальное прошлое. Но это слухи, потому что, если были бы доказательства, он бы не стал депутатом.

— Так и Синица тоже из той среды! — почти обрадовался Францев. — Помнишь, что про него рассказывала Люба Гуревич? Он же был едва ли не завсегдатаем в клубе «Луна», где она работала.

— Помню, конечно, только к Дробышеву эта старая история никакого отношения не имеет.

— Егоров хоть что-то узнал? — спросил Николай.

— Не знаю, — признался Кудеяров, — вообще Егоров этим делом не занимается, разве что по собственной инициативе, за что может получить по башке от начальства. Но те сотрудники, которым поручено расследование убийства Дробышева, уже нашли людей, приезжавших к Эдуарду с предложением о продаже им его предприятия. Именно они уже приобрели фирму, которой он руководил до развода с женой. Бывший партнер продал им ее, понимая, что не сможет конкурировать с ними или с кем-то еще, тем более Дробышев снова вернулся на рынок. А те, кто прислал к Эдику парней, хотят создать в городе некий транспортный холдинг, чтобы большая часть грузовых перевозок была бы под ними, чтобы можно было и цены свои устанавливать, и выжимать с рынка одиночек…

— Они сказали, что они ни при чем, и следаки им поверили? — удивился Николай.

— На слово никто никому не верит, — ответил Павел, — ты и сам это прекрасно знаешь. А на проверку уйдет какое-то время.

— Егоров узнал хоть что-то? Ты же ему поручил проверку девушки Дробышева.

— Повторяю: Егоров этим делом не занимается. Он мне просто пообещал это сделать. Однако мне кажется, что она ни при чем, потому что особой выгоды для нее нет. Вот если бы это случилось после свадьбы…

— Мне она кажется очень подозрительной. Я по социальным сетям не смог ее найти. Согласись, что это странно.

— Ничего странного. В социальных сетях, на разных сайтах знакомств торчат те, кому нечем больше заняться.

Францев вспомнил о своей жене, но возражать не стал. А Кудеяров продолжил:

— И то, что возможная участница, может быть даже одна из организаторов существовавшей когда-то финансовой пирамиды, оказалась здесь, факт интересный сам по себе, но из этого ничего не следует. Рядом с городом тихое место с замечательными соседями…

— Очень замечательными, — усмехнулся Николай, — как только начнешь проверять их прошлое, такое всплывает!

Но углубляться в тему он не стал: просто не хотелось это делать по ряду причин. Во-первых, у него нет никаких фактов о причастности кого-либо из жителей поселка к убийству соседа, во-вторых, Павлу наверняка кажется, что его друг вспомнил о делах давно минувших дней и хочет кому-то отомстить. Но самое главное, это то, что Кудеяров приехал в Ветрогорск не расследованием заниматься, а только купить валенки для своей мамы.

Приоткрылась дверь, и снова в помещение участкового пункта полиции зашла Степанова.

— Там по поселку разгуливает с ружьем этот, который аптечный киоск внутри «Пятерочки» содержит. То есть он не разгуливает, а на скамеечке с каким-то мужиком водку распивает. Надо бы проверить — вдруг у него ружье заряженное?

Францев поднялся и посмотрел на Павла:

— Дождешься меня?

Кудеяров покачал головой и тоже поднялся.

— Поеду.

И пожал другу руку.

— Да-а-а, — протянула бабка, — вспомнила, когда бежала к вам: по делу «Форварда» проходили какие-то парни с очень бандитскими рожами. Говорят, что они всех несговорчивых убивали и в землю закапывали.

— В материалах дела таких фактов нет, — не поверил Францев.

— Нет, потому что людей нет, — уверенно заявила Степанова, — потому что люди все закопаны были. А сейчас мне кажется, что все эти убийцы здесь обосновались.

— С чего вдруг такая уверенность?

— Уверенность не уверенность, а всякое может быть.

— Ну ладно, — сказал Кудеяров, направляясь к выходу, — я пойду, обещал ненадолго, а уже больше двух часов прошло.

Он посмотрел на Степанову.

— А вы, Маргарита Ивановна, узнали, кто машины возле дома царапает?

— Что вы все с машинами этими ко мне?

И только теперь она узнала Кудеярова. Узнала и всплеснула руками.

— Ой, так это вы! Вы же у нас десять лет назад участковым были, и потом тоже приезжали.

— Двенадцать лет назад, — поправил Францев.

— До встречи, — сказал, стоя в дверях, Кудеяров и помахал рукой.

— Он здесь по поводу нового убийства? — шепотом поинтересовалась старуха, как будто Кудеяров, который в это время садился в свой автомобиль, мог ее слышать.

— Он за унтами приезжал, — объяснил Николай.

Двое мужчин сидели на уличной скамье и разговаривали. Увидев приближающегося к ним участкового, один из них спрятал в карман куртки бутылку. На скамье остались два пустых стакана, нарезанная колбаса и охотничье ружье.

— Ну что, гражданин Галопенко, — обратился к нему Николай, — во-первых, распитие спиртного в неположенном месте, во-вторых, почему ружье не в разобранном виде и не в чехле?

— Так я его в таком виде и приобрел. Без чехла оно. Любимой жене хочу подарок сделать, чтобы весной на уток вместе мотаться. А то ей кажется, что я мало их привожу, типа вместо того, чтобы на охоте уток стрелять, я водку там пью.

— Документы на ружье предъявите?

Галопенко вздохнул и посмотрел на своего приятеля.

— Документов нет, — ответил тот. — Это я ему продал. А документы потом будут. Если я их найду, конечно. Но это ведь не карабин.

Францев перевел взгляд на ружье.

— Не винтовка, это охотничье ружье «ИЖ-81» с помповой перезарядкой. Какого, кстати, года выпуска?

— Девяносто пятого, — поспешил ответить приятель Галопенко.

— Скорее всего, ресурс его исчерпан, а ресурс — десять тысяч выстрелов, — сказал Николай. — Так что данный предмет представляет опасность для пользователя. Сколько за него денег просишь?

— Да я из него почти не стрелял. Две тысячи рублей, ну и бутылку вот.

— Дорого. Кстати, штраф заплатите оба — по тысяче рублей — за продажу с рук незарегистрированного оружия.

— С какого вдруг перепуга? — возмутился приятель. — Тут людей убивают, а полиция, простите за откровенность, ничего не предпринимает. Вот я и предложил Степику в порядке самозащиты свое ружье…

— Кого-то еще тут убили? — удивился Галопенко. — Опять?

— Не опять, а снова, — поправил его приятель.

Францев смотрел на этого приятеля и не мог вспомнить его имени.

— Вы, что ли, брат Степана? — наконец догадался он. — Тоже Галопенко?

— Ну, — признался тот, — его родной брат Фрол.

— Как? — переспросил участковый.

— Фрол, — произнес уже Степан, — нас так в честь Разина Степана и его брата назвали. Их даже казнили вместе. У нас на родине это все знают. Мы из села Белорское, что в Саратовской области. Там еще рядом с нами утес находится, помните, как в песне: «Есть на Волге утес…» Так мы с братом на нем, можно сказать, выросли. Там же городище еще откопали. Так мы с Фролом тоже там копались и нашли крестик серебряный. Убежали, но потом археологи нас догнали и отняли. Интеллигентные люди вроде, там даже женщины среди них были. А такие слова нам кричали! Я такого мата в жизни больше не слышал — ни до, ни после.

— Так оно и было, — подтвердил Фрол, — чуть не убили нас тогда археологи-интеллигенты. Милиции, как водится, рядом не было.

— Погодите мне зубы заговаривать. Давайте вернемся к вашему ружью.

— Ладно, — согласился Фрол, — так и запишите в протоколе, что никто никому ничего не продавал. Я дал старшему брату попользоваться, а потом вы со мной провели разъяснительную беседу, и я забрал ружье обратно, потому что все осознал и мне жалко стало своего ружья, за которое я когда-то отдал двадцать семь рублей по нынешним ценам. А то, что мы здесь выпивали на скамеечке, то это еще надо доказать, понятых ведь нет и акта видеофиксации тоже.

— Грамотный, — произнес Францев, — а вроде не судимый.

— Так я в народной дружине состоял в студенческом возрасте: там и научили всему. А что касаемо спиртного, то мы в чисто медицинских целях выпили по рюмочке настойки на зернах петрушки. Для укрепления иммунитета, так сказать.

— Хорошая вещь! — подтвердил Николай. — Я и сам по выходным дням за обедом употребляю. Четвертый год никакая зараза взять не может.

— Ну, — подтвердил Фрол, — и от меня зараза отлипла: в прошлом году с женой развелся, а раньше не мог. Она как бацилла в меня вцепилась. А я ей сказал, что меня с работы поперли, а еще на мне висит кредит в полмиллиона и скоро коллекторы все отберут, а потому я настойку эту и пью…

— Так кого убили? — не дал договорить брату старший Галопенко.

— Да мужика из Ингрии, — объяснил Фрол, — не слышал разве?

— Кто-то что-то мне говорил. Но это ж еще позавчера было. Это же мужика убили, который у Сани Сорокина директором. Того Сани, у которого жена барменша в «Вертолете». А мужик этот жил с девушкой, которая…

Он замолчал и задумался, очевидно, над тем, стоит ли говорить.

— Ну-ну, — поторопил его Францев, — что ты хочешь мне сказать?

— Да мне показалось, — отмахнулся Галопенко, — просто лет пятнадцать или около того… а пожалуй, что и все двадцать, когда я еще фельдшером на «скорой» работал, был вызван на одну квартиру, где бабка умерла. Так вызвала ее внучка. Бабка уже неделю как того самого — сами понимаете, какое там амбре и все такое прочее…

— Без подробностей, пожалуйста, — попросил Николай.

— Ну вот, — продолжил Степан, — я и говорю девушке, которая вызвала нас: «Что вы так редко навещаете бабушку? Ведь за старыми людьми уход нужен». А та молчит как каменная… А потом сказала, что не могла…

— А при чем тут сожительница убитого позавчера Дробышева?

— Да ни при чем, — пожал плечами Галопенко, — просто видел я его с похожей на ту, что внучкой приходилась той умершей старушке. Конечно, лет прошло много, но уж очень похожа — разве что постарше, разумеется. Да я бы не запомнил, но у той такие глаза были страдальческие, что до сих пор вспоминаются. Как у женщины на картине художника Брюллова «Последний день Помпеи». И у этой такие же, только не такие пронзительные.

Николай задумался, припоминая.

— Пожалуй, что ты прав. Короче, забирайте свое ружье и топайте к кому-нибудь домой и там отмечайте предстоящий Международный женский день. — Николай посмотрел на часы. — Тем более что уже самое время обедать. Так что вперед и не забывайте закусывать.

Глава десятая

По заведенному обычаю обедать он приехал домой.

— Новости какие-нибудь есть? — поинтересовалась Лена.

— Особенных — никаких, — отозвался Николай, — разве что приезжал Павел. Но он не ко мне, а за покупками. Своей маме он приобрел у нас на рынке унты из оленьего меха. Завтра ведь праздник.

— Правда, что ли? — притворно удивилась жена. — Что же ты молчал столько времени?

— Завтра и поздравлю, — ответил Францев, — если хочешь, могу и сегодня.

— Поздравь, — попросила Лена, — можно даже несколько раз. А цветы можно и завтра. А пока можешь посмотреть, что народ пишет.

В местном чате шло всенародное обсуждение самой волнующей за последние два дня новости, касающейся убийства Дробышева.

Фиалка. Господа, никто не в курсе, как продвигается расследование убийства жителя нашего поселка?

Крокодил Додик. Может, стоит подъехать к нашему замечательному участковому, выкатить бутылочку «Лонг Джона», глядишь, он и размякнет?

Мэри Морстен. К сведению всех любителей дешевого виски. Наш участковый непьющий.

Крокодил Додик. Жаль. Будь он пьющим, стал бы генералом.

Луч света. Я не сомневаюсь, что Эдуарда убили извращенцы, с которыми он был связан. Для большинства проживающих в поселке он был просто соседом, с которым они здоровались. И никто даже не догадывался об оборотной стороне его жизни. Прямо скажем: темной стороне. Я знала, но молчала, но теперь поделюсь со всеми тем, что скрывал он. И за что его убили. Дело в том, что пару лет назад я отправилась с подругой и ее мужем на побережье Финского залива. Мы бродили вдоль воды, легкий бриз ласкал наши плечи, барашки волн подкатывались к нашим ногам и осторожно замирали. Так мы дошли до некоего места, располагавшегося неподалеку от поселка Дюны. Там был пляж, но мы смотрели только на водную гладь, над которой повисло ласковое июльское солнышко. Но потом я обернулась на крики и едва не потеряла сознание от ужаса. Мамочки мои! Я стояла среди полностью обнаженных людей: мужчин, женщин, которые захлебывались бесноватым смехом. А самое ужасное, что ближе всех ко мне стоял сосед по поселку — Эдуард. Я закричала от ужаса и стыда за все это бесстыдство. Бежала не глядя, просто куда глаза глядят. Вот так я узнала, что некто, проживающий неподалеку, является адептом секты бесстыжих извращенцев. Я потом долгое время не могла из дома выйти, чтобы не столкнуться с этим ужасным человеком.

Фиалка. Какой кошмар! А сколько еще таких извращенцев живет рядом с нами!

Крокодил Додик. Без паники, девочки. А что касаемо тебя, Светочка. Не знаю с кем и куда ты брела по побережью. Но на том замечательном нудистском пляже я тебя встречал регулярно. Эдика я там видел всего пару раз, и он сказал мне, что инициатором выездов на природу была его жена Ларочка, после того как сделала подтяжку груди. Надо сказать, удачно получилось. Видел там и нашу дорогую Фиалку. Между нами, цветочек так себе — на любителя.

Фиалка. Гнусная ложь!!!!!!!!!!! Не было меня там!!!!!! Меня вообще тошнит от голых мужиков!

Глас Вопиющего. Господа, не ссорьтесь. Вопрос о ликвидации этого позорного пляжа много раз ставился на заседании департамента по благоустройству. На сегодняшний день предварительно принято решение о выделении внебюджетных средств на превращение этой помойки в респектабельную зону отдыха с бассейном, спортивными площадками и барной стойкой. Вход будет платным. И если кто-то хочет кому-то показать что-то, то пусть платит за такое сомнительное удовольствие.

Дыкий Ангэл. А сколько будет стоить вход? Я почему интересуюсь. Если летом посещать культурное мероприятие восемь раз в месяц, то пара тысяч рублей за вход — это нормально. Но если прийти туда с девушкой, за которую придется платить тоже, то получается тридцать две тысячи в месяц. А если взять с собой две девушки, то это сорок восемь. А если вход будет стоить четыре тысячи на одного, то потом как жене объяснить, куда дел девяносто шесть тысяч, которые она отложила себе на новую шубу?

Францев посмотрел на жену.

— Кто такой «Дыкий ангэл»?

— В жизни называет себя Стэном, а на самом деле зовут его Федор. Фамилия Блиок. Говорит, что системный администратор в крупной корпорации. Но вряд ли он вообще где-либо работает. Кому-то он рассказал, что когда-то дал в долг тысячу долларов, а потом устал ждать, когда вернут. По прошествии времени должник предложил отдать биткоинами, которые тогда только-только появились. Официальный курс был один к одному, но ему отдали за полтора. Потом, когда один биткоин стал стоить пять тысяч долларов, Федор их продал. И при продаже его в очередной раз попытались обмануть. Кстати, дом с участком ему отдали в порядке расчета по этой сделке. И «Ауди-Q7» тоже.

— Какие-то сказки творятся вокруг! — удивился Францев. — Не было у человека ничего, и тут на него просыпались миллионы долларов, да еще дом вместе с внедорожником.

— А у нас дом откуда? — шепнула Лена.

Она обняла его и поцеловала.

— «Q7» говоришь? — переспросил Николай. — Тогда я знаю, кто это. Одно скажу: человек должен где-то работать, а не рассказывать сказки про биткоины. Надо проверить, чем же он занимается на самом деле. Еще и девочек собирается возить на нудистский пляж!

Он прошел в столовую, опустился за стол и подумал, что жена, конечно же, права. Он возмущается, откуда у неработающего человека и машина, и дом, и деньги на жизнь и на развлечения, а сам — простой участковый — живет в доме, где можно обедать не только на кухне, а в отдельной столовой, а еще есть комната для приема гостей, и еще лишняя спальня, чтобы оставить гостей ночевать. И второй этаж есть, где комнат не меньше… О чем еще можно мечтать?

— Сейчас-то бог с ним, — произнесла Лена, — весна уже, а на будущий год обязательно купим деткам унты. Они теплые и непромокаемые. Ты не против?

— Полностью согласен, — кивнул Николай, — они теплые и непромокаемые. Купим унты обязательно — и детям, и тебе тоже. И не только унты, но и все что захотите, потому что я всех вас люблю.

Он обнял жену и вдруг подумал, что купит что угодно и вообще все отдаст, лишь бы это теплое прижавшееся к нему счастье было вечным.

Он даже не хотел никуда уходить, хотел остаться дома, потому что завтра предстоял праздник. Но пришлось вставать и мчаться в Ветрогорск, как раз из-за того, что завтра предстоял праздник и кое-кто начал уже отмечать. Возле кафе «Ромовая баба» едва не случилась драка, то есть она произошла — сцепились двое посетителей, но когда прибыл участковый, они уже сидели за одним столиком как ни в чем не бывало. У одного был синяк под глазом, у второго ссадина на скуле. Они пили водку и негромко напевали:

— И снится нам не рокот космодрома…

Францев подошел к стойке и спросил буфетчика, есть ли другие пострадавшие. Тот ответил, что пострадавших вообще нет, а эти двое поспорили на тему величины третьей космической скорости. Буфетчик извинился за ложный вызов и сказал, что с участковым очень хочет переговорить директор кафе. А поскольку у «Ромовой бабы» и «Вертолета» был один и тот же директор, вернее директорша, Николай попросил набрать номер Красновой.

Буфетчик набрал номер на своем аппарате и, услышав ответ, передал трубку Францеву.

— Варвара, что у тебя случилось? — поинтересовался Николай.

— Ничего, но очень надо поговорить.

— О чем нам с тобой говорить, если ничего не случилось?

— Ничего не случилось, но может случиться. Товарищ подполковник, подъезжайте немедленно, это много времени не отнимет.

Краснова встретила его в зале ресторана, где было шумно и оживленно, и предложила поговорить в ее кабинете. Там был сервирован стол, посредине которого стояла бутылка французского коньяка.

— Если ты меня за этим пригласила, Варвара, то я сейчас сразу уйду, — строго произнес Францев, — ты же прекрасно знаешь, что я никоим образом.

— Так это же не взятка, это из уважения к вам и к полиции вообще, — попыталась оправдаться Краснова, — просто мы здесь так воспитаны. Когда я маленькая была, то у нас в Ветрогорске был участковый Сутулкин. Взяток он не брал, но если ему какую закуску приносили, не отказывался. А поскольку у нас тут птицефабрика была и никакой другой промышленности, то все работали на ней. Яиц было в каждом доме завались. Вот Сутулкина и уважали: кто десяток яиц ему всучит, кто два. Его жена потом на трассе стояла… В смысле, яйца продавала. Стоял столик, с которого жена Сутулкина продавала его яйца. В смысле, те яйца, которые ему давали благодарные жители. Табличка соответственная имелась, что яйца экологически чистые, без химических добавок, прямо из-под птицы. И по рублю за десяток их влет брали. Десятков восемь-девять в день у нее уходило, то есть улетало. В магазине, если помните, по рубль тридцать, а у нее экологически чистые по…

— Ты к чему мне это рассказываешь?

Варвара задумалась и вспомнила.

— Сегодня как раз перед обедом мужик пришел солидный. Не один, а с женой. Раньше его здесь не было. Выбрали лучший столик в уголке — тот, который вы всегда выбираете, когда ваше начальство приезжает. Начали заказ делать… Лиза их обслуживала.

— Какая Лиза?

— Официантка, вы ж ее знаете. Так в этот момент мужику кто-то позвонил. Он ответил — и сразу в лице переменился. И как начал кричать в трубку: «Ты кто такой, чтобы мне звонить? Кто тебе мой телефон дал, бычара конченый? Хочешь встретиться, так я тебе организую встречу. С Господом Богом. Хотя ты ему не нужен. Я тебя в параше закопаю, а таких вонючих на небо не пускают!»

— Так прямо и сказал?

— Буквально дословно. Лиза молодая, и память у нее не дырявая. А потом и Алена Сорокина подтвердила: она все то же самое слышала из-за стойки.

— Но и что с того?

— А я знаю? Но, похоже, кто-то с кем-то кусок не поделил. Вы же знаете, что у меня три ходки, и я всякие речи слышала. Тут базар конкретный был — судя по всему, терки немаленькие будут. А мужик этот выглядел очень солидно, и баба у него представительная.

— На чем они приезжали?

— На красной иномарке. За рулем как раз баба была. Но что за марка, Лиза не поняла. Но разозлили того мужика, он сразу встал и сказал, что ничего заказывать не будет. Лиза сказала, что они могут взять только что приготовленную пиццу или роллы. Этот мужчина махнул рукой и пошел к выходу, потом вернулся и положил на стол тысячную для Лизы. Вот такой расклад у нас. Лиза за смену не всегда столько имеет, а тут ни за что. Нежадный мужик, видать. Вот наша девочка и прониклась, сказала, что раз он такой добрый, то нехорошо, если ему опасность какая угрожает.

— Как они между собой общались? — спросил Николай. — Имена называли?

— Конечно. Она называла его «дорогой», а он ее Берточкой. Девочки их не видели никогда прежде: наверное, неместные. Если только не из Ингрии, но и тамошних мы почти всех знаем. Того парня, которого убили на днях, видели… Мы тут даже выясняли, кто мог его убить. Почти все решили, что это сделала его девушка. Она же моложе его лет на двадцать.

— На двенадцать.

— Какая разница? Ну все равно она — молодая. А тут мужчина при деньгах. С шикарным домом.

— Не было у него денег, и дом он продал. Ты бы у Сорокиной спросила: она все про него знала.

— А кто ж тогда?

— Вопрос не ко мне. — Францев посмотрел на дверь. — Пойду я. Происшествия будут. Восьмое марта у нас без происшествий не обходится. Прямо как день десантника. В ВДВ из поселковых человек двадцать или тридцать служили. А драк второго августа столько! Вот и сейчас празднуют бабы, а дерутся мужики.

— Зато другие дни нормальные.

— Когда не убивают, — согласился Францев.

Он пошел к выходу, но Краснова догнала его и всучила букет.

— Для жены твоей, — шепнула она, — для Леночки. Повезло тебе с ней.

Он не стал спорить, забрал букет. Потом почувствовал, что Варвара в карман его куртки сует бутылку, но сделал вид, будто ничего не заметил.

Букет он положил на заднее сиденье своей служебной «Нивы», салон сразу наполнился ароматом орхидей. А бутылку коньяка Николай спрятал под пассажирским сиденьем.

Вернувшись в служебный кабинет, он отыскал в компьютере номер телефона участкового той территории, где была зарегистрирована гражданка Романова Елизавета Петровна. Позвонил ему, но никто не ответил.

Глава одиннадцатая

Вернулся он поздно, но дети еще не спали, видно, что Лена специально не укладывала их. И потому пришлось ползать по мраморному полу гостиной, катая модель полицейского автомобиля и изображая вой сирены.

— Вау, вау, вау, вау! Внимание всем постам! — четко выговаривая каждое слово, кричал Николай. — Срочно принять меры к розыску и задержанию лица, находящегося в автомобиле «Порше Панамера».

Впереди ползал маленький Степик, толкал перед собой маленькую модельку «Порше» и заливался счастливым смехом.

Потом, уже когда уложили детей в постель, сын попросил сказку.

— Какую? — поинтересовался Николай.

— «Три поросенка».

Эту сказку Францев рассказывал уже раз пятьдесят, время от времени добавляя в нее новые подробности.

— Жили-были три поросенка…

— Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф, — опередил его Степик, — это я уже знаю. Давай с того места, когда волк вышел из госпиталя и пошел покупать себе бронежилет с четвертым уровнем защиты.

— А что волк делал в госпитале? — удивилась Лена, которая хотела выйти из детской, но, услышав Степика, замерла на пороге.

— Ему там пришивали хвост, после того, как Наф-Наф отстрелил его. Волк хотел ограбить банк, а поросята работали в охране, ну и завязалась перестрелка. Волк едва ушел, прихватив отстрелянный хвост.

— Теперь все понятно, — успокоилась мама, — а я уж подумала, что он простудился.

Лена спустилась вниз и стала ждать мужа. В комнате пахло цветами — на каждом подоконнике стоял букет. Лена радовалась такой красоте, и то, что муж не купил ни одного из них, ее не смущало. Покупать букет за тысячу рублей — это приличный удар для семейного бюджета. А так зашел участковый Восьмого марта на рынок — и ему в качестве уважения букетик для жены Леночки.

Спустился Николай.

— Что там с волком? — обратилась к нему Лена. — Жив еще?

— Волк еле ушел, — вздохнул муж, — с трудом вырвался из поросячьего окружения, утек в темный лес, где вырыл себе блиндаж с амбразурой для стрельбы и установил минные поля. Но у поросят есть миноискатель, гранатомет и армейская фляжка с пепси-колой.

— Лучше с квасом.

— Ты права, — согласился Францев, — завтра Наф-Наф откроет фляжку и обнаружит там не колу, а квас, и все поросята будут петь и плясать от радости, потому что квас способствует меткости стрельбы, а от колы только писать хочется. По себе знаю.

— Я сегодня полдня пыталась найти в Сети Елизавету Романову, — начала докладывать Лена, — сотни разных, но все не те. Есть одна с похожими данными, но она замужем и у нее двое детей и четырнадцать невыплаченных кредитов.

— Похожа на нашу?

— Похожа, но блондинка. Я нашла номер ее телефона и позвонила, но отвечает постоянно какой-то мужик. Говорит всегда одно и то же: «Ее нет, а что вы хотите?» С пятого раза я сказала, что есть возможность получить кредит без залога и поручителей. Мужик тут же: «О какой сумме идет речь?» Я спросила: «А какая вам нужна?» Он ответил, что ему нужно миллионов десять-двенадцать. Тогда я снова попросила к трубочке Елизавету, и он ответил, что Лиза вышла на минуточку… Ты спишь?

Францев не ответил, хотя он не спал, он размышлял, что надо кое в чем разобраться, потому что в элитном коттеджном поселке, как выяснилось, проживают странные люди. Чиновники, банкиры, какие-то мажоры, рассказывающие сказки про биткоины, Крокодилы, Фиалки, Лучики света, и у всех, судя по всему, криминальное прошлое, а может, и настоящее у них тоже такое. Надо бы завести папочку на каждого. И разложить все по полочкам: вот здесь у меня грабители, здесь взяточники, здесь воровки на доверии. Потом надо найти добровольных помощников, которые сообщали бы ему не только обо всех происшествиях, но и о том, кто кому что сказал и какое готовится преступление. «А в этом ты абсолютно прав, — сказал Кудеяров, протягивая ему снаряженную обойму для «ПМ», — вот, держи, за особые заслуги тебе выделяю восемь патронов. Только носи обойму в правом рукаве, чтобы быстрее можно было достать для перезарядки. Сам знаешь, как важна каждая секунда». Николай так и сделал, и начал подниматься по широкой лестнице, вошел в полутемный коридор, остановился у пионерской комнаты, прислушался: за дверью была тишина. А потом раздался звук, как будто кто-то ударил по барабану. Потом еще… Детский голос прошептал: «Раз, два, три, четыре. Бей, барабанщик, в барабан…» Николай открыл дверь, сделал шаг вперед и увидел мальчика, у которого на ремне через плечо висел пионерский барабан. Мальчик посмотрел на него испуганно. И тогда Францев вздрогнул от ужаса, потому что мальчиком этим был он сам. «Не бойся, — прошептал мальчику или самому себе Николай, — не бойся. Я тебя смогу защитить…» Он обернулся и увидел, что мимо двери по коридору пробежали какие-то люди. Он рванул туда и увидел парней с обрезами… «Стоять! — крикнул он. — Оружие на землю!» Парни бросились на него и стали трясти…

— Успокойся, — прошептал кто-то издалека, — успокойся, — снова прилетел ласковый голос, — я здесь, я люблю тебя.

Францев открыл глаза и увидел Лену.

— Успокойся, — повторила она, — я рядом, я никуда не денусь.

— Сон дурацкий приснился, — объяснил он.

— Я так и подумала.

— С чего вдруг? — не мог прийти в себя Францев.

— Успокойся, — погладила его Лена, — бывает так, что дурацкие сны снятся даже умным людям.

— Возможно, — сказал Николай, — не мне об этом судить. Потому что я, кажется, опростоволосился сегодня. Мне Краснова в «Вертолете» рассказала, как одному солидному посетителю на телефон позвонили и начали угрожать — да так, что он едва ли на феню не перешел. Он с женой был, но они после этого звонка не стали делать заказ и ушли, оставив на чай официантке тысячу рублей.

— Ого! — удивилась Лена.

— Вот то-то и оно, что ого, — согласился Францев. — Официантка сказала, что посетитель называл жену Бертой. А я только сейчас понял, что он называл ее не Бертой, а Беатой. И тогда все сходится: у единственной в наших краях Беаты Оборванцевой, то есть у Беаты Курицыной, есть красный «Мерседес»… Скорее всего, это она и была в «Вертолете» со своим мужем. А если Оборванцеву угрожали, то это уже серьезно, потому что он — государственный служащий… После праздников зайду к нему и ненавязчиво поинтересуюсь.

— Не надо, — попросила Лена, — у них в мэрии своя служба безопасности, и они там разберутся, если что.

— Главное, чтобы это «если что» не оказалось слишком поздно.

— И еще я узнала, — продолжила жена, — что у этой Беаты муж был участником войны, то есть он был заключенным, но как только война началась, пошел добровольцем. Вернулся без руки и работал тренером по городошному спорту и даже чемпионом был по городкам. А потом снова сел… И пошло-поехало… Но был в авторитете. И кличка у него была Ухват. По слухам, если он кого и хватал за горло, то уже не отпускал. Потом его убили. А его жена Беата — полька из Белоруссии; отсюда такое у нее имя. И так же внучку назвали.

Николай лежал молча. Потом поцеловал жену.

— Не хочу я о них говорить, да и вообще уже Восьмое марта. С праздником тебя.

Лена прижалась к нему и шепнула:

— Я сегодня ночью плакала. Но ты не волнуйся: я от счастья плакала. Подумала вдруг, что как бы радовалась мама, если бы видела тебя. Как бы она радовалась, глядя на наших детей! В один момент умерла: соседка в гости зашла, мама вышла на кухню за чайником и упала. И я осталась одна. Политех пришлось оставить, в магазин пошла работать — думала, что на всю жизнь одна осталась. Ты спишь?

— Я думаю, — ответил Николай, — о тебе думаю. А мамы и так нас всех видят: и твоя, и моя.

Глава двенадцатая

Не было и десяти утра, как зазвонил телефон.

— Это участковый инспектор полиции капитан Романов, — прозвучал мужской голос в трубке. — У меня вчера вечером был пропущенный звонок. Кто в предпраздничный день хотел меня слышать?

— Подполковник Францев из области. У меня есть вопрос по поводу одной гражданки, проживающей на вашем участке.

— А почему я должен вам докладывать? Откуда я знаю, что вы подполковник полиции? Каждый может генералом назваться.

— А я вот тогда не знаю, с каким Романовым я разговариваю: с Николаем Вторым или с Фонвизиным.

— Вообще-то я Второй.

— Это радует, — сообщил собеседнику Францев, — всегда приятно говорить с толковым сотрудником. А я когда-то стажировался у вас в районном убойном отделе. Меня даже хотели там оставить, но пришел молодой паренек — Игорь Гончаров — и оставили его.

— Подполковник Гончаров сейчас заместитель начальника РУВД по уголовному розыску.

— Приятно слышать: он был способным парнем. Теперь по моему делу: меня интересует твоя однофамилица, гражданка Романова Елизавета Петровна…

— Вчера звонили из следственного комитета и тоже ею интересовались. Но у меня на нее ничего нет. Несудима, не привлекалась, вызовов на ее адрес не было. Антиобщественный образ жизни она не ведет. Соседи на нее не жаловались. А лично я с ней не знаком. Могу, конечно, сходить проверить.

— Она по месту регистрации не живет уже месяца три с половиной. Но, в принципе, сходить и проверить можно. Может, она там вообще никогда не появлялась, купила регистрацию и живет спокойно?

— Схожу, — пообещал Николай Второй, — только сегодня не обещаю. Во-первых, праздник, а во-вторых, весь город стоит на ушах.

— А что случилось?

— Да вчера вечером одного ответственного чиновника из мэрии грохнули, — объяснил капитан полиции.

— Кого?

— Со смешной фамилией.

— Не Оборванцева ли? — не поверил Николай.

— Именно его, а ты что, слышал уже?

— Я только вчера с ним беседовал. Он же на моем участке обитает.

— Надо же, — удивился участковый Романов, — как тебе не повезло! Ну, теперь жди: скоро к тебе налетят соколы из следственного комитета, трясти будут.

— А как его убили?

— Застрелили через окно в квартире. Жена за городом была, и он должен был подъехать. Но не подъехал. Она звонила, звонила, муж не отвечал, а такого, по ее словам, не было ни разу. Попросила водителя его служебного авто проверить, но тот ответил, что уже выпил, отмечая праздник, и вообще ему добираться из Купчино далековато. Тогда жена сама поехала. Вошла на кухню, а он там лежит с пулей в голове.

— Откуда же стреляли? Окна его квартиры на Таврический сад выходят, как мне кажется. Из сада вряд ли… Если только с Потемкинской, но там расстояние через сад с полкилометра почти…

— Да нас с тобой это не касается. На моем участке двадцать тысяч человек проживает, да еще предприятия разные, небольшие, конечно, да еще офисы.

— Как ты справляешься? — удивился Францев.

— Да нас двое на участок. Третьего обещают дать, но как-то все не дают. Вчера, например, один гражданин решил жену с работы встретить — цветы купил, праздник ведь. Пошел к офису фирмы, где она трудится, да там офис — одно название; три кабинета и приемная — типа турфирма. Входная дверь не заперта, в приемной на столе остатки пиршества. Мужик заходит в кабинет директора, а там… Веселье, так сказать, в самом разгаре, и непонятно, кто кого поздравляет. Муж, конечно, полез разбираться.

— До убийства, надеюсь, не дошло? — спросил Николай.

— Не дошло, директор фирмы мужика спас: оттянул в сторону разъяренную женщину. Ну все равно она ему все лицо ногтями расцарапала и бутылкой шампанского по голове дала… И ногами еще пнула пару раз. Директор в полицию позвонил, а из отдела меня уже туда послали. Когда прибыл на место, там уже все тихо-спокойно было. Они сидели втроем, выпивали, женские чулочки на люстре… но я разогнал эту теплую компании, потому как непонятно еще, чем вся эта идиллия закончится. Но сначала провел с ними разъяснительную беседу на предмет того, что демографию надо укреплять в установленном законом порядке и на трезвую голову.

— Ну да, — согласился Францев, — именно так и не иначе.

На этом разговор закончился. Подошла встревоженная Лена и спросила:

— Кого-то убили?

— Убили, — кивнул Николай, — но не на нашем участке. В городе… Оборванцева нашего.

— Ужас какой, — прошептала жена, — так это, может, как-то связано с убийством Дробышева?

— Откуда я знаю? Пусть этим занимаются те, кому положено. Но все равно неприятно. Казалось, только что с ним разговаривал, просил, чтобы он извинился перед соседкой за кошку… то есть за то, что стрелял по кошке.

— Соседка одинокая? — тихо поинтересовалась Лена.

— Замужняя. Но в возрасте уже… Погоди, ты что, думаешь, что ему отомстили за то, что он соседскую кошечку чуть не убил?

— Да люди всякие бывают. Для одних кошка ближе всех на свете, самая любимая, несмотря на мужа или…

— Всякое бывает, конечно. И жены разные тоже, — ответил Францев. Тут же вспомнил историю, рассказанную ему только что участковым Романовым, но не стал делиться ею с Леной.

— Прокачусь-ка до участка Оборванцевых, — предупредил он жену, — заходить к ним не буду, просто проверю, как там и что.

У ворот, за которыми был участок Оборванцевых, стоял автомобиль следственного комитета. Очевидно, машина подъехала совсем недавно, потому что из нее навстречу Николаю вышел подполковник юстиции Егоров.

— Привет, — сказал он, протягивая руку, — тебя тоже вызвали?

— Сам приехал, как узнал. Это ведь моя территория.

— Там уже ФСБ работает, — просветил Егоров, — вдову опрашивают. Меня прислали для усиления, так сказать, но практика показывает, что к расследованию эти ребята никого не подпустят.

— Уже ясно, откуда стреляли?

Следователь пожал плечами, но ответил.

— Ясно, что с Потемкинской улицы, что за Таврическим садом. Может, с крыши одного из домов. Это все, что я знаю. Жена приехала, а он уже четыре часа как мертвый.

На дороге появилась немолодая женщина, она осторожно подошла и обратилась к Францеву:

— Товарищ участковый, а что случилось?

— А вы разве не знаете? — обратился к ней Егоров.

Женщина задумалась, прикидывая, как лучше ответить, а потом молча кивнула.

— Вы соседка? — догадался Николай. — Это по вашей кошке он стрелял?

Женщина еще раз кивнула.

— Извинился хоть?

— Да. Вчера как раз заехал, привез упаковку «Вискаса», объяснил, что кошку он вообще не видел. Стрельнул в дверь, чтобы нас разбудить.

— Погодите, — встрепенулся следователь, — о каком выстреле идет речь? О ком вы вообще говорите?

Николай не слушал его.

— Во сколько он вчера с работы приехал? Один ли был?

— Где-то в одиннадцать, позвонил ко мне, я вышла, он извинился за ночное происшествие, вручил упаковку с кошачьим кормом и поздравил с праздником. Один был, на служебном автомобиле. Почти сразу из их ворот выехала Беата на своем красном «Мерседесе», и он сел в эту машину. Часа не прошло, и она вернулась одна. А было это после полудня.

— Я понял, — кивнул Николай и посмотрел на Егорова. — Значит, они вышли из «Вертолета», Беата села в свой красный «Мерседес». Семен Ильич вызвал такси или свой служебный автомобиль и помчался в город. А «Вискас» он купил перед этим.

— В упаковке двадцать восемь пакетиков, — кивнула соседка.

— Погодите, — не мог успокоиться Егоров, — какой вертолет, какой вискас? Вы можете мне объяснить?

— «Вертолет» — это ресторан, — ответил Францев, — мы были с вами там. — Спросил у соседки: — То есть она вернулась одна, а Семен Ильич рванул в город на такси или на служебном?

— Ну, этого я не знаю, — сказала соседка, — я говорю о том, что сама видела.

— Гражданочка, — обратился к ней следователь, — не могли бы вы все повторить под запись, под протокол?

— Не могу, — покачала головой женщина, — потому что я ничего не знаю. Да и ошибиться могу, а потом вы меня по судам затаскаете. А отсюда до городского суда по пробкам часа три получится.

— Какая вы опытная, — ухмыльнулся Егоров, — знаете даже, где городской суд располагается.

— Знаю, — спокойно ответила соседка, — я сама больше тридцати лет на Большой Морской вместе с мужем вкалывала.

— Где? — не понял следователь.

— Служба судебных приставов, — просветил его Николай, — Большая Морская, пятьдесят девять.

— Именно там, — подтвердила соседка.

Егоров мотнул головой.

— Теперь понятно, откуда у вас средства на такой особняк.

— Пошла я, — обиделась женщина.

Развернулась и направилась к своему дому.

— И чего теперь делать? — развел руками Егоров.

— А ничего не надо делать, — посоветовал Францев. — Сейчас жена Оборванцева сама расскажет, где они были вчера утром и во сколько за мужем пришла машина. Но меня другое волнует. Всю первую половину дня он не мог быть дома. Он должен был находиться на службе. Хотя бы по той самой причине, что с утра должен был собрать коллектив своего департамента и поздравить всех женщин. После чего, как я предполагаю, все разошлись по кабинетам пить чай с пирожными. А Оборванцев направился сюда. Отпустил служебный автомобиль и на «мерсе» жены отправился в Ветрогорск. Они зашли в ресторан «Вертолет». И, находясь там за столом, Семен Ильич получил звонок он неизвестного абонента, который настолько вывел его из себя, что уважаемый человек начал ругаться самым неподобающим образом.

— Ну у тебя и фантазии! — рассмеялся следователь. — Тебе бы детективы писать. Сочиняешь ты хорошо.

— Всему, о чем я сообщил сейчас, есть свидетели. И тот звонок наверняка уже зарегистрирован федеральной службой безопасности. Если, конечно, у Оборванцева не было двух телефонных номеров. Но даже если и так, наверняка на его аппарате автоматически записываются все разговоры.

— Ты это все серьезно? — не поверил Егоров.

— Более чем. Можешь прямо сейчас доложить об этом федералам.

Егоров задумался. А потом покачал головой.

— У них свое расследование, а у меня… то есть у нас — свое. И потом, ты ведь знаешь, в чем сходство работы следователя и путевого обходчика?

— Не представляю даже, — признался Николай.

— Главное — не бежать впереди паровоза, — сказал подполковник юстиции и вздохнул.

Николай не ответил, потому что уже понял, что зря пришел сюда — никто его не звал, от него ничего не зависит. К тому же сегодня праздник, Лена готовит, чтобы удивить гостей чем-то, хотя гостей не будет — точно обещался прийти только писатель Карсавин. Если честно говорить, то не обещался, а просто сказал, что, может быть, заскочит. А еще жена надеется, что к ним все-таки приедет Павел Кудеяров со своей невестой, с которой его, если уж совсем честно, познакомил именно Коля Францев.

— Я тут заглянул в интернет по поводу тебя, подполковник, — напомнил о себе следователь, — там написано, что ты принимал активное участие в раскрытии особо опасных преступлений, за что награжден орденом, а еще тебе дали денежную премию Министерства внутренних дел.

Участковый пожал плечами.

— Так это что — правда, что ли? — не унимался Егоров. — Миллион рублей получил?

— Три миллиона, а еще квартиру-двушку, как нуждающийся в жилплощади.

— Да ладно, — покачал головой подполковник юстиции, — первый раз вижу такого счастливчика.

— Так шел бы сюда участковым: глядишь, и тебе повезет, — посоветовал Францев.

Открылась калитка, и на дорогу вышел молодой мужчина в расстегнутом коротком пуховичке. Он достал из кармана пачку сигарет и сказал, покосившись на участкового:

— Жарковато сегодня.

— Плюс пять с утра было, — напомнил Францев.

Мужчина посмотрел на него, потом на Егорова, вытащил из пачки сигареты и закурил. Курил он молча, поглядывая по сторонам и слушая, как каркают повеселевшие от наступления тепла вороны. Потом бросил недокуренную сигарету на талый снег и придавил ее подошвой. Посмотрел на Францева.

— Вы местный участковый?

Николай кивнул.

Мужчина махнул рукой.

— Тогда проходите: поможете нам, если потребуется.

Когда зашли на территорию, мужчина протянул руку и представился:

— Федеральная служба безопасности, майор Щеглов.

— Подполковник полиции Францев, — ответил Николай.

В доме Оборванцевых было натоплено. В гостиной за большим круглым столом с резными ножками в виде львиных лап сидели вдова и еще один мужчина с выбритыми седыми висками.

— Вот, товарищ полковник, — обратился к нему Щеглов, — местный участковый.

Мужчина поднял равнодушные глаза и спросил:

— Знаете уже, что произошло? Что-то можете сказать по этому вопросу?

— Вчера Семен Ильич убыл на работу. Около полудня посетил с женой лучший местный ресторан. Для столичных жителей, может быть, это так себе заведение, но там тихо и уютно и очень-очень хорошая кухня.

Говоря все это, Францев поглядывал на вдову, та прислушивалась, приложив платочек к глазам, и даже кивнула, соглашаясь с услышанным.

— Но пробыли они там недолго, — продолжил Николай, — потому что почти сразу господину Оборванцеву позвонил неизвестный абонент и начал угрожать. Нельзя сказать, что звонок сильно напугал Семена Ильича, но вывел его из себя — это точно. И Оборванцев ответил, что примет свои меры. Очевидно, не успел.

Полковник посмотрел на него внимательно.

— Откуда такие сведения?

— Земля слухами полнится. Да вы спросите саму Беату Александровну, она подтвердит.

Вдова кивнула головой и снова поднесла платочек к глазам.

— Можете проверить входящие, — посоветовал Николай.

— Умный какой, — без всякой усмешки отреагировал полковник ФСБ, — это еще вчера было сделано. Ты лучше скажи, в последнее время посторонние на объекте не появлялись? Никто подозрительный здесь не крутился?

— Так мой участок — больше сотни квадратных километров. А здесь в поселке за въезд и охрану периметра отвечает частное охранное предприятие. Но если бы кто-то из серьезных людей захотел здесь покрутиться, их бы никто не обнаружил, потому что периметр поселка не оснащен охранной сигнализацией, а с камерами легко разобраться, да они и без того часто выходят из строя, потому что ресурс их выработан. Да и зачем вам охрана объекта, если покушение на Семена Ильича произошло не здесь, а на Таврической? Вам бы проверить крыши на Потемкинской улице.

— Давай-ка без советов, — без всяких эмоций на лице остановил его полковник, — скажите лучше: часто ли сюда, в этот дом, приезжали посторонние? Вот недавно Беата Александровна отдыхала за рубежом. Хозяин дома был один. Кто-то ведь наверняка его посещал?

— В смысле девушки? Я не знаю.

— При чем тут девушки, — поморщился полковник, — я вообще.

— И про вообще я не в курсе. Девушки — я еще могу понять…

Францев посмотрел на вдову, та продолжала промокать глаза.

— Может, я в другом помещении отвечу на все вопросы майора Щеглова? — спросил Николай негромко, показывая глазами на Оборванцеву.

Спросил тихо, но вдова услышала и махнула рукой.

— Можно в столовой или на кухне… Или везде, где вам угодно.

После чего снова всхлипнула и вскинула платочек к заплаканным глазам.

Щеглов с Францевым прошли в смежную комнату, и майор, оглядев помещение, плюхнулся в кресло. Николай подвинул к себе стул с вишневой бархатной обивкой, осторожно опустился на него.

— Какая обстановка шикарная! — восхитился майор ФСБ. — Мебель вся резная — как в музее!

— Тут в каждом втором доме такая обстановка, — сказал Николай.

— Хотел бы здесь жить?

— В этом поселке? — переспросил Францев. — Так я и так тут живу.

— И у тебя тоже, — не поверил Щеглов, — такая мебель?

— Я сказал, в каждом втором доме, а я живу в каждом первом. Еще по сути дела вопросы будут?

— Да, — встрепенулся молодой майор, — как жили Оборванцевы — не ссорились ли между собой, с соседями как ладили… Хотя соседи вряд ли могли им что-то предъявить. Семен Ильич со всех сторон положительно характеризуется.

— Не сомневаюсь, — кивнул Францев, — но здесь он по кошкам стрелял из пневматического пистолета. Не знаю, что у него за пневматика, но «глетчер», например, с тридцати метров кошку насквозь пробьет.

— Это точная информация?

— Абсолютная. Но по моему совету он принес извинения и хозяйке, и кошке.

— Еще что-то есть на него?

— Да я же не слежу за жителями. Но кое-какие наблюдения все же имеются. Семен Ильич, который со всех сторон положительный, владеет уголовным жаргоном. Не скажу, насколько совершенны его познания в этой части лексики, но в минуту раздражения он легко переходит на примитивную феню.

Майор задумался.

— Вы лично слышали это от него?

— Слышал лично. Не в свой адрес, разумеется. Но он кому-то выговаривал вчера сразу после полудня в ресторане «Вертолет», о чем я уже доложил вашему полковнику.

— М-да, — сказал Щеглов и выдохнул, — это его никак, конечно, не характеризует. Скажу только, что в середине девяностых Семен Ильич открыл охранное предприятие и заключил договор с некоторыми крупными фирмами. Сами понимаете, общаться тогда приходилось с разными людьми.

— Вам сколько тогда было? — поинтересовался Николай.

— При чем тут это? — удивился Щеглов. — Ну ладно, мне тогда лет семь было.

— А я тогда уже опером был и тоже общался с разными людьми, и бандитский жаргон знаю не хуже, а скорее всего, лучше покойного Оборванцева. Но я никогда не перехожу на феню, даже если общаюсь с кончеными урками. И еще: даже в уголовной среде тех, кто владеет бандитским жаргоном, осталось совсем немного. Зато преступники теперь носят дорогие костюмы и при желании могут на английском заказать себе в номер шампанского, икры, лобстеров и приватный танец. А не то что, как раньше: «Ту ти ту ту».

— Чего? — не понял майор ФСБ.

— Так новые русские в девяностые заказывали два чая во второй номер.

— Смешно, — усмехнулся Щеглов.

— А нам тогда смешно не было. Никто из нас, выходя на работу, не знал наверняка — вернется ли. Мне в сердце пуля шла, но броник спас — только два ребра пуля сломала. Месяц вдохнуть не мог, а надо было на службу выходить — только один день дали отлежаться.

— Да ладно, чего уж вы так расстраиваетесь?

Майор ФСБ перешел на «вы».

— Да я и не расстраиваюсь и не переживаю особо. Просто хочу напомнить, что сообщил: Оборванцеву звонил неизвестный, который, судя по всему, угрожал ему. Почему вы не проверили все входящие? Звонок длился около минуты или чуть больше.

— Проверили все входящие. Только у Семена Ильича было два номера: первый для служебных разговоров, второй для личных. Но если вы сообщили правду, выходит, что у него был еще один номер. Как его вычислить?

— Очень просто, по биллингу. Я сообщил время и место, куда поступил звонок. Уверен, что в отрезок времени, предположим в четверть часа, в эту точку прилетело с десяток вызовов. Вот прямо сейчас и проверьте.

Майор ФСБ достал телефон и вышел в коридор.

— Алло, — произнес он негромко, — это майор Щеглов. Проверьте все входящие на все аппараты в точке… короче, это ресторан «Вертолет» в городе Ветрогорске Всеволожского… На какой аппарат и с какого в районе полудня плюс-минус четверть часа. Звонок был входящий и длился около минуты или чуть больше.

Говорил Щеглов тихо, но Францев слышал все. Закончив разговор, майор повернулся к Николаю.

— Если вчера, когда осмотрели убитого Оборванцева, не обнаружили при нем аппарата с левой симкой, значит, он от него избавился.

— Возможно, он не носил его с собой постоянно.

— Но в ресторане он был с тем телефоном. И жену не удивило, почему у него какой-то левый аппарат.

— Возможно, она просто не обратила внимания, — предположил Щеглов.

— Возможно все, что угодно, но только не это, — покачал головой участковый. — Когда женщине уже сорок, а мужу всего-навсего пятьдесят, она ничего не пропускает мимо. Даже новый абонент в телефонной записной книжке вызывает подозрение. Почему, когда мужу звонит незнакомый ей Иван Иванович, муж всегда уходит в другую комнату и закрывает за собой плотно дверь? В моей практике был случай, когда взяли мы одного авторитета недоделанного, и тот сразу говорит: «Ребята, вы случайно рамсы не попутали? Нет? А возьмите мою мобилу и пробейте меня по номеру «Приемная губернатора», и вам там все объяснят, что к чему и почем». Бойцы мои немного растерялись, а я беру аппарат, нахожу этого абонента и жму на кнопочку. И тут же на том конце сладкий женский голос: «Аллеу, представьтесь, пожалуйста, и скажите, по какому вопросу к Анатолию Александровичу?» — «Слышь, — говорю, — ты не видишь, что это я? Короче, бери телок и дуйте на Вознесенского — мы там в «Луне» столик забили». — «А это кто?» — спрашивает меня типа секретарь губернатора. «Конь в пальто, — отвечаю, — ты чего, меня по голосу разучилась узнавать? Так я тебе прочищу и уши, и гланды. Бери телок: мы до утра весь кабак арендуем! Нам тут бабла нехило обломилось! Через полтора часа чтобы все были. Есть что отметить». Приехали какие-то швабры с мелированными начесами и быки укуренные. Взяли всех. Двое в розыске числились по убийству в Орехово-Зуево.

— Да-а, — протянул Щеглов, — не верится даже, что такое было. Как будто в другой стране живем.

— Может, и в другой, — согласился Николай, — но люди те же самые. Сейчас что — казнокрадов и взяточников меньше стало? Вы, товарищ майор, сказали, что Оборванцев со всех сторон характеризуется положительно? А на какие шиши он приобрел здесь дом? На какие бабки купил квартиру на Таврической? У жены дорогой «Мерседес»-купе. Откуда?

— Так жена Оборванцева бизнесмен… то есть бизнесвумен. У нее риелторская контора, туристическое агентство и большой магазин изделий из кожи. В самом центре города салон «Кожаный мир». Знаете, наверное?

— Не знаю. Мне кожаную куртку государство выдало, и я своим трудом ее отрабатываю.

— А еще у нее бабушка польская аристократка — Беата Паникаровская… То есть не аристократка, конечно, но из богатого шляхетского рода.

— Ага, самого богатого рода, — усмехнулся Николай. — Ее бабушка в моей школе полы мыла. А до того организовала банду налетчиков на отделение Сберегательного банка… Вы чего, ребята, верите во все, что эти кикиморы на своих страничках выкладывают?

Щеглов оглянулся на дверь, и тогда Францев перешел на шепот:

— Вас, мужики, поставили на эти должности не для того, чтобы восхищаться мебелями чиновников, не для того, чтобы охранять их от униженных и оскорбленных! А для того, чтобы у народа была вера в справедливость, чтобы…

— Валентин! — прозвучал призывный голос полковника ФСБ. — Давайте сюда оба!

— Будем надеяться, что он не слышал ничего, — совсем тихо произнес майор.

Перекрестился и вышел в коридор. Николай последовал за ним. Так они и вошли в гостиную. Хозяйка сидела все так же с платочком, и, судя по всему, платочек был уже другой.

— Ну, вы закончили? — обратился полковник к своему подчиненному.

— Ждем звонка с подтверждением биллинга, — доложил Щеглов и посмотрел на часы, — почти полчаса уже ждем.

— Значит, сейчас пришлют, — согласился полковник и взглянул на Николая. — А тебе как служится здесь, участковый?

— Как на курорте. Дом, жена, дети — все на моем участке, да и люди вокруг все такие приятные.

— А какая природа здесь! Не жизнь, а сказки Пушкина в миниатюре. Завидую я тебе.

— Так вы пробейте здесь вторую ставку и перебирайтесь сюда ко мне. Будем вместе с вами тут, как говорится, за порядком следить. А тут и рыбалка, и охота, если кто-то любит уточек стрелять, своя банька опять же под окошком дома…

Полковник скривился, но тут же улыбнулся во весь рот.

— А что, и приеду. Вот закончу все свои дела со шпионами, диверсантами…

— Вредителями, — подсказал Францев.

— И с ними тоже, — согласился полковник.

Зазвонил телефон в кармане Щеглова. Майор достал аппарат.

— Да-да, слушаю, сейчас запишу. Нет, все не надо, только те, которые не больше полутора минут длились. И те номера, которые зарегистрированы не в Ветрогорске… Да, только два звонка таких? Нет… Второй кто?

Разговор закончился очень быстро. Щеглов вернул аппарат в карман и посмотрел на начальство.

— Установлено, кто звонил Семену Ильичу в районе полудня вчерашнего дня. Этот звонок вывел его из себя… Очевидно, были угрозы. Местный участковый свидетель тому.

Майор показал на Францева.

— Это неправда, — умоляюще выдохнула вдова, — не было его там.

— Не было, — кивнул Николай. — Но несколько свидетелей под присягой готовы подтвердить то, что слышали.

— Значит, угрозы все-таки были? — обратился полковник к Беате.

— Но я как-то не прислушивалась.

— Кто звонил, установлено? — произнес полковник и посмотрел на Николая так, как будто он лишний здесь и мешает раскрытию особо опасного преступления.

Его подчиненный понял все правильно, промолчал и тоже строго посмотрел на участкового.

— Я, пожалуй, пойду, — вздохнул Николай. — Но все-таки прошу вас: не надо ничего выяснять при несчастной женщине, она и так уже много вынесла.

— Стерплю и это, — прошептала Беата.

— Согласен, — кивнул мужчина с седыми висками. — Валентин, пойдем на крылечко покурим.

Вышли втроем. Полковник с майором молчали, достав сигареты, но не раскуривая их в ожидании, когда деревенский детектив уйдет.

— Товарищи бойцы невидимого фронта, — обратился к ним Францев, — что вам с того, что я узнаю имя звонившего? А вдруг смогу помочь в чем-то?

Полковник посмотрел на майора и кивнул.

— Телефон, с которого был сделан звонок, — корпоративный и принадлежит компании «Форвард», — доложил Щеглов. — А номер, на который поступил вызов, числится за охранным предприятием «Форвард».

— Что за бред! — не выдержал полковник ФСБ.

Его подчиненный развел руками.

— Надо же! — удивился Францев. — Компании «Форвард» уже четверть века как нет. Семнадцать миллионов баксов на них повесили, но ничего доказывать не стали — освободили всех. А часть ущерба обманутым людям возместило государство. А вот охранный «Форвард» всплыл на моей памяти впервые. Я даже в интернете его не смог найти. Видно, подчистили следы.

— Погоди! — не выдержал полковник ФСБ. — Что ты несешь? Я ничего не понимаю. Откуда вся эта информация?

— Откуда? — переспросил Николай. — Сегодня с утра узнал о преступлении, начал расследование, направился к вдове, рассчитывая, что к вечеру буду знать имя убийцы или заказчика, встретил вас… А что касаемо компании «Форвард», или лучше сказать группы компаний, куда, как выяснилось сейчас, входило и охранное предприятие с подобным названием, это финансовая пирамида, которая обула тысячи людей на немалые деньги. Семнадцать миллионов долларов, о которых я упомянул, это лишь часть незаконно присвоенных средств. Руководила компаниями некая Беата Курицына, которую вы почему-то назвали сегодня польской аристократкой Паникаровской.

— Погоди, участковый, не спеши, — остановил его полковник ФСБ и показал на дверь дома: — Беата — это ведь…

— Нет, — не дал ему договорить Николай, — эта другая Беата, эта — внучка. А главный серый волк — это бабушка, но ваша знакомая, с которой вы только что беседовали, тоже принимала участие в деятельности пирамиды, была чистой и непорочной Красной Шапочкой зазывалой, на которую клевали доверчивые граждане. А господин Оборванцев, которого вчера убили в собственной квартире, обеспечивал им безопасность. Не лично, конечно, а своими быками, объединенными им в охранное предприятие.

— Откуда ты все это знаешь?

— Это еще не все. Если есть желание поговорить, то прошу ко мне. Вы же с водителем сюда прибыли: он вас и доставит обратно в управление. А мы посидим, поговорим в теплой дружеской обстановке, хряпнем по рюмочке двенадцатилетнего «Хеннесси» за боевое слаживание родов войск. Часа мне хватит, за это время вы получите всю известную мне информацию.

Вернулись в дом. Чекисты объявили вдове, что на сегодня они завершают свою работу, потому что Беате Александровне необходим отдых, а если она сама что-то вспомнит, то может позвонить. Майор положил на стол перед хозяйкой свою визитку.

— Как? — удивилась вдова. — Вы меня покидаете? А кто будет обеспечивать мою безопасность? Если убили моего Сенечку, то также могут и меня убить непонятно за что. Мне нужна охрана.

Оба чекиста посмотрели на Францева.

— А вы разве не позвонили в службу безопасности мэрии? — удивился тот. — Они бы вам давно выделили физическую защиту. И потом, ваш муж долгое время руководил частным охранным предприятием: неужели у вас не осталось никаких контактов с его бывшими подчиненными?

Вдова посмотрела на Николая с удивлением.

— Это ж когда было: того предприятия давно нет, и людей, наверное, тоже. Но номера телефонов должны были где-то сохраниться.

Беата вздохнула.

— Я не знаю. — И повторила: — Я ничего не знаю. Мне просто нужна защита… Я могу вызвать водителя моего мужа, чтобы он побыл со мной. У водителя есть пистолет. Вы не будете возражать?

— Если у него есть еще и лицензия на ношение пистолета, то тогда можете его вызвать, — разрешил полковник.

— Но вы ведь сейчас собрались уходить, — настаивала вдова, — значит, я остаюсь без присмотра.

— До прибытия вашего охранника с пистолетом с вами останется сотрудник ФСБ, — не выдержал Францев, — у него тоже есть пистолет, и он отличный стрелок.

— Да-да, — подтвердил полковник, — он превосходный снайпер.

Вызвали водителя, объяснили задачу: дождаться прибытия охранника госпожи Курицыной, после чего заехать в дом подполковника Францева и забрать начальника и майора.

Глава тринадцатая

Когда подъехали к дому Францева, полковник, увидев стоящий внедорожный «Ауди» с бортовой надписью «Следственный комитет РФ», удивился:

— А кто это у вас, подполковник?

— Мой друг Кудеяров, — радостно отозвался Николай.

— Кудеяров? — переспросил полковник. — Который у нас был заместителем начальника ГУВД?

— Другой. Это его племянник Паша, он сейчас начальник управления Следственного комитета России.

— Ну у вас и друзья! — удивился майор.

— А у вас странные понятия. Для вас участковый — это что-то вроде дворника: ниже упасть уже нельзя. А на деле-то получается, что…

Что получается на деле, Николай объяснить не успел, потому что к машине подошел Кудеяров. Францев вышел из автомобиля, и они обнялись.

— Оборванцева убили, — сказал Францев.

— Я в курсе, — ответил Павел. — Следственный комитет сейчас этим занимается. Непонятно только, почему с вдовой беседуют представители другого ведомства.

— Одно дело делаем, товарищ полковник юстиции, — подключился к разговору полковник ФСБ. — Моя фамилия Порываев. Со мной майор Щеглов. Занимаемся здесь расследованием этого жестокого преступления.

— А я сюда с невестой к другу приехал праздник отметить.

— С нами посидят, — сообщил Францев. — Что им в город возвращаться несолоно хлебавши?

Зашли в дом, и полковник с майором стали крутить головами, оценивая обстановку. Обошли первый этаж и даже заглянули на кухню, где Лена с Ниной готовили угощения на стол. Потом поднялись на второй этаж и расположились в кабинете Николая.

— Вы в курсе, какова первоначальная версия по поводу причины убийства? — обратился к чекистам Кудеяров.

— С утра определялись с мотивами, но решили отложить до первых результатов, — уклончиво ответил полковник Порываев.

— Очевидно, они появились, — сказал Павел, — и теперь считается, что мотивом послужил конфликт из-за подконтрольного Оборванцеву предприятия по производству дорожной плитки. Завод изначально принадлежал ему, но после того, как Семен Ильич занял пост руководителя департамента по благоустройству, был переоформлен на директора Луценко, который по прошествии лет стал тянуть одеяло на себя при дележе прибыли. Луценко не отрицает, что у них был конфликт на этой почве. Семен Ильич хотел получить половину. Причем зная, что ему, как госслужащему, запрещено заниматься коммерческой деятельностью, в приказном порядке требовал обналичить большую часть дохода. Луценко пытался объяснить, что бухгалтерские отчеты уже поменять нельзя и годовой баланс уже подан в налоговую… Они поспорили, поругались даже, но Луценко уверяет, что у него и в мыслях не было убивать своего старого друга.

— В голову мы к нему залезть не можем, — произнес Порываев, — но, по-моему, очень убедительная версия. Деньги почти всегда являются причиной разных преступлений. Хотя некоторые тут уверяли, что убийство может быть связано с прошлым Семена Ильича. Но то, что произошло в прошлом, там и осталось. Если кто-то хотел отомстить чиновнику за былые обиды, то почему он тянул со своей местью целых двадцать пять лет?

— И почему он убил его так срочно, словно спешил куда-то? — сказал Францев. — Ведь если стреляли с крыши или из окна дома по другую сторону Таврического сада, то это рискованно, можно было нарваться на свидетелей, а народу там всегда много, или попасть в поле зрения камер видеонаблюдения, которые там натыканы на каждом углу. Куда проще, например, было бы убить Семена Ильича по пути следования в загородный дом или отсюда на работу. Пара километров дороги проходит через лес, можно правильно выбрать позицию для стрельбы. Тем более что подобное здесь уже случалось, как мне кажется[7].

— Сейчас наверняка просматривают записи со всех камер, — пояснил Порываев. — Работа эта долгая.

— И бесполезная, если искать человека в камуфляже и с винтовкой в руках, — добавил Кудеяров. — А стрелком может оказаться инвалид с палочкой или работник сервисной службы, курьер, разносчик пиццы, да мало ли кто. Сейчас надо понять, кому выгодна смерть Оборванцева. Луценко уверяет, что для него потеря партнера — это полный провал, потому что Семен Ильич обеспечивал свою фирму крупными заказами, практически монополизировав рынок брусчатки и бордюров. Теперь фирму придется закрывать, потому что конкуренты сейчас бросятся рвать на части такой огромный пирог.

— Так, может, это конкуренты и организовали? — предположил майор Щеглов.

— Это стали проверять в первую очередь, — ответил Кудеяров, — про бизнес Оборванцева знали многие, но у всех у них свои особые отношения с начальником департамента: все заказы шли через него. А вдруг придет тот, кто не захочет работать с Луценко? Ведь неизвестно, кто заменит Семена Ильича. Кстати, служба безопасности мэрии с самого начала знала, что когда-то у Оборванцева была охранная фирма, связанная с криминалом.

— Что же тогда они не препятствовали его назначению?

— У них и спрашивайте: они же из вашего ведомства, — усмехнулся Павел.

— У Оборванцева в те годы было какое-то погоняло, и как его бригада называлась? — заинтересовался майор Щеглов.

— Назывались они «беспризорники». Большими делами не занимались и балансировали на грани официальной деятельности и криминала. Крышевали какие-то компании, но недолго, потому что скоро бизнесмены поняли, что безопаснее сотрудничать с официальными правоохранительными структурами. А погоняло у Семена Ильича было простое — Мамочка. Очевидно, в честь героя популярного когда-то фильма. Помните беспризорника, который под балалайку пел, что у кошки четыре ноги?

— Кто-то проверяет, где теперь его тогдашние соратники? — спросил полковник Порываев.

— Наверняка. Но не думаю, что ноги растут оттуда. Кто-то неплохо устроился, кто-то нет, кто-то умер, кто-то уехал. Но у всех своя жизнь, не связанная с чиновником мэрии.

— Кто знает? — сказал Францев и достал из ящика стола бутылку виски. А потом и четыре стакана.

— Если только за женщин, — предупредил Порываев.

— Закуски у тебя там не найдется? — поинтересовался Павел.

Францев заглянул в свой стол, достал оттуда хрустальную пепельницу.

— Кому надо, забирайте себе, я все равно не курю.

Потом вынул детскую дудочку и удивился.

— Вон она где, а сын ее целый вечер вчера искал!

Потом выпрямился.

— Закуски там не нашел, но мы можем спуститься в столовую: там наверняка закусок очень много, и все просто необыкновенные.

Они поднялись, и тут, словно по предварительному сговору с хозяином, дверь отворилась, и в кабинет заглянула Нина Лосева.

— Прошу всех к столу.

Отмечали женский праздник около двух часов, все мужчины были веселы и довольны, самым счастливым выглядел, разумеется, Павел Кудеяров. Нина Лосева тоже улыбалась. А громче всех смеялся полковник Порываев: особенно после пятого тоста, когда сам же предложил выпить за боевых подруг, а также жен.

— Простите, я запамятовала, как к вам надо обращаться, — обратилась к Порываеву Нина, — товарищ полковник или…

— Конечно, или, — обрадовался тот, — лично вы меня можете называть Петр Иванович или просто дядя Петя.

Он задумался, как будто пытаясь что-то вспомнить, вспомнил и засмеялся еще громче.

И почти сразу ему позвонил водитель и доложил, что освободился, потому что к вдове Оборванцева прибыл ее водитель.

Когда прощались, Николай, наклонившись к плечу майора Щеглова, спросил:

— Почему у тебя начальник такой веселый?

— Потому что он редко выпивает, пьет разве что только по праздникам, — еще тише ответил Валентин.

— А праздников у нас много.

— На самом деле он очень веселый человек, а на службе смеяться нельзя, вот он и раскрепощается в неформальной обстановке, но обязательно с проверенными людьми.

— Почему шепчемся? — закричал полковник ФСБ. — Что еще за заговоры за моей спиной?

И засмеялся.

После отъезда гостей Николай с Кудеяровым вернулись в кабинет.

— Для расследования потерянный день, — подвел итоги Францев.

— Я бы не сказал, — возразил Павел, — по крайней мере, одним подозреваемым, то есть подозреваемой, стало меньше. Беате смерть мужа ничего не дает, а, наоборот, лишает многого. Теперь, без поддержки мужа-чиновника, ее бизнес загнется очень быстро.

— А ты ее подозревал?

— Конечно. Убийство Оборванцева явно заказное, значит, мотивов может быть два: личная жизнь и коммерция. Если, конечно, не ошиблись окном, что вряд ли. В моей практике были похожие случаи, когда не старые еще женщины на излете второй молодости хватаются за любую возможность удержать ее: муж надоел как вчерашний суп. Это раз. Во-вторых, я проверил кое-что… Не я, а сотрудники следственного комитета, конечно. У Семена Ильича была секретарша… Секретарь-референт, если уж быть совсем точным. Девушке двадцать четыре года. Молодая женщина, не замужем. Четыре года она у него в помощницах, то есть пришла еще совсем никакая, без опыта и умения работать. Были только длинные ноги и пушистые ресницы скромницы. Но теперь она не только незаменимый работник для него, но и советница во многих делах. Через год оканчивает университет, станет бакалавром. Симпатичная и одевается с большим вкусом, а значит, живет не на одну зарплату. А где она получает другую? Вот в чем вопрос. А еще кто-то ей оплачивает учебу. Сотрудники департамента не утверждают, но намекают вполне определенно на то, что между начальником и его референтом сложились какие-то отношения. Сегодня девушку с утра допрашивали, и я завтра узнаю, что она сказала. Скорее всего, подтвердила, что между ними была близость. Но меня это не особо интересует, потому что она тоже не имеет никакого отношения к убийству.

— Так сразу про нее все и узнали? — удивился Николай.

— Все, конечно, не узнали. И еще сотрудники комитета собирались со вдовой побеседовать, но их остановили, сказав, что сегодня с утра у нее будут другие визитеры. Но они, в том числе и ты, ничего толком не узнали, насколько я понял.

— Потому что Беата все время плакала и прикрывалась платочком, — сообщил Францев.

— Значит, было что скрывать. Разные, конечно, бывают вдовы, большинство, несмотря на горе, стараются помочь следствию, что-то вспоминают. А эта толком ничего не сообщила, а ведь про секретаршу знала наверняка, потому что когда у пятидесятилетнего мужика под боком каждый день длинноногая красотка, поневоле начнешь подозревать и наводить справки. А если он, отправляясь в командировки, брал с собой и референтшу, то сомнений у жены уже не остается.

— Так он брал ее с собой в поездки?

— Сотрудники показали, что бывало и такое. Да и потом все говорят, что она командует в департаменте больше, чем обычная помощница начальника: от его имени отдает распоряжения, о которых сам начальник и не знает. То есть не знал. Какая-никакая, но это уже информация к размышлению, а вообще побегать операм и следователям еще придется.

— Ну вот, — обрадовался Николай, — смотри сколько информации уже набралось. Можно уже что-то предполагать. Но вообще заниматься расследованием, сидя в кабинете, — не дело, конечно. Рассуждать, включать какие-то логические построения можно, когда у тебя под рукой все данные, которые можно добыть.

— Столько народу этим делом занимаются: можно не сомневаться, что преступление будет раскрыто.

— Суток не прошло, — напомнил Францев. — Так что побегать еще придется. И вообще ты прав, когда говорил, что следака ноги кормят, конечно, но теперь есть и технические возможности. У меня Лена, например, в социальных сетях так шарит, что я и сам удивляюсь, откуда в ней это. Но я попросил что-нибудь узнать, и она наверняка узнает. Это я про убийство Дробышева. Там у меня хоть что-то начало складываться… Не то чтобы складываться, но есть какие-то мысли. А здесь я ничего не понял. Два чекиста приехали с утра к вдове, толком ничего не расспрашивали…

Павел помолчал.

— Вообще-то убийство Оборванцева не наше с тобой дело, и лезть туда не надо. Но есть моменты, которые меня заинтересовали. Семен Ильич утром убыл на службу, поздравил сотрудниц и вернулся домой. По дороге заскочил в магазин, приобрел по твоему совету упаковку кошачьего корма, зашел к соседке, извинился перед ней, тут же сел в подкативший автомобиль жены и вместе с Беатой поехал в Ветрогорск, решив посетить местный ресторан. Не по рангу, конечно, чиновнику такого уровня посещать провинциальные кабачки, но ладно… Едва он успевает сделать заказ, как ему поступает звонок от предположительно старого приятеля Луценко, который теперь возглавляет принадлежащее Оборванцевым предприятие по производству брусчатки… Разговор происходит на повышенных тонах и заканчивается угрозами, судя по всему, с обеих сторон. После чего Семен Ильич говорит жене, что забыл в служебном кабинете мобильный, и вызывает водителя… И тут возникает сразу несколько вопросов.

Кудеяров посмотрел на друга:

— Ты заметил наверняка, а вот оба чекиста как-то спокойно отнеслись к этой информации. У них, судя по спокойным лицам, никаких вопросов.

— Я понял тебя, — ответил Николай. — Водитель был неподалеку и как будто ждал этого вызова. Следовательно, у Семена Ильича уже была назначена встреча, и спор с кем-то по телефону — не что иное, как спектакль для жены. Если он и в самом деле забыл в кабинете телефон, мог позвонить в мэрию, чтобы аппарат забрали и передали подъехавшему водителю для доставки владельцу. Скорее всего, Оборванцев не стремился на службу, он рвался совсем в другую сторону. Тут и к гадалке ходить не надо: нам понятно, и Беата наверняка знает, куда он поехал…

— К любовнице, — кивнул Кудеяров, — я думаю, что дядя Петя с майором Щегловым очень быстро это поймут и приедут к девушке с вопросами. А пока они пропустили еще один немаловажный факт: Беата Александровна, оставшись одна, в скором времени стала скучать, начала звонить мужу, но тот не отвечал. Муж или не забрал из кабинета свой телефон, или не хотел с ней говорить. Около пяти она решила заскочить в городскую квартиру, дождаться его там…

— Но они не договаривались там встретиться?

— Нет… Но она сказала сегодня, что хотела заодно взять что-то из одежды. Вошла в квартиру, заметила свет в гостиной, заглянула туда и увидела лежащего на полу мужа. Лежал он лицом вниз, и в его спине, по ее словам, была дырка и везде кровь… Она закричала, бросилась к соседям… А те сразу позвонили в полицию, сообщили, кто убит, из полиции сообщили в ФСБ… Вот что мне известно.

— Из какого оружия был произведен выстрел? — спросил Францев.

— Вот, — сказал Павел и поднял вверх указательный палец, — и здесь большой вопрос. Спецы заявляют с высокой степенью вероятности, что Оборванцева застрелили из снайперской винтовки «Выхлоп». Пуля попала в спину, прошла рядом с сердцем, вышла из груди, задев верхнюю полую вену. Шансов выжить не было. Калибр винтовки двенадцать и шесть.

— Я и не слышал про такую винтовку, — удивился участковый.

— Разработана недавно по заказу ФСБ. Она бесшумная, прицельная дальность шестьсот метров. Пробивает легкую броню, не говоря уже о всех видах бронежилетов. Стреляли в окно квартиры Оборванцевых метров с четырехсот. Место, откуда велась стрельба, установлено: крыша дома на Потемкинской. Думаю, что стрелка уже засекли по камерам видеонаблюдения. Длина винтовки без глушителя шестьдесят два сантиметра. В чем-то киллер должен был ее нести.

— В специальном чехле, а может, в большом рюкзаке, в свернутом мешке, под пальто можно или под длинной курткой, — подсказал Николай. — Длинный широкий пуховик — идеальный вариант, если винтовку привязать сзади, надеть пуховик и прикрыть голову капюшоном.

— Разберутся, — уверенно заявил Кудеяров. — Интересно, где киллер взял винтовку? Потому что купить ее невозможно.

— Купить можно все, — опять возразил Францев, — просто надо знать, где покупать. Меня другое удивляет. Мы провели достаточно времени с двумя офицерами ФСБ, и они практически ничего нам не сообщили. Не обязаны, конечно, но полковник Порываев и вовсе дурочку включил, начал притворяться пьяным. Зачем? Таким образом пытался вывести на откровения тебя?

— Не знаю, — ответил Павел и пожал плечами. — Но пока мы общались, дяде Пете несколько раз звонили, и он выходил из-за стола в другую комнату, чтобы мы не слышали, что он там обсуждает и с кем. Но понять его можно: в городе создана специальная группа из представителей правоохранительных органов, и мы с тобой туда не входим. А вообще Порываев считается одним из лучших следователей городского управления ФСБ, если не самым лучшим.

— Да и хорошо, что мы ни в какую группу не входим, — согласился Николай, — у нас и своих дел хватает, и убийство Дробышева тоже не наше дело. Хотя убийца, скорее всего, Диденко: только как это доказать? А еще я хочу проверить проживающую на моей территории невесту Дробышева. А ведь о том, что она невеста, мы знаем с ее слов. Ведь всякое бывает в жизни: люди сходятся, расходятся, не имея желания связывать себя узами брака. А ведь кто-то из них, возможно, строил планы. Возьмем хотя бы данный случай. Эдик, измученный одиночеством, берет на работу девушку, которая тут же переезжает к нему. Она видит вокруг богатые дома, шикарные автомобили, дамы в дорогих шубах по вечерам выгуливают собачек… Девушке хочется такой же красивой жизни. Влюбленный Эдуард оформляет на нее свой дом, надеясь, что это удержит ее. И не понимает, что он ей не нужен.

— Не надо ничего выдумывать, — попросил Кудеяров, — фантазия в нашем деле только мешает…

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула Нина.

— Иван Андреевич пришел, — сообщила она.

Писатель сидел за столом и сокрушался, что явился в гости всего с одним букетом. Он видел, что вся гостиная заставлена цветами, но все равно укорял себя за бездушие. Судя по всему, он уже посетил какой-то дом, может быть, даже не один, и «напоздравлялся» прилично.

Францев обнял гостя, то же самое сделал Кудеяров. После чего Павел поинтересовался:

— Над чем работаете?

Иван Андреевич задумался, словно припоминая, а потом мотнул головой.

— Стыдно признаться, но ни над чем, ничего не лезет. — Карсавин постучал себя по голове, словно демонстрируя место, куда ничего не лезет. — Есть, правда, одна мысль: написать роман-расследование убийства американского писателя Джека Лондона.

— А разве он не сам себя? — удивилась Нина.

— Нет, конечно, — встрепенулся Иван Андреевич.

— И мне казалось, что он застрелился, — включился в разговор Францев.

— Ну, во-первых, не застрелился, а отравился морфием, который ему прописал врач, — уверенно заявил писатель. — Такова была официальная версия: якобы не рассчитал дозу. Так сказали врачи и полицейские, а потом уж газеты стали трындеть о его самоубийстве. А с чего ему себя убивать? Высокий, красивый, сильный сорокалетний мужчина, который только что расстался с нелюбимой женой, которая ему изменяла и даже не скрывала этого. Чарми к тому же была некрасива, но в свое время завалила его любовными письмами. Потом они переспали, и Джек, как честный человек, просто обязан был на ней жениться. А вообще он был заражен социалистическими идеями, мечтал о революции. Социалистическая партия, в которой он состоял почти двадцать лет и был одним из ее лидеров, становилась все популярнее. А потом все партийные руководители стали гибнуть. Кто-то утонул, кто-то под поезд попал, кто-то покончил с собой. Джек Лондон тоже. И партии, популярной у рабочих и особенно в студенческой среде, не стало. А через год случилась революция в России, оплаченная, кроме других вложений, и американскими деньгами. Представляете, какой революционный подъем был бы в Штатах! Вот я и хочу написать книгу о том, что было и что могло бы быть… Американские банкиры в 1913 году по тогдашним американским законам не могли вложить золото в создаваемую федеральную резервную систему и попросили это сделать Николая Второго. И он им помог, вложив в ФРС почти девяносто процентов уставного капитала, став фактически владельцем.

— Сегодня женский праздник, — напомнила Лена.

— Так и есть, — согласился Карсавин, посмотрел на стол, на опустошенную более чем наполовину бутылку «Хеннесси» и вздохнул. — Тогда я хочу предложить тост за основательниц международного женского движения Клару Цеткин и Розу Люксембург.

Он протянул руку к бутылке «Хеннесси», но вдруг замер.

— Я же грузинский принес, — вспомнил он, — в дубленке оставил.

Иван Андреевич быстро поднялся и поспешил в прихожую.

— Не надо с ним пить, — шепотом обратилась ко всем Лена, — он же уже пьяный. Сейчас добавит, и ему будет совсем плохо: он ведь старенький уже.

— Согласен, — шепнул Кудеяров, — только совсем плохо будет нам, а он из дома еще бутылочку принесет.

Вернулся радостный Карсавин и поставил на стол бутылку.

— «Энисели», — объявил, — не хуже раскрученных французских марок. А в чем-то даже и превосходит их. Единственный коньяк, за который его создатель получил Сталинскую премию…

— Давайте лучше о Джеке Лондоне поговорим, — предложила Нина.

— Хорошая тема, — согласился Иван Андреевич.

Неожиданно громко прозвучал сигнал мобильного. Францев достал из кармана аппарат и отошел в сторону. Посмотрел на номер телефона вызывающего и ответил.

— Подполковник Францев, слушаю вас.

— Привет, — прозвучал в трубке счастливый мужской голос, — если честно, забыл, как вас там по имени и отчеству… Это Николай Второй с Васильевского. Вы там интересовались насчет Елизаветы Романовой…

— Погоди, — не дал договорить участковому Францев, — начнем с того, что я тоже Николай. Подполковник полиции Николай Францев из Ветрогорска. Романова теперь проживает на моем участке, и меня интересует, есть ли на нее чего-нибудь.

— Подполковник? — удивился Николай Второй. — А чего же ты в участковых делаешь? У нас в районном управлении майоры, и то это край…

— Погоди! Что по поводу Елизаветы Романовой?

— Елизаветы кого? Ну да. А нет на нее ничего: жалоб на нее не имеется, сама тут не проживает, а главное — никто ее не знает и не помнит. Одна бабка сказала, что была тут семья вроде как Романовы. А может, и не Романовы, потому что давно это было… Потом чего-то у них завертелось… И у всей страны завертелось… По рассказам бабки, сам понимаешь, выводов делать нельзя, но там кто-то кому-то задолжал, и был серьезный наезд на семью… А семья: бабушка, мамаша и внучка…

— Теперь уже, конечно, не доказать, сам он отравился или его убили, — прозвучал за спиной Францева голос Кудеярова.

— Кого еще убили? — тихо спросил в трубке голос участкового Романова.

— Джека Лондона, — ответил Николай.

— На твоем участке?

— Бог миловал, — удивился такому вопросу Францев.

— Пронесло, значит, — поддержал его коллега. — Тогда я продолжаю. Этому дому больше сорока лет. Жильцы почти во всех квартирах менялись. Но одна бабка… ну, я уже говорил. Короче говоря, это лет двадцать назад было. Муж с женой развелся, ушел, а потом продал свою долю в собственности квартиры. Ну и, как водится, стали приезжать новые жильцы… До драк доходило. Мог бы, конечно, поднять все факты, найти свидетелей. Отыскать прежних участковых.

— Не надо, — попросил Николай, — я просто так справки наводил. У меня просто привычка такая — проверять каждого нового человека на своем участке.

— Это ты правильно делаешь, — одобрил капитан Романов. — Но я теперь о главном. По твоей просьбе, значит. А то на какие-то отвлеченные темы говорим…

Францев чуть не выругался: это ему позвонил участковый с Васильевского, который теперь и обвиняет неизвестно кого, что они разговаривают на отвлеченные темы.

— …Короче, — продолжил коллега, — я проверил эту дамочку через паспортный стол. Гражданка Романова не зарегистрирована по данному адресу. То есть она была, но ее новые хозяева выписали по причине того, что она отсутствовала долго. Хотя они могли ее и так… Не в этом дело. Просто по базе получается, что вроде зарегистрирована, а на самом деле нет.

— Разве такое бывает?

— Выходит, бывает. Просто в базу не занесли в свое время: это ведь когда было! Ее ведь когда-то выписали, в новом месте она не зарегистрировалась. А в старом какая-то путаница… Так что ты проверь, та ли это гражданка. Может, по липовому паспорту живет непонятно кто, а сама в розыске находится. Проверь!

Городской участковый на этом закончил, и Францев не стал перезванивать: зачем отвлекать человека, если он сейчас отмечает праздник?

Николай вернулся в гостиную, но за стол не опустился, вышел в прихожую и, увидев, что к нему спешит жена, сказал ей:

— Пройдусь немного. Посмотрю, как там и что. Минут пятнадцать посидите без меня: ты уж займи гостей.

— Там и без меня Карсавин всех занимает.

Лена обняла и поцеловала мужа.

Глава четырнадцатая

Он вышел на дорогу и направился в сторону дома Дробышева. Хотя это был уже не дом Дробышева, а непонятно чей. И теперь жила в нем непонятно кто. То ли гражданская жена Эдуарда, то ли просто сожительница, уверяющая, что она была невестой убитого бизнесмена. Но личность ее надо проверить в любом случае и выяснить, почему она живет по фальшивой регистрации.

Дорога повернула, и почти сразу он увидел Елизавету, которая вела на поводке собачку. Францев поравнялся с ней и поинтересовался, почему она не гуляет с коллективом: ведь в поселке уже традиция — по вечерам владелицы собак выводят своих питомцев все вместе.

— Как-то мне не по себе с ними, или им со мной, — объяснила девушка. И спросила: — А вы куда идете?

— Просто обхожу территорию, — соврал он, — так полагается. Не возражаете, если мы вместе пойдем?

Елизавета пожала плечами.

— Следователи больше не приезжали? — поинтересовался Николай.

Девушка молча покачала головой.

— А вы сами ничего больше не вспомнили?

— Нет.

— Какая хорошая собачка, — перевел разговор на другую тему участковый, — даже не верится, что она может кого-то укусить.

— Она очень добрая, но когда живешь на улице, поневоле становишься злой. Ведь ей надо было и пропитание себе добывать, и бороться за жизнь…

— Я тоже в детстве мечтал завести себе овчарку, дрессировать ее, чтобы потом вместе пойти в пограничные войска. Но отец погиб, да и мне уже не до собаки было: школа, спортивная секция, а еще я на почте работал, газеты и письма разносил. А сейчас завел бы овчарку. Вот сын подрастет немного, и тогда точно возьмем с Леной щенка.

— Хорошее дело, — одобрила Романова.

— Да-а, — вспомнил Францев, — а что это у вас в паспорте просроченная регистрация?

— В каком смысле? — удивилась Елизавета.

— По указанному в вашем паспорте адресу вы не зарегистрированы.

— А я и не знала. Просто это была наша квартира. Потом мы ее продали. Новой не приобрели. Я, мама и бабушка мыкались по съемным квартирам и комнатам. А там как зарегистрируешься?

— Можно было у родственников или у друзей.

— Если они есть, — согласила девушка. — А у нас не было никого. Да и время такое было, когда каждый за себя. А сейчас я хотела здесь зарегистрироваться… То есть мы с Эдиком этого хотели, но все недосуг было съездить в паспортный стол. Кто же знал, что с Эдиком такое несчастье случится?

— Это не несчастье, это преступление, — уточнил Николай. — Кстати, не подумали о том, кто мог его совершить?

— Даже не представляю, Эдуард считал, что у него не было врагов. Я даже думаю, что его перепутали с кем-то. А может, какой-нибудь маньяк на него напал?

— Убийца ударил его сзади, то есть находился в салоне его автомобиля, куда Дробышев его запустил.

— Может, убийца сам заскочил туда?

— Невозможно, потому что у «Нивы» две двери: вы же прекрасно это знаете.

— Ну да, — согласилась Елизавета.

— А с кем у него в поселке были неприязненные отношения?

— Так вы уже спрашивали об этом. Все об этом спрашивают. Устала говорить, что со всеми были нормальные отношения.

— А с вашим соседом Диденко?

— Так Диденко здесь бывает редко теперь. Он никого видеть не хочет: обвиняет всех в том, что никто не вступился за его жену, которую посадили за убийство.

— Никто ее не сажал. Она находится в следственном изоляторе, и если суд признает ее невиновной, в чем я сомневаюсь, то ее выпустят.

— Диденко утверждает, что ее непременно выпустят, и тогда они засудят всех, кто ее ложно обвинил.

— То есть меня, — догадался Францев. — Пускай так думает. Кстати, он и Эдуарда не очень-то привечал, был за что-то на него обижен. Но Дробышев все же встречался с ним.

— Эдик сходил к нему с бутылкой, и они посидели и поговорили. Диденко сказал, что его жена не имеет никакого отношения к убийству той девушки, в доме которой мы сейчас живем. То есть жили вместе с Эдуардом.

И она показала на дом, к которому они уже подошли.

— Какие у вас сейчас планы? — поинтересовался Николай.

Девушка молча пожала плечами и отвернулась.

Францев вернулся домой, где по-прежнему за столом сидел Карсавин и разглагольствовал.

— …одному, конечно, плохо. Не скучно, а просто плохо. Не поговорить… Хотя что такое разговор? Разговор — это обмен мыслями, мнениями. Мне в этом плане лучше, чем некоторым, потому что я свои мысли на бумагу выкладываю с тупой уверенностью, что кому-то это надо, что кто-то будет читать мои книги. А вот мой литературный агент говорит, что их почти никто не покупает сейчас. Нынешняя молодежь вообще читать не хочет.

— Зря вы так, — попыталась успокоить его Нина. — Когда мы организовали ваш творческий вечер в Доме культуры, половина зала была забита молодыми людьми.

— Половина зала забита? — усмехнулся писатель. — А вторая половина была не очень забита. Ладно, мой вечер еще не показатель моей полезности для общества. Вот сейчас весь день по всем каналам говорят об убийстве чиновника из мэрии. Если бы меня убили, то, может быть, сказали, а может быть, и нет — не такая уж важная новость.

— Прекратите! — не выдержала Нина.

— Но меня не убили, потому что писателя Карсавина не за что убивать — я не Пушкин, не Лермонтов и даже не Булгаков, на которого писали доносы литературные критики с призывом применить к литературному отщепенцу высшую меру социальной справедливости…

— Было такое? — не поверил Кудеяров.

— Было, — кивнул Иван Андреевич, — а потом все те же критики писали коллективные письма с осуждением сталинской тирании. А Сталин в свое время хотел отправить автора «Белой гвардии» на остров Капри, чтобы он там лечился от туберкулеза. А на Капри на даче Горького в это время блаженствовали Новиков-Прибой и Паустовский, у которых не было никакой чахотки…

Карсавин потянулся к бутылке «Хеннесси».

— Может, вам хватит? — робко сказала Нина.

Писатель задумался, потом посмотрел на вошедшего в гостиную Францева и кивнул.

— Хватит. Только последнюю рюмочку за помин души Сени Оборванцева. И все!

Он взял бутылку и наполнил свою рюмку, после чего посмотрел на Францева и Кудеярова.

— Не хотите?

Павел покачал головой, и вдруг до него дошло:

— Вы были знакомы с Оборванцевым? — спросил он удивленный.

— Ну как знаком? Виделись, но особого знакомства не было. Да это давно было, может, он меня и не помнил вовсе. Просто у меня в давние времена была поклонница одна… Небедная женщина, скажем так… Она даже хотела, чтобы у нас с ней что-нибудь было. Вот Сеня у нее и работал водилой… А с женщиной той у меня ничего не вышло, во-первых… — Иван Андреевич задумался, — не помню даже почему, а во-вторых, мы с ней расходились во взглядах на жизнь. А потом она каким-то образом получила итальянский паспорт и укатила туда — не на Капри, но в Италию. А Сеня каким-то образом стал депутатом городского законодательного собрания…

— У той вашей знакомой фамилия была случайно не Курицына?

Карсавин кивнул и тут же залпом опустошил свою рюмку. Занюхал тыльной стороной ладони и выдохнул. После чего произнес слегка изменившимся голосом:

— Жена Семена Оборванцева как раз дочка той самой дамы. Можно было бы сказать, что это совпадение, но это не совсем так. Поселок, как вы знаете, строился на кредитные средства, которые выделил банк покойного друга моего Ленечки Панютина… А банк ведь не мог вкладывать в бизнес собственные средства, а привлек инвестиции… Поскольку Леня тоже был знаком с той дамой… Если честно, то это он когда-то и познакомил меня с ней. Панютин позвонил ей в Милан, описал все красочно… Дамочка нашла деньги и поставила условие, что один из участков отойдет ей помимо доходов по инвестициям.

— А почему вы прежде об этом не рассказывали? — удивился Николай.

— А вы и не спрашивали.

— А как ваша подруга Татьяна Курицына оказалась в Италии?

— О, так вы все-таки знаете, о ком я говорил? — удивился Карсавин. — Она вышла замуж за какого то итальянского маразматика. Ей сорок, а ему за семьдесят. Она во Флоренции стояла в галерее Уффици и разглядывала картину «Крещение Христа»[8]. К ней подвалил какой-то пижон с крашеными волосами и говорит: «А у меня личный дизайнер одежды тоже Верроккьо». Как-то так они и познакомились. Потом вместе поехали в Милан, потом в Сан-Ремо на его виллу. Через какое-то время на своем «Феррари» разбился его единственный сын и наследник… А до того в море утонул единственный внук. Короче, там такой роман получается. «Сальто мортале»[9] просто отдыхает… Но Таня все время была рядом с несчастным старичком, в благодарность за это он на ней женился.

— И тоже утонул? — догадалась Лена и посмотрела на мужа.

Карсавин зачем-то тоже посмотрел на Францева.

— Нет, он не утонул, потому что такое уже случилось в сюжете. Ее муж упал с лестницы… точнее, с площадки второго этажа в гостиной своей виллы. Присел на перила, и голова у него закружилась… Парик с головы слетел, и он затылком о мраморную столешницу ударился. Возраст все-таки, а он еще выпил полтора литра бароло[10]. Короче говоря, Таня Курицына была очень несчастна. А потом еще выяснилось, что после мужа остались большие долги — тут уж, как вы понимаете, настоящее горе для вдовы. Но я ее не видел уже лет двадцать пять.

— С ее дочерью общаетесь?

— Раза два, в самом начале их проживания здесь, она кивнула мне при встрече, а потом решила, что я не стою ее внимания.

Писатель посмотрел на бутылку, но брать ее не стал.

— И вот еще что, — продолжил он, — мне кажется, что дочь Курицыной была знакома с Эдуардом. Делаю такой вывод, потому что видел их в Ветрогорске. Они стояли и беседовали. И разговор длился достаточно долго. Я заскочил в магазин за чем-то горячительным, а они стояли метрах в пяти-шести от входа и беседовали. Расстояние между ними было менее метра. Незнакомые люди так не сближаются. В магазине я пробыл минут десять, вышел и посмотрел в их сторону: они продолжали о чем-то болтать. Разговор был спокойный, без эмоций и размахивания рук. Я сел в свой автомобиль и укатил…

Карсавин протянул руку к бутылке, но Лена отодвинула ее.

— Хотя, — вспомнил вдруг писатель, — не таким уж спокойным был разговор. Эдик был раздраженным, говорил что-то вроде того: «Побойся бога, Беата, ты при чем здесь? За что себе пять миллионов хапнула… За какую работу? Тебе все мало? Не вернешь бабки — твой муж узнает про все твои похождения…»

— Так и сказал? — удивился Николай.

— Не уверен, что передаю дословно, но очень близко к тексту. Причем повторю, когда я входил в магазин, он общался с ней спокойно, а когда вышел, то вот такое услышал.

— Странно, — удивился Францев, — нам Оборванцева говорила, что с Эдуардом не знакома.

— Но это ее дело, — ответил писатель, — однако теперь, когда нет в живых ни ее мужа, ни Эдуарда, то можно и задуматься.

— А с Синицей вы знакомы? — спросил Францев.

— С какой синицей? — не понял Иван Андреевич.

— Синица Аркадий Борисович — известный бизнесмен. В былые времена авторитетом не был, но крутился рядом.

— Не слышал никогда о таком, — признался Карсавин.

— Скоро познакомитесь, — предупредил Кудеяров, — он приобрел бывший дом Дробышева и делает в нем ремонт: выкладывает ониксом пол.

— Красиво жить не запретишь. У меня когда-то жирандоль была. Знаете, это такой фигурный канделябр с круговым расположением рожков для свечей. Так у него была подставка из оникса… В трудное время сдал его в антикварный магазин. Меня обманули, как водится, но тем не менее я потом месяц жил на эти деньги. А тут пол из оникса! И ведь всего-навсего Синица! Как там у Пушкина: «Спой мне песню, как синица тихо за морем жила…»

— Пушкин ошибся, — вздохнула Нина, — в народной песне поется «За морем синичка не пышно жила».

— Разве? — удивился писатель. — Странно слышать, что Пушкин ошибся. Потому что Пушкин — это наше все. Это сказал Аполлон Григорьев, потому что в Пушкине воплощение всего самобытного, особенного, что есть в русском народе и что отличает его сознание и образ жизни от других миров. Григорьев сказал «от других миров!». Потому что мы особый мир. Мы — другая планета!

Карсавин обвел всех счастливым взглядом, после чего поднялся, вышел из-за стола, вздохнул и произнес устало:

— Ладно, пойду я. А то начну болтать без умолку. А кому нравятся болтливые старики?

— Оставайтесь, — попросила Нина.

Но Иван Андреевич направился к выходу. И никто его не стал задерживать. Францев вышел проводить.

Глава пятнадцатая

Молча дошли до калитки.

— Вы меня простите, — вдруг произнес Карсавин, — я действительно много пью. Вероятно, кому-то может казаться, что я спиваюсь. Но это не так. Я никогда не напиваюсь не только до состояния бесчувствия, но и до небольшого помутнения рассудка. Только до состояния подъема духа. Для меня это как сто грамм перед атакой.

— Простите, но мне кажется, что на ста граммах вы не останавливаетесь.

— У каждого ведь своя норма.

Николай открыл калитку, выпустил писателя, шагнул следом и продолжил разговор:

— Это ваше дело, конечно, но…

Францев не договорил, потому что увидел на дороге собачку Елизаветы.

— Лушка! Лушка! — позвал он.

Собачка подбежала и стала крутиться возле ног Николая.

— Только что отвел ее к дому вместе с хозяйкой. Странно, мне казалось, что собака не отходит от Лизы.

— Может, что-то случилось? — предположил писатель.

— Пойдем проверим, — произнес Францев.

Но сказал это самому себе, никак не предполагая, что Иван Андреевич поспешит за ним. А тот не отставал да еще рассуждал на ходу.

— Ничего случайного в мире нет. Один мой старый приятель сказал как-то, что случайность болтается как брелок на цепочке закономерностей… А может, закономерность болтается как брелок на цепочке случайностей — ничего не меняется. Точно уже не помню. На маленьком кусочке земли собрались разные незнакомые друг другу люди… Но это не так: они связаны между собой уже давно… Важно разобраться в этих связях…

Слушать бредни подвыпившего старика не очень хотелось, но Николай терпел. Он даже ускорил шаг, ожидая, что Карсавин начнет задыхаться и замолчит. Но тот спешил за ним не отставая и все так же бубнил:

— Убили Эдика, теперь вот Сеню Оборванцева, которого я помню безмолвным прибандиченным пацаном. Никто тогда даже предположить не мог, что молчаливый пацан этот станет депутатом, женится на дочке своей хозяйки…

Францев остановился и обернулся, потому что Иван Андреевич немного отстал.

— Когда Семен Ильич возил вашу знакомую Курицыну, существовала ли финансовая пирамида «Форвард»?

— Не могу сказать. Наверняка не помню, но, скорее всего, ничего не слышал про нее. То есть про пирамиду.

— А про мать Татьяны Курицыной слышали что-нибудь?

— Не только слышал, но и видел ее пару раз. Суровая была женщина.

— Да уж, — согласился Францев.

— Встречались с ней? — догадался Карсавин. — Меня к ней Курицына водила. У матери был офис… то есть офис ее фирмы. Татьяна привезла меня туда, чтобы блеснуть передо мной своими возможностями, а заодно показать меня своей мамаше как возможного жениха. Я же тогда как раз приобретал известность и мог считаться приличной партией… Но дело в том, что я не собирался на ней жениться, да и вообще… Она мне не нравилась — это во-первых, о чем я не сказал сегодня. Да и потом у нее была дочка непонятно от кого, очень противная девочка, которая вышла замуж за целеустремленного бандита Оборванцева. А еще Татьяна говорила «волнительный» вместо «волнующий», считая, наверное, что так более изысканно звучит.

— Сейчас многие так говорят, — напомнил Николай, — даже на телевидении.

— Так безграмотность сейчас из всех щелей наружу лезет. Экономикой руководят воры и спекулянты, наукой — недоучки и компиляторы, культурой — извращенцы и бездарности, армией…

— Мы пришли, — прервал писателя Францев и показал на незатворенную калитку.

Собачка проскочила во двор и бросилась к крыльцу.

— На всякий случай интересуюсь, — прошептал Карсавин, — у вас оружие при себе?

— Зачем? — так же шепотом ответил Николай.

Карсавин пожал плечами, а потом так же тихо сообщил:

— Если что, то у меня есть финка.

Они вошли на двор, поднялись на крыльцо, где Лушка, встав на задние лапы, передними царапала дверь. Францев постучал в дверь, потом приоткрыл ее и крикнул в дом:

— Елизавета Петровна, это участковый. Я привел вашу собаку.

Никто не отозвался. Николай посмотрел на писателя, и тот вздохнул и сказал:

— Не нравится мне это молчание.

— Типун вам на язык! — не выдержал участковый.

Он вошел в дом, а следом проскочил и Карсавин. В гостиной стоял полумрак: светилась лишь одна потолочная лампочка. Карсавин подошел к барной стойке, а Николай остановился возле лестницы, ведущей на второй этаж. Собачка сделала круг по гостиной, снова выскочила в прихожую и начала царапать дверь, требуя, чтобы ее выпустили.

— Надо позвонить ей, — наконец сказал Иван Андреевич.

Францев кивнул, удивляясь тому, что не догадался это сделать раньше. Достал телефон и набрал номер. И тут же раздалась мелодия из лежащего на барной стойке аппарата.

— Похоже, девушка спешила куда-то или к кому-то, — сказал писатель, показывая на барную стойку, — в наше время никто из дома не выходит без телефона.

— Что вы там про финку говорили? — вспомнил участковый.

Карсавин расстегнул брючный ремень и снял с него чехол с ножом. Протянул Николаю.

— Шикарная вещь! Финка НКВД образца 1934 года! Новодел, конечно, но безотказная штука. Я осенью купил бараний бок неразделанный, так ребрышки отрезал легко, без особого нажима, как спички. Металлическую консервную банку пополам разрезал без особого труда. Не просто так финка холодным оружием считается.

Францев достал нож из ножен.

— Вещь хорошая, конечно, — согласился он, — но финские ножи уже почти тридцать лет холодным оружием не являются. Так что они разрешены к хранению и ношению. Вам-то зачем финка нужна?

— Прошлым летом по случаю купил. В город выехал, поставил машину у станции метро. Не успел выйти, как мужик подвалил, показал мне нож и предложил купить. Я и купил зачем-то. Два раза сходил с ним за грибами.

— А сейчас зачем на ремень повесили?

— Это я не сейчас, еще осенью повесил, так он там и болтается. Я брюки эти снова надел…

Иван Андреевич шагнул в сторону и начал рассматривать фотографии на стенах, которых было множество.

Николай потрогал лезвие.

— Зачем так наточили? — спросил он. — Так недолго и случайно порезаться.

— Странное ощущение, — словно не слыша вопроса, произнес писатель, — тут на всех фотографиях Эдик запечатлен. Его самого на свете уже нет, а его изображение глядит на нас и улыбается.

Николай вставил финку в ножны, а те положил на барную стойку. Подошел к окну и задернул штору.

— Никогда не думал, что в жизни и на фото люди выглядят по-разному, — продолжал размышлять вслух писатель. — Я, конечно, не был близко знаком с Эдуардом, но мне казался он каким-то не пришибленным, но приземленным немного, как будто придавленным чем-то. Здоровался при встрече и проходил мимо, словно и не ждал внимания к себе, с разговорами не приставал…

— Просто скромный мужик и все, — сказал Францев, подойдя к Ивану Андреевичу.

— А теперь взгляните на фото: совсем другой человек — счастливый, улыбчивый, — произнес Карсавин, показывая рукой на снимки.

— Все фотографии старые, — заметил Николай.

— Но все равно характер человека так не меняется. На всех фотках — раскованный удачливый молодой человек, хорошо одетый, на фоне дорогих авто…

— Все машины разные, — усмехнулся участковый, — так что это не его тачки. Вот он за рулем «Мерседеса» S-класса; рядом на пассажирском сиденье какой-то парень. Эдику просто позволили сфотографироваться в роскошном автомобиле. Скорее всего, тот парень и есть настоящий водитель. Хотя он слишком молод для такой машины. Тот парень, вероятно, водитель и работает на хозяина авто.

— Согласен, — кивнул писатель и, приблизившись к снимку, начал разглядывать его.

— А вам не кажется, что водитель похож на Оборванцева? То есть на молодого Сеню Оборванцева.

— Вполне возможно, — согласился Николай, — хотя мне сложно судить, потому что я не знал его в то время.

— Определенно похож, — не мог успокоиться Иван Андреевич, — как раз в такой машине он возил Таню Курицыну и ее маму. Мне даже помнятся его сапожки. Знаете, такие, со скошенным каблучком.

— Здесь не видны его сапоги.

— Нет-нет, я хорошо помню: видите, он в рыжей кожаной курточке, и сапожки были из такой же козьей кожи. Если это Оборванцев, в чем я уже не сомневаюсь, то, значит, наш Эдик в былые годы с ним приятельствовал.

— Вполне возможно, — согласился Францев. — Но здесь в поселке они не общались. Все выглядело так, будто они не знакомы друг с другом. Мне даже помнится, что в его телефонной книжке не было номера Семена Ильича. Зато с Беатой он, как вы уверяете, знаком и даже угрожал ей.

— И это удивительно, — вспомнил писатель, — может, в этом и разгадка. У Эдика были какие-то отношения с Беатой, о которых не знал ее муж. Я не говорю о любовных отношениях, хотя в прошлом всякое могло случиться, все что угодно, и потому пути Эдика и Сени разошлись. Как вы думаете?

— Сложно сказать, — отозвался Францев, продолжая рассматривать фотографии на стенах. — Но я признаю, что это и в самом деле удивительно. Сотрудник следственного комитета Егоров уверен, что они не знакомы: он даже был в этом доме, и если бы взглянул на стены, то убедился бы в обратном. Хотя мне никто не обязан был докладывать об этом. Но следователь Егоров сказал бы, да и Павел тоже уцепился бы за такую возможность.

— Точно они дружили, — уверенно произнес Иван Андреевич, — потому что это не единственная фотография, на которой они вместе.

— Похоже на то, что вы правы, — согласился Францев.

— И теперь оба они убиты, — напомнил писатель, — да и девушка покойного Эдика сейчас неизвестно где.

— Я все-таки поднимусь на второй этаж, — сказал Николай, — проверю: возможно, Лиза спит. Хотя собачка бы не рвалась из дома, если бы хозяйка здесь была, а побежала бы наверх.

Он взошел наверх, заглянул в каждую из трех маленьких комнат, что располагались на этаже. Одна была приспособлена под кабинет, а две другие под спальни, в одной из которых стояла неразобранная полуторная кровать, а во второй — двуспальная с откинутым в сторону одеялом. В туалетной комнате не было ничего интересного, кроме двух зеркальных шкафчиков. Один был забит женской косметикой, а во втором хранились принадлежности для бритья: упаковки лезвий, станки, лосьон, крем и пенка, коробочка с туалетной водой «Jacques Bogart». Николай вернулся ко второму шкафчику. Снова открыл его и осмотрел упаковки с духами. Почти все они оказались нераспечатанными.

Он спустился вниз и застал Карсавина сидящим на диване.

— Вам знакомы такие мужские духи «Богарт»? — обратился к нему Николай.

— Очень даже, — ответил несколько удивленный писатель, — я сам пользуюсь уже много лет туалетной водой «Жак Богарт мен». Нравится и аромат, но в свое время меня подцепили на упаковку: там изображена чернильная ручка «Паркер», точно такая же, которой я начинал писать. Это сейчас все на компьютерах стучат, а я начал писать шариковой ручкой, когда еще в госпитале лежал. Лечащий врач спросил, что я все время в тетрадочку заношу? Пришлось признаться, что хочу написать повесть или даже роман про афганскую войну. На следующий день он подарил мне ручку. Я этой ручкой потом больше десяти лет работал, пока не освоил компьютер. У меня даже мозоль образовалась на среднем пальце.

— А эта туалетная вода дорогая?

— Я бы не сказал. Средней ценовой категории… Хотя, может, и недорогая. Из хороших марок самая дешевая, пожалуй. А в советские времена это был дефицит: обычному интеллигенту надо было ползарплаты отдать — Франция как-никак!

— Я почему спросил, — начал объяснять Францев, — просто шкафчик Елизаветы весь забит дорогими духами, а у Эдика всего один флакончик этого «Богарта».

— Вероятно, Эдуард любил ее, — объяснил Карсавин, — вот и баловал.

— Я своей жене сейчас подарил духи «Клима». Они ей нравятся, да и мне, если честно. Когда она открывает флакончик, мне кажется, что я нахожусь на лугу, где только что косили тимофеевку. Лена смеется, говорит, что в составе нет никакой тимофеевки, а только ландыш, фиалка, нарцисс, роза и что-то еще… Но я их не ощущаю вовсе. Тимофеевка, и все. У меня Лена, если вы не знаете, работала на рынке в Ветрогорске, в магазине «Тысяча мелочей». У них там и ножи продавали, и собачьи ошейники, кошачий корм и для собак; парфюмерный отдел тоже был. Я ее в этом магазине заприметил и, как говорится, с первого взгляда дар речи потерял…

Раздался звук отворяемой двери, а потом прозвучал голос Лизы:

— Так вот ты где! А я тебя по всему поселку искала, даже на шоссе выбегала, а ты дома. А как ты сюда попала?

— Это мы ее привели, — объяснил Николай, выходя навстречу хозяйке, — я с Иваном Андреевичем. Видим, что Лушка бегает, привели ее сюда. А вас нет. Решили дождаться, но мы недолго тут… Минут пять всего.

На самом деле они находились здесь уже минут двадцать, если не больше.

— Чаю хотите? — предложила хозяйка. — Только у меня ничего к нему нет: у всех женщин сегодня праздник, а у меня — сами знаете какое веселье… Да еще позвонили из полиции или уж не знаю откуда, не поняла. Сказали, что можно Эдика хоронить.

— Следственные действия закончились? — не поверил писатель. — Так они нашли убийцу или нет?

— Не знаю, — пожала плечами Елизавета, — про это они ничего не говорили.

— Не нашли, — объяснил участковый, — уж я бы знал. Хотя кто я такой, чтобы в первую очередь мне звонить? Но Кудеярову бы точно сообщили. А ему никто не звонил. — Он посмотрел на хозяйку: — Какая-нибудь помощь нужна с похоронами?

Но та покачала головой.

— Нет, ребята на работе все сделают. И еще жена Саши Сорокина обещала прийти и помочь с поминками… Что-то приготовит, что-то из своего ресторана принесет. Так что вы тоже приходите…

— Хорошо, — согласился Францев, — а когда приходить?

В ответ Елизавета снова пожала плечами:

— Пока не знаю.

Домой возвращались не спеша. Францев мог бы идти и побыстрее, но не торопился из уважения к пожилому человеку, которому спешить было некуда — у него ни жены, ни детей.

— Интересная девушка, — размышлял вслух писатель, — и выглядит молодо, и скромна. Неудивительно, что Эдуард ею увлекся. И потом она полная противоположность его бывшей жене, хотя я ту не очень хорошо помню. У той жены ведь тоже собачка была. Она выгуливала ее со всей бандой собачников. Банду эту возглавляла, естественно, Люба Гуревич… Там они все обменивались новостями, сплетнями, промывали всем косточки… А эта девушка отдельно гуляет, что уже говорит о многом…

Николай вынул из кармана мобильный телефон и позвонил на КПП поселка.

— Это участковый, — представился он, — не могли бы вы сказать, как давно девушка, которая искала собаку, выходила на трассу?

— Я не видел никого. Может, и была девушка, но мне не до девушек, если честно. Во-первых, у меня не все камеры видеонаблюдения сегодня работают и запись вовсе на диск не идет, а ремонтники только завтра будут, потому что у всех праздник и выходной. И потом еще тут один товарищ, то есть не товарищ даже, а наоборот… короче, выделывается. Он недавно тут дом приобрел, делает в нем ремонт. Сегодня приехал, поставил свой внедорожный «Бентли» возле нашей будки, вызвал меня и, не выходя из салона, как барин, начал меня и в хвост и в гриву. Почему, дескать, я его машины со стройматериалами не пропускаю, почему ему рабочие звонят и жалуются? Почему работа стоит? А я не знаю, что у них там стоит и почему они жалуются. Я все машины, на которые оформлены пропуска, не задерживаю… А эти…

— Его фамилия Синица? — спросил Францев.

— Ну да, — ответил охранник, — наглый — не то слово!

— Давно он приезжал?

— Часа не прошло. Приехал, обматерил меня, сказал, чтобы на работу завтра не выходил, потому что он меня увольняет. Потом проехал на территорию и через двадцать минут выехал. Хотя какие там двадцать минут? Десяти не прошло. Зачем приезжал? Разве что мне настроение испортить. Кто он такой, чтобы меня увольнять?

— А девушка, — напомнил Николай, — в сером пуховике собаку свою искала?

— Не видел.

Разговор закончился.

— Вы Лизой интересовались? — спросил Карсавин.

— Ну да. Охранник не видел, чтобы она выходила на трассу. И что возвращалась, он тоже не видел.

— Есть еще один выход, — напомнил писатель, — у нас тут раньше болотце было — его подсушили, сделали сток в канаву… в смысле в кювет, что вдоль трассы. Вода из болотца ушла, трубу забрали. А лаз под забором остался.

— Да знаю я, — отмахнулся Николай, — но это невозможно по многим причинам: первая — лаз узкий, в него разве что ребенок пролезет, а сейчас такие дети, что за просто так ни в одну дырку не сунутся — не то что мы в свое время. Все по подвалам, чердакам и по крышам сараев… Во-вторых, сейчас зима, и лаз этот снегом и льдом забит.

— Может, уже оттаял, — предположил Иван Андреевич.

— Не оттаял, я неделю назад мимо проезжал, специально притормозил и проверил. И еще причина: зачем Елизавете лезть в лаз? Разве что путь сократить, ей через него до дома совсем рядом, пара десятков метров, а через проходную минут десять на трассу шлепать.

— А почему вас это так интересует? — удивился писатель. — Скромная девушка, у нее горе — убили любимого человека.

— Не знаю, — признался участковый, — просто злюсь оттого, что все непонятно.

— Может, вы и меня будете подозревать?

— Найдутся основания, буду, — твердо произнес Францев.

— Ну, тогда ладно, — обиделся писатель, — увидите друзей, передайте им от меня всяческие извинения. Больше не буду вам всем надоедать сегодня.

Николай протянул ему руку и сказал:

— А вам новых творческих успехов.

Францев вернулся домой и увидел Кудеярова сидящим за столом в гостиной. Лена и Нина Лосева что-то делали на кухне.

— Куда пропал? — поинтересовался Павел.

— Увидели собачку Лизы Романовой. Собачка бегала без поводка, хозяйки не было, и мы отвели собаку домой. Дождались Лизу, которая тоже искала свою Лушку, и вернулись. Вот и все, — объяснил Николай.

— А мы тут обсудили Ивана Андреевича Карсавина и выразили общую тревогу о том, что он, похоже на то, спивается потихоньку.

— Нет, — покачал головой Францев, — он не спивается, разве что выпивает от одиночества. А голова у него работает — нам бы так. И память у него дай бог каждому. Он, например, посмотрел на фотографии в доме Эдика и на одной опознал покойного Дробышева с покойным теперь уже Оборванцевым. Снимку никак не меньше четверти века. Вот так и получается, что они старые приятели, о чем оба не распространялись вовсе.

— Очень интересно. А писатель не мог ошибиться?

— Не мог. Он даже вспомнил, что у Оборванцева ковбойские сапожки были из той же кожи песочного цвета, что и куртка, которая запечатлена на фотографии. Все он помнит. А ты говоришь запойный.

— Я так не утверждал, — ответил Кудеяров.

Он помолчал, а потом вспомнил:

— Дядя мой, которого ты прекрасно знаешь, генерал-лейтенант полиции, когда-то любил напевать, находясь при этом в трезвом уме и твердой памяти, одну песенку. «У меня запой от одиночества, по ночам я слышу голоса, слышу, вдруг зовут меня по отчеству…»

— Знаю я, — усмехнулся Францев, — это песня Высоцкого. Неужто твой дядя и сам ее напевает?

— Тем не менее, — ответил Павел, — но теперь получается, что будем копать через общие связи Оборванцева и Дробышева. А ты ведь с самого начала предполагал, что оба убийства как-то связаны. А я и не поверил.

В комнату вошла Лена, которая слышала весь разговор.

— Я поищу в интернете, если не возражаете.

— Завтра, — сказал Францев, — а сегодня праздник.

Николай долго не мог заснуть, то есть не мог заснуть вовсе, потому что уже привык засыпать, обнимая жену. Но теперь Лены рядом не было, и казалось, что нет самого главного в его жизни, без чего он не только заснуть, но и дышать не может. Наконец он поднялся и направился в кабинет.

Жена сидела перед компьютером и, увидев его, повернулась на мгновение, лишь только для того, чтобы сказать:

— Я сейчас приду.

Тут же стали вылезать из принтера листы с распечатками каких-то документов. «Оперативная справка на гр. Дробышева Эдуарда Ивановича». Францев посмотрел на печать и подпись. Пролистал и другие распечатки.

— Откуда у тебя фээсбэшные документы? — удивился он.

— А у меня одноклассник Женька Лукин в ФСБ служит. Мы с ним за одной партой сидели, и он был в меня влюблен. Сейчас-то у него семья и все прочее. Вот я и позвонила ему вчера. Он, конечно, ни в какую, хотя я сразу сказала, что это для мужа, подполковника полиции… Но Женька не на оперативной работе, он архивом заведует. Сразу мне отказал, я долго упрашивала, только безрезультатно… Но сегодня прислал, поздравил с праздником и попросил, чтобы я показала тебе, а ты запомнил, а листы уничтожил. И из компьютера всю информацию надо убрать. Но с компьютером сложнее, конечно, если кому надо будет, то найдут это письмо.

— Так и есть, — согласился Францев, — а теперь давай спать пойдем. До утра дело подождет.

Глава шестнадцатая

Николай шел по коридору своей старенькой школы, по крашенным корабельным суриком скрипучим доскам пола, мимо белых рассохшихся филенчатых дверей… Спешил куда-то, испытывая почти нежность к знакомому и почти родному зданию, в котором уже не был много лет. И это было удивительно — что он попал сюда, ведь здания уже много лет как нет: школу построили новую, а эту разрушили, и на месте ее маленького школьного стадиончика теперь сверкает стеклянный торговый центр… И Францев, зная все это, зная, что случилось, спешил. Он смотрел перед собой и по сторонам, не забывая оглядываться, чтобы не дать уйти школьной уборщице, которая поломала жизнь ему, да и не только ему, но и многим людям. Теперь ее надо найти и сделать так, чтобы все вернулось, чтобы жил отец, чтобы жили и другие, загубленные этой ведьмой. Он прошел до конца почти весь коридор и внезапно увидел ее — хорошо одетую, на каблуках и с пышной прической. Она стояла и нагло ему улыбалась. А рядом стояла внучка — такая же нарядная и наглая. Николай достал из кобуры пистолет.

— Стрелять-то тебе нечем, — усмехнулась старуха и вдруг засмеялась — да так, что холодок пробежал по спине Николая.

Он вынул из рукояти обойму и увидел, что она и в самом деле пуста. Проверил кобуру, но и в ней не было ничего. Потом вспомнил данный ему когда-то совет и проверил за отворотом правого рукава. Там была полностью снаряженная обойма для «ПМ». Он вставил ее в пистолет и начал поднимать руку, направляя ствол на смеющуюся ведьму…

Разбудил его звонок мобильного телефона. Аппарат Николай оставил на первом этаже, и потому трель была едва различима. Пришлось вставать, натягивать брюки, потому что в доме были гости, и спускаться вниз. Вызов прервался, но через несколько секунд прозвучал вновь. На этот раз Францев успел подскочить. Посмотрел на экранчик — звонили из дежурки РУВД. Пришлось отвечать.

— Что-то случилось?

— Товарищ подполковник, — прозвучал голос в трубке, — это дежурный по райотделу капитан Авилов. Тут гайцы позвонили, сказали, что на вашей территории прямо на трассе стоит «Бентли Бентайга». Они раз мимо проехали, потом еще раз. Решили тормознуть и узнать, с чего вдруг такой автомобиль да без присмотра. Подошли, фонариком внутрь посветили, а там вроде человек. То ли спит, то ли убитый. Они в окно постучали, но тот не реагирует. Машину вскрывать не стали, а нам позвонили. Это возле поселка «Ингрия» — метров сто не доезжая. По номеру они пробили владельца… это… сейчас посмотрю…

— Не надо, я знаю, кто владеет этим «Бентли», — остановил дежурного Николай. — Звоните в районный следственный комитет, а я сейчас туда подойду.

Он посмотрел на часы — начало третьего. Интересно, конечно, узнать, что делали сотрудники ГИБДД ночью на трассе. Наверняка ловили тех, кто отмечал за городом женский праздник, а потом решил вернуться в город, рассчитывая проскочить под покровом ночи.

Сверху спустился полностью одетый Кудеяров.

— Что-то случилось.?

— Рядом с поселком стоит авто Синицы. Похоже на то, что внутри труп. Иду проверять. Только не знаю, как машину открывать будем.

— Разберемся, — сказал Павел.

До «Бентли» добирались на служебной «Ниве» Николая. Когда проезжали КПП, участковый вышел к будке и поинтересовался у охранника, когда выезжал Синица.

— Приехал около девяти вечера, потом выехал вскорости… Потом снова вернулся и почти сразу уехал. Да пусть мотается туда-сюда: я головы теперь не поверну, после того как он меня… Минут сорок назад гаишники подскочили и сказали, что неподалеку стоит «Бентли». А что я должен делать? Туда бежать? Так я пост оставить не могу.

«Бентайга» стоял на обочине, а за ним «Ауди».

— Кто-то уже заинтересовался, — сказал Павел.

— Диденко, — ответил участковый, — я по номеру узнал. Ну что, снова будем считать, что это случайное совпадение?

Они подъехали и встали за машиной Синицы. А когда вышли, им навстречу уже спешил Диденко.

— Я уже внутрь заглянул, — сообщил он, — похоже, там труп. Хотел смыться отсюда побыстрее, но вы же потом сделаете неправильные выводы.

— Эта машина здесь уже почти шесть часов стоит, — успокоил его Николай, — давай открывай машину.

Диденко помялся в нерешительности.

— Там сигнализация включена, — предупредил он.

— Если внутри труп, кто тогда мог поставить машину на сигнализацию? — спросил Францев.

— Последний вышедший из салона, закрывая, захлопнул дверцу на замок, и автомобиль автоматически встал под охрану, — объяснил Юрий Юрьевич.

— Отключить сигнализацию сможете? — обратился к нему Павел.

— Не могу сказать наверняка, но если там такая же, как в «Бентли Континенталь», то отключу. Там я отключал, когда хозяин ключ в замке оставил, а дверцу захлопнул.

Он вернулся к своему «Ауди», открыл багажник и достал портфельчик с инструментами. На несколько мгновений свет в салоне его автомобиля включился, и Николай заметил сидящую внутри женщину.

Юрий Юрьевич вернулся к «Бентли» и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Это главбух моего предприятия, она подвозила документы на подпись.

Он словно не понимал, что подобное объяснение ночью звучит особенно глупо.

— Я так и понял, что это бухгалтер, — отозвался Николай, — завтра ведь рабочий день. То есть уже сегодня.

Синица сидел на водительском кресле, немного завалившись влево. Он был мертв, а из груди бизнесмена торчала рукоять ножа, и рукоять эту Францев узнал сразу.

Диденко, увидев труп, сразу отскочил в сторону, а Кудеяров и Францев начали внимательно осматривать. Николай ничего не сказал про нож, только спросил друга, что тот думает про ситуацию, а Павел ответил, что, на его взгляд, кто-то сел на правое сиденье и, улучив момент, ударил ножом, а Синица пытался увернуться, но нож вошел ему в грудь по самую рукоять.

— Интересная штука, — оценил Кудеяров, осматривая рукоять финского ножа, — я в музее Ленинградской милиции видел похожий.

— Финка НКВД, — подсказал Николай.

— Похоже, — согласился Павел.

Диденко отошел в сторону, и его стошнило.

— И еще похоже на убийство Дробышева, — продолжил Кудеяров. — Или действительно одна рука, или кто-то специально подводит нас к выводам.

Диденко сошел с трассы и попытался вытереть лицо остатками снега. Потом он подошел к своему автомобилю, и женщина протянула ему платок. Юрий Юрьевич вытер лицо, а потом отбросил платок в сторону и сел в салон «Ауди». Подъехала дежурная машина РУВД, из который вылез следователь Кривошеин с заспанным лицом. Он тоже заглянул внутрь «Бентайги». Восхитился салоном.

— Суперлюкс, — оценил он. И посетовал: — Что же вы без понятых машину открыли?

— Понятые в «Ауди», — показал Францев, — составляйте протокол осмотра.

Но Кривошеин махнул рукой:

— Да пускай следственный комитет это делает: все равно они это дело у нас заберут. Кстати, вы обратили внимание на орудие убийства? Финский нож. И не простой финский нож, а сделан по образцу финки НКВД. Была такая модель. И сейчас ее разные умельцы выпускают.

— Я в курсе, — ответил Павел и направился к «Ауди».

Диденко опустил стекло и громко спросил:

— Я могу ехать?

— Сейчас придет дежурная машина следственного комитета, оставите свои данные и свободны…

— Вот влипли! — возмутилась сидящая на заднем сиденье молодая женщина. — Мне к утру кровь из носа надо дома быть. И вообще я ничего подписывать не собираюсь. Потом по судам затаскаете.

— Ваше право, — согласился подошедший участковый.

— Я бы не хотел, чтобы моя… — Диденко обернулся, кинул взгляд на женщину, а потом посмотрел на Францева, — мой бухгалтер как-нибудь светился в этом деле. Скоро освободят Наташу, и, если она узнает, ей будет неприятно.

— Мы ей не скажем, — пообещал Николай, — можете ехать. У меня есть все ваши данные.

«Ауди» тут же рванул с места. Кудеяров посмотрел вслед уносящемуся прочь автомобилю и обернулся к Францеву.

— Удивительное спокойствие! У него жена под следствием, подозревается в убийстве нескольких человек, а он вроде и не сомневается, что ее оправдают. А сейчас, как мне кажется, он еще больше пытается убедить нас в этом. Ведь Синицу убили точно так же, как и Дробышева; точно так же ножом убивала Наташа Диденко. Ведь у следствия рано или поздно возникнет подозрение, что это действует маньяк.

— Но не сам же он убивает, — выдохнул Николай.

— Скорее всего, не он: по крайней мере, этой ночью точно не он. И уже сегодня его адвокат будет разговаривать со следователем, который ведет дело жены Диденко. Но что касается сегодняшнего убийства, то у меня уже есть подозреваемый. Это владелец ножа, который, скорее всего, не будет установлен следствием, потому что свидетелей нет.

— Я знаю, кому принадлежит финка, — признался Францев. — А принадлежит она человеку вне всяких подозрений, который не был даже знаком с Аркадием Борисовичем Синицей. И уж тем более им нечего было делить.

— Не тяни, — попросил Кудеяров, — называй имя.

— Не все сразу, потому что у меня самого имеются сомнения. Главное, почему убийца оставил нож в теле жертвы, ведь следствие сможет установить принадлежность орудия убийства. Далее, владелец немолодой и уважаемый в обществе человек. Третье, время смерти в районе девяти тридцати вечера, а в это время подозреваемый был на виду… Не просто на виду, а в обществе сотрудника правоохранительных органов, то есть у него стопроцентное алиби.

— Если, конечно, он не в сговоре с этим сотрудником, — возразил Кудеяров. — Но я понял, о ком ты говоришь. Понятно, что Иван Андреевич не убийца. Не сомневаюсь. Но чьи-то отпечатки должны остаться на ноже.

— Могут остаться мои отпечатки, — признался Николай, — потому что я последним держал в руках нож, перед тем как им воспользовался убийца. Если убийца был в перчатках.

— Если убийца был в перчатках, то отпечатки твоих пальцев будут смазанными. Но даже если будет установлена их принадлежность, то всегда можно сказать, что ты первым осматривал труп и случайно коснулся орудия убийства. А я подтвержу. Что же касается Карсавина, то с утра пораньше нагрянем к нему с вопросами.

Павел посмотрел на часы.

— Пяти еще нет. Пару-тройку часов удастся поспать.

— Может быть, — согласился Францев.

Подъехала машина следственного комитета, из которой вышли сотрудники. Узнав Кудеярова, они подошли к нему, ожидая услышать какие-то указания. Но Павел сказал им, чтобы они работали в обычном режиме. После чего сел в «Ниву».

Николай повернул ключ в замке зажигания, но не трогался с места, давая двигателю прогреться.

— Завтра, то есть уже сегодня, придется обходить жителей в поисках кого-то, кто хоть что-то видел. На местном чате надо выложить объявление… Лена поможет это сделать. Она, кстати, подготовила какие-то справки по некоторым персонажам…

Он не договорил, потому что бывший одноклассник жены предупредил о конфиденциальности.

У будки КПП «Нива» остановилась. Францев вышел и помахал рукой охраннику, прося показаться для разговора. Парень вышел и тут же сообщил, что подъезжала машина следственного комитета, сотрудники которого интересовались видеозаписями.

— Но им я сказал, что сегодня, то есть уже вчера, запись не велась… Да и не все камеры работают.

Николай покивал, посмотрел в сторону поселка, где в темноте тлели фонари. И спросил:

— Дама на красном «мерсе» часто выезжала за последние дни?

— Оборванцева, что ли? Жена того, которого убили в городе?

Францев кивнул.

— Каждый день она куда-то уезжает, — стал рассказывать охранник. — Иногда возвращается, иногда только утром… А если вы про последний день, то к ней пару раз приезжала служебная машина ее мужа, чему я очень удивился, потому что Семена Ильича убили, а машиной и водителем продолжает пользоваться его жена.

— Ничего необычного, — не удивился Николай, — она, вероятно, попросила оставить на несколько дней ей автомобиль и водителя, потому что сейчас занимается организацией похорон, надо много ездить, а сама она находится в стрессовом состоянии и боится попасть в аварию, чтобы не пострадали посторонние люди. А когда за ней приезжает служебный автомобиль, кто за рулем?

— Тот, кто и всегда. Крепкий парень под два метра ростом, на вид лет тридцать с небольшим. Спокойный как танк. Хотя чего ему волноваться? Работа непыльная, зарплата достойная. Ему же не в будке сутками сидеть и выслушивать в свой адрес разные необоснованные претензии.

Францев вернулся в автомобиль.

— Я слышал весь разговор, — сообщил ему Павел, — подозревать жену Семена Ильича в убийстве своего мужа — вполне резонно, может быть. Возможно, она причастна и к убийству Дробышева. Хотя зачем ей это? С мужем возможны неприязненные отношения. У мужа любовница, и он хочет развестись, разделить имущество… Но как она могла организовать убийство? Как могла найти киллера, который одним выстрелом — и наповал, из специальной винтовки? Нет, мне кажется, она ни при чем. Хотя ее надо проверять… А Дробышева за что лишили жизни? Добродушный приветливый человек, который всю жизнь пахал, чтобы достичь чего-то… А теперь еще и Синица… Никакой связи между всеми этими убийствами.

— И занимаются этими убийствами разные следователи, разные отделы и даже разные ведомства, — напомнил Николай, — а это значит, что шансов на раскрытие практически никаких.

Кудеяров не ответил. Он смотрел прямо перед собой на то, как открываются ворота, как «Нива» въезжает в хорошо знакомый ему двор, на горящие окна, за одним из которых прижались к стеклу две женские фигурки.

Глава семнадцатая

Павел вернулся в спальню, а Николай решил не ложиться: сон все равно не догонишь. Он зашел в кабинет, опустился за стол и взял в руки распечатки документов, подготовленных ему Леной.

«Оперативная справка на гр. Дробышева Эдуарда Ивановича 1975 г. р., известного в криминальной среде под кличкой Чирик… Образование незаконченное высшее…»

Следующая справка была на гр. Оборванцева Семена Ильича, 1975 г. р. по кличке Мамочка. Образование высшее.

Из следующей справки Николай узнал, что будущий мультимиллионер Аркадий Борисович Синица в те далекие годы отзывался на кличку Какаду.

Все трое входили в организованную преступную группу Анатолия Журавлева, известного в криминальных кругах как Жура. Группировка занималась рэкетом и грабежами. Журавлев был расстрелян в своем автомобиле «Ниссан Максима» за то, что с подручными пробрался в загородный дом предпринимателя, лично пытал хозяина и его жену, заставляя их выдать все тайники, где они хранили деньги и ценности, после чего хозяев убили. Но у убитого предпринимателя была своя крыша, а потому Журе сделали предъяву и потребовали вернуть все и еще компенсировать недополученную прибыль. Журавлев не отказался, что-то даже вернул, но решил сбежать, прекрасно понимая, что теперь платить будет до конца своих дней. Он успел доехать только до Москвы, не сообразив сменить сим-карту.

После этого банда развалилась, часть ушла в другие группировки, а несколько человек решили выйти из тени и создать свое охранное предприятие. И поскольку никто из них не был ранее судим, предприятие «Форвард» удалось зарегистрировать. Директором на общем собрании был избран Сеня Оборванцев. Тот имел звание кандидата в мастера спорта по вольной борьбе, участвовал в соревнованиях и был чемпионом города среди студентов. Вместе с ним занимались борьбой и Дробышев, и Синица, оба без каких-либо спортивных достижений. Дробышев в частном охранном предприятии числился водителем…

Подошла Лена и стала смотреть на тексты из-за плеча мужа.

— Смешная кличка — Мамочка, — рассмеялась она.

— Вообще-то это воровская специальность, — просветил ее Николай, — мамочками еще с царских времен называли попрошаек, чаще всего тех, которые ходили по базарам и дворам с табличкой, на которой было написано, что у них в деревне сгорел дом вместе с мамой и теперь нужно собрать денег на железнодорожный билет и на похороны. Очень часто еще для достоверности мазали лицо печной сажей… Плакали… А доверчивые люди подавали кто сколько мог. Вот таких бродяг называли мамочками. На самом деле они были не столько попрошайками, сколько воришками.

Францев поднялся и усадил в кресло беременную жену.

— А вообще ты молодец, теперь понятно, что все три убийства связаны между собой.

— Ты про пирамиду «Форвард» прочитал? — спросила Лена.

— Не дошел еще.

— Но там ничего интересного, почти то же, что и в интернете. Разве что сказано, что под подозрением в покровительстве были двое бывших депутатов городского собрания, высокопоставленный чиновник из мэрии, сотрудники прокуратуры и судья.

— Фамилии названы?

— Нет. Только первые буквы, а потом точки… А еще сказано, что первоначальная сумма претензии от пострадавших была не сто миллиардов рублей, а втрое больше по меньшей мере.

— Вот это размах! — восхитился Францев. — То есть это получается пятьдесят миллионов долларов. Круто развернулась бывшая школьная уборщица! А меня удивляет одно обстоятельство, что она, имея в девичестве фамилию Паникаровская, а потому могла себе вернуть ее и не отзываться на Курицыну, не сделала этого… — Николай наклонился и поцеловал жену в висок: — Иди-ка ты в постель, ведь не выспишься.

— Не высплюсь, — согласилась Лена, — но я без тебя все равно не засну. Да, чуть не забыла. Я просила Женю прислать что-то на водителя Оборванцева, но он мне сказал, что это закрытая информация.

— Значит, он — их человек, — догадался Францев, — то есть сотрудник ФСБ — штатный или внештатный. Но с ним сейчас наверняка работает следствие. А мне еще один факт интересен: в охранном предприятии водителем числился и, судя по всему, был им Эдик Дробышев, но только Курицыных возил лично Оборванцев: и Татьяну, и ее дочку Беату, на которой впоследствии женился. Неужели он был любовником обеих?

— Ужас какой! — возмутилась Лена.

— Сейчас важно другое: все трое убитых были хорошо знакомы друг с другом, но скрывали это. Оборванцев сказал мне, что едва знаком с Аркадием Борисовичем, а они соседями по дому были. Этот факт легко устанавливается — зачем ему врать? Очевидно, решил, что он вне всяких подозрений и я ничего проверять не буду, тем более что его ни в чем и не подозревали. Я приходил к нему по поводу кошки и, уж не знаю почему, спросил про Оборванцева: он и ляпнул, не подумав. Но раз обманул, значит, было что скрывать.

— А меня другое удивляет, — вздохнула Лена, — как так получилось, что бандиты так высоко поднялись: один в мэрии, другой крупный бизнесмен?

— Мамочка и Какаду, — напомнил Николай. — Разве это единичный случай? Сколько еще таких!

— Я пойду к детям, — предупредила жена, — полежу там на диванчике, вдруг они проснутся, вдруг испугаются — темно ведь.

Лена ушла, а Францев по несколько раз просмотрел все справки, пытаясь понять, почему этих людей убили и почему убийства начались именно со смерти Дробышева, самого безобидного из всей троицы…

Вскоре сквозь сосны стал пробиваться ленивый рассвет, и начали светится капли, застывшие на хвое и чешуйках коры мокрых стволов, потом появилось неяркое бледно-желтое солнце, проснулись птицы и стали будить отвыкших от весеннего счастья людей.

Во время завтрака Николай раза два или три посмотрел на часы. А когда уже допили чай, произнес с удовлетворением:

— Смотри-ка ты: почти половина девятого, а мне никто не позвонил, да и вчера не дергали. Как-то скучно прошел женский праздник в Ветрогорске — не верится даже. Но зато есть время заняться расследованием. В девять зайду к нашему классику: надеюсь, у него голова после вчерашнего не болит. А если даже и болит, то постараюсь поправить его здоровье чаем с лимоном, чабрецом и мятой.

— Я приготовлю, — пообещала Лена, — и дам тебе термос с чаем.

Глава восемнадцатая

Карсавин встретил его в прихожей, в халате на голое тело и с повязкой на голове.

— Как самочувствие? — поинтересовался Николай.

— Все плохо, — признался Иван Андреевич, — артериальное давление, наверное, подскочило.

Участковый протянул ему термос.

— Здесь лекарство.

Писатель открутил крышку и принюхался.

— Пахнет вполне.

— Пару стаканов выпьете — и давление как рукой снимет.

Карсавин удалился на кухню, а Николай сбросил ботинки и прошел в комнату. Он опустился за стол, и тут же снова появился Иван Андреевич. Теперь он держал в руке большую кружку.

— Я уже продегустировал ваше лекарство: чабрец, мята — все очень достойно. Если не поможет, то я воспользуюсь советом великого лекаря Парацельса — помогает всегда.

— А что он вам посоветовал?

— Не мне, а всему просвещенному человечеству. Парацельс — основатель медицинской науки еще в пятнадцатом веке — объявил: «Подобное подобным!» То есть если накануне перепили коньячка, то наутро надо принять полтинничек именно коньячка. А если граппы перепил… Умные люди эти итальянцы. Это ведь они научили русских гнать водочку. Правда, сами пили виноградную, а у нас из-за отсутствия исходного продукта научились делать из пшеницы и ржи… Что-то я не то говорю. Парацельс не итальянец, а швейцарец… Даже не швейцарец, а австриец… Точнее, немец — его фамилия Гогенгейм…

Карсавин сделал глоток из чашки.

— Действительно помогает, — признался он, — сразу в пот пробивает, и голова чище становится. А вы ко мне с гуманитарной миссией заскочили или по делу?

— По делу, — сказал Францев. И попросил: — Свой финский нож покажите, пожалуйста.

Иван Андреевич поднялся из-за стола, похлопал себя по бокам, а потом хлопнул ладонью по лбу.

— Да что это я? Он ведь на ремне в брюках. Пойду принесу.

Карсавин удалился, а Францев остался за столом. Писателя не было минут десять. Потом он вернулся. Посмотрел на участкового и развел руками.

— Не могу найти. И даже представить не могу, где он. Он был на брючном ремне. То есть он был в ножнах, а ножны на ремне. Вчера по прибытии домой я решил устроить постирушку. Запихал что-то в стиральную машину, а потом сунул туда брюки. Ремень так и остался на полу в ванной комнате. Но ножен на нем нет.

— В прихожей смотрели?

— Возможно, что он там, — согласился Карсавин, — хотя обычно брюки я там не снимаю.

Он вышел из гостиной в прихожую и через несколько секунд крикнул:

— И здесь его нет!

Он снова появился в комнате и стал крутить головой, осматривая помещение.

— Когда вы его видели в последний раз? — не выдержал Францев.

Иван Андреевич задумался.

— Мы с вами были в гостях, там я его вам показал, чтобы вы его оценили, потом я его забрал… Или не забрал. Вы помните?

— Находясь в гостях, я положил его на барную стойку, а вы в это время рассматривали фотографии на стене.

— Точно! — вспомнил Карсавин. — Именно так все и было. Хорошо, что вспомнили, а то я бы потом мучился, пытаясь сообразить, где я его потерял.

— Вообще не помните, что вчера было? — удивился Францев. — Вроде разумно так высказывались обо всем на свете.

— Разве? — не поверил Иван Андреевич. — Я помню только, что сказал вам про типун на язык.

— Это я сказал, — напомнил Францев.

— Разве? — повторил Карсавин. — Хотя может быть. А вы знаете, что значит типун на язык?

— Мне всегда казалось, что это означает «Не каркай!».

— Типа того. Но вообще когда-то считалось, что у людей, которые говорят много неправды, на языке появляется болячка — типун.

— Возможно, — согласился Николай. — То есть вы не помните, куда положили свой финский нож, и теперь не можете найти.

Писатель вздохнул, пожал плечами и развел руки в стороны.

— Увы. Но вы не судите меня слишком строго.

— Я не судья, чтобы судить. Но вам, Иван Андреевич, я дам совет от всего моего чистого ментовского сердца. Бросайте пить!

— А чего делать тогда? Я сажусь за свой рабочий стол. Пытаюсь писать, но ничего в голову не лезет. Злюсь со страшной силой. Наливаю себе рюмочку коньяка, и сразу на сердце теплеет, любовь к жизни разливается по всему телу. И сразу столько мыслей в голове, рука тянется к перу, то есть к клавиатуре. Потом вторая рюмочка, третья… Следующим утром просыпаюсь, вглядываюсь в монитор, в незнакомый текст и удивляюсь — неужели это я написал?

— Может, вам жениться?

Писатель задумался.

— Вряд ли поможет. Тем более я уже пробовал. Тридцать с лишним лет назад женился почти сразу после демобилизации. Тогда действительно сразу бросил выпивать, начал бухать — да так, что самому противно было. Жена меня бросила, оттяпав полквартиры. Но потом, когда все-таки вышел мой первый роман, она звонила, приезжала на предмет того, чтобы снова жить вместе. Но я-то знал, что она уже была второй раз замужем. То есть в третий, вторым мужем был как раз я.

— Так найдите приличную женщину. Это я мучился, пока Лену не встретил. Вам-то проще будет — известный человек…

Иван Андреевич задумался, потом сделал еще один глоток.

— Так мне и искать не надо. В прошлом ноябре, когда Ниночка Лосева проводила в нашем ДК мой творческий вечер, я познакомился там с прекрасной женщиной… Разговорились, обменялись электронными адресами… Теперь переписываемся. Ей сорок лет, она — вдова. Муж погиб, а я был любимым его писателем, он и в военное училище пошел, потому что прочитал мой роман об афганской войне. Теперь ее сын на втором курсе того же училища. У нее дома все мои книги, причем в разных изданиях и сериях. У нее дома, наверное, целый шкаф моих книг, я так думаю. А тогда после знакомства мы поговорили до глубокого вечера у меня тут, а потом я ее домой отвез.

— Не встречались с ней после?

— Сходили в Русский музей, посмотрели выставку картин Верещагина. Как оказалось, это любимый художник и ее тоже. Я, конечно, удивил ее, когда рассказал, что брат Василия Васильевича тоже был очень талантливым человеком и память о себе оставил неменьшую: ведь именно он создал лучшее в мире сливочное масло, которое получило золотую медаль на парижской выставке. Масло признали эталонным, и в России оно продавалось под названием «Парижское». Но потом, когда большевики пришли к власти, они зачем-то переименовали это масло в «Вологодское», так как Верещагины были из Вологодской губернии и там же это масло производилось. Большевики зачем-то все решили переименовать: пиво «Венское» назвали «Жигулевским», «Немецкая» колбаса стала «Докторской», «Любимые духи императрицы» сделались «Красной Москвой»…

В кармане Францева прозвучала телефонная трель. Вызывал Кудеяров.

— Ты долго еще там?

— Выхожу.

Николай поднялся.

— Я спешу. Тут еще кое-что случилось, но об этом в другой раз. А напоследок мой совет: привозите вашу знакомую сюда, познакомьте со своими друзьями. Кстати, вы ее поздравили с праздником?

Писатель кивнул.

— Поздравил, но не лично. Отправил ей с курьером букет роз, она потом позвонила и поблагодарила. И я решил выпить коньячка, а потом пошел к вам.

Кудеяров ждал его за воротами возле служебной «Нивы» участкового.

— Ну как? — спросил он. — Прояснилось что-нибудь?

Францев кивнул молча и ответил уже после того, как оба заняли свои места в салоне.

— Он так и не смог найти свой нож. Скорее всего, Иван Андреевич оставил его на барной стойке в доме Дробышева, где теперь живет Лиза Романова. Она могла взять, а может, он там до сих пор лежит. Но все равно Синица к этому времени уже уехал из поселка. Установили хоть точное время его смерти?

— Приблизительное, как это обычно бывает. Двадцать один час тридцать минут плюс-минус полчаса. Но что-то мне подсказывает, что этот плюс-минус может быть и больше, потому что в машине, после того как она постояла на морозе, тоже было весьма прохладно.

— Это понятно, — согласился участковый, — но в любом случае получается, что стопроцентное алиби из многих людей имеем только я, писатель Карсавин и Елизавета Романова, потому что писатель и я находились в это время в ее доме.

— Плюс-минус полчаса, — уточнил Павел, — а может, и больше. Вы вне подозрений в отрезке указанного времени, если, конечно, вы все трое не вступили в сговор с целью убийства крупного бизнесмена Аркадия Борисовича Синицы.

— Что вообще в следственном комитете говорят?

— А что они могут сказать? Молчат, но то, что Синица и ранее убитый чиновник Оборванцев были соседями и близкими приятелями, у следствия вызвало глубочайший интерес.

Машина остановилась, и Кудеяров вышел на дорогу, шагнул к калитке и нажал на кнопку переговорного устройства.

— Кто там еще? — прозвучал женский голос.

— Следственный комитет и участковый, хотим задать вам парочку вопросов.

— Господи, когда же это закончится!

— Закончится, когда мы установим личность того, кто убил близкого вам человека.

Щелкнула задвижка, Павел открыл калитку и пропустил вперед Францева, сказав ему:

— Надо и в самом деле помягче с ней.

Францев с Кудеяровым прошли через двор, девушка открыла им дверь. Вошли внутрь, участковый начал снимать ботинки, но Елизавета махнула рукой:

— Так проходите. Здесь и без того не очень чисто.

Сказала и шагнула в сторону, стараясь не попадать на освещенные солнечным светом участки комнаты, потому что на ее лице не было косметики. Николай, заметив ее смущение, не смотрел на нее, а оглядывал помещение.

— Мы ненадолго, — предупредил он, — дело в том, что мы вчера нож здесь оставили. На барной стойке должен лежать.

— Нож? — удивилась девушка. — Может быть, и лежит, но я его не видела. Вы проходите и посмотрите. Но на стойке ничего нет.

На барной стойке ничего не было. Ни ножа, ни ножен, вообще ничего. Францев оглядел комнату. Павел остался у входа, ничего не высматривал, только спросил:

— Кто-нибудь еще заходил вчера?

— Сосед зашел сразу после того, как участковый с писателем ушли.

— Какой сосед? — осторожно поинтересовался Николай.

— Юрий Юрьевич. Но он ненадолго заскочил. Спросил, есть ли у меня соль. У него в солонке закончилась, и в пачке оставалось немного. Юрий Юрьевич решил досыпать, но пачка разорвалась, и вся соль просыпалась. Не с пола же ее собирать. А он салат какой-то собирался делать и вообще. Я сходила на кухню и принесла. Он поблагодарил и сразу ушел.

Францев достал из кармана мобильный аппарат и набрал номер Диденко. И почти сразу женским голосом ему ответил робот-оператор: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

— А кто-то еще заходил? — продолжил опрос Кудеяров.

— Нет, больше никого не было. Да мне и не до гостей, — ответила Лиза. — И я никуда не ходила, если вас и это интересует. Вчера, как только Юрий Юрьевич ушел, я почти сразу спать легла. Минут через десять после его ухода.

— Во сколько это было?

— Я на часы не смотрела. Около десяти.

— О чем он разговаривал с вами?

— Ни о чем, только попросил соль. А еще хотел узнать, что надо было участковому в моем доме в столь поздний час и как идет расследование убийства Эдика. Больше ни о чем не говорили.

— Ну, если нет ножа, то мы пошли, — сказал Францев.

— Если отыщется, то я позвоню, — пообещала Елизавета, — как он хоть выглядел?

— Обычный финский нож, то есть не обычный, а изготовленный по образцу финки НКВД. Рукоять из карельской березы.

— По-вашему, я знаю, как выглядят обычные финские ножи и как финки НКВД? — удивилась девушка.

— Нет, конечно, — согласился Николай, — финка, кстати, в ножнах была.

— Складно отвечала, — произнес Кудеяров, когда они сели в «Ниву».

— А как она должна была говорить?

— У меня только одно замечание. Лиза весьма приблизительно назвала время, когда она легла в постель, но когда человек ложится спать, он всегда смотрит на часы. В каждом человеке выработан подобный условный рефлекс: посмотреть на часы, чтобы проверить — не пора ли обедать, не опаздываю ли на работу, не пора ли в постель… Но если Романова и в самом деле отправилась спать в районе десяти, то вполне вероятно, что она непричастна к убийству. А вы с писателем во сколько ушли от нее? В районе половины десятого вечера?

— Может быть, — согласился Николай, — мы на часы не смотрели. Без десяти, без пятнадцати, без двадцати минут — разницы никакой. Синица в любом случае к этому времени был еще жив, потому что нож лежал на барной стойке.

— Если это тот самый нож, а не очень похожий, — возразил Кудеяров, — но я думаю, что один и тот же. Ты видел и писательский, и тот, что вонзили в Синицу.

— Абсолютно идентичны. Сделанный на одном станке — это точно. А поскольку производство этих финок — штучное, вероятность того, что Синицу закололи писательской финкой — чрезвычайно высока, тем более что Карсавин не знает, где его собственный нож. В любом случае ясно одно: Лиза Романова — не убийца, это понятно хотя бы по тому, что она женщина… — произнеся это, Францев замер, вспомнив о Наташе Диденко. И продолжил: — Зато теперь у нас есть подозреваемый. Юрий Юрьевич зашел к соседке, увидев меня в окно… Придумал какую-то ерунду про соль… Потом он заметил приметный финский нож, и в голове родилась мысль убить кого-нибудь этим ножом. Схватил ножны и ушел. Выехал на трассу, остановился и тормознул проезжающий мимо «Бентли». Синица остановился, а потом уж дело техники… Как-то так мне все это представляется.

Николай посмотрел на друга, проверяя его реакцию, но Павел покачал головой:

— У меня сразу возражения. Во-первых, Синица никогда не остановился бы. Он всегда с охранником ездил, а на этот раз почему-то был один, а значит, тем более не притормозил бы. С Диденко он знаком не был. Среди ночи тебя вызвали к брошенной машине, в которой, по всей вероятности, был труп. Мы подъехали и увидели там Диденко. Что он делал возле машины через шесть часов после совершения преступления? Зачем ему возвращаться, если он убийца? Это второе возражение.

— Потому он и вернулся, — уверенно ответил Францев, — убийц всегда тянет на место преступления. Я прежде думал, что это так, болтовня одна. Но теперь-то по опыту знаю, что это действительно так. Они приходят посмотреть, что там происходит. Вот и Диденко решил проверить, а вдруг Синица еще жив… Или узнать, известно ли полиции, что находится в машине. И потом, когда он увидел труп, ему даже заплохело, если ты помнишь.

— Что? — удивился Павел. — Увидел мертвеца и голова у него закружилась? Ты же сам знаешь, что Юрий Юрьевич по молодости лет вкалывал в морге, зарабатывал капитал на аренду своего первого бокса, в котором потом промышлял ремонтом автомобильной электрики и установкой сигнализаций. Мертвых он не боится и отвращения к ним не испытывает.

— А ты можешь позвонить и узнать, почему Синица был без охраны? Ведь он очень заботился о своей безопасности.

Кудеяров достал свой мобильный и набрал номер. Услышав гудки, сбросил вызов.

— Занято. Сейчас я эсэмэску отправлю. Скажу, что жду ответа немедленно.

Павел смотрел в окно на пролетающие мимо деревья, на освободившиеся от снега крыши дачных домиков, на пятиэтажки городка, в котором он когда-то начинал свою службу.

Они ехали в участковый пункт, чтобы там обсудить все вопросы. Светило солнце, оттаявшая накануне дорога была уже суха, и шипованная резина колес весело постукивала по асфальту. Потом он первым вышел из машины, принял звонок, выслушал сказанное ему и повернулся к Францеву.

— Как установлено предварительным следствием, накануне Синица разорвал договор с охранным предприятием, обвинив их в некомпетентности и в завышении расценок на свои услуги. Сделал это он в весьма грубой форме. Выслушивать извинения не стал, сказал, что в услугах дилетантов не нуждается. При Синице не обнаружен его мобильный, вероятно, его прихватил убийца. Последним Аркадию Борисовичу позвонил некий Луценко, который всплывал у нас по делу об убийстве Оборванцева — он будто бы угрожал Семену Ильичу и вывел его из себя. Но предпоследней, как раз перед звонком Луценко, с Аркашей связалась Беата Александровна. Но беседа с ней длилась меньше минуты, а Луценко проговорил почти шесть минут.

Францев вошел в свой кабинет, остановился в центре и оглядел знакомое пространство.

— Ничего не изменилось, — произнес он с удовлетворением. — Прихожу сюда и радуюсь, домой возвращаюсь — тоже радуюсь. Вот что это?

— Это счастье, — сказал Кудеяров.

Николай опустился в свое рабочее кресло, придвинул к себе электрический чайник, потряс его, проверяя наличие воды, и посмотрел на друга.

— Чай? Кофе?

Они пили чай, закусывая пересохшим печеньем, хранящимся в столе участкового еще с празднования Нового года, когда его пришел поздравить директор рынка Кириченко. И теперь друзья пили чай не торопясь, как будто это чаепитие было тем самым делом, ради которого они приехали сюда. И разговаривали, конечно.

— Что еще говорят в следственном комитете? — поинтересовался Францев.

Кудеяров кивнул, сделал глоток и только после этого ответил:

— По убийству Синицы пока ничего. Это естественно — времени прошло совсем мало. А по Оборванцеву ребята накопали много, но все это не дает никакой картины, то есть картинка есть, но пока нечеткая. Семен Ильич не пользовался особым уважением своих подчиненных. Его не любили за высокомерие. А где высокомерие, там и презрение ко всем, кто ниже тебя. В качестве примера его подчиненные привели один случай: их начальник решил организовать конкурс по армрестлингу. Женщины были зрительницами. Победил, разумеется, сам Семен Ильич. Вероятно, честно победил, потому что он был не слабым человеком, если помнишь, был даже чемпионом по борьбе среди студентов. Но один молодой человек оказал ему упорное сопротивление, и перед тем, как проиграть, этот сотрудник произнес: «Да ладно уж», — и уронил руку, как будто бы сдал схватку. Женщины так и подумали. Через пару недель молодой человек был уволен. Покидая теплое местечко, он зашел в кабинет начальника и, улыбаясь, предупредил: «Это вам, Семен Ильич, даром не пройдет. Я вас поставлю на место, как бы вы ни пыжились». Через неделю на молодого человека было совершено разбойное нападение. Он был избит вечером возле своего дома, когда парковал автомобиль. И машина, за которую он только начал выплачивать кредит, была разбита так, что восстановлению не подлежит. Сотрудники уверены, что причиной этому были не слова парня, а его действия: он якобы подкатывал к референтше Оборванцева. Теперь следствие подозревает именно его в организации покушения и убийстве Семена Ильича…

Открылась дверь, и на пороге появился мужчина, который уверенно подошел к столу, придвинул к себе стул, покосился на печенье.

— Не помешаю? — поинтересовался мужчина.

— Сначала спрашивают, а потом уж заходят в помещение, — напомнил участковый. — У вас что-то срочное? А то приемные дни у меня два раза в неделю.

— Я знаю, — уверенно заявил вошедший, — там на дверях написано.

Павел поднялся и начал прощаться.

— Как ты доберешься? — удивился Францев.

— Позвоню Нине, она за мной заедет… А потом сразу в город, заскочу в следственный комитет, узнаю, кому поручат заниматься Синицей…

Посетитель внимательно наблюдал за ними, а потом поинтересовался:

— А вам не кажется, что тут присутствует представитель населения со своими неотложными вопросами? Орнитологические темы можно обсуждать и в другое время.

Францев проводил друга до дверей, пожал ему руку и попросил держать в курсе, потому что и у него есть кое-какие мысли, но пока еще рано их озвучивать… Что за мысли, он объяснять не стал, да и посторонний мужчина бросал на них гневные взгляды.

Участковый вернулся на свое место и посмотрел на посетителя.

— Что случилось?

— Слава богу, ничего. Просто я хотел узнать, можно ли фамилию поменять?

— Ты, что ли, замуж собрался, Шалашников? — изобразил удивление Николай.

— Ну вот, — расстроился посетитель, — я к вам по серьезному делу.

— С твоим серьезным делом тебе в паспортный стол.

— А вы знаете, какие там очереди? Я им всем говорю, что мне только спросить, а на меня все орут, что им тоже только один вопросик задать.

— Занял бы очередь, написал бы заявление, заплатил бы госпошлину — и все, — объяснил Николай. — И можешь быть хоть Онегиным, хоть Печориным.

— Да мне только одну буковку поменять. Хочу стать не Шалашниковым, а Калашниковым. Сколько это будет стоить?

Францев пожал плечами.

— Думаю, что за одну букву много не запросят. А чего ты вдруг решил?

— Да не вдруг. Я давно уже об этом думал. Во-первых, с детства дразнят… Ну ладно в детстве было, я, можно сказать, забыл… А тут я с женщиной стал встречаться… В смысле, серьезно все у нас…

— Наконец-то, — поддержал мужчину Николай.

Посетитель кивнул.

— У меня, конечно, и другие были, но на этот раз я наконец решился, что женюсь… то есть решил жениться. Она вроде тоже не прочь… В смысле замуж. Но колеблется, мягко говоря. Что, говорит, за фамилия у вас, Вася? Вот, предположим, я соглашаюсь стать вашей женой и что? Стану Зинаидой Шалашниковой? А вдруг кто-нибудь меня будет называть Шалашовкой?

— А вообще это мысль! — громко произнес участковый, подумав о своем.

— По поводу перемены фамилии? — встрепенулся Шалашников.

— Именно, — произнес Николай, поднимаясь и выходя из-за стола, — так что, Василий, не теряй времени зря. Меняй одну букву, но обязательно посоветуйся с будущей женой. Вдруг она, раз такое дело, захочет стать Романовой или Шереметьевой.

— Да хоть владычицей морскою, — подхватил мужчина, — я решил быть Калашниковым и поставлю перед ней факт… То есть ее поставлю перед фактом.

Глава девятнадцатая

Францев поднялся на второй этаж, остановился возле обшарпанной двери и придавил кнопку звонка. Прислушался, потом нажал еще раз. И почти сразу за дверью прозвучал бодрый старушечий голос:

— Кто там?

— Вы в глазок поглядите и поймете, кто здесь.

— Ну гляжу. Вижу, что ты в форме. А сейчас, сам знаешь, любую форму на рынке купить можно. Хоть милиционера, хоть космонавта. Вдруг ты грабитель?

— А у вас есть что грабить?

Старуха за дверью задумалась и наконец ответила:

— Так тебе и скажи! Это, может быть, секретная информация.

— Ладно, — согласился Николай, — пойду других опрашивать. Возможно, кто-то знает что-то и тогда получит премию от ГУВД…

Он подошел к соседней квартире и позвонил. За спиной щелкнул замок. Францев обернулся и увидел приотворенную на ширину цепочки дверь, в щель выглядывала пожилая женщина в халате с ромашками.

— Чего хочешь? — спросила она.

— Да это не я хочу, — начал оправдываться Николай, — начальство гоняет с опросами, как будто других дел у меня нет. Разыскивают какую-то женщину, которая будто бы в этом районе жила. Вот раздали распечатку ее старого паспорта, но с того времени почти двадцать пять лет прошло.

Он достал из кармана согнутый лист и дал старухе. Та стала вглядываться, а потом захлопнула дверь и скрылась за ней с листочком в руках. Он опять нажал на кнопку звонка. Дверь тут же отворилась, и он снова увидел хозяйку: на сей раз она была в очках.

— Без них ничего не вижу, — начала объяснять хозяйка квартиры. — То есть вижу, конечно, но читать не могу. А раньше у меня знаешь какое зрение было! В окно смотрю и вижу, как муж из универсама и все бочком-бочком куда-то… Никто не верил, что такое зрение бывает, ведь тут до универсама… — Она говорила и рассматривала распечатку. — Нет. Не было здесь такой! Это какая-то девка совсем уж молодая. А здесь она не проживала вроде.

Францев показал на квартиру, в дверь которой собирался звонить.

— А мне говорили, что здесь обитала семья: бабушка и ее дочь с ребенком, девочкой…

— Жила, — согласилась старуха. Она снова взяла лист с фотографией и начала вглядываться. Потом покачала головой: — Не знаю, что и сказать. Если это девочка такая стала… Но все равно изменилась. Тут ведь на днях еще участковый приходил с такими же вопросами, но без фотографии… Ничего про премии не сказал. Не сказал, а прыг-прыг по этажам. Ко мне зашел, а я даже не поняла, чего он хочет. Вот у тебя на листочке написано Романова. А таких здесь не было вовсе. Когда-то давно у меня здесь соседи жили, как раз там, куда ты тоже начал звонить, жили… Как раз бабка их, дочка и девочка. Но фамилия была точно другая… Какая же? Не помню, а раньше у меня знаешь какая память была — все удивлялись. Меня ночью разбуди и спроси: «Какой почтовый индекс в поселке Уэлен на Чукотке?» Я ведь на почте работала. И я говорила, потому что память была. А ты спрашиваешь про соседей… Все, вспомнила! Петровы их фамилия. Бабку уж не помню, как звали, дочку Нина, а девочку Светочка… У них еще отец был, то есть у Светы этой был отец, стало быть муж Нины, но потом они развелись, он себе новую завел, а после умер… И его новая жена претендовала на жилплощадь как его наследница. У них-то метры были приватизированы… В общем, война у них тут была. Приходили какие-то парни, дверь ломали… А я милицию вызывала, потому что ничего не боялась. Я даже этим бандитам открыто заявила, что если они не прекратят свои бесчинства, то вызову милицию! Ой… — всплеснула руками женщина, — чуть не забыла, — она выглянула на площадку и перешла на шепот, — потом Светочку изнасиловали. Ей лет-то было двенадцать, наверное… может, четырнадцать. Я в окно смотрела, вижу — подъехала какая-то иномарка черная. Сразу поняла, что бандиты. Оттуда выходит парень в кожаной куртке, а потом он выносит Светочку на руках, потому что она идти сама не может и вся она истерзанная… Я выскочила на площадку, думаю, как сейчас двину этому насильнику по его морде. А когда парень поднялся, вижу, что и он чуть не плачет. Показала ему квартиру, сама позвонила в дверь. Нина как раз открыла, они зашли… А потом Нина со своей матерью-старухой поняли, что случилось, и как завыли обе! У меня тоже слезы из глаз в два ручья. Вызвали ментов. Парень к тому времени уже уехал. Номер его машины я не записала, то ли не успела, то ли не сообразила. Менты говорят, что мы сами виноваты, что не задержали его для дачи показаний. А как им расследовать, если нет показаний? А Светочка молчит и ничего не говорит… Потом ее в больницу отвезли… Долго они уже здесь не прожили… Потом тут разные жильцы были… Снимали эту квартиру. Разные, в том числе и девки эти самые — прости господи. А кто сейчас — даже не знаю. Вроде мужик какой живет, но не уверена. Он редко появляется и не здоровается никогда.

— Петровых не видели больше?

— Нет. Но мой муж видел… Или ему показалось, что видел. Он ведь всю жизнь за баранкой… Работал на «Газели», развозил по магазинам продукты, рассказал как-то, что в другом конце видел Светочку, но той было уже лет семнадцать или больше… Говорил, что одета она была плохенько — как бродяжка выглядела. Ходила возле универсама. Собирала картон упаковочный и на тележку складывала — видимо, сдавать собиралась. Он к ней подошел, по имени назвал. Но она головой качала — будто не она это. А потом и вовсе скрылась, тележку свою бросила. Витя, правда, усомнился потом… Но похожа, говорит, очень. Худая, костлявая и глаза печальные. Но в те времена, сами знаете, у половины населения были глаза печальные, потому что радости в жизни ни у кого не было, разве что у олигархов и артистов эстрады, которым деньги кидают, а они задницами крутят и радуются…

Старуха замолчала, вздохнула и заглянула Францеву в глаза.

— Помогла я вам?

— Скорее всего, нет, — признался Николай, — но в жизни ничего просто так не бывает.

— Это точно, — подтвердила бабка, — у меня брат двоюродный сорок лет назад уехал на БАМ, и след его простыл. А тут по телевизору показывают его и фамилию пишут «Косолапов». Глазам не верю — Николай Косолапов. И ведь так молодо выглядит паразит! Я даже подумала, чем же его все эти годы на БАМе кормили? Оказался его родной сын. И тоже Колька! Так что совпадений просто так не бывает, это точно. Я даже письмо хотела ему написать, но потом передумала… Кто я ему теперь? Он ведь депутат. В смысле, сын его депутат.

— Милиция тогда, когда девочку привезли, врача вызывала? Протокол составляли?

— Никого не вызвали, — покачала головой бабка. — Нина попросила этого не делать, да и менты тоже не хотели. Это ж простую девочку изнасиловали. Вот если бы депутата… — Старуха перекрестилась: — Дай бог им всем здоровья!

Францев заехал и в паспортный стол РУВД. Показал распечатку.

— Ну и что вы мне это показываете? — нервно ответила немолодая сотрудница. — Это же когда было! У нас тогда все в бумажном формате было. А потом все эти цифровизации, компьютеризации начались. Может, что-то и напуталось. Сейчас что претензии предъявлять?

— Я не предъявляю претензии, — начал оправдываться Францев, — просто ищу человека.

— И участковый местный тоже приходил. И тоже говорил, что ищет человека для установления личности. Сам он Романов и ищет он тоже Романову. Вы, что же, верите в такие совпадения? Я не утверждаю, что он ищет освободившуюся жилплощадь, но уж больно подозрительно все это. А у меня своя работа. Хотите что-то узнать у меня — делайте официальный запрос, и я в установленном законом порядке отвечу. А вот так с улицы приходить…

— Я не с улицы, — обиделся Николай.

Он расстегнул куртку и достал удостоверение. Женщина увидела орден на его груди и махнула рукой.

— Не надо мне ничего показывать. Просто вы далеко не первый, кто с похожими вопросами приходит. Прокуратура постоянно запросы делает, миграционная служба приходит. И всем чего-то надо. Ну да, в бумажном формате должны были все документы храниться. Но мы, когда в новое здание переезжали, свалили все папки в комнате для архива. А вечером там пожар возник. Пожарные прибыли быстро, огонь погасили, ничего не пострадало, но почти все документы выгорели или пришли в состояние, непригодное для хранения. А сейчас искать по фамилии или имени бесполезно. Тем более если фамилия Романова. Потому что почти все Романовы называют почему-то сына Николаем. Бывает, что и Петром или Александром. А вот девочек всегда Екатерина или Елизавета. Только царственности в них от этого имени не прибавляется. Сейчас по редкому имени искать куда проще.

— Вот если бы ее звали Беата, — подсказал Францев.

Женщина не ответила. И тогда он спросил:

— А кто по этому адресу был прописан, Петровы или Романовы?

— Сейчас-то чего уж, — не стала отвечать сотрудница.

— А пожар как получился? — продолжил Николай.

— Грузчики носили коробки, складывали их, спешили, потому что рабочий день уже закончился. Кто-то, вероятно, бросил окурок не там, где надо. Вот и полыхнуло. А выговор мне объявили, потому что меня уже задним числом назначили ответственной за пожарную безопасность в помещении. А помещение под вселение еще не готово было вовсе. Звание мне на полгода задержали. А тогда десятка к окладу не помешала бы. Помните небось, за какие гроши вкалывать приходилось?

— Помню, конечно. Мы, опера, тогда еще скидывались, чтобы дежурную машину бензином заправить, — подтвердил Николай, — кто-то еще по ночам офисы охранял, потому что жена всю плешь проела, мол, денег ей не хватает.

Паспортистка посмотрела на него внимательно и сказала:

— Покажите мне распечатку еще разочек.

Взяла листы. Посмотрела на печать и надпись о регистрации.

— Почерк мой, — призналась она, — но кто это, сказать, естественно, не могу: откуда мне каждого в районе знать! А если вам действительно надо личность установить, единственное, что могу посоветовать: сравните обе фотографии, первую и ту, что при достижении двадцатипятилетнего возраста вклеивают. У меня были случаи, когда в чужой паспорт свои фотографии вклеивали и думали, что проживут так до конца своих дней. А вообще это раньше вклеивали в паспорт новые фотографии, а сейчас меняют паспорт при достижении определенного возраста. Тот документ, который вам предъявили, является удостоверением личности, но, согласно регламента МВД, он, по сути, недействителен. Тут, по моему мнению, несуразица какая-то: жить по нему можно, но по нему нельзя получить кредиты или производить какие-то нотариальные действия. Вы, когда найдете эту даму, посоветуйте ей поменять паспорт.

— Обязательно посоветую, — пообещал Николай, — но здесь другое. Я разыскиваю Романову, якобы проживавшую по тому адресу, но ее якобы бывшие соседи сказали, что о такой даже не слышали. А не могло быть, что там жили не Романовы, а Петровы?

— Могло быть всякое, — ответила женщина, — я знаю, что сейчас уже больше двадцати лет квартирой владеет гражданин Липский, он же и зарегистрирован по данному адресу. И кроме него никто.

Он возвращался домой, когда позвонил Кудеяров.

— Ты не против, если я заскочу к тебе сегодня? — спросил он.

— Только рад буду. Я с тобой посоветоваться хочу. Был по месту регистрации Елизаветы Романовой, ее там не опознали, но рассказали кое-что интересное о людях, проживавших по указанному адресу.

— А зачем тебе это? — удивился Павел. — Ты же… то есть мы решили, что основной подозреваемый у нас Диденко. Ведь таких совпадений не бывает. Он пытается вытащить из тюрьмы свою жену и просто копирует совершенные ею преступления. Вчера он притащил к себе домой какую-то девицу, нас уверял, что это его бухгалтер, а она заявила, что они познакомились неделю назад на сайте, сходили один раз в кафе, а теперь Юрий ее пригласил к себе отметить Международный женский день, а про то, что он женат, она не знает. На самом деле он притащил ее к себе в качестве свидетеля того, что он никуда не отлучался из дома, что она и сделала. Так что ты зря время терял.

— Съездил и съездил, — ответил Николай.

Он возвращался и злился. Злился оттого, что и сам понимал: съездил впустую. Соседка не помогла ничем, рассказала печальную историю про изнасилованную девочку, которую с уверенностью не могла опознать по фотографии в паспорте. В паспортном столе ему посоветовали сравнить два снимка. Но он уже и так это сделал, когда Елизавета показала ему свои документы. Сходства действительно немного, но оно есть. А если учесть, что на первой, почти детской, фотографии у Лизы косметики на лице нет вовсе и волосы зачесаны за уши, то трудно сравнивать ту девочку с двадцатипятилетней женщиной с распущенными по плечам волосами — той, что была на втором снимке. Одна и та же это женщина или нет — дело даже не в этом. Соседка сказала, что фамилия семьи, проживавшей через стенку от нее, была Петровы. Если, конечно, соседка не напутала что-то. Все может быть: она пожилая, да и прошло почти двадцать пять лет. Францев и сам лишь фрагментарно мог вспомнить все, что происходило с ним четверть века назад. Бывшую жену не вспоминал вовсе, и какие-то проблемы, случавшиеся на службе, тоже забылись, словно все плохое, что было когда-то, осталось в далеком и темном прошлом, к которому уже нет возврата. Но где-то там, между памятью и небытием, колебалось перекошенное злобой лицо школьной уборщицы.

Николай проехал мимо рынка, свернул к двухэтажному зданию, в котором располагался участковый пункт, и увидел Шалашникова, который тащил перед собой картонную коробку. Францев остановился, опустил стекло и крикнул:

— Куда надо? Могу подвезти.

Шалашников повернул к нему вспотевшее лицо и выдохнул.

— Да тут мне уже немного осталось. — И сообразив наконец, с кем разговаривает, объяснил: — А я к вам иду. Вот решил телевизор полиции подарить, конкретно лично вам. Только не надо благодарить — телевизор старый, ему уже десять лет, но показывает он лучше новых.

И все же Францев вышел, открыл дверцу багажника и помог поставить туда коробку.

— Я раздумал жениться, — переводя дух, начал объяснять Шалашников. — То есть не то чтобы раздумал, а просто покумекал тут. Если баба любит меня, то ей плевать на фамилию. А если оговорки такие, то на фига мне такая… Я ведь себя уважаю: меня как-никак не на помойке нашли. Я прав?

— Ты умный человек, Леша, — оценил Францев, удачно вспомнивший имя своего собеседника.

— Да и не такая уж плохая фамилия, — продолжил Шалашников, — вот в городе чиновника убили. Так у него вообще фамилия — Оборванцев. И ведь ничего, жил с такой фамилией и высокую должность занимал. И наверняка женатым был.

— Была у него жена, — подтвердил Николай, — говорят, симпатичная даже — не на мой вкус, разумеется, но кое-кому нравится.

— Да у тебя Ленка… То есть, простите, Лена — вообще красавица. Когда она в «Тысяче мелочей» работала, я лишний раз туда заглядывал, чтобы только на нее посмотреть. Постою, товаром поинтересуюсь, а потом для виду куплю что-нибудь — все равно что. То ножик перочинный, то гранулы для септика. У меня теперь этих ножиков столько, а гранул — целый мешок, не меньше. Впору самому магазин открывать.

— А ты обратно их сдай, если срок годности не вышел.

— Надо проверить, — обрадовался Шалашников, — а на ножики какой срок годности? Наточил — и они все как новые.

Он замолчал, вытер рукавом пот со лба.

— Правда, что ли, — еще одного мужика ночью зарезали?

— Откуда знаешь? — удивился Францев.

— Да все говорят. На рынке только это и обсуждают.

— И что говорят. И кто говорит?

Алексей растерялся.

— Я от Незамерзайки слышал, но она не одному мне говорила… То есть вовсе не мне, а я мимо проходил и слышал. Сказала, что мужик на дорогущей лайбе снял на трассе девочку… То есть не девочку, а трассовичку, и даже отъехать не успел, как она в него нож всадила…

Николай вздохнул, а потом резко выдохнул.

— Она не говорила, откуда у нее эта информация? Начнем с того, что это полная чушь! А потом, чтобы подобную…

Участковый замолчал, подбирая слово, и Шалашников воспользовался паузой, резко повернулся.

— Ну ладно, я побежал.

И сорвался с места.

Николай не стал выгружать телевизор. Припарковал машину возле участкового пункта и отправился на рынок.

Марина Незамерзайка, увидев его, засуетилась, и, пока она раздумывала, убежать ей или спрятаться под прилавком, участковый помахал ей рукой.

— Погоди!

Женщина с явной неохотой подошла.

— Знаешь, зачем я тебя ищу? — обратился к ней участковый.

— Ума не приложу. Что-то купить у меня хотите?

— Бесплатно хочу получить от тебя информацию о какой-то знакомой тебе трассовичке, которая нынешней ночью залезла в «Бентли».

— С чего вы взяли? Я вообще с ними знакомства не вожу и даже не представляю, кого вы имеете в виду. Вы же знаете, что у нас тут нет трассовичек. Мы же не Рублевка какая-нибудь!

Но, увидев лицо Францева, вздохнула и призналась:

— Мужик один рассказал, что лично видел дорогой автомобиль, который стоял на обочине, а потом к нему подскочила девка в шубке, запрыгнула внутрь. Вот и все.

— А чего ж ты врешь, будто водителя зарезала эта девка?

— Да я это… Просто сопоставила. Сегодня услышала, что возле коттеджного поселка в дорогой лайбе труп крутого мужика обнаружили. Я-то тут при чем? Мне мой клиент, который часто заказывает самогоночку на целебных травках, позвонил, потом подъехал за товаром, и он-то и рассказал, что видел, как девка или баба залезала в тот автомобиль.

— Звони своему клиенту и вызывай его сюда. Будет ломаться, передай, что за ним сейчас наряд примчится, потому что он при неявке по моему приказу будет считаться первым подозреваемым и поедет в КПЗ.

Марина нашла номер, попыталась отойти, но Николай остановил:

— При мне говори! И на громкую связь поставь!

Прозвучал громкий длинный гудок и сразу пошли короткие.

— Занят, наверное, — предположила Незамерзайка.

— Он не занят, он сбросил вызов. Нажимай на повтор.

Снова пошли гудки.

— Он в администрации работает, — объяснила Марина.

— Кто же там такой занятой. Уж не городской ли глава?

— Побойся бога, — прошептала женщина, — я Уманскому звонить бы не стала даже под страхом смертной казни.

— У нас на смертную мораторий, — напомнил Францев. И добавил: — К сожалению. А вообще, кто это не хочет с тобой говорить?

— Федор.

— Тиркин? Начальник земельного отдела? — удивился участковый. — Тот самый Федя, у которого роман со своей секретаршей, получившей за это погоняло — Подтиркина?

Незамерзайка кивнула и нажала кнопку вызова.

На сей раз из трубки без промедления вылетел недовольный голос:

— Кто там меня домогается?

— Тебя не домогается! — крикнул, не выдержав, Николай. — Тебя вызывает в свой служебный кабинет подполковник полиции Францев. А домогаться тебя в камере будут, если в течение десяти минут я не увижу перед собой твою красную рожу.

Участковый махнул рукой, призывая сбросить вызов, а потом обвел взглядом стоящих возле прилавка людей, внимательно слушавших разговор:

— Ну как-то так. И вы тут тоже не шалите, а то отвечать потом придется передо мной лично.

Он направился к участковому пункту, но дорогу ему перегородил владелец рынка и он же директор Кириченко.

— Погоди, Коля! Разговор есть. Пара минут всего.

— Если пара минут, то я готов.

— Вот смотрю я на тебя, Николай, — начал Кириченко, — туда-сюда носишься, а ведь лет-то тебе — полтинник считай.

— Это кто ж так плохо считает? — удивился Францев. — Мне сорок семь всего.

— А пенсия у тебя когда?

— Да хоть сейчас могу уйти: выслуга позволяет.

— Так чего ждать, — негромко произнес Кириченко и зачем-то подмигнул, — выходи на пенсию, пока молодой. Я тебя к себе возьму на рынок своим замом по безопасности. Положу тебе… Какой у тебя сейчас оклад?

— Мне хватает, — уклончиво ответил Николай.

— Так я положу столько же, плюс пять тыщ сверху. А еще у тебя пенсия будет. Работа непыльная, народ тебя уважает.

Францев посмотрел на часы и сказал:

— Мне пора. Но за предложение спасибо. Я подумаю.

Тиркин осторожно постучал в дверь, потом приоткрыл ее и заглянул.

— Можно?

— Заходи, чего смутился? У меня тут секретарши нет.

Начальник земельного отдела администрации, полноватый мужчина с одутловатым красным лицом, шагнул в кабинет, подошел к столу участкового и подвинул к себе стул.

— Если честно, то я не понимаю причину моего вызова. А еще больше меня удивляет форма, в которой…

Францев не дал ему договорить:

— Тебе не нравится моя форма?

Николай погладил орден на груди, после чего подвинул Тиркину лист бумаги:

— Федор Евсеевич, подробно сообщите следственным органам, когда и при каких обстоятельствах вы видели на трассе неподалеку от коттеджного поселка «Ингрия» автомобиль марки «Бентли» модели «Бентайга»?

— Да я и не видел… то есть видел, но мельком. Просто мимо проезжал… Проскочил на дозволенной скорости. Я сразу и не понял, что это «Бентли»… То есть вообще не понял.

— Вот это и запишите, чтобы потом не говорить, что я понял вас неправильно. Также не забудьте упомянуть, что стали свидетелем того, как в этот автомобиль садилась женщина…

— Я? — переспросил начальник земельного отдела.

— Женщина, а не вы! — не выдержал Николай. — Опишите, как она выглядела, во что была одета, рост, возраст, общие приметы…

Тиркин начал писать, обдумывая каждое слово. Участковый, чтобы не смущать его, смотрел в сторону, на тарелку с оставшимся сухим печеньем «Мария».

— Вот, — наконец произнес начальник земельного отдела с чувством выполненного долга, после чего вздохнул устало и обреченно. Он подвинул лист с показаниями участковому и еще раз вздохнул.

Францев пробежался взглядом. Поднялся и сказал:

— Собирайся!

— Куда? — испугался Тиркин.

— В городское управление. Сначала с тобой побеседуют специалисты. Если ты ничего не вспомнишь, то тогда пригласят психолога, который введет тебя в гипнотический транс, в котором память твоя восстановится и ты расскажешь, что видел. Потом тебя выведут из транса специальным препаратом, а если…

— Вы меня совсем за дурака принимаете?

— Это ты нас за дураков принимаешь. Конечно, никто не будет вызывать гипнотизера. Сразу, по крайней мере. Сначала обычная беседа. Но вы же, Федор Евсеевич, на рынке всем рассказываете о том, как выглядела та женщина.

— Я не на рынке, я только Марине сказал.

— Ну, — кивнул Николай, — значит, ей можно все знать, а органам дознания и следствия не положено?

Тиркин посмотрел в сторону.

— Пишите, — поторопил его участковый, — а я выйду на пять минут, чтобы не мешать. Кстати, вот печенье «Мария» — угощайтесь.

Начальник земельного отдела посмотрел на печенье. И произнес очень тихо:

— Спасибо.

Францев вышел на улицу, не надевая куртки. Солнце припекало, и это радовало. Еще пару дней назад заметала поземка, катая по дорогам и дворам ледяную крупу, а теперь куда ни посмотри — везде сухой асфальт, только холмики черного снега на газонах. И чирикают веселые воробьи.

Николай открыл багажник, достал коробку с телевизором и понес. Подошел к закрытой двери участкового пункта, попытался открыть ее ногой — не получилось. Попытался удержать коробку одной рукой, но чуть не уронил. Кто-то подошел и помог открыть дверь. Францев обернулся и увидел Кудеярова.

— Не заметил, как ты подъехал.

Вдвоем занесли коробку и опустили ее на пол. Тиркин сидел возле стола и пережевывал печенье, пытаясь его проглотить.

— Написали? — обратился к нему Николай.

Начальник земельного отдела кивнул. Францев начал знакомиться с показаниями.

— Вот теперь все как надо сделали! — одобрил он. — Ведь можете, когда захотите.

Тиркин радостно кивнул и все-таки проглотил то, что жевал.

— …Около двадцати двух ноль-ноль восьмого марта, проезжая мимо коттеджного поселка «Ингрия» по направлению к Ветрогорску, я увидел припаркованный на обочине автомобиль марки «Бентли» модели «Бентайга» цвета «кофе с молоком» и номером «777». За рулем находился неизвестный мне мужчина, лицо которого я не разглядел. А в автомобиль в этот момент садилась молодая женщина или девушка возрастом около тридцати лет. На ней были высокие коричневые сапоги на каблуках и короткая коричневая шубка (возможно, норковая). Описать ее внешность не могу и цвет волос тоже, потому что на голове женщины был платок или головной убор. Точно помню, что на одной руке… Если не ошибаюсь, на правой руке у нее была белая варежка из пушистой шерсти…

— Ну у вас и память, Федор Евсеевич! — восхитился Францев. — Вам бы в разведчики идти. Мельком взглянете на объект — и сразу как фотография. Если вас натренировать, чтобы на допросах под пытками не сломались, то вас можно в Америку забрасывать.

— Спасибо. Мне и здесь хорошо, — испугался Федор Евсеевич.

— Я и не сомневаюсь, — согласился Николай.

— С указанным вами временем происшествия вы не можете ошибиться? — подключился к разговору Кудеяров.

— Плюс-минус десять минут, — ответил Тиркин, — может быть, и пятнадцать, но вряд ли.

— Кто-то может подтвердить ваши показания? — продолжил Павел.

Начальник земельного отдела задумался, а потом быстро дернул головой.

— Никто.

— А ваша секретарша Олеся? — вкрадчиво поинтересовался Николай.

— Только не надо ее впутывать, — попросил Тиркин, — она ничего не видела… То есть ее со мной не было вовсе.

Участковый посмотрел на представителя центрального аппарата следственного комитета:

— Товарищ полковник юстиции, у вас еще имеются вопросы?

Кудеяров пожал плечами.

— Пока нет.

Начальник земельного отдела поспешил удалиться. А Павел не смог сдержать удивления.

— Лихо ты свидетеля нашел!

— А тут без свидетелей ничего не происходит, — отмахнулся Николай, — сам знаешь. В прошлом году возле «Пятерочки» велосипед пропал, так мне люди неделю звонили и сообщали, кто похититель. Правда, разные фамилии угонщиков называли, но я все равно нашел. И сейчас что мы узнали? Ничего толком: молодая женщина в шубке и с пушистой белой варежкой на правой руке.

— Это немало, — возразил Павел, — кто сейчас носит варежки да еще пушистые? У всех перчатки. Короткие норковые шубки тоже не у каждой в гардеробе имеются. Так что надо искать.

— У Лизы Романовой шубка похожая есть. Сама она ходит в пуховике, но я на вешалке в прихожей видел похожую по описанию. Кроме того, я уже докладывал тебе, что съездил по месту регистрации Елизаветы, поговорил с соседкой: так эту Романову никто не вспомнил, никто даже не слышал про нее. Надо дальше копать.

— Хорошо, — согласился Кудеяров. — Берем Лизу в разработку, хотя лично мне она симпатична. И вообще, как она могла убить Синицу, если, как ты говорил, была в это время на глазах у тебя и писателя?

— Выходит, не все время, или со временем у нас путаница. Предположим, писатель забыл у нее свою финку, Лиза схватила ее, надела шубку и выскочила на дорогу, остановила «Бентли», села на пассажирское сиденье и нанесла Синице смертельный удар, — произнеся все это, Францев и сам не поверил в сказанное, — как-то все нелепо выглядит. На все про все не менее получаса должно было уйти. Но, скорее всего, было именно так. Хрупкая девушка завалила здорового мужика с одного удара. Какая-то волшебная финка получается. Надо разбираться. У тебя-то есть что-нибудь?

— Да я убийством Оборванцева занимался. То есть занимались спецы, а я получал от них интересующую меня информацию. Всплыло много любопытного. Про любовницу Семена Ильича мы выяснили накануне, стали подозревать Беату, что она могла организовать убийство мужа из ревности…

— Мы ее не подозревали, — возразил Николай, — мы решили, что Беата в курсе всех амурных дел своего мужа, но готова была с этим мириться, потому что без поддержки мужа доходы ее фирм прекратятся…

— Денежные ручейки иссякнут, — подтвердил Павел, — точнее, пересохнет мощный финансовый поток. Я тоже об этом подумал и попросил поднять результаты всех проверок департамента по благоустройству. И вскрылось очень многое. То есть вскрылось достаточно давно, и никого это почему-то не заинтересовало, а там было много интересного: факты завышения объемов выполненных работ и расценок, присутствие фирм-прокладок, да и просто нецелевое расходование средств. Знаешь сколько, к примеру, стоит в Питере посадить саженец лиственного дерева высотой до двух метров? Другими словами, выкопать ямку диаметром один метр и глубиной полметра, засунуть туда березку и присыпать ямку землей?

— Не знаю, — признался Францев, — может быть, пятьсот рублей? Это же полчаса работы обычному человеку.

— Это ты так думаешь, а у чиновников собственная арифметика и свои расценки. А потому в нашем городе посадка саженца оценивается в двенадцать тысяч. Плодородный грунт покупается отдельно, если вообще покупается. Ну и за саженец надо заплатить дополнительно.

— Правда, что ли? — не поверил Николай. — То есть я могу за смену вырыть сам двадцать ямок, посадить туда двадцать березок, привезенных мною из ближайшего к городу лесочка, потом присыпать той же самой загородной землей и получить за это двести сорок тысяч?

— У Оборванцева это стоило бы миллион. Только из леса он привозил, как ты понимаешь, не двадцать березок, а двадцать тысяч. Их высаживали и оформляли по документам как тридцать тысяч саженцев, выращенных в питомниках. Никто никогда деревца не пересчитывал. Так что аферы с брусчаткой, изготавливаемой на фирме, принадлежащей Беате Курицыной и некоему Луценко, — детский лепет, хотя там тоже немало приписок. Разумеется, не все деньги шли в карман Семену Ильичу: он явно с кем-то делился, поэтому никаких проверок той фирмы вообще не проводилось.

— Неплохой бизнес, — согласился участковый и вспомнил, — а ведь еще и школьников гоняют на субботники по высадке деревьев, и никто не платит им ни копеечки. И теперь, когда начальника департамента благоустройства нет, то и концы в воду?

— Вполне возможно, хотя вряд ли, потому что теперь все равно есть на кого все списать. Следственный комитет не оставит это дело. Ведь эти хищения длились с десяток лет, и все сходило с рук. Миллиарды уходили неизвестно куда. То есть понятно куда: на счета фирм-однодневок, открытых на бомжей или на уже умерших людей. А вспомни, сколько нареканий каждую зиму по поводу уборки или, точнее, неуборки снега… Снег весной все равно растает, а вместе с ним и выделенные на его уборку миллионы и миллиарды рублей.

Снова зазвонил телефон. Кудеяров посмотрел на экранчик и шепнул Николаю:

— Это подполковник Егоров из городского управления.

— Какая-то новость, — догадался Францев и поразился своей наивности: уж если звонит телефон, значит, кто-то хочет сообщить какую-то новость.

— Слушаю, — произнес в трубку Павел. Он слушал и менялся в лице и наконец произнес: — Ну чего, уже кое-что… И даже не просто кое-что.

Он закончил разговор и посмотрел на друга.

— Егоров доложил: экспертиза показала, что пятна крови на обшивке салона «Бентли» принадлежат не Синице, а другому человеку. Видимо, убийце, третьего не дано. Синица сопротивлялся и ранил нападавшего. Кроме того, в крови убитого обнаружено содержание алкоголя две промилле.

— Двести пятьдесят граммов виски, водки или коньяка, — сказал Францев, — а в крови другого человека сколько обнаружено?

— В крови другого чисто.

— Значит, они не выпивали вместе.

— Видимо, так, — согласился Кудеяров, — но это уже другое расследование. Хотя, если верить господину Тиркину, и убийство совершила какая-то женщина в норковой шубке, то особа эта была трезвой. Но об этом потом, а сейчас мы все же вернемся к чете Оборванцевых. Ты выяснил, что после убийства Семена Ильича его служебный автомобиль продолжал сюда приезжать. Это и понятно, безутешную вдову надо было как-то отвлечь от грустных мыслей. Но выяснилось и другое: в день убийства служебный «Мерседес» Оборванцева вернулся на автобазу мэрии, и оттуда личный водитель Семена Ильича уехал на попутке, отказавшись от предложения коллеги довезти его до станции метро. То есть это он сказал, что поймает попутку, однако шел по улице пешком с большой сумкой через плечо, не пытаясь остановить какой-либо автомобиль. А от улицы Короленко, где размещается автобаза, до Таврического сада пять минут пешком. Водитель Оборванцева засветился на нескольких камерах, главное — он вошел в какой-то двор на Фурштатской, где нет камер видеонаблюдения, но есть выходы на крышу. По утверждению самого водителя, он отправился по магазинам в поисках подарка знакомой женщине. Имя женщины он не назвал, но потом признался, что хотел сделать подарок Беате Александровне. Проследить весь его путь не удалось, но зато чуть позднее в поле зрения попала интересная фигура в пуховике с надвинутым на лицо капюшоном и с медицинской маской, прикрывающей лицо. И без сумки. Очевидно, пуховик и все прочее до этого он в сумке и тащил, а потом уже надел на себя. Обувь была уже не та, что на водителе, но обувь — это ерунда, меняется так же быстро, как и головной убор. Мысль правильная, конечно, но когда против тебя работает коллектив специалистов, то бесполезная. Короче, водитель задержан, но он — парень крепкий… Связались с его бывшей женой, она поначалу отказалась что-либо говорить, а потом призналась, что ее бывший муж патологически мечтал о богатстве и завидовал тем людям, у кого водились деньги. Он просто ненавидел богатых. Бывшая жена утверждает, что он даже нанимался в какую-то частную военную компанию для участия в боевых действиях в Африке, рассчитывая разбогатеть на трофеях, но очень скоро вернулся, объяснив дома, что африканский климат не для него. В Африке он был, это правда. В той частной военной компании он числился снайпером…

— Погоди, погоди! — остановил друга Францев. — Это все хорошо, но тебе не кажется, что мы сейчас все валим в одну кучу? Убийство Эдуарда Дробышева, за ним убийство начальника департамента мэрии, теперь вот убийство предпринимателя Синицы… Дробышев и в самом деле когда-то был знаком с другими жертвами, но двадцать лет не общался с ними. Но его убивают точно так же, как убили потом Синицу. А до того в нашем Ветрогорске было несколько подобных случаев, если ты помнишь. И убийца почти наверняка установлен.

— Установлен нами, а не в ходе судебного заседания, — напомнил Кудеяров, — я тоже об этом подумал. Возможно, что кто-то умный и опытный хочет специально запутать нас.

— Диденко? — подсказал Николай. — Мы же уже подозревали его, но потом… Когда мы застали его возле машины Синицы, он был не один, а с дамой, которую мы не видели.

— Я видел, — сказал Кудеяров, — на мгновение вспыхнул свет в салоне, и я увидел.

— Она была в шубке? — спросил Николай.

Павел кивнул.

— Тогда все становится на свои места. Диденко попросил свою сообщницу, чтобы она остановила «Бентли». Видимо, дама молодая, интересная, и Синица, в котором было никак не меньше полбутылки виски, остановился. Дамочка взобралась на сиденье, чем-то отвлекая Аркадия Борисовича. После чего подскочил Диденко, распахнул дверцу и ударил Синицу финкой в грудь.

— А где он взял точно такую же финку, как и у писателя Карсавина?

— Не думаю, что это такая же редкость, как яйцо Фаберже. Изделие, выпускаемое серийно. Думаю, что производитель уже определен, и с ним наверняка уже связались. У меня, как и у тебя, главный подозреваемый в первом и третьем убийствах — это Юрий Юрьевич Диденко, которому в силу каких-то обстоятельств помогает подружка несчастного Эдика Дробышева.

— Логики нет, — покачал головой Францев, — мы не понимаем причин, не знаем обстоятельств преступлений. И потом, кто тогда убил Оборванцева? Я поначалу подумал, что Эдик решил шантажировать чиновника, например, знал о хищениях и взятках, имел на руках случайно или не случайно полученные подтверждающие документы и видеоматериалы. За это его убили. Потом за Эдика отомстили сообщники. А может, подельники самого Семена Ильича, поняв, что тот спалился, убрали его, чтобы он всех за собой не потянул… Глупо, конечно.

— Глупо не глупо, но, возможно, кто-то решил дать ход результатам финансовых проверок, подставив для этого Дробышева. Был молодой человек — бывший сотрудник департамента, которого жестоко избили и уничтожили его автомобиль, возможно, кто-то другой. Я над чем-то подобным размышлял. Дробышев и Оборванцев были знакомы, состояли в одной группировке, ставшей потом охранным предприятием. Ты сам говорил, что видел фотографию, на которой они, молодые, вместе. А теперь Оборванцев, судя по всему, сказочно богат, куда богаче официального мультимиллионера Синицы… А Эдуард бьется как рыба об лед, и ничего не получается у него… Вот он и напомнил старым друзьям, мол, делиться надо. А ведь тот, кто звонил Оборванцеву, когда тот был в ресторане… Как его?

— Луценко, — подсказал Николай. — Он ведь тоже был членом их банды. Теперь он официально возглавляет фирмочку Оборванцева и недоволен той долей, которую получает… Вот они с Эдиком и решили потребовать с Сени откат за молчание. Налицо шантаж, и, как результат, оба убиты.

— Все замечательно, только самого Оборванцева застрелили раньше, — напомнил Кудеяров.

— Так Аркаша Какаду, он же Синица, заказал своего друга Сеню Мамочку, а тот — его самого и Дробышева, которого когда-то называли Чириком. Сначала выполнен был наполовину заказ Сени, потом отработали полностью заказ Луценко и Эдуарда, а потом был доработан заказ Оборванцева. Если только так.

— Тогда надо искать связь между Луценко и водителем Семена Ильича, — согласился с предложением Павел. — Или между Дробышевым и водителем: без этого версия развалится.

— У меня есть еще одна мысль по этому поводу, — произнес Францев, — но пока озвучивать не буду: надо кое-что узнать дополнительно, чтобы выстроить логические цепочки…

— Да! — Кудеяров даже подскочил с кресла. — Я чего приехал? То есть целей было несколько, но главное — я хочу сделать тебе подарок: привез тебе старый учебник «Логика; лекции для МВД», уникальное издание 1947 года, под редакцией профессора Чудова, с дарственной надписью автора. Он подписал учебник своей студентке — моей бабушке, которая потом преподавала в университете МВД.

Кудеяров сорвался с места, выскочил из участкового пункта. В окно Николай увидел, как друг отворил дверцу и взял что-то с пассажирского сиденья.

Через несколько секунд он вернулся и положил на стол книгу.

— Прими от меня в качестве подтверждения нашей дружбы и моего уважения к тебе.

— Не надо, — попытался отговориться Францев, — такое ценное издание, тебе и самому пригодится.

— Я наизусть эти лекции знаю. Слушай и проверяй по тексту на первой странице. Итак: логику можно определять как правильное мышление. А правильное мышление ведет к получению истинного знания… Это дословно. А издание редкое — это точно, в библиотеках его нет. Но в личной библиотеке Сталина имеется с многочисленными пометками.

— Я даже не знаю, — помялся Николай.

— Бери и штудируй!

Францев не успел ничего ответить, потому что зазвонил мобильный телефон Кудеярова, Павел ответил на вызов, начал слушать то, что ему говорили, а потом вывел разговор на громкую связь.

— …мне вообще запретили заниматься водителем, — вылетел из трубки взволнованный голос подполковника юстиции Егорова, — типа того, что им занимается ФСБ. Но я упросил, просто умолил наших технарей предоставить мне список абонентов и распечатку эсэмэсок с телефона водителя Оборванцева. Зовут этого парня Валентином. Не видел его лично, но по отзывам очень фактурный: рост, сложение, лицо волевое — мечта женщин, как говорится. Абонентов у него не так много, а женщин вообще раз-два и обчелся. Но постоянная телефонная связь только с одной… Догадываетесь — с кем?

— С Беатой Александровной, — словно заранее знал ответ, произнес Павел.

— Это так, — признал Егоров, — но это неудивительно, конечно. Она могла звонить ему, чтобы узнать, где муж, или что-то попросить сделать. Например, заехать за ней: ведь они с мужем использовали служебную машину как семейный автомобиль. Все понятно и это ненаказуемо. Но я проверил распечатки их переговоров, то есть эсэмэски, которые были отправлены с телефона жены Оборванцева на аппарат Валентина и наоборот. Но с ее номера больше эсэмэсок ему прилетело. И в них ничего подозрительного, как я подумал вначале. Так же наверняка думали и следователи ФСБ. Беата просит заехать в магазин и взять курочку или колбаску… Не открывать форточку в машине, потому что Семен Ильич боится сквозняков…

— Какую форточку? — не понял Кудеяров. — У него же в служебном авто климат-контроль. Проветривать ничего не надо — тем более что Оборванцев не курил, насколько мне известно, и водителя в таком случае должен был подобрать тоже некурящего.

— Вот! — обрадовался следователь. — И я подумал то же самое! Начал вчитываться в их переписку и понял, что это шифр. То есть они обменивались шифрованными сообщениями, заранее обговорив темы и условные обозначения. Курочка — вполне реальное лицо, потому что она упоминается в разных контекстах: то «курочка начинает плохо пахнуть» или «мне все больше и больше хочется приготовить цыпленка табака». С колбаской вообще примитивно и грубо… «Я скучаю по колбаске и захотелось что-то твердокопченой» и подобные сообщения она отправляла в дни, когда муж убывал в командировки. Но не это главное: в их переписке упоминался персонаж «Ваш дядя» или «Мой дядя». Последнее сообщение от Валентина звучало так: «Дядя не в шутку занемог». И ответ Беаты Александровны: «И болезнь, судя по всему, заразная. Пора вызывать лекаря».

— Когда были отправлены эти сообщения?

— За день до убийства Оборванцева, — ответил Егоров. — Мне надо бы выйти на беседу с высоким начальством, но как? Ведь мне запрещено этим делом заниматься. И потом, существует субординация, а мой начальник отдела пошлет меня подальше, если я к нему с этим подойду.

— Пойдем к генералу Евдокимову вместе, — произнес Павел. — Через час с небольшим я буду в управлении.

Закончив разговор, Кудеяров посмотрел на участкового:

— Ты все слышал. Что думаешь по этому поводу?

Николай пожал плечами:

— Возможно, между Беатой и шофером была связь, и необязательно любовная. Но и ее еще доказывать надо, а то, что водитель убил своего босса по просьбе жены, — недоказуемо, и вообще такая версия рассматриваться не будет, когда есть очень удобная, связанная с исполнением Оборванцевым своих служебных обязанностей. К удобной версии можно притянуть результаты финансовых проверок.

— Согласен, — кинул на ходу Павел, — но мне лететь надо. А ты по Диденко поработай.

— Если я сам Егорову позвоню? — спросил Францев.

— Разумеется, никто тебе не может запретить это сделать.

Николай вышел на воздух, чтобы проводить друга. Потом смотрел, как его автомобиль быстро удаляется. Посмотрел на небо: облачка стремительно пролетали в северном направлении, предвещая долгое тепло.

Он вернулся в кабинет и позвонил Егорову. Тот ответил не сразу, а когда ответил, то изобразил куда-то спешащего человека: тяжело дышал.

— Это кто?

— Коля Францев из Ветрогорска. Ты чего так дышишь?

— Бежал по лестнице к себе в кабинет. А вообще я очень занят.

— Ты уже в кабинете?

— Только что зашел, если у тебя не срочное дело, то…

— Очень срочное, но это твое дело… То есть дело об убийстве начальника департамента мэрии.

— Да-да, — тут же встрепенулся подполковник юстиции, и голос его стал деловым и бодрым, — слушаю тебя.

— Ты классно разобрался с шифром, — продолжил Николай, — но у меня вопрос, есть ли среди входящих эсэмэс-сообщений, адресованных Беате или водителю ее мужа, те, которые были отправлены с неопознанных номеров?

— Есть, — согласился Егоров, — то есть номера определены, но владельцы их не установлены. С одного поступали сообщения на телефон Оборванцева, со второго на телефон его жены. Кроме того, с одного из этих номеров поступали эсэмэски и водителю.

— Смею предположить, что Оборванцеву раскрывали глаза на связь его жены и водителя. Беате говорили, что мужу все известно, а водителю — что Оборванцев в прошлом криминальный авторитет, и, если он узнает про связь с его женой, смерть водилы будет мучительной и долгой.

— Есть такое. Не совсем теми словами, но близко к тексту. А как ты догадался?

— Да ты и сам об этом наверняка думал, — сделал комплимент Францев, — а не просвещали ли Семена Ильича о том, что жене известно о его связи с референтшей?

— Просвещали. Причем дважды. Во второй раз предупредили, что жена с любовником готовы его устранить, только ждут удобного случая.

— Когда было получено это сообщение?

— Николай, это служебная информация и я не могу ее разглашать.

— Ты мне уже немало чего разгласил. Но этим ты только помогаешь следствию. И я попрошу своего лучшего друга Пашу Кудеярова, чтобы он как-то отметил твою преданность общему делу.

— Хорошо. Сообщение было получено Оборванцевым ровно неделю назад.

— И отправлено оно было из района поселка «Ингрия» или из района Северной промзоны.

— Из промзоны.

— Как и другие, отправленные Беате и ее любовнику?

— Почти. Некоторые ушли из других точек. Но тоже из северных районов. Погоди… — Только сейчас до Егорова дошло, почему эти вопросы интересуют поселкового участкового, — ты хочешь сказать, что все эти убийства связаны между собой?

— Именно это я и имею в виду, — согласился Францев, — но это уж тебе их распутывать, а я всегда буду готов тебе помочь. Сейчас, когда подъедет Кудеяров и вы пойдете к начальнику управления, не забудь сообщить Евдокимову, что все три убийства связаны между собой, они совершены разными лицами, но по воле одного человека.

— Я понял, — негромко ответил подполковник юстиции, — спасибо тебе. Я не забуду: с меня ответная услуга. Чувствую, что сегодня допоздна сидеть придется, а то я уже собирался домой.

— Что-то ты рано… — начал было Николай, но, посмотрев на часы, удивился: а ведь и в самом деле уже пять часов.

Почему так быстро пролетело время, Францев понять не мог. Он пропустил обед, и Лена даже не позвонила ни разу. Он набрал номер жены.

— Прости, — сказал он, — не приехал сегодня, так закрутился, что время пролетело незаметно. Но сейчас вроде как освободился окончательно.

— А я приготовила обед, прилегла и заснула незаметно, почти два часа проспала, потом проснулась оттого, что кто-то по мне ползает. Степик сам взобрался на мой диван и сестру подсадил. Пришлось подниматься. Поставила им мультик про трех поросят, потом соседский на ту же тему. Степик остался недоволен, сказал, что на самом деле не так все было. Сейчас они смотрят про Чиполлино, пока неудовольствия никто из них не выражает.

— Это плохо, — расстроился Францев. — Теперь папе придется переключаться с Серого Волка на синьора Помидора и петь песни про итальянских партизан.

— Уна маттина, ми сон звельято, — пропела Лена, — о белла чао, белла чао… Это мы в пятом классе на уроке пения учили.

— Ничего себе! — восхитился Николай. — С каждым днем я узнаю тебя все лучше и лучше, и любить начинаю все больше и больше.

«Нива» миновала рынок и уже выходила на трассу, как вдруг Францев увидел молодую женщину и сдал назад. Остановил машину и приоткрыл правую дверцу.

— Олеся, присаживайтесь, я вас довезу.

— Нет-нет, — испугалась женщина, — я пешком как-нибудь.

— Как-нибудь не надо: можно ногу сломать. К тому же вам на Глухую почти пятнадцать минут отсюда шлепать. Садитесь в машину — это приказ.

Женщина села. Николай не стал разворачиваться, а выехал на трассу.

— У «Пятерочки» свернем, — пообещал он, — пешком так дольше, но мы на машине. Вы понимаете, что я хочу у вас узнать?

Олеся кивнула и тут же покачала головой.

— Ума не приложу.

— А то, что вы покрываете преступницу, вам понятно? Не забыли, наверное, что одна такая убивала свидетелей совсем недавно. Вам же не хочется быть жертвой?

Женщина покачала головой.

— Представляете, как расстроится Федор Евсеевич? Он же один совсем останется на свете без поддержки. Тогда жена его сразу съест.

— У нас ничего нет.

— Весь Ветрогорск думает иначе, и народ на вашей стороне. А что мешает ему развестись? Боится старой сварливой жены? Пусть приходит ко мне за поддержкой. Я с ней разберусь.

Олеся вздохнула и кивнула. Федор Евсеевич собирался к лету от нее уйти.

— А что, разве сейчас в вашем доме не топят? — удивился участковый, поворачивая с трассы. — Короче, обещал — значит, помогу. Только и вы мне помогите. Как выглядела та женщина, которая садилась в «Бентли»?

— Она спешила, — тихо ответила Олеся, — и, судя по движениям, была на взводе. Она и дверцей стукнула, когда внутрь села.

— Вы успели за мгновение все разглядеть?

— Почему за мгновение? Я издалека ее заметила, и мы ехали медленно: Федор Евсеевич быстро не ездит, и тогда у нас скорость была километров сорок — не больше. Я на нее смотрела, и когда мы подъехали, она как раз в машину садилась. Села и хлопнула дверцей. У нее еще рука была перебинтована.

— А Федор Евсеевич говорил, что правая ладонь у нее была в белой пушистой варежке.

— Издали так действительно могло показаться, но вблизи я увидела, что ее ладонь перемотана, причем наскоро, так что один конец бинта болтался немного. А еще на ней была шубка выше колен, но юбки не было видно, и сапоги на тонком каблучке. Лица я не видела. Но если на ней была короткая юбка, то вряд ли ей больше тридцати или тридцати пяти.

— Ну не скажите, — возразил Николай, въезжая во двор дома, — некоторые дамы в наше время до глубокой старости носят мини, каблуки-шпильки и узенькие стринги, простите за интимные подробности.

— Это вы на жену Федора Евсеевича намекаете, — улыбнулась Олеся, — но ей всего пятьдесят, и она на пять лет старше Феди.

— Но вы все равно поспешите, — посоветовал Николай, — то есть быстрее принимайте решение. А сейчас вопросов к вам больше нет. Нужна будет помощь, обращайтесь: помогу с большой охотой.

Секретарша Тиркина вышла из машины и, перед тем как закрыть дверцу, заглянула в салон:

— Спасибо. Хоть кто-то за нас.

— Да за вас весь город, — сказал Францев, — уж мне поверьте: я настроение людей знаю.

— Да, — вспомнила Олеся, — шубка той женщины была в снегу, а снегопада в тот день не было.

Глава двадцатая

Францев вошел в дом осторожно, потому что в доме было весело. Тихонько, чтобы не спугнуть радость, прикрыл за собой дверь, снял куртку и ботинки, слушая, как Лена с детьми поют:

И Чиполлино сказал ребятам:

О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!

Все помидоры, всю вражью стаю

Мы превратим в томатный сок.

И трехлетняя Руся тоже кричала от радости:

— Бея чай!

Увидев отца, дети бросились к нему. Николай взял их на руки и спросил:

— Что у вас нового?

— Всё! — громко выкрикнула Руся.

И это было правдой, потому что у детей каждый день всегда что-то новое.

— Степик сегодня пытался читать, — сообщила жена.

— И в чем проблема? — не удивился Францев. — Ведь он все буквы знает.

— Знает, но есть некоторые трудности: он, например, не смог прочитать такие простые и, можно сказать, родные слова «участковый инспектор».

— Это не беда, — не расстроился Францев, опуская детей на диван и усаживаясь рядом. — Скоро я научу его писать и заявления, и протоколы.

Он посмотрел на жену.

— Что-нибудь прояснилось с убийствами? — поинтересовалась Лена.

Францев кивнул, но ответил не сразу. Она ждала, а он пытался сформулировать.

— На стол накрывать? — спросила Лена.

Он задумался, посмотрел на потолок и поднялся.

— Надо еще кое-что выяснить, — сказал он, — но это ненадолго, это у нас в поселке. Полчаса максимум.

«Нива» повернула на Центральную улицу, и Францев увидел, что навстречу катит красный «Мерседес» Беаты Курицыной. Поморгал фарами и остановился. Вдова Оборванцева тоже притормозила. Николай вышел и подошел к «мерсу». Вдова смотрела на него, но окно все же медленно поползло вниз.

— Что же вы сами? — удивился участковый. — Позвонили бы мне, я бы для вас и в магазин, да и куда скажете. Есть курьерская служба, и в конце концов есть Валентин. Он бы с радостью.

— Его телефон не отвечает, — зло ответила Беата, — я даже на автобазу позвонила, и мне ответили, что он на работу сегодня не вышел.

— Завтра выйдет, в чем проблема? Кстати, у меня к вам вопросы. Дело в том, что от коллег, проводящих расследование этого страшного преступления… — Францев вздохнул, — этого ужасного преступления… Появились вопросы. Дело в том, что вашему мужу кто-то присылал эсэмэс-сообщения с грязными намеками, чуть ли не угрозами, с шантажом даже… Вы не знаете, кто мог так нагло и бесцеремонно вторгаться в его служебную и личную жизнь?

— Понятия не имею, — ответила Курицына со спокойным лицом. — Сеня мне ничего такого не рассказывал, наверное, чтобы не расстраивать меня. Но я точно знаю: недоброжелателей у него было очень много, огромное количество негодяев завидовали ему, распускали про него гнусные сплетни. Они не могли взять в толк, все эти мелкие людишки, почему, занимая такой ответственный пост, он не пользуется своим положением, остается таким же честным и кристально чистым человеком, каким был всю жизнь. Многие еще завидовали нашему семейному счастью, нашей любви, которую Сенечка пронес в своем сердце до самого конца, до своей трагической гибели.

— Мои соболезнования, — произнес Францев и отступил в сторону, давая проехать красному «Мерседесу».

Он вернулся в «Ниву» и продолжил свой путь. У ворот участка Дробышева остановил машину и вышел. Снял куртку и оставил ее в машине. Нажал кнопку переговорного устройства.

— Ну что вам еще надо? — спросил голос Елизаветы. — Я все, что знала, уже рассказала.

— Вы ответили на все заданные вам вопросы, но сейчас появились другие. Впустите!

Щелкнула задвижка. Николай зашел на территорию, и сразу к нему подскочила собачка, крутя хвостиком и подпрыгивая. Он наклонился и погладил ее, а когда выпрямился, увидел вышедшую на крыльцо Елизавету.

— Давайте здесь поговорим, — предложила она, — у меня в доме совсем не прибрано.

— Хорошо, — согласился участковый, — здесь так здесь, если вам так удобнее. У меня несколько вопросов. Первый: почему все-таки у вас регистрации нет?

— Как нет? То есть возможно, что моя регистрация устарела, я просто не знала…

Францев спокойно кивнул.

— Как может регистрация устареть? Ваша семья лишилась квартиры, вас всех выселили. Говорите правду! Вы же не Елизавета Романова, вы — Света Петрова.

— Так я и говорю вам правду, и даже не знаю, о какой Свете вы говорите, — начиная злиться, ответила Лиза. — Правда вся в том, что в нашей стране правды нет. У меня нет регистрации, потому что у меня нет своего жилья. Квартира, в которой мы жили когда-то, была коллективной собственностью: ею владели отец, бабушка, мама и я. Отец ушел к другой. Потом он умер. Его доля была разделена по суду на две части — одна восьмая записана на меня, а остальное на его новую жену, с которой он прожил в браке меньше года. И вот потом эта жена стала требовать от нас деньги за пользование ее долей, потом сказала, что свою долю продает, и предложила цену, за которую можно было бы купить хорошую однокомнатную. Мы отказались. И вскоре пришли смотреть квартиру какие-то бомжи. Мы сходили в отдел милиции, там ответили, что надо подать заявление участковому. Тот хоть и принял нас, но сказал, что закон не на нашей стороне, и посоветовал обратиться в частную структуру, которая разберется и с покупателями-бомжами, и с продавщицей нашей квартиры. Тогда мама с бабушкой вспомнили, что офис фирмы «Форвард» охраняет частная охранная структура, и мы отправились туда.

— Откуда они знали про фирму «Форвард»? — спросил Николай.

— Бабушка вложила туда свои накопления, — объяснила Елизавета, — кто-то из ее подруг надоумил. Будто бы инфляция съест все накопления, а «Форвард» сохранит и преумножит. Они отправились туда, и им пообещали решить вопрос, но за все надо платить, а эта услуга дорогая, и тогда директор охранной фирмы…

— Оборванцев Семен? Он же Мамочка и он же Беспризорник.

Лиза подумала, посмотрела в сторону и кивнула. И продолжила рассказ.

— Именно он предложил заключить договор купли-продажи на наши доли в квартире, мол, небольшую часть выручки получит фирма за обеспечение нашей безопасности, а остальные деньги можно вложить в акции «Форварда» и через полгода вернуть их со стопроцентной прибылью. Мама с бабушкой даже обрадовались такому решению. Остались мы жить в своей квартире, но теперь уже платили «Форварду» квартирную плату, как за съемную. Жена отца и в самом деле перестала нас доставать, и мы все успокоились, ожидая, когда пройдет год и наша квартира к нам вернется. Но через полгода группы компаний «Форвард» уже не было, и все мечты о возврате нашей жилплощади улетучились. Мама с бабушкой написали заявление в полицию, заявление приняли, но сказали, что шансов нет, потому что продавать квартиру нас никто не принуждал. Они ходили в прокуратуру и в органы опеки, у которых надо было получать разрешение на продажу, а это сделано не было. В органах опеки маму с бабушкой послали подальше с резолюцией, мол, пить надо меньше. Еще раз придете, лишим родительских прав и дочку в детский дом отправим. К этому времени мы жили на одну бабушкину пенсию. Мамина фирма развалилась, были случайные заработки — вроде того, что печатать что-то на машинке. Но потом машинописные листы ушли в прошлое, потому что появились компьютеры… И мама сломалась. Ей же тогда тридцать два года было, и она была очень симпатичной. Вдруг она стала ярко краситься, носить короткие юбки и лосины. Домой приходила поздно, если вообще приходила. Бабушка плакала, молилась перед иконами. А потом мама исчезла. Прибежали какие-то отморозки из «Форварда», орали, рылись в наших пожитках в поисках чего-нибудь ценного. Забрали бабушкины иконы и ушли.

— Дальше можно не рассказывать, — попытался остановить ее Николай.

Но Лиза покачала головой.

— А я расскажу! Что вы можете знать про таких, как я, как моя мама, как моя бабушка! На следующий день я возвращалась домой, вошла во двор, а там уже стояла иномарка. Из машины вышел парень из «Форварда» и сказал, что если я хочу помочь бабушке и маме, то можно заработать немного денег, а главное — очень быстро. Я согласилась, я даже обрадовалась такому предложению, мне всего двенадцать лет было.

— Кто это был? Оборванцев?

Лиза кивнула.

— Я села к нему в машину на заднее сиденье, а на переднем был еще один парень.

— Синица?

Романова еще раз кивнула. Помолчала. Посмотрела на дом Диденко и шагнула к входной двери.

— Давайте и в самом деле поговорим дома.

Францев вошел и удивился: внутри была идеальная чистота. Спросил:

— В комнату пройти можно?

Лиза кивнула. Николай придвинул к себе стул, опустился на него, а Лиза села на диван.

— Очень скоро меня привезли в какое-то полуподвальное помещение. Это была баня. Предложили выпить, но я отказалась. Тогда Синица повалил меня на диван, разжал рот, и Оборванцев вылил туда полстакана какого-то пойла. Возможно, это был портвейн. Я до того не пробовала никакого алкоголя. Пыталась отплеваться, хотела убежать, но дверь была закрыта. Они снова притащили меня к дивану, подвинули стол. Пообещали больше ничего со мной не делать. Налили колы. А потом появилась девочка, которую я уже видела прежде в офисе финансовой компании. Она опустилась в кресло и приказала: «Начинайте!»

Лиза отвернулась к окну и, глядя туда, продолжила:

— Они набросились на меня, сорвали одежду… Я кричала, мне зажимали рот. А та девочка сидела и смотрела, очевидно, получая удовольствие. Она не скрывала своей радости от моих мучений: ей уже тогда хотелось быть над всеми людьми, никому не подчиняться, приказывать всем… Она и кричала тогда мне: «Будет так, как я хочу, как я прикажу…»

Лиза замолчала, посмотрела на Францева, проверяя его реакцию, а он сидел, сжав зубы. Лиза вдохнула и немного успокоилась.

— Меня насиловали, — рассказывала она, — а эта сучка сидела и смотрела. Курила, пускала дым, смеялась и просила сделать то, сделать се. Я сначала умоляла, чтоб меня отпустили, потом плакала, пыталась сопротивляться, но меня ударили пару раз кулаком по лицу, и я стала ожидать только одного — смерти. Потом эта девочка подошла, наклонилась и спросила: «Чего ты не орешь? Ори! Громче ори. Потому что мне по кайфу, когда тебе больно». И она прижгла о мою грудь сигарету…

Потом, когда все закончилось, кто-то из парней сказал: «Иди умойся!» Я пошла, встала под душ, потом увидела бассейн, решила утопиться, но не получилось: начинала захлебываться и всплывала… Вылезла, пошла по коридору и увидела моток провода, взяла его, привязала к трубке душа и обмотала шею… Или что-то сделала неправильно, или они меня успели вытащить, но я очнулась на том же самом диване. Села, попросила налить вина, потому что уже было все равно, но двое этих подонков все равно испугались. Оборванцев сказал, что сейчас за мной приедет машина и меня отвезут. И чтобы я никому не смела рассказывать о том, что случилось. Еще он сказал, что у них в ментовской все схвачено, только бабушка пострадает, которую они за мой длинный язык живой в землю закопают. И в самом деле, скоро приехал парень, которого я прежде не видела. Подонки приказали ему отвезти меня и удалились. Тот, кто приехал, сразу понял, что произошло. Он стал меня успокаивать, сказал: «Ты жива, а это уже хорошо». И тогда я начала плакать на его плече, а парень меня успокаивал. Гладил по голове и уверял, что все скоро пройдет и все забудется, главное, что жива. Он меня отвез домой. Даже дал денег немного. Больше я его не встречала… То есть очень долго не встречала, а увидела совсем недавно, когда пришла устраиваться на работу в транспортную компанию. Он меня не узнал, конечно: столько лет прошло. Тогда двенадцать лет мне было — тощая, плоская была… Когда он меня привез, то дома уже была мама: если бы я после школы пришла домой, то мы бы встретились, и ничего бы со мной не случилось. На следующий день мы втроем, собрав то, что можно унести, сбежали.

Лиза закончила рассказ, посмотрела на гостя.

— А вообще вы правы. Я — не Лиза Романова, я и в самом деле Света Петрова. А Лиза — моя двоюродная сестра, которая приехала поступать в техникум, у нас остановилась, как раз в разгар бандитских визитов. Она один раз присутствовала при этом, и тут же в страхе убежала, уехала в тот же день домой в Вологду, впопыхах оставив свой паспорт. Вот я по нему и стала жить, чтобы бандиты не нашли.

— Но здесь они могли вас увидеть, — произнес Францев.

— Они и видели. Но не узнали. Когда Эдик дом продавал, я увидела покупателя. Узнала Синицу сразу. Потом еще через пару недель заскочила в кафе «Мама Рома», хотела купить суши и роллы. И туда ввалилась Беата за тем же самым. Когда узнала, что надо часок подождать, потому что готовых нет, продиктовала телефон водителя, который приедет и заберет заказ. Я записала номер телефона водителя. Когда дом продали, Эдуард радовался — все-таки тридцать миллионов. Но потом узнал, что Синице он обошелся в тридцать пять миллионов. Только пять миллионов достались Беате. Эдик негодовал, он даже встречу ей назначил. Пытался убедить, что он просил у Какаду тридцать пять лямов, и тот согласился, и она никакого отношения к сделке не имеет. Ну как он мог убедить ее? Злобную лютую извращенную стерву. Что добрый и мягкий Эдик мог ей сказать? Побойся бога, Беаточка! Конечно, у него ничего не вышло, и тогда он сказал, что отомстит, потому что много знает про нее, про ее бизнес, про дела ее мужа. Зачем-то ляпнул, что имеет подлинные документы, которые получил от бывшего сотрудника департамента… Никаких документов у него, конечно же, не было и ни с какими сотрудниками департамента он знаком не был: он в запальчивости так сказал, пытаясь ее напугать. Не надо было так говорить. А вообще Эдуард знал многое: и про любовницу-секретаршу, и про то, что у Беаты роман с водителем Семена Ильича. Даже я видела, как они целовались в машине. Высокий крепкий парень. Он к ней приезжал, когда Оборванцев ездил в командировки. Я думаю, что это Беата приказала своему любовнику убить Эдика. До этого водитель уже подъезжал к нашему офису и на улице подошел к Дробышеву и предупредил, чтобы он забыл про Беату и ее мужа: все очень серьезно и наверняка кончится очень плохо. Эдик его послал и сказал, что уже пишет заяву на Оборванцевых: на казнокрада мужа и жену-мошенницу. Он мне сам об этом рассказал, а через день его убили. Тогда я позвонила водителю Оборванцева с чужой симки и сообщила, что Беата решила остаться с мужем, а любовника сдать за убийство. Уж не знаю, на что рассчитывал дурачок водитель, то ли он действительно был влюблен в Беату, то ли надеялся, что женится на красавице миллионерше — вдове, разумеется, станет богатым и уважаемым в высшем свете. И поспешил, как мне кажется, сделать Курицыну вдовой.

— Я уверен, что он сделал это не по вашему указанию, — попытался переубедить ее Францев.

— Вчера, после того как вы с писателем ушли, Беата почти сразу по переговорному сказала мне, что специально пришла — нужно поговорить. Я удивилась и ее впустила. Но она с порога накинулась на меня… Я отбежала… Я бы ей врезала как полагается: у меня опыт большой в этом деле. Ведь когда моя мама исчезла так же внезапно, как и появилась, мы с бабушкой оказались брошенными. Чтобы нам как-то прожить, я собирала макулатуру, пивные банки и бутылки, даже кабель с медной жилой сжигала на кострах, чтобы медь продать. Конкурентов было много, приходилось отбиваться от опустившихся мужиков, и потому я всегда носила с собой метровый пруток арматуры, который сразу пускала в ход. Бродяжья жизнь, она ж такая. Потом меня выловили у метро и отправили в приемник-распределитель, оттуда в специнтернат, если знаете, что это такое.

— Знаю, — сказал Францев.

— Там хуже, чем на улице. Там приходилось одной против толпы озверевших сверстниц стоять. Но там я окончила девять классов. Меня выпустили, и я вернулась к бабушке, которая была там же, где я ее и оставила: снимала у дворничихи комнатку в подвале на Петроградской… Там же она и умерла вскоре. Но это все лирика. А вчера я отошла в угол комнаты и совсем забыла, то есть я даже не представляла, что на барной стойке лежит нож. А Курицына увидела его, схватила и, размахивая ножом, бросилась на меня. Убила бы, если бы не Лушка, которая вцепилась в ее руку… Нож выпал, собака висела на ее руке, но я ее оторвала и сказала Курицыной, чтобы она проваливала, иначе я отправлю ее вслед за мужем. Как ни странно, но это успокоило ее немного. Она взяла со стойки новое кухонное полотенце. Начала вытирать кровь с руки, но я сказала: «Положи на место чужую вещь!» Лушка зарычала, и Беата выскочила из дома.

— С ножом?

— Естественно. Когда я приказала положить на место чужую вещь, я имела в виду нож, а не окровавленное кухонное полотенце.

— Где оно сейчас?

— В ванной лежит, приготовлено для стирки. Но я его лучше выброшу.

— Не надо выбрасывать. Я заберу его у вас сейчас. Потом заеду, и мы акт составим, вы передали, а я принял в качестве вещественного доказательства кухонное полотенце, приобретенное вами… Где вы его приобрели?

— Пару недель назад купила на рынке в Ветрогорске. Вернее, в магазине «Тысяча мелочей». У меня даже чек сохранился.

Хозяйка сходила в туалетную комнату, вернулась из нее с полиэтиленовым пакетиком и протянула его участковому.

Францев заглянул в пакетик и увидел окровавленную ткань.

— Замечательно, — обрадовался он. — Короче, сделаем так. Светлана, сидите дома, никого не впускайте, будут ломиться — звоните сразу мне, но думаю, что ломиться к вам некому. А чтобы не было скучно, возьмите лист бумаги и опишите все, что вчера здесь произошло. С того момента, как к вам зашел участковый вместе с писателем Карсавиным. Карсавин показал участковому приобретенный недавно нож, после чего положил его на барную стойку и забыл там. После чего в дом ворвалась…

— Я знаю, что написать, — сказала Света.

— Приятно иметь дело с грамотными людьми, — ответил Николай и поспешил.

Он вышел за ворота. Теперь уже стемнело окончательно, он открыл дверцу «Нивы», но не стал доставать свою форменную куртку. Набрал номер следователя Егорова.

— Освободился?

— Уф, — выдохнул подполковник юстиции, — только сейчас с Павлом Андреевичем вышли от Евдокимова, все обсудили, составили план действий.

— Все отменяется, — сказал Николай, — давай встречаться прямо сейчас: я назову тебе имя убийц господина Синицы и передам неопровержимое доказательство этого. Через двадцать пять минут я перееду виадук на кольцевой и сверну на первом же перекрестке, подлетай туда…

— Кто хоть убийца?

— Анализ крови, что нашли на обивке «Бентли», сделали? Так вот, сопоставишь с той кровью, что я передам тебе, и сам поймешь. Раньше приедешь, раньше узнаешь, как говорится. А я уже в пути.

— Да-а, — вспомнил Егоров, — криминалисты обнаружили на рукояти ножа микрочастицы ткани.

— Ткань хлопковая, — согласился участковый, — как раз я ее тебе и везу со следами крови.

Он сел в «Ниву», завел двигатель и, не давая ему прогреться, тронулся с места. Потом набрал номер жены.

— Ты уж прости, что задерживаюсь, но через часок с небольшим вернусь, просто надо до города добраться. Доеду и сразу обратно, только передам кое-что.

Глава двадцать первая

Он возвращался домой, ехал по улице поселка, а по тротуару навстречу ему шли жители, выгуливающие своих собак. Процессию возглавляла Люба Гуревич со своим вольфшпицем. Увидев «Ниву» участкового, она махнула рукой, останавливая машину, потом подозвала других людей. Но первыми подбежали собаки, и какой-то наглый бульдожка тут же пометил переднее колесо.

Францев вышел к народу и, посмотрев в лица людей, спросил:

— Ко мне есть какие-то вопросы?

— Когда это все прекратится? — обратился к участковому кинопродюсер Дорофеев, выгуливавший своего миттельшнауцера.

— Что прекратится? — изобразил непонимание Николай.

— Преступления эти, — отозвалась дама, прижимающая к груди чихуа-хуа.

Францев пригладил волосы, задумался и пожал плечами.

— Точного ответа дать не могу, но все преступления закончатся, когда в человеческом обществе не будет зависти, ненависти и злобы. Когда люди будут любить друг друга и помогать друг другу: я так думаю. А если, задавая мне этот вопрос, вы имели в виду убийства наших соседей Дробышева, Оборванцева и Синицы, с которым вы даже не успели еще познакомиться, то все причастные к этим преступлениям задержаны и сейчас дают показания.

— Это все Кудеяров! — провозгласила Люба Гуревич. — Приехал — и сразу все раскрыл.

И все зааплодировали. А некоторые собачки тут же затявкали и загавкали.

— Ну да, — подтвердил Николай, — это все он.

Вернулся за руль, но некоторое время не трогался с места. Толпа любителей собачек ушла уже на почтительное расстояние. Тогда он набрал номер и сказал:

— Это участковый. Вы подготовили то, о чем мы договаривались?

— Подготовила, — ответила Елизавета Романова, — могу хоть сейчас поднести.

— Сейчас не надо, — остановил ее Францев, — давайте с утра. Часиков в девять подходите. Я вас с женой познакомлю. И Лушку захватите с собой, пусть дети с ней поиграют. Они захотят подарить ей какую-нибудь игрушку: ведь у бедной собачки никогда не было игрушек.

— Не было, — подтвердила Лиза, — завтра мы придем.

«Нива» въехала во двор. Светились окна дома, за одним стояла Лена, а на подоконнике Степик и Руся махали руками отцу.

И когда он вошел в дом и расположился на диване в гостиной, все облепили его, то есть Лена сидела рядом, дочка на коленях, а Степик на шее, и все были счастливы, особенно Николай.

— Какие новости? — не выдержала жена.

Спросила шепотом, чтобы не отвлекать детей от важных дел.

— Особых новостей нет, — так же тихо ответил Николай, — разве что Кириченко позвал к себе работать.

— Несерьезное предложение, — улыбнулась Лена.

— Как сказать: работы меньше, ответственности почти никакой, а по деньгам — тысяч на тридцать больше, чем сейчас.

— Ого! — удивилась жена. — Но все равно как-то… А по убийствам что?

— Завтра с утра будет ясно. Кстати, утром в девять часов к нам зайдет невеста Эдика Дробышева, мне надо переговорить с ней. Придет с собакой — дети могут с ней поиграть.

В восемь утра позвонил Павел, и Францев разговаривал с ним очень долго. Лена пыталась понять, о чем идет разговор, но муж больше слушал, чем говорил, точнее только слушал, иногда произнося «понятно» или «ну что же, раз такое дело». И после, когда закончился разговор, Лена не решалась спросить, но потом Николай сообщил ей, что его к полудню вызывают в главк, а потому надо хорошо побриться и нагладиться.

Когда же он был полностью готов для встречи с высоким начальством, пришла Елизавета с собакой. Лушка очень обрадовалась подарку — пищащей резиновой курице, не понравилось ей только то, что дети отнимают у нее эту курицу и приходится за ними бегать.

Николай ознакомился с документами, которые принесла Лиза, и удивился, как грамотно они составлены.

— Сейчас в интернете можно найти форму любого документа, — объяснила Романова. И спросила: — А это поможет?

— Разумеется, хотя…

Молодая женщина почувствовала неуверенность в его голосе и встревожилась:

— Неужели она уйдет от ответственности? Деньги ведь решают все. И я даже не узнаю, кто убил Эдика.

— Деньги не все решают, — возразил Францев, — а Дробышева убил водитель Оборванцева. Убил по просьбе своего босса, который не хотел, чтобы рядом в поселке жил человек, хорошо знающий его прошлое. А вообще Оборванцев решил убить сразу двух зайцев: избавиться от свидетеля своего темного прошлого, а потом и от жены с ее любовником. Конечно, водитель на следствии мог бы уверять, что убил незнакомого ему Дробышева по просьбе Семена Ильича, но кому бы поверили больше: ему или уважаемому человеку? К тому же Валентин, перед тем как отправиться на преступление, посоветовался с Беатой. Она и подсказала способ убийства, чтобы запутать следствие. Сам же киллер собирался Дробышева застрелить. А потом, уже после убийства Эдика, ему пришло эсэмэс-сообщение с незнакомого номера с текстом следующего содержания: «Шеф собирается тебя сдать ментам за то, что ты залез в его постель». И это сообщение сейчас прочитано следователями. Они пытались определить, кто мог послать это предупреждение, но ничего у них не вышло, — Николай посмотрел на девушку, — и, как мне кажется, уже не узнают.

— Так и написано было «в постель»? — удивилась Елизавета.

— Нет, написано было иначе, — вспомнил участковый, — залез не в постель, а на его шконку. Тот, кто отправил эсэмэску, видимо, хотел, чтобы Валентин понял, что сообщение пришло от уголовников, с которыми водил дружбу Семен Ильич, и поверил в серьезность намерений. А потому застрелил Оборванцева, рассчитывая в дальнейшем сожительствовать с Беатой Александровной уже в открытую. На вчерашнем допросе он показал, что любит жену своего босса и мечтает… то есть мечтал на ней жениться. За убийство Дробышева он взял миллион рублей аванса, а еще должен был получить столько же в течение двух дней после праздника. Аванс был изъят у него дома, хотя само по себе наличие этих денег еще не доказательство. Нужны показания свидетелей или чистосердечное признание. Но раскололся Валентин только вчера, а до этого молчал как рыба. Вчера ему в следственный изолятор доставили для очной ставки Беаточку… Которая сначала будто бы не признала его, потом начала истерически хохотать, когда водитель ее мужа заявил, что между ними была любовная связь… Она кричала своему любовнику: «Какая связь? Ты, нищеброд, свою рожу в зеркале видел?»

— Выкрутится, — вздохнула Романова, — нутром чую. За большие деньги откупится. Не просто за большие, а за огромные деньги!

— Продолжаю, — не стал возражать участковый, — Курицыну задержали, предъявили обвинение в убийстве Аркадия Борисовича Синицы. Беата стала ржать. Называла всех уродами, кричала, что можно ее расстрелять или даже повесить, потому что она убила всех: мужа, Аркашу Какаду и недоумка Дробышева, который не Дробышев даже, а всего-навсего Чирик зачуханный. И еще кучу людей она замочила. Все эти истеричные признания происходили в присутствии ее адвоката, пытавшегося ее остановить, но Курицына на него орала. Она пыталась продемонстрировать неадекватное поведение, но на самом деле была явно в невменяемом состоянии. Адвокат потребовал врача. Врач сделал ей укол, и Беату увезли в камеру предварительного заключения.

Что же касается водителя Оборванцева, то ему уже бесполезно было отпираться: его опознали по записи с камер видеонаблюдения, хоть он и прикрыл лицо медицинской маской. Орудие убийства он хранил в гараже, который снимал. Винтовку, по его словам, он приобрел для охоты в даркнете, где можно купить все, что угодно.

— А Беата? С нее, получается, все как с гуся вода? — не выдержала Лена.

— Я же сказал, что ее задержали. Кстати, когда к ней вечером приехали следователи, увидели ее с перевязанными запястьем и кистью правой руки. Вдова Оборванцева заявила, что на нее на улице напала бродячая собака. Беате сделали анализ крови, и обнаружилось полное соответствие ее крови с пятнами, оставленными убийцей в машине Синицы, и теми, что были на полотенце Лизы. И потом отпечатки пальцев на рукоятке ножа сохранились, хотя она и пыталась их стереть. Непонятно только, за что она убила Синицу. Разве что в состоянии аффекта: не удалось убить вас, да еще собака покусала — вот и подвернулся ей старый знакомый Аркаша Какаду. Не так сказал, не так посмотрел. Подвернулся под горячую руку, как говорится.

— Вы про состояние аффекта серьезно? — удивилась Елизавета. — Я-то знаю, что она психически больная, но, кроме меня, никто и никогда не сомневался в ее психическом здравии.

— Про состояние аффекта заявил адвокат, и ей собирались назначить судебно-психиатрическую экспертизу. И, может быть, уже сегодня была бы…

— Все это хорошо, конечно, — не дала ему закончить фразу Романова, — только эта гадина все равно вывернется: ее адвокаты придумают, как это сделать. За деньги они вытащат кого угодно.

— Не вытащат, — покачал головой Францев, — просто вы меня не дослушали: Курицына ночью покончила с собой в камере. Вскрыла себе вены, вероятно уверенная, что ее откачают и переведут в тюремную больницу. С той же целью она пыталась изобразить нервный припадок на допросе. Ей нужно было попасть в больницу, потому что тогда судья не назначил бы ей содержание под стражей, а отправил бы под домашний арест. И тогда можно было бы пустить в ход огромные деньги, которые имелись в ее распоряжении. Перед тем как отправить ее в камеру, у нее, как водится, забрали все украшения, все колющие и режущие предметы. Однако сотрудница, проводившая досмотр, очевидно, плохо выполнила свою работу. Под повязкой на кисти, скорее всего именно там, была спрятана заточенная пилка для ногтей. Наверное, Беата предполагала в крайнем случае использовать ее в качестве оружия. Мне кажется, что вы и в самом деле правы: Курицына была не в себе.

— Она была психически больна: я никогда не сомневалась в этом, — подтвердила Романова.

— Так вот она вскрыла себе вены, подождала какое-то время и попыталась кричать. Но это у нее получилось плохо, потому что она сорвала голос во время задержания и потом на допросе, когда орала во всю мощь своей глотки. Сокамерница сообщила, что, когда Курицыну привели в камеру, она едва шептала, скорее даже тихо хрипела, так, что слов было не разобрать. Кричать не получилось, и тогда она решила стучать в дверь. Но сил сделать это у нее уже не было. Сокамерница обнаружила ее утром у дверей, а весь пол был залит ее кровью.

— Ужас какой! — не выдержала Лена.

Елизавета ничего не сказала, она вышла в гостиную и стала смотреть, как дети чешут живот ее собаке, а та дергает лапкой от удовольствия.

Эпилог

Николай вошел в дом, снял куртку, потом опустился на стул и начал разуваться. В прихожую вышла Лена. Францев наклонился и поцеловал ее живот.

— Как там наш парень? — тихо спросил он.

— Спокойно, как всегда, — ответила Лена. И спросила: — А что у тебя с телефоном? Почти целый день не могла дозвониться.

— Разрядился.

— А служебный? Я звонила раз десять и оставила сообщение.

— Я же предупредил, что в городе буду, — напомнил Николай, — начальство вызывало для разговора.

— Тебя не ругали?

Францев молча покачал головой.

— Поужинаем? — предложила жена.

Николай снял берцы, сунул ноги в мягкие тапочки и поднялся. Обнял Лену.

— На самом деле я совсем не голоден. В городском управлении хорошо пообедал. А вообще меня вызывали, чтобы спросить, не засиделся ли я в участковых. У них освобождается должность во Всеволожске, и начальство решило предложить ее мне. Рекомендовал меня генерал-лейтенант полиции Кудеяров — родной дядя нашего Паши, с которым я неплохо знаком, хотя виделся с ним всего три раза. Если честно, выпивали в моем участковом пункте.

— Какая должность? — тихо поинтересовалась Лена.

— Еще надо будет согласовать мою кандидатуру с другими ведомствами, но, кажется, и это уже проделано. Что касается следственного комитета — там все в порядке, как ты понимаешь. А вот чего я просто не ожидал, так это характеристики от ФСБ… Полковник Порываев так меня расписал — хоть прямо сейчас на Всесоюзную доску почета вывешивай…

— Так все-таки какую должность тебе предложили? — тихо повторила Лена.

— Предложили стать начальником РУВД. Соглашусь — через неделю полковника присвоят.

— И ты отказался?

— Пока нет, сказал, что надо с женой посоветоваться.

— Тогда садись за стол, будем советоваться.

— Погоди, у меня есть дела поважнее.

Николай увидел сидящего в кресле сына, подошел и взял его на руки.

— Ну что, Степик, полетели на второй этаж. Я тебе расскажу, какую засаду подготовил Серый Волк трем поросятам.

Примечания

1

Читайте об этом в романе Екатерины Островской «Дама с чужими собачками».

2

Читайте об этом в романе Екатерины Островской «Двери в темное прошлое».

3

Читайте об этом в романе Екатерины Островской «Дама с чужими собачками».

4

Читайте об этом в романе Екатерины Островской «Дама с чужими собачками».

5

Хочешь мира, готовься к войне, жизнь есть борьба, истина в вине, а здоровье в воде.

6

От валенок пимы отличаются материалом, из которого изготовлены. Валенки делаются из валяной шерсти, а пимы из меха.

От унт пимы также отличаются материалом. Пимы должны быть изготовлены только из оленьего меха ворсом наружу, унты же могут быть сделаны из любого меха. От кис («кыс»), которые тоже являются обувью оленеводов Севера, изготовленной из оленьего камуса, пимы отличаются тем, что кисы носились весной или осенью, а пимы — зимой.

7

Читайте об этом в романе Екатерины Островской «Двери в темное прошлое».

8

Картина, написанная Андреа Верроккьо совместно с его учеником Леонардо да Винчи.

9

Роман итальянского писателя Луиджи Малерба о серии загадочных убийств.

10

Знаменитое итальянское вино с минимальным содержанием алкоголя — 13 процентов.

Content

Екатерина Островская
На руинах пирамид

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Эпилог

Примечания