Фредерик Сулье

Мемуары Дьявола

© Е. В. Трынкина, перевод, 2006

© Н. Т. Пахсарьян, статья, примечания, 2006

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство Иностранка®

Том первый

I

Замок Ронкероль

Первого января 181… года[1] барон Франсуа Арман де Луицци сидел у камина в своем замке Ронкероль[2]. Уже лет двадцать я не видел замка, но помню его прекрасно. В отличие от большинства феодальных цитаделей он располагался на дне долины; угловые башни соединялись расположенными квадратом строениями; над башнями и строениями возвышались острые шиферные крыши, что весьма редко встречается на Пиренеях[3].

Когда вы смотрели на замок с высоты окружающих холмов, из-за этих крыш он казался городком XVI или XVII века, ничем не напоминая крепость, возведенную в 1327 году.

Ребенком я частенько наведывался в замок; никогда не забуду, какое восхищение вызывали во мне широкие плиты, устилавшие чердачные помещения, где мы играли. В ту пору, когда Ронкероль служил крепостью, эти массивные плиты, жалким подобием которых были полы в моем собственном доме, покрывали плоскую крышу; позднее, не тронув первоначального здания, над ними надстроили островерхую кровлю, подобно той, что можно увидеть над Венсеннскими воротами[4].

Века почти не тронули замок, и, поскольку сегодня нам известно, что из всех прочных материалов железо наименее долговечно, не стану утверждать, что Ронкероль казался выстроенным из железа, но повторю, что огромный этот замок был действительно в превосходном состоянии. Создавалось впечатление, что некий богатый любитель готики по внезапному капризу только вчера возвел его нетронутые стены, где не раскрошился ни один камень, и разрисовал их цветными арабесками[5], где не пострадала ни одна линия, ни одна деталь. А меж тем на памяти людей никто никогда не проводил работ по ремонту или поддержанию в порядке стен и помещений замка.

Ронкероль все же претерпел некоторые изменения; самое странное из них бросалось в глаза, если подойти к замку с полуденной стороны. Ни одно из шести окон южного фасада не походило на другое. Первое слева, если стоять лицом к замку, было стрельчатым; тяжелый каменный крест с резко очерченными гранями разделял окно на четыре покрытых витражами проема. Соседнее походило на первое, за исключением витражей, замененных чистыми стеклами со свинцовой решеткой в виде ромбов, заключенных в железные распахивающиеся рамы. У третьего уже не было ни стрельчатого свода, ни каменного креста. Свод, казалось, замуровали, а солидное столярное сооружение с передвижным переплетом, которое мы позднее окрестили фрамугой, заняло место витража с железными рамками. Четвертое окно защищалось не только двумя переплетами с внутренней и внешней стороны, маленькими стеклами и задвижками, но и выкрашенным красной краской ставнем. Пятое имело один переплет с крупными проемами и зеленую решетку. И наконец в шестом окне сверкало огромное стекло без зеркальной амальгамы, а за ним виднелись шторы самых ярких цветов. К тому же это окно прикрывалось плотными ставнями. Дальше шла глухая стена. Последнее, шестое, окно явилось взорам обитателей Ронкероля первого января 181… года, на следующее утро после смерти барона Гуго Франсуа де Луицци, отца барона Франсуа Армана де Луицци. Никто не видел, кто это окно пробил и отделал.

Местные предания утверждали, будто все окна появлялись подобным же образом и при похожих обстоятельствах, то есть неизменно на следующее утро после смерти очередного владельца замка, и никто не замечал, чтобы кто-то выполнял хоть малейшую работу. Что несомненно – каждое из этих окон принадлежало спальной комнате, закрывавшейся навсегда в тот момент, когда ее хозяин отходил в мир иной.

Вероятно, если бы владельцы замка жили в нем постоянно, все эти странности весьма возбуждали бы жителей Ронкероля; но уже в течение двух веков каждый новый наследник Луицци появлялся в родовом поместье только на сутки, уезжая затем навсегда. Так поступил когда-то барон Гуго Франсуа; и его сын Франсуа Арман, приехавший первого января 181… года, назначил отъезд на следующее утро.

Привратник узнал о визите хозяина, только увидев его на пороге замка; удивление доброго малого перешло в ужас, когда, вместо того чтобы приказать подготовить покои, новоприбывший уверенно направился к коридору, где располагались таинственные комнаты, о которых мы говорили выше, и, преспокойно вытянув из кармана ключ, открыл им дверь, о существовании которой привратник и не подозревал; она возникла во внутреннем коридоре одновременно с оконным проемом на южном фасаде здания. Двери в коридоре являли такое же разнообразие стилей, как и окна. Последняя была выполнена из палисандра[6], инкрустированного медью. За ней тянулась глухая стена, точно такая же, как снаружи, там, где заканчивались окна. Между этими двумя голыми непроницаемыми стенами находились, наверное, еще комнаты, предназначенные, несомненно, будущим отпрыскам Луицци. Они, как и грядущее, которому принадлежали, были закрыты и недостижимы. Помещения, которые мы назовем покоями прошлого, оставались запертыми и недоступными, но сохранили отверстия, через которые когда-то в них проникали люди. Только новая спальня, так сказать комната настоящего, была открыта; и первого января в течение целого дня все желающие заходили в нее без помех.

Этот коридор, который, по правде говоря, выглядел некой аллегорией, не внушил Арману де Луицци ничего, кроме ощущения холода и сырости, а потому он приказал развести добрый огонь в беломраморном камине, украшавшем его новую спальню. Он провел здесь весь день, приводя в порядок дела поместья Ронкероль. Подсчеты не отняли у барона много времени: доходы и расходы по Ронкеролю равнялись нулю. Но Арман де Луицци владел в округе несколькими фермами, сроки аренды которых истекли, а потому назрела необходимость в продлении арендных договоров.

Если бы кто-нибудь, помимо фермеров, приглашенных к барону, увидел комнату Армана, то его, несомненно, поразила бы ее элегантность во вкусе «новых»[7]. Спальня была обставлена целиком в стиле Людовика XV[8], то есть весьма вычурной и неудобной мебелью. Хотя несколько старых окрестных домов сохранили оригинальные образчики той эпохи, случалось, что новшества элегантного Луицци казались старомодной ветошью нашей славной деревенщине, ценившей изысканно-жеманное рококо[9] новой комнаты Ронкероля куда ниже комода и секретера из красного дерева, которые украшали гостиную супруги местного нотариуса.

Итак, весь день прошел в обсуждении и заключении новых договоров, и только глубоким вечером Арман де Луицци остался один. Как уже было сказано, он сидел в углу у камина; стол, на котором горела единственная свеча, стоял рядом с его креслом. Пока Арман предавался размышлениям, часы пробили полночь, затем половину первого, час и, наконец, половину второго. При последнем ударе часов Луицци встал и начал беспокойно ходить по комнате. Арман был мужчиной высокого роста; непринужденные движения его тела выдавали физическую силу, а решительное выражение лица говорило о силе характера. Меж тем его лихорадило от возбуждения, возраставшего по мере того, как стрелки близились к двум часам. Несколько раз он останавливался, прислушиваясь к чему-то, но ничто пока не нарушало окружавшей его мертвой тишины. Наконец Арман ясно услышал тихий щелчок анкерного спуска[10], который предшествует бою часов. Лицо барона покрыла мертвенная бледность; он застыл в неподвижности и закрыл глаза, словно ему стало плохо. В этот момент тишину разрезал первый удар, казалось унявший минутную слабость Армана; и, прежде чем часы пробили второй раз, барон схватил маленький серебряный колокольчик, стоявший на столе, сильно потряс им и вымолвил одно-единственное слово: «ПРИДИ!»

Кто угодно может завести себе серебряный колокольчик, кто угодно может трясти им в свое удовольствие хотя бы и в два часа ночи, произнося слово «ПРИДИ!», но, скорее всего, ни с кем не случится того, что произошло с бароном Арманом де Луицци. Колокольчик, которым он тряс изо всех сил, тихо звякнул, издав один-единственный слабый звук, печальный и глухой. В слово «ПРИДИ!» Арман вложил всю свою энергию, как человек, который хочет, чтобы его услышали издалека, и тем не менее его голос, с силой вырвавшийся из груди, не прозвучал с той решительностью и повелительностью, какие барон хотел ему придать; казалось, он произнес только робкую мольбу, едва сорвавшуюся с губ. Результат поразил его самого: на том месте, с которого он только что сошел, появилось некое существо; вполне возможно, то был мужчина, если судить по его уверенному виду; но возможно, и женщина – настолько нежными и изящными казались черты его лица и тело; но, безусловно, то был сам Дьявол, так как он ниоткуда не пришел, а просто явился из воздуха. Одеянием Дьяволу служил халат со спущенными рукавами, ничего не говоривший про пол его обладателя.

Арман де Луицци безмолвно взирал на сей странный персонаж, пока тот удобно устраивался в вольтеровском кресле[11] рядом с камином. Вновь прибывший[12] небрежно откинулся на спинку, протянул к огню указательный и большой пальцы белой утонченной руки; пальцы вытянулись до бесконечной длины и словно пинцетом выхватили из камина уголек, и Дьявол, а то был Дьявол собственной персоной, раскурил сигару, которую взял на столе. Едва сделав одну затяжку, он с отвращением отбросил сигару:

– Ну и дрянь же вы курите! У вас что, нет нормальных контрабандных сигар?[13]

Арман промолчал.

– Так отведайте моего табачку, – предложил Дьявол.

Он вытянул из кармана халата небольшой портсигар изысканной работы, достал из него две сигары, прикурил одну из них от уголька, который продолжал держать в руке, и протянул Луицци. Арман жестом отказался, на что Дьявол произнес самым непринужденным тоном:

– А! Так вы у нас брезгливы… Ну-ну…

И, откинувшись на спинку кресла, он принялся дымить в свое удовольствие и насвистывать танцевальный мотивчик, безо всякого стеснения покачивая в такт головой…

Луицци неподвижно застыл, глядя на диковинного черта. Наконец, вооружившись проникновенным отрывистым тоном, словно взятым из речитатива одной из современных трагедий[14], он решился прервать молчание:

– Исчадие ада, я призвал тебя…

– Во-первых, мой дорогой, – перебил его Дьявол, – не знаю, отчего вы мне тыкаете, но явно не от хорошего воспитания. Сия дурная привычка в ходу у тех, кого вы зовете художниками; это знак лживого дружеского расположения, не мешающий, однако, завидовать друг другу, ненавидеть и презирать себе подобных. Такой язык применяют ваши романисты и драматурги для выражения якобы самых высоких страстей[15], но благородным людям он не подобает. Вы не литератор, не художник, а потому я буду вам чрезвычайно обязан, если вы будете говорить со мной как со случайным встречным, что куда более прилично. Хочу заметить также, что, назвав меня исчадием ада, вы повторяете одну из тех глупостей, что распространена во всех известных мне языках. Я точно так же не исчадие ада, как вы – не порождение комнаты, в которой сейчас находитесь.

– Ты тот, кого я звал, – упорствовал Арман, возвысив голос до великой трагической мощи.

Дьявол смерил барона взглядом и с ярко выраженным превосходством протянул:

– А вы наглец. Или вы думаете, что разговариваете со своим лакеем?

– Я обращаюсь к тому, кого считаю своим рабом! – воскликнул Луицци, дотронувшись до колокольчика, стоявшего прямо перед ним.

– Как вам будет угодно, господин барон, – усмехнулся Дьявол. – Право слово, вы типичный современный молодой человек, напыщенный и смешной. Раз уж вы уверены, что я вам подчинюсь, то могли бы обращаться ко мне повежливее – это же сущий пустяк. Подобные манеры подошли бы новоявленному богачу, неотесанному выскочке, не представляющему, как глупо он выглядит, когда с важным видом восседает в своей шикарной коляске и воображает, что никто не понимает, кто он есть на самом деле. Но вы, вы же родом из древней фамилии, носите доброе имя, прекрасно выглядите, вам нет нужды выставлять себя на смех, вас и так заметят.

– Дьявол читает мне нравоучения! Странно и…

– Не пытайтесь вести дискуссию как пастор[16] и приписывать мне глупости, чтобы затем с блеском их опровергнуть. Я никого не учу добродетели – это развлечение я оставляю мошенникам и неверным женам; я ненавижу и порицаю тех, кто смешон. Если бы Небо наградило меня детьми, я скорее согласился бы наделить их двумя пороками, чем придать хоть одну смехотворную черту.

– Уж ты-то знаешь в этом толк!

– Ну не больше, чем самый добродетельный парижский обыватель. Использовать пороки – не значит их иметь. Утверждать, что Дьявол сам страдает от пороков, было бы равносильно предположению, что врач, живущий за счет ваших недугов, и сам болен, адвокат, который жиреет на ваших тяжбах, сам вечно судится, а судья, получающий деньги за наказание преступников, – убийца.

Во время этого диалога ни сверхъестественное существо, ни Арман де Луицци не сдвинулись с места. Луицци изо всех сил пытался скрыть свою растерянность и никак не мог перейти к тому, чего, собственно, хотел. Но постепенно он справился с волнением и удивлением, вызванным видом и манерами собеседника, и решил перевести разговор на, несомненно, более важную для него тему. Придвинув второе кресло, он уселся по другую сторону от камина и внимательно всмотрелся в лицо Дьявола. Теперь Арман сполна оценил тонкие черты и изящество сложения своего гостя. Тем не менее, если бы он не знал, что перед ним Сатана, то не сумел бы определить, принадлежит ли этот бледный прекрасный лик и хрупкое тело восемнадцатилетнему юноше, которого сжигают неведомые желания, или искушенной в наслаждениях женщине тридцати лет[17]. Голос мог бы показаться слишком низким для женщины, если бы мы не изобрели когда-то контральто[18], так сказать, женский бас, обещающий куда больше, чем дающий. Взгляд, который обыкновенно выдает наши помыслы, если только не служит орудием проникновения в чужие мысли, был нем. Глаза Дьявола не говорили ничего – они примечали. Арман молча закончил осмотр и, убедившись, что состязание в остроумии с этим непостижимым созданием не принесет ему успеха, взялся за серебряный колокольчик и звякнул им еще раз.

Услышав приказ (а то был именно он), Дьявол встал и застыл перед бароном в позе слуги, ожидающего повелений хозяина. Это движение произошло в долю секунды, но полностью переменило облик и костюм нечистого. Фантастическое существо исчезло; на его месте стоял посиневший от беспробудного пьянства дюжий верзила в ливрее и красном жилете, со здоровенными кривыми ручищами в простых белых перчатках и грубыми ножищами в больших башмаках на босу ногу.

– А вот и я-с, – представился новый персонаж.

– Кто ты такой? – возмутился Арман, уязвленный его дерзким и подлым видом, характерным для французской прислуги.

– Я не лакей Сатаны и не совершаю ничего сверх того, что приказано, но исполняю все, что велено.

– Какого черта ты делаешь здесь?

– Жду приказаний-с.

– Ты знаешь, для чего я тебя вызвал?

– Нет-с.

– Ты лжешь!

– Да-с.

– Как тебя зовут?

– Как вам будет угодно-с.

– Тебе что, не дали имени при крещении?

Дьявол не шелохнулся; но весь замок, от флюгера до подземелий, казалось, захохотал самым неприличным образом. Арману стало страшно, и, чтобы скрыть свой испуг, он пришел в ярость – способ столь же известный, как и пение.

– Так отвечай же наконец, есть у тебя имя или нет?

– У меня их столько, сколько пожелаете. Я могу служить под любым именем. Один аристократ в эмиграции, приняв меня на службу в тысяча восемьсот четырнадцатом году, назвал меня Брутом[19], лишь бы в моем лице вволю поливать бранью Республику[20]. Затем я попал к одному академику, переделавшему мое прежнее имя Пьер в более литературное Кремень[21]. И пока господин в салоне занимался чтением вслух, меня прогоняли спать в прихожую. Биржевой маклер, нанявший меня после того, от всей души нарек меня Жюлем только потому, что так звали любовника его жены; этому рогоносцу доставляло неописуемое удовольствие кричать при своей ненаглядной женушке что-нибудь вроде: «А! Этот тупорылый хряк Жюль! Этот грязный ублюдок Жюль!» Я ушел от него по собственной воле, устав терпеть незаслуженные, так сказать, фидеикомисс[22], оскорбления. И я поступил в услужение к танцовщице, содержавшей пэра Франции.

– Ты хочешь сказать, к пэру Франции, содержавшему танцовщицу?

– Я хочу сказать только то, что сказал. Это довольно малоизвестная история; я вам расскажу ее как-нибудь на досуге, если вы решите написать трактат о человеческих добродетелях.

– Ты опять взялся за нравоучения?

– В качестве слуги я делаю минимум того, что могу.

– Так ты мой слуга?

– Пришлось. Я пробовал явиться перед вами в другом звании; так вы разговаривали со мной как с лакеем. Мне не удалось убедить вас быть более учтивым, и вот я перед вами в том непотребном виде[23], какого вы, безусловно, желали. Вы что-то хотели мне приказать, милсдарь?

– Да-да, в самом деле… Но я хотел бы также спросить совета.

– Позвольте вам заметить, хозяин, что советоваться с прислугой – это что-то из комедии семнадцатого века[24].

– Ты-то откуда знаешь?

– Из журнальных статей…

– Ты читал их? Прекрасно! И что ты о них думаешь?

– Почему это я должен что-то думать о людях, которые не умеют думать?

Луицци вновь умолк, вдруг обнаружив, что и с этим типом, как с его предшественником, ему не удалось ни на йоту приблизиться к своей цели. Он дотронулся до колокольчика, но, прежде чем позвонить, предупредил:

– Хоть ты и сохраняешь силу ума в разных обличьях, мне не по вкусу обсуждать с тобой желанную мне тему, пока ты пребываешь в таком виде. Ты можешь сменить его?

– Я весь к вашим услугам, милсдарь.

– Вернись к первоначальному облику!

– При одном маленьком условии: если вы дадите мне монетку из той мошны, что перед вами…

Арман взглянул на стол и увидел не замеченный им до сих пор кошелек. Он открыл его и достал одну монету. На бесценном металле сияла надпись: ОДИН МЕСЯЦ ЖИЗНИ БАРОНА ФРАНСУА АРМАНА ДЕ ЛУИЦЦИ. Арман тут же понял тайну необычной денежной единицы и бросил монету обратно в кошелек, который показался ему довольно тяжелым, а потому вызвал невольную улыбку.

– Я не могу так дорого платить за какой-то каприз.

– Что это вдруг вы стали таким скрягой?

– Почему «вдруг»?

– А потому что вы бросались горстями этих монет, чтобы достичь меньшего, чем просите сейчас.

– Что-то я такого не припомню.

– Если бы вы позволили представить вам счет, то увидели бы, что ни одного месяца вашей жизни не потратили на что-либо разумное.

– Очень даже может быть, но я хоть жил…

– Это смотря какой смысл вкладывать в слово «жить».

– А разве есть несколько?

– Их два; и они диаметрально противоположны. Для большинства людей жить – значит приспосабливаться к требованиям окружающей среды. И того, кто живет таким образом, в детстве зовут «милым дитятей»; когда он достигает зрелости – «славным малым», а когда состарится – просто «добряком». Все эти три прозвища имеют один общий синоним: глупец.

– По-твоему, я жил как глупец?

– Да-с; и вы считаете, по-видимому, точно так же, ибо прибыли в этот замок, чтобы сменить образ жизни, чтобы вложить в нее новый смысл…

– И какой же? Ты можешь описать его поточнее?

– Это и есть предмет предстоящей нам сделки…

– Нам? Ну нет! – прервал Арман Дьявола. – Не хочу никаких сделок с такой образиной. Мне в высшей степени отвратительна твоя мерзкая рожа…

– Что ж, это вам на руку – кто мало нравится, с тем редко соглашаются. Король, заключающий договор с приятным ему послом, делает опасные уступки; женщина, обговаривающая условия своего падения с симпатичным ей мужчиной, забывает о половине своих обычных условий; папаша, обсуждающий брачный контракт дочери с зятем, который ему по душе, оставляет ему, как правило, возможность впоследствии разорить свою жену. Чтобы не попасть впросак, нужно делать дела с неприятными людьми. В таком случае отвращение служит разуму.

– А в данном случае оно послужит твоему изгнанию, – заявил Арман, позвонив магическим колокольчиком, которому подчинялся Дьявол.

Тотчас воплощение Дьявола в ливрее исчезло, как и первое двуполое существо, и Арман узрел на его месте миловидного юношу. Он явно принадлежал к тем людям, кого каждую четверть века называют по-разному, а в наши дни – фешенебельными[25]. Натянутый, как тетива лука, между подтяжками и штрипками белых панталон, юноша сидел в кресле Армана, положив ноги в лакированных сапогах со шпорами на каминный бордюр. Вообразите к тому же аккуратнейшие перчатки, манжеты с блестящими пуговицами, завернутые на лацканы фрака, монокль в глазу, трость с золотым набалдашником – словом, создавалось полное впечатление, будто близкий приятель заглянул к барону де Луицци на чашку кофе.

Иллюзия была настолько полной, что Арману почудилось, будто юноша ему знаком.

– Кажется, мы где-то встречались?

– Никогда! Я туда не хожу.

– Видимо, я видел вас в лесу верхом на лошади…

– Быть того не может! Я предпочитаю бег трусцой.

– Тогда я видел вас в коляске…

– Ну нет! Я обычно сам правлю.

– А! Черт возьми! Я уверен, мы играли на пару у госпожи…

– Держу пари, что нет!

– Вы еще все время вальсировали с ней…

– Да что вы! Я умею только брыкаться!

– И вы за ней не ухаживали?

– Никогда! Я ухаживаю только за собой.

Луицци почувствовал острое желание вышибить чем-нибудь тяжелым упрямство из этого господина. Но на помощь пришел здравый смысл, и Арман начал понимать, что никогда не достигнет желанной цели, если будет продолжать пререкаться с Дьяволом, какое бы обличье тот ни принял. И барон решил покончить с этим типом точно так же, как и с предыдущими, и, звякнув еще раз колокольчиком, крикнул:

– Сатана! Слушай меня и повинуйся!

Едва он произнес эти слова, как потустороннее существо, вызванное Арманом, явилось во всей своей зловещей красоте.

Определенно, то был он – падший ангел из поэтических грез. Он обладал болезненной красотой, иссушенной ненавистью, испорченной разгулом страстей, красотой, еще хранившей печать небесного происхождения; однако стоило демону заговорить, как черты лица выдали жизнь, полную пороков и дурных страстей. Среди всех отталкивающих чувств, мелькавших на его лице, преобладало глубокое отвращение. И вместо того, чтобы почтительно подождать, пока барон обратится к нему, Сатана начал первым:

– Я здесь, чтобы выполнить договор, заключенный с твоим родом, согласно которому я должен дать каждому барону де Луицци все, что тот попросит; думаю, ты знаешь условия этого договора.

– Да, – подтвердил Арман. – В обмен на твои услуги через десять лет каждый из нас принадлежит тебе, если только не докажет, что был счастлив.

– И все твои предки, – добавил Сатана, – чтобы ускользнуть от меня в час расплаты, просили меня о том, в чем, как они считали, состояло их счастье.

– И все ошиблись, не так ли?

– Конечно. Они желали денег, славы, знаний, власти; но и власть, и знания, и слава, и деньги сделали их несчастными.

– Значит, этот договор только в твою пользу; могу ли я отказаться?

– Можешь.

– И нет ничего, о чем я бы мог тебя попросить и что может сделать человека счастливым?

– Есть.

– Знаю, ты не можешь мне подсказывать; но открой хотя бы, известно ли мне это?

– Да, известно; ты часто сталкиваешься с этим в своей жизни, это проявляется во всех поступках, редко в твоих собственных, довольно часто в чужих; и я утверждаю, что большинство людей может обрести эту возможность счастья без моей помощи.

– Это какое-то нравственное качество? Или что-то материальное?

– Ты задаешь слишком много вопросов. Сделал ли ты свой выбор? Говори же: у меня мало времени.

– Совсем недавно ты никуда не спешил.

– Потому что тогда я был в одном из тысячи своих обличий, в которых я прячусь от самого себя и которые делают мое настоящее более или менее сносным. Я заключаю свое существо в презренную и порочную человеческую оболочку и чувствую, что иду в ногу с веком, и не страдаю от жалкой роли, которую мне приходится играть. Один представитель рода человеческого, став государем маленького королевства Сардиния[26], из глупого тщеславия стал подписываться еще и титулом царя Кипра и Иерусалима[27]. Да, тщеславие может довольствоваться громкими словами, но гордыня требует великих дел, и ты знаешь, что именно она стала причиной моего низвержения; но никогда еще мое достоинство не подвергалось столь тяжким испытаниям. После битвы с Всевышним, после того, как я обвел вокруг пальца столько великих мира сего, вызвал столько страстей, столько катаклизмов, я унизился до постыдного ничтожества грязных интриг и мелких притязаний современной эпохи. Я прячусь от себя самого, чтобы забыть, насколько возможно, чем я стал. Поэтому форма, в которую ты заставил меня воплотиться, мне отвратительна и невыносима. Торопись же; говори, чего ты хочешь.

– Пока не знаю; я рассчитывал на твою помощь.

– Я уже сказал, что это недопустимо.

– Однако ты вправе сделать то, что делал для моих предков; ты можешь обнажить передо мной страсти других людей, их надежды, радости, страдания, тайны бытия; и твои рассказы послужат мне путеводной нитью.

– Все верно; но знай, что твои предки согласились принадлежать мне прежде, чем я начал свои рассказы. Посмотри на этот документ: я пропустил в нем строчку, предназначенную для твоих пожеланий; подпишись внизу, а после того, как выслушаешь меня, вставишь, кем хочешь стать или что хочешь иметь.

Арман поставил свою подпись и сказал:

– Что ж, я слушаю. Начинай.

– Нет, не так. Величие, к которому меня обязывает теперешний мой вид, скоро наскучит твоему легкомыслию. Вмешиваясь в человеческую жизнь, я принимаю в ней куда большее участие, чем думают люди. Приготовься: я изложу тебе мою историю, а точнее – историю их жизни.

– Сгораю от любопытства.

– Сбереги это чувство – ибо, вызвав меня на откровенность, тебе придется выслушивать все, до самого конца. Или же отказаться, но ценой монеты из кошелька…

– Хорошо, но если мне придется для этого пребывать все время в одном определенном месте…

– Можешь ехать куда тебе заблагорассудится; как только ты меня позовешь, я тут же явлюсь, где бы ты ни был. Но лишь здесь, в замке, ты имеешь право видеть мое подлинное лицо.

– Вправе ли я изложить на бумаге все, что ты мне расскажешь?

– Да.

– И раскрыть твои тайны?

– Сколько угодно.

– Издать их?

– Они будут изданы.

– Подписаться твоим именем?

– Да, на обложке будет мое имя.

– Так когда мы начнем?

– Когда ты позвонишь в колокольчик, в любом месте, в любое время, по какому бы то ни было поводу. Но запомни, начиная с этого дня, у тебя есть десять лет[28], чтобы сделать свой выбор.

Часы пробили трижды, и Дьявол исчез. Арман остался один. Кошелек с днями его жизни лежал на столе. Барон хотел было сосчитать монеты, но не смог развязать узел и лег спать, бережно спрятав кошелек под подушку.

II

Три визита[29]

На следующее утро Луицци покинул Ронкероль. Хотя Дьявол и дал ему довольно долгий срок на поиски путей к счастью, он действовал как человек, у которого есть неотложные планы, и торопился попасть в Тулузу, чтобы затем немедленно отбыть в Париж. Париж – огромная ловушка для тех, кто считает, что жить надо в свое удовольствие. Париж – словно дырявая бочка Данаид[30]; люди отдают ему заблуждения юности, надежды зрелых лет и сожаления седых волос; он поглощает все, не отдавая ничего. О юноши, которых судьба еще не привела в его ненасытную утробу, если вашему живому воображению необходимы дни веры и тишины, любовные грезы, устремленные к небу; если вам кажется, что самое прекрасное на свете – привязаться всей душой к возлюбленной, чтобы с обожанием следовать за ней всю жизнь; ах! не приезжайте в Париж! – так как красавица введет вашу душу в великосветский ад, где ваши соперники будут давать оскорбительные клятвы в верности, нагло усмехаясь в лицо той, на которую вы взираете с колен, и ведя с ней легкомысленные, беззаботные беседы, вызывающие у нее улыбку, тогда как вы трепещете, едва осмеливаясь вымолвить слово.

Нет, не приезжайте в Париж, если в вашем сердце звучит гармония вечной песни ангелов; не рассыпайте перед толпой секреты исступленного вдохновения, в котором душа оплакивает радости, о которых она только мечтает, зная, что они возможны только на небе; вы отдадитесь на суд критиков, которые откусят вам руки, протянутые ввысь, и читателей, которые насмеются над недоступным им полетом вашей мысли!

Нет, тысячу раз нет, и не думайте о Париже, если вас мучит жажда святой славы! Сопротивляйтесь изо всех сил этому соблазну; вы потеряете больше чем упования – вы утратите ясность и целомудрие разума.

Ибо ваш разум стремится лишь к возвышенным заботам гения, к чистому, священному гимну прекрасному, к искреннему и торжественному возвеличиванию истины; ошибка, молодые люди, ошибка! После первой пробы пера вы будете ждать внимания публики к ладному и честному слову, но вместо этого увидите, что ее привлекают непристойные анекдоты пошлых писак, истерические бредни бумагомарак, страшные истории из криминальной хроники; вы услышите, как публика, эта старая развратница, смеется над невинностью вашей музы и, осквернив ее распутным поцелуем, велит: «Ну-с, куртизанка, убирайся или же развлекай; давай что-нибудь остренькое и жгучее, оживи мои притупившиеся ощущения; расскажи о жутких кровосмешениях и чудовищных изменах, об ужасающих вакханалиях страстей и преступлениях; говори же, я уделю тебе часок – за это время твое едкое ядовитое перо должно разбудить мою огрубевшую или загнившую чувственность; а иначе – умолкни, умри в нищете и безвестности».

Слышите, молодые люди: нищета и безвестность. Нищета – порок, наказуемый презрением, и пытка безвестностью, то есть ссылкой подальше от солнца, а ведь вы из тех, кто так нуждается в его тепле, чтобы душа не покрылась ледяной коркой. Мрак нищеты и безвестности – не хотите ли, молодые люди? Нет? Тогда берите перо, лист бумаги, пишите заголовок «Мемуары Дьявола» и крикните своему веку: «А! Так ты хотел чего-нибудь соленого, чтобы поразвлечься? Да будет так, милостивый государь, вот кусочек твоей истории».

Да хранит нас Бог от двух вещей, за которые извинило бы нас общество, но не простили бы себе мы сами; упаси нас, Боже, от лжи и безнравственности! К чему обман? Разве действительность не смешнее и порочнее наших выдумок? Сильные и слабые мира сего наслаждаются безнравственностью во мраке одиночества; великосветские дамы и гризетки[31] одинаково млеют от аморальных книжонок, только одна прячет их в будуаре, а другая – на чердаке; и, когда их совесть вместе с книгой скрывается под шелковой подушкой или в соломенном тюфяке, они ругают и презирают того, кто поболтал с ними минутку об их сладчайшем позоре. Все женщины поступают с безнравственным сочинением, как маркиза из «Опасных связей»[32] с Превалем[33]; они отдаются всей душой… а потом звонят слугам, чтобы те спустили с лестницы дерзкого мерзавца, который хотел их изнасиловать. Да убережет нас Господь если не от греха, то от лжи! Остаться в дураках – последняя глупость в эпоху, когда успех является первой рекомендацией. И повесть наша будет правдивой и нравственной, и не наша вина, если она одним не польстит, а иных и оскорбит.

Увы! Когда несчастный Луицци пересказал нам все откровенные признания Дьявола, дабы они послужили уроком тем, кого природа сотворила столь же доверчивым и слабым, как и он, опустошающие разочарования все еще не убили в нем веру и надежду, и, вовсе не усомнившись в добродетели, он заподозрил Дьявола в неискренности. Дьявол завлекал его, стремясь убедить. Чтобы нам не пойти по пути Луицци, мы сразу свидетельствуем, что все, о чем Сатана пожелал рассказать нашему другу, было чистой правдой.

Несмотря на намерения барона, рассказы его раба начались раньше, чем он предполагал.

Горе тому, кто получает от потусторонних сил возможность сорвать завесу тайны с человеческих поступков; не будет ему покоя, пока он не закончит опасный эксперимент. И двойное горе тому, кто уже уступил однажды такому соблазну, – чем больше пьешь из этого кубка, тем больше хочется. Как замечательно и искренне высказался об этой ничем не истребимой потребности один изрядно налакавшийся пьяница, которому я предложил шутки ради отведать еще бордо:

– С удовольствием; ибо нет ничего более возбуждающего жажду, чем бутылочка вина.

Однако вовсе не жгучее желание толкнуло Луицци к просьбе о первом глотке губительного зелья, отпущенного ему впоследствии Дьяволом в изобилии. Никак не предвиденное обстоятельство раньше времени возбудило казавшееся ему безопасным любопытство, которое завело его так далеко.

Луицци происходил из знатного рода и обладал большим состоянием; первые люди Тулузы, где так много аристократических семейств, искали с ним сближения, а преуспевающие коммерсанты стремились наладить деловые отношения. Отдаленное родство связывало Армана с господином маркизом дю Валем. Это имя, которое кажется столь буржуазным, если написать его без благородной частицы «дю», принадлежало одной из боковых ветвей древней княжеской фамилии. Постепенно исконная фамилия утерялась, и каждая ветвь обширного рода приняла вместо нее ту, что поначалу лишь отличала ее от других ветвей. Но когда возникала необходимость засвидетельствовать благородное происхождение, в договоры заносилась та почти забытая фамилия; и, несмотря на вроде бы купеческие прозвища, господа…дю Валь…дю Мон…дю Буа чувствовали себя более высокородными[34], чем маркизы и графы, гордящиеся именами своих родовых земель и замков.

В то же время Луицци связывали деловые отношения с негоциантом Дилуа, торговавшим шерстью, тем самым Дилуа, который обычно скупал весь настриг с многоголовых стад холеных мериносов[35], взращивавшихся во владениях барона. Прежде чем поручить ведение дел управляющему, Луицци хотел лично познакомиться с человеком, который каждый год становился его должником на значительную сумму, и сразу по прибытии в Тулузу отправился к нему.

В три часа дня Арман вышел на улицу Помм[36], где жил Дилуа; найдя нужный дом, он через ворота попал в прямоугольный двор, окруженный довольно высокими зданиями. Первый этаж по трем сторонам двора целиком занимали склады; в том корпусе, что выходил на улицу, размещались конторы: через железные решетки в узких проемах высоких окон виднелись отблески медных уголков и красные ярлычки бухгалтерских книг. Над первым этажом нависал балкон с перилами на обточенных стойках; все двери жилых помещений выходили на эту крытую по всей длине и ширине галерею.

Луицци, входя во двор, увидел на галерее молодую женщину. Несмотря на холод, на ней было только шелковое платье; черные локоны окаймляли лицо; она смотрела в записную книжку, в то время как внизу пять или шесть грузчиков перекидывали тюки с товаром, подбадривая друг друга веселыми криками, в которые обычно вкладывается половина южного темперамента. При таком шуме никто ничего не слышал и никто не заметил Армана: грузчики были полностью поглощены работой, а женщина сосредоточилась на своих записях; юный белокурый красавец, стоявший во дворе, устремил свой взгляд на нее. Луицци остановился, молча наблюдая за этой сценой. Госпожа Дилуа, а то была она, встрепенулась, и молодой человек, внимательно следивший за каждым ее движением, весьма своеобразно прокричал:

– Эге-ау!

Грузчики остановились, и в глубокой тишине послышался нежный и чистый голос женщины:

– Тюки с шелком сто семь и сто восемь.

– На склад номер один? – громко уточнил юноша.

– Нет, сегодня вечером на мойку, – тихо поправила его госпожа Дилуа.

– Шелк сто семь и сто восемь на мойку! – скомандовал юноша.

Молодая женщина опять принялась за чтение; приказчик остался на месте, по-прежнему не спуская с нее глаз, а грузчики принялись выполнять полученные указания, то и дело покрикивая друг на друга.

Минуту спустя госпожа Дилуа вновь оторвалась от книжки.

– Эге-ау! – воскликнул приказчик.

Вновь, как по волшебству, установилась тишина, и изящная женщина мирно произнесла звонким голоском:

– Возьмите сто пятьдесят килограммов короткой шерсти на седьмом складе и отправьте на прядильню в Ла Рок.

Приказчик громко повторил распоряжение. Затем, подойдя к одному из решетчатых окон, щелкнул пальцем по стеклу; открылась маленькая форточка, и Луицци увидел юную белокурую головку; приказчик повторил, но уже не столь решительным голосом:

– Накладную в Ла Рок на сто пятьдесят кило.

– Я слышала; разорались на весь двор, – проворчал детский голосок.

Форточка захлопнулась, и Луицци, подняв глаза на госпожу Дилуа, увидел, как она внимательно смотрит на это окошко, и легкая печальная улыбка, несомненно адресованная милому личику, мелькнувшему за стеклом, застыла на ее губах.

В эту минуту госпожа Дилуа и приказчик обнаружили Луицци. Юноша двинулся было, намереваясь подойти к незнакомцу, но, взглянув на хозяйку, вернулся на свой пост под галереей. Госпожа Дилуа еще раз посмотрела в книжку, затем, закрыв ее, положила в карман передника и облокотилась на перила, подав неуловимый знак приказчику. Юноша моментально вскарабкался наверх по тюкам с товарами и оказался рядом с госпожой Дилуа, так что мог теперь слышать ее, несмотря на возню и крики рабочих. Она что-то сказала ему совсем тихо. Приказчик кивнул и обернулся, чтобы выполнить распоряжение, но госпожа Дилуа остановила его и добавила несколько слов, покосившись на Луицци. Приказчик опять ответил ей без слов и прямо с высоты груды тюков крикнул:

– Триста кило шерсти с мериносов Луицци на перевалочную базу в Кастр![37]

Рабочие встали, и один из них, с грубой физиономией, резко возразил:

– Взвешивайте его сами, господин Шарль, я за это не возьмусь; с этой дьявольской шерстью вечно что-нибудь не так; мы отправляем сто килограммов, а на место прибывает девяносто.

– Мелешь черт знает что! – возмутился приказчик. – Взвешивай как следует, и все будет как надо! Понятно?

– Взвесьте ее сами, господин Шарль, – вмешалась госпожа Дилуа, увидев, как возмутился рабочий и как грозно посмотрел на него приказчик[38]. Юноша согласился все тем же знаком послушания, который, видимо, являлся основным языком общения между ним и хозяйкой; госпожа Дилуа опять показала взглядом на Луицци, и приказчик, ловко спрыгнув прямо на землю, подошел к барону и вежливо спросил, что тому угодно.

– Я хотел бы поговорить с господином Дилуа, – ответил Луицци.

– Его не будет здесь еще неделю, сударь. Но если речь идет о делах, то соблаговолите пройти в контору; бухгалтер ответит на все ваши вопросы.

– Да, действительно, речь идет о делах; но поскольку я хотел сделать ему весьма интересное предложение, то желательно было бы обсудить его с ним лично.

– В таком случае, – предложил приказчик, – может, вас выслушает госпожа Дилуа?

Он указал Луицци на хозяйку, которая, увидев, что говорят о ней, поторопилась спуститься и грациозно приблизилась к барону.

– Что вы желаете, сударь? – поинтересовалась она.

– Я хотел бы предложить, сударыня, продлить договор, который я нахожу еще более интересным, поскольку могу обсудить его с вами.

Госпожа Дилуа благожелательно улыбнулась, а приказчик, услышав последние слова барона, насупил брови. Женщина знаком велела ему отойти подальше и весьма живо спросила:

– С кем имею честь?

– Барон де Луицци, сударыня.

При этом имени она отступила на шаг, а юный красавец Шарль всмотрелся в Армана с боязливым и неприязненным любопытством.

Это продолжалось не дольше мгновения, и госпожа Дилуа указала Луицци на дверь конторы:

– Соблаговолите войти, господин барон; я к вашим услугам.

Луицци вошел; Шарль последовал за ним, пододвинул кресло к огромной печке, отапливавшей весь первый этаж, и занял место у письменного стола, где его ожидала дневная корреспонденция. Арман осмотрелся кругом и обнаружил за другим столом милую девчушку, которую он заметил раньше в окне; она старательно что-то писала; от роду ей могло быть лет девять-десять, и она так походила на госпожу Дилуа, что не оставалось сомнений, чья это дочь. Несмотря на красоту, что-то грустное и отрешенное старило ее симпатичное личико. «Госпожа Дилуа слишком строга? – подумал Луицци. – Вряд ли, в ее глазах светилась явная любовь к дочурке». В это время ребенок оторвал глаза от бумаги, но лишь затем, чтобы спросить у пожилого писца, работавшего в другом углу:

– По какой цене шерсть отправлена в Ла Рок?

– Как всегда, по два франка…

– Ладно, – резко оборвал их Шарль, – дайте мне накладную, я сам проставлю цену.

Если бы при этом присутствовал Дьявол, он объяснил бы Луицци тайный смысл разыгравшейся перед ним сцены. Арман предположил здесь только приступ раздражительности. Красавчик Шарль, столь беспрекословно повиновавшийся малейшим движениям госпожи Дилуа, являлся, как решил Арман, любовником хозяйки или по меньшей мере ее поклонником; появление элегантного барона должно было его встревожить, и Луицци приписывал внезапный гнев, который он вроде бы услышал в словах приказчика, опасению, вызванному его присутствием. Луицци ошибался: в этой реплике прозвучал лишь крик купеческой души. Перед человеком, пришедшим договариваться насчет шерсти, незачем оглашать цену, по которой ее продавали, – вот что обеспокоило Шарля.

Вскоре вошла госпожа Дилуа, и Луицци смог рассмотреть ее поближе: она была очаровательным созданием, а окружавшая ее обстановка еще больше подчеркивала редкие достоинства женщины. Высокая, гибкая и стройная, с томными глазами, прикрытыми сладострастной завесой удлиненных смуглых век: казалось, только неуемная сила гнева способна распахнуть их полностью. Ее открытые точеные ножки и белокожие ручки с розовыми ноготками радовали глаз. Она выглядела такой чужой среди грубых физиономий грузчиков и протокольных лиц ее служащих, что Луицци имел все основания предположить, что госпожа Дилуа родилась в обедневшей дворянской семье, которую обстоятельства вынудили отдать дочь богатому торговцу[39]. Вот почему он разговаривал с ней как с ровней, что в глазах тщеславного барона являлось искуснейшей лестью.

Заменив обворожительной улыбкой общепринятые учтивые фразы, госпожа Дилуа пригласила барона следовать за ней. Вытянув ключ из передника, она открыла дверь и прошла вместе с ним в отдельную комнату. Внешность и движения этой женщины были столь томными и привлекательными, что барон ожидал увидеть благоухающий голубой будуар, скрытый в поясе пыльных контор, как тайные любовные желания в череде скучных повседневных забот. Но вместо будуара барон попал в рабочий кабинет. Здесь царил полумрак. Свет с трудом пробивался сквозь пыльные стекла, за которыми едва просматривались железные решетки, защищавшие оконный проем. Черный письменный стол, железная касса с тройными засовами, сафьяновое конторское кресло, шкафчик для хранения бумаг – таковой оказалась меблировка кельи, которую Луицци представлял себе пленительно-таинственной. Конечно, обстановка несколько расстроила сладкие фантазии барона; но и вне храма богиня продолжала будоражить его воображение: госпожа Дилуа, мягко опустившаяся в кресло, положившая белые ручки на исписанные страницы раскрытой книжки, застенчиво поставившая ножки на холодный и сырой кирпичный пол, показалась Луицци изгнанным ангелом, прекрасным цветком, затерянным в колючем кустарнике. У него возникло чувство, похожее на то, что он испытал однажды к покрытой шипами белой розе, выставленной сапожником на окне между глиняными горшками с базиликом и пыреем. Луицци тогда купил эту розу, приказал поставить ее в фарфоровую вазу на столик с выгнутыми ножками в своей гостиной. Роза погибла, но погибла достойно. Луицци же завоевал в некотором роде репутацию рыцаря.

Однако в данном случае барон не имел возможности купить находившийся перед ним цветок; так, может, ему удастся его сорвать? (Прошу великодушно извинить за подобную идею и выражение: ведь Луицци вырос при Империи[40].) Он приписал женщине фантазию или, скорее, желание, что он – звездочка в сумрачном небе ее бытия, единственное светлое воспоминание, что останется с ней в холодных сумерках будущего. Луицци знал, что он пригож и молод; любовные интонации звучали в его речи; он не был слишком рассудителен, чтобы оставаться бессердечным, и слишком сентиментальным, чтобы терять рассудок, – словом, он принадлежал к тем мужчинам, что пользуются большим успехом у женщин. Эти мужчины страстны, но осторожны; они умеют себя вести как в узком кругу, так и в большом свете; они любят, но не компрометируют. А Луицци столько раз соблюдал эту предпочтительную в самых лестных для его самолюбия и репутации любовных связях середину, что считал себя искусным обольстителем. Самомнение мужчин, как известно, обычно является искаженным отражением уступчивости женщин.

Итак, Луицци продолжал столь пристально рассматривать сидевшую перед ним женщину, что она смущенно потупила взор и мягко проговорила:

– Господин барон, вы пришли, я думаю, чтобы предложить мне какую-то сделку насчет шерсти?

– Вам? Ну что вы, сударыня, – возразил Луицци. – Я пришел к господину Дилуа; с ним я бы охотно поговорил о ценах и котировках, хотя мало в них смыслю; но боюсь, что с вами подобная…

– Я уполномочена моим мужем, – быстро заверила его госпожа Дилуа и с улыбкой закончила фразу Луицци: – сделка будет выгодной.

– Для кого, сударыня?

– Для нас обоих, надеюсь… – Она на мгновение запнулась, но продолжила, ласково глядя на барона: – Если вы плохо разбираетесь в делах, то я… я порядочный человек и постараюсь оформить все по справедливости.

– Это будет непростым делом для вас, сударыня, и, вероятно, я кое-что потеряю при сделке.

– Но почему же?

– Не смею сказать; но вы можете и сами догадаться.

– Говорите, господин барон, не стесняйтесь; коммерсантам не привыкать к самым причудливым условиям.

– Условие, которое я хочу обговорить, – вы сами его предложили.

– Я? Я еще ничего не предлагала…

– И тем не менее я согласен; это условие позволит мне вспоминать вас как самую очаровательную женщину, что я когда-либо встречал, и в то же время даст мне возможность оставить о себе не менее приятные воспоминания.

Госпожа Дилуа стыдливо покраснела и с взволнованным оживлением промолвила:

– Муж не давал мне полномочия на что-либо подобное, и я не торгуюсь на сей предмет.

– Вы слишком скромны и послушны… – упорствовал Луицци.

– Я всего-навсего честный человек, – оборвала его госпожа Дилуа довольно сурово, дабы покончить с этой темой.

Она открыла папку, нашла нужную пачку бумаг, раскрепила ее, вытянула один лист и смущенно протянула его Луицци, будто прося прощения за только что допущенную суровость.

– Вот, – сказала госпожа Дилуа, – договор, заключенный шесть лет назад с господином бароном, вашим отцом; если у вас нет намерений улучшить породу ваших овец или, тем более, ухудшить качество шерсти, то, я считаю, вы можете утвердить сумму этого договора. Вот, посмотрите: здесь стоит подпись его милости.

– Он обсуждал договор с вами? – не унимался Луицци. – Если это так, то я бы на этот документ не положился.

– Успокойтесь же, сударь! – В раздражении госпожа Дилуа слегка прикусила верхнюю губу и показала барону ослепительно-белые зубки. – Успокойтесь, я вышла замуж меньше шести лет назад.

Она еще не закончила фразу, как дверь приоткрылась и детский голос робко произнес:

– Мамочка, господин Лукас непременно хочет поговорить с вами.

Это была та самая десятилетняя девочка, которую Луицци заметил в конторе.

Ее появление именно в тот момент, когда госпожа Дилуа сообщила, что вышла замуж не больше шести лет назад, явилось откровением для Луицци. Услышав обращение «мамочка» к госпоже Дилуа, которая, естественно, могла бы объяснить, была ли девочка ребенком господина Дилуа, Луицци живо обернулся к прелестной купчихе: та покраснела до корней волос и потупила взор.

– Так это ваша дочь, сударыня, – молвил Луицци.

– Да, сударь, – простодушно подтвердила госпожа Дилуа и обратилась к девочке: – Каролина, я приму господина Лукаса; оставьте нас.

Госпожа Дилуа полностью пришла в себя и протянула Луицци бумаги:

– Возьмите договор, господин барон, посмотрите его как-нибудь на досуге. Мой муж возвратится через неделю и почтет за честь встретиться с вами.

– Я уезжаю раньше; но и оставшегося времени более чем достаточно, чтобы тщательно изучить договор. Впрочем, я подписал бы его немедля, если бы предлагаемая вами отсрочка не давала мне права еще раз увидеть вас.

Мадам Дилуа вновь обрела уверенно-кокетливый вид и сообщила:

– Я всегда на месте.

– Какое время вам удобно?

– Любое, какое пожелаете.

После этих слов она сделала один из тех учтивых реверансов, с помощью которых женщины ясно и недвусмысленно требуют: «Сделайте одолжение – подите вон, пожалуйста». Луицци вышел. В первой конторе все оставались на своих местах. Проводив гостя, госпожа Дилуа протянула руку стоявшему рядом с печкой высокому мужлану, который весело поздоровался с ней:

– Добрый день, госпожа Дилуа.

– Добрый день, Лукас, – ответила она с той самой приветливой улыбкой, что так очаровала Луицци. Барон заметил ее, когда обернулся, чтобы окончательно попрощаться, и был задет до глубины души.

Выйдя из дома Дилуа, Луицци направился к маркизу дю Валю. Хозяина дома не оказалось. Тогда Луицци спросил маркизу дю Валь. Слуга ответил, что не знает, может ли госпожа его принять.

– Так потрудитесь доложить! – вспылил Луицци, давая лакею понять, что он не привык, чтобы ему перечили. – Скажите, – добавил Арман, – что барон де Луицци желает ее видеть.

Лакей застыл на какой-то момент в нерешительности, казалось обдумывая, как ему лучше доложить. Появилась горничная; слуга подбежал к ней и быстро что-то зашептал, как бы обрадовавшись возможности переложить на чужие плечи порученное ему дело. Горничная нагло уставилась на барона и переспросила язвительным тоном:

– Как бишь зовут этого господина?

– Мое имя совершенно не относится к делу, барышня… Я хочу поговорить с госпожой дю Валь и хочу знать, может ли она сейчас принять.

– Ну что ж, пожалуйста: не может.

Это было уже слишком – чтобы Луицци отступил по прихоти лакеев, от которых зависит, видите ли, его визит! И он резко заявил:

– Тогда я доложу о себе сам.

Барон направился прямо к открытой двери гостиной. Слуга отошел в сторону, но горничная встала перед дверью, как скала:

– Сударь, я же сказала, вы не можете ее сейчас видеть! Странно, вам говорят, а вы…

– Прошу вас, оставьте ваши дерзости при себе и предупредите хозяйку.

– Что там за шум? – донесся в это время голос из дальнего угла гостиной.

– Люси, – громко спросил барон, – в какой час вам можно нанести визит?

– Ах! Это вы, Арман, – удивленно воскликнула госпожа дю Валь и, плотно прикрыв за собой дверь комнаты, из которой только что вышла, пошла навстречу барону.

Арман приблизился к маркизе, ласково поцеловал ей руки, после чего оба сели у камина. Люси с изумленным восхищением и в то же время покровительственно разглядывала барона. Мадам дю Валь было тридцать лет, Луицци – двадцать пять, а потому подобная манера изучения была позволительна ей как женщине, которая видела когда-то резвого подростка четырнадцати лет, превратившегося теперь в блестящего молодого человека. После молчаливого обследования лицо госпожи дю Валь внезапно омрачилось; невольные слезы набежали на глаза.

Луицци ошибся, решив, что понял причину ее грусти.

– Вы сожалеете, конечно, как и я, – заговорил он, – что наше свидание происходит по столь печальному поводу и что смерть моего отца…

– Не в этом дело, Арман, – прервала его маркиза. – Я едва знала вашего отца, да и вы сами были далеки от него в течение последних десяти лет, так что навряд ли при известии о его смерти вы горевали, как при потере горячо любимого и близкого человека.

Луицци промолчал, и маркиза после некоторой заминки повторила:

– Нет, не в этом дело; просто ваш визит состоялся в… весьма своеобразную пору.

Грустная улыбка показалась на губах Люси, и, словно оживившись от этой улыбки, она продолжала:

– По правде говоря, Арман, жизнь – весьма странный роман. Вы надолго в Тулузе?

– На неделю.

– Возвращаетесь в Париж?

– Да.

– Вы увидите там моего мужа.

– Как? Его избрали депутатом всего неделю назад, и он уже в дороге? Сессия начнется не раньше чем через месяц[41]. Я думал, вы поедете вместе.

– О нет, я остаюсь. Мне слишком нравится Тулуза.

– Но вы совсем не знаете Парижа.

– Я знаю достаточно, чтобы не желать туда ехать.

– За что же вы его так не любите?

– О! У меня есть свои причины. Я не настолько молода, чтобы блистать в салонах, и не настолько стара, чтобы заниматься политическими интригами.

– Вы достаточно умны и прекрасны, чтобы преуспеть где бы то ни было.

Маркиза вяло покачала головой:

– Вы не верите ни одному своему слову, барон. Я очень стара, мой бедный Арман, главное, стара душой.

Арман осторожно наклонился к кузине и промолвил, понизив голос:

– Вы несчастны, Люси?

Взглянув украдкой на дверь своей комнаты, она вместо ответа быстро и очень тихо предложила:

– Приходите часов в восемь на ужин, мы поболтаем. – Коротким кивком маркиза попросила его удалиться; он взял ее за руку, и она сильным судорожным движением сжала его запястье. – До вечера, до вечера, – опять совсем тихо прошептала Люси и живо направилась к своей комнате.

Но дверь открылась не сразу. Без всякого сомнения, там кто-то подслушивал и не успел отступить достаточно быстро. Луицци остался один и, пораженный своей догадкой, медлил с уходом; вскоре он смутно услышал гневный мужской голос. Открытие смутило барона, и, сильно обеспокоенный, он вышел. Мужчина скрывается в комнате женщины и разговаривает с ней в таком тоне! Мужчина, если он не муж, не брат, не отец, то любовник. Любовник! У маркизы дю Валь? Луицци не смел поверить. Подобное не укладывалось у него в голове. Многие его воспоминания защищали Люси; и он решил, что угадал, какое новое горе настигло его бедную кузину, ибо знал когда-то несчастную девятнадцатилетнюю Люси, которая сохла от неистовой любви, но воспротивилась ей всеми силами христианской добродетели.

Погруженный в прошлое, Луицци направился к дому своего нотариуса, господина Барне, с которым также хотел познакомиться. Вскоре он нашел нужный дом, но поистине то был день отсутствующих мужей. Его приняла госпожа Барне, сухопарая, худющая шатенка небольшого росточка, с тусклыми голубыми глазками и тонкими губками. Когда служанка отворила дверь спальни, доложив о посетителе, госпожа Барне отозвалась визгливым голосом:

– Кто этот господин?

– Я не знаю его имени.

– Хорошо, просите.

Луицци вошел, и госпожа Барне поднялась ему навстречу с надетым на левую руку простым белым чулком, который она штопала.

– Что вам угодно? – спросила она, щурясь; возможно, плохое зрение помешало ей разглядеть изысканную осанку Луицци, иначе она несколько смягчила бы свой не очень-то учтивый тон.

– Сударыня, – представился Арман, – я барон де Луицци; как клиент господина Барне, я был бы чрезвычайно рад встретиться с ним.

– Ах, господин барон! – воскликнула госпожа Барне, срывая с левой руки дырявый чулок и бесстрашно втыкая иголку себе в грудь, тем самым давая Луицци понять, что щит, который ее прикрывал, состоял никак не меньше чем из трех слоев муслина[42] и ваты. – Присаживайтесь. Нет, нет, не на стул, прошу вас, в кресло. Как, здесь нет кресла? В комнате женщины нет кресла – весьма провинциально, не правда ли, господин барон? Но у нас есть кресла, сколько угодно кресел, поверьте! Марианна! Марианна, принесите кресло в гостиную! И снимите с него чехол!

Луицци попробовал было прервать эту хлопотливую возню, возразив, что стула более чем достаточно, так как он вскоре уйдет. Но жена нотариуса не хотела ничего слушать и все суетилась, убирая за шторы какое-то старое тряпье и грязные носовые платки, разбросанные по всей комнате. Вскоре появилась Марианна с креслом из крашеного дерева, покрытым плешивым утрехтским бархатом[43] весьма почтенного возраста; она водрузила его у камина, где не хватало только огня. Госпожа Барне опять распорядилась:

– Марианна, поленья!

– Бог мой, сударыня, вы напрасно беспокоитесь, ведь я ненадолго; я пришел к господину Барне буквально на два слова и…

– Господин Барне ни за что не простит, если я отпущу вас без ужина, так как, смею надеяться, господин барон соблаговолит отведать овощного супчику.

– Помилуйте, сударыня, мне очень жаль, но я уже принял другое приглашение; я еще вернусь как-нибудь к господину Барне за нужными мне сведениями.

– Сведениями? Господин барон, вам не нужно ждать моего мужа! Ах, кто больше меня может рассказать о Тулузе! Я знаю этот город как свои пять пальцев, от подвалов до чердаков! Мои предки служили на важных постах, – (отец госпожи Барне был судебным исполнителем), – я знаю о людях больше, чем они думают, и, конечно, больше, чем им хотелось бы; так что присаживайтесь, господин барон; я с радостью дам вам любые необходимые справки.

Луицци поначалу не намеревался воспользоваться поспешной услужливостью госпожи Барне; но все-таки он присел, надеясь откланяться после нескольких малозначащих фраз. Дело, по которому он решил побеспокоить нотариуса, несколько смущало его, но собеседница не оставила ему ни секунды, и он не успел высказать ничего лишнего.

– Господин барон, может быть, желает приобрести недвижимость? Если вы намереваетесь вложить средства в производство, то мой муж мог бы заняться для вас плавильней господ Жаков; в конце ноября ее хозяева получили тридцать одну тысячу франков, в конце декабря – еще тридцать три тысячи семьсот двадцать два франка от трех фирм (из них две в Байонне[44]), с которыми господа Жаки проворачивали неплохие дела; но затем эти фирмы одновременно пропустили срок выплаты и не смогут сделать их и в феврале; поскольку это честные люди, я уверена, что если у кого-нибудь найдутся наличные деньги, то они уступят завод по сходной цене; если только не ввяжется жена господина Жака-младшего: все знают, что ей принадлежат пять прекрасных ферм, которые она сдает в аренду всем желающим; она получила их от матери, от той самой Манетты, ради которой разорился граф де Фер; это имущество и Манетте-то обошлось недорого, а уж тем более ее дочери; но факт остается фактом: оно у нее в руках. Но у госпожи Жак характер матери – она экономит на яйцах, готовя омлет, и не позволит заложить ни на одно су свое хозяйство.

Когда госпожа Барне начала свой сумбурный монолог, Луицци даже не старался вникнуть в его смысл; но вдруг у него возникла идея расспросить ее по-настоящему. Это случилось в тот момент, когда она перешла от рассказа о господине Жаке к его жене; барон предположил, что супруга нотариуса поведает ему о том, что он ни у кого больше не осмелился бы спросить; а госпожа Барне, похоже, только дай ей взять след, с превеликим удовольствием выболтает все, что ему так хочется узнать. Поэтому, как только жена нотариуса умолкла, барон поторопился сказать:

– Я вовсе не желаю что-либо приобретать, по крайней мере сейчас; но у меня деловые отношения со многими людьми в Тулузе, и, между прочими, с господином Дилуа.

Госпожа Барне скривилась.

– Что, он замечен в каких-то нехороших делах?

– Признаться, господин барон, по меньшей мере – в одном, которое продолжается до сих пор.

– В каком же?

– В женитьбе на своей жене.

– Она его разоряет?

– Я не заглядывала в кассу господина Дилуа; не могу сказать ничего плохого о его заведении; но бедняга знает о своих делах не больше, чем я; кроме того, его жена и первый приказчик, господин Шарль, ведут его счета, и если этому простаку есть на что пойти выпить чашечку кофе и сыграть партию в домино к Эрбола[45], то он и не стоит большего.

– Значит, госпожа Дилуа разбирается в торговле?

– Она отлично разбирается во всем, что ей нужно, – хитрая бестия; гризетка, делавшая детей со всеми подряд и выскочившая за первого торговца шерстью в Тулузе! О! Она проведет и сотню таких, как ее муж.

– Включая и господина Шарля?

– Шарль тоже та еще шельма; я прекрасно знаю этого типа; он служил у нас клерком до того, как устроился приказчиком к господину Дилуа. Было время, когда мы знались с этими людьми; но я объявила мужу, что, если он еще раз пригласит эту блудливую кошку, я захлопну дверь у нее перед носом. Ах, сударь, а ведь когда-то Шарль был очаровательным, преданным, внимательным и предупредительным юношей!

– Может быть, он и сейчас такой для госпожи Дилуа?

– Бог мой! Господин барон, да будь он для нее хоть кем – меня это не касается.

– Я с ним встречался, – кажется, весьма симпатичный паренек.

– Да, уж выглядит-то он отлично; но какой он бессердечный, господин барон, какой неблагодарный! И это после всего, что мы для него сделали!

– Господин Барне тоже, конечно, любил его, – заметил Луицци с бесхитростным видом.

Госпожа Барне, попавшись на эту уловку, необдуманно воскликнула:

– Мой муж! Ну что вы, господин барон, ничего подобного!

Барон не подал виду, что уловил невольное признание госпожи Барне; у него было еще о чем порасспросить, а потому он не хотел настораживать словоохотливую собеседницу. И он заявил с видимым безразличием:

– Что ж, мне очень пригодится ваше хорошее мнение о фирме Дилуа, с которой мне предстоит только заключить договор о купле-продаже шерсти. Но не это главное; у меня есть свободные средства, которые я собираюсь дать взаймы под залог недвижимости, а потому я хотел бы разузнать о состоянии имущества одного весьма известного человека.

– Для этой цели, господин барон, нет ничего лучше, чем городская регистратура.

– Конечно, конечно, сударыня; но я не могу пойти туда сам – в Тулузе все моментально становится известно, и, возможно, маркизу дю Валю это не понравится.

– Как?! Маркиз дю Валь собирается взять ссуду под залог? – крайне удивилась госпожа Барне. – Не может быть! Маркиз – наш клиент, и он никогда не говорил нам об этом.

– Как?! – ахнул Луицци. – Господин дю Валь – ваш клиент?

– Да, точно так же, как и многие самые знатные, не уступающие вашему, жители Тулузы, и вовсе не со вчерашнего дня. Дела дю Валей мы ведем уже более пятидесяти лет; именно господин Барне составлял брачный контракт ныне здравствующего маркиза; это событие меня до того ошеломило, что я помню его столь же ясно, как сегодняшнее утро. Я как сейчас вижу выражение лица господина Барне после подписания: он словно сошел с ума.

– Что же тогда произошло?

– Ах! Господин барон, не могу вам сказать, это профессиональная тайна нотариуса; это свято. Я ее знаю только потому, что господин Барне так волновался в первые минуты, что сам не понимал, что говорит и что делает.

– Сударыня, я человек сдержанный…

– Лучшее средство сохранить тайну – не знать ее.

– Вы правы, – согласился Луицци, – и я не хочу выведывать лишнее; но могу предположить, что госпожа дю Валь сейчас совершенно счастлива.

– Бог знает, господин барон, и Бог должен это знать, так как она только им и живет.

– Она набожна?

– До фанатизма; только и делает, что кается и постится. Что ж, здесь нет ничего предосудительного: каждый волен устраивать свою жизнь, как ему заблагорассудится; я только боюсь, как бы она не погибла от добровольных мук.

Луицци поднял глаза на часы, встроенные в брюхо самшитовой[46] обезьянки, висевшей на каминном дымоходе, и увидел, что уже почти восемь. Он поднялся: то немногое, что он разузнал о маркизе дю Валь, только разожгло его любопытство, но он решил остановиться. Образ Люси пробуждал в сердце Луицци сладкие воспоминания детства; он даже не догадывался, что` может поведать госпожа Барне, но у него пропало всякое желание ее слушать. Редко нам хочется узнавать о дорогих созданиях мнение людей определенного сорта. Есть имена, звучащие в душе прекрасной музыкой, которую никто не в состоянии воспроизвести на наш лад, неприятные голоса ломают эту мелодию, только произнося любимое имя. Нельзя сказать, что Луицци испытывал что-то подобное к Люси: но разве она не являлась его родственницей, другом детства и предметом юношеских грез? А потому его дворянское самолюбие оскорбило бы любое суждение госпожи Барне о маркизе дю Валь. Барон тепло распрощался с женой нотариуса и направился к своей гостинице, поглощенный размышлениями о том, что он заметил в доме благочестивой маркизы.

III

Три ночи

Ночь первая

В будуаре

Арман еще не дошел до ворот гостиницы, когда какая-то женщина догнала его и окликнула по имени. При свете магазинных витрин Луицци узнал служанку, столь невежливо принявшую его у маркизы. Она быстро приказала ему:

– Пройдите прямо мимо гостиницы; вы найдете меня на другом конце улицы.

Не останавливаясь, служанка поспешила дальше, и Луицци, на мгновенье опешивший, увидел, как она свернула в переулок. Барон не знал, что и думать о столь неожиданном распоряжении; но, поскольку сейчас он вполне мог подчиниться, а позднее вернуться в гостиницу, то решил идти за служанкой. Проходя мимо ворот, барон внимательно осмотрелся по сторонам и в нескольких шагах увидел закутанного в плащ человека, казалось, следившего за входом в гостиницу. Луицци хотел направиться прямо к незнакомцу и узнать, кто он и что ему надо. Но это привело бы к скандалу, на который барон не имел никакого права – ни по закону, ни по совести: он отлично понимал, что в мужской ссоре, где может прозвучать имя женщины, она окажется первой жертвой, а одному из противников придется погибнуть. Он проследовал дальше, и уже на приличном расстоянии от гостиницы, на пересечении с маленькой улочкой, появилась служанка:

– Быстрее; идите за мной.

Она двигалась столь резво, что барон еле поспевал за ней. Повернув не один раз, они оказались в пустынном проулке между садовыми оградами. Здесь служанка опять же на ходу отдала новое указание:

– Входите, не мешкайте.

Почти тут же она скользнула в приоткрытую калитку и, как только Луицци прошел за ней, осторожно вернула дверцу на место.

Едва они оказались в саду, как услышали на другом конце проулка быстро приближавшиеся шаги; служанка знаком попросила Луицци сохранять тишину, и оба неподвижно застыли. Кто-то остановился перед калиткой, постоял, а затем начал удаляться; но, едва сделав несколько шагов, странный гуляка повернул назад. В этот момент служанка всплеснула руками и взволнованно прошептала:

– Вот дура! Забыла про задвижку!

Она бросилась к калитке и налегла на нее изо всех сил, знаком призвав Луицци на помощь; барон машинально подчинился. Тут они услышали скрежет проворачиваемого в замке ключа и почувствовали, как незнакомец толкнул дверцу, которая слегка поддалась, так что он, очевидно, понял, что она удерживается не просто задвижкой, и навалился с еще большей силой, крикнув:

– Мариетта! Мариетта!

Но Мариетта (теперь мы знаем имя служанки) воспользовалась моментом, чтобы исправить свою ошибку, и задвинула засов. Не медля ни секунды, она взяла Луицци за руку и повела дальше, в то время как неизвестный неистово вертел ключ в замке.

В темноте ночи сад казался бесконечным; Луицци бездумно следовал за своей провожатой, не вполне отдавая себе отчет в том, что происходит; он даже не успел удивиться, поскольку удивление все-таки требует некоторого размышления; он не знал ни куда идет, ни к кому идет; наконец они вышли к углу флигеля, соединенного с особняком длинной крытой галереей. Распахнулась небольшая дверца, и Луицци поднялся по двенадцати ступенькам винтовой лестницы, застеленной ковром, и оказался сначала в маленькой и слабо освещенной прихожей, а затем в тесной гостиной с висячей алебастровой лампой. Жарко пламенел камин; стол был накрыт на двоих, пронзительное благоухание наполняло это тесное убежище.

– Подождите здесь, – попросила Мариетта и оставила барона одного.

Прежде чем подумать о том, что его ждет, Луицци машинально осмотрелся. Место, где он находился, удивляло странным слиянием самой сластолюбивой роскоши и скрупулезной благочестивости. На шелковых обоях – изображения святых и распятия. На полках книжного шкафа – томики новомодного романа рядом с молитвенниками в великолепных переплетах; на столиках с вычурными ножками – вазы с чудесными цветами, над ними – «Святая Цецилия»[47] в рамке, украшенной поверху освященным букетом самшитовых веточек; наконец, в полуалькове – диван, заваленный подушками, а в глубине комнаты – широкое зеркало с голубыми муаровыми[48] занавесками. Над изголовьем дивана возвышалась «Дева семи скорбей»[49], а над изножьем – распятие из слоновой кости на черном бархате. Луицци рассматривал эту то ли спальню, то ли молельню со странным волнением; вскоре нагрянули и соображения насчет способа, с помощью которого он сюда попал. Человек, который следил за гостиницей, ломился в садовую калитку и обладал ключом от нее, был, надо думать, любовник. Но разве сам Луицци не похож на счастливого возлюбленного? Если бы кто-нибудь увидел, каким образом барон проник к маркизе дю Валь, мог ли этот кто-нибудь подумать, что он шел наудачу? И все-таки этот кто-нибудь ошибся бы, если бы судил по внешним признакам. Не мог ли и Луицци точно так же впасть в заблуждение? Он не знал, что еще вообразить, и решил дождаться объяснений Люси, как внезапно она сама появилась на пороге. Ее внешность и манера держаться поразили Луицци; это была не та печально-приветливая женщина, что встретила его утром. Он никогда не думал, что ее лицо может быть таким отчаянным и возбужденным. Глаза светились необычайным блеском, а губы слегка раздвинулись в скорее горькой, чем радостной улыбке.

– Хорошо, очень хорошо, – сказала она сопровождавшей ее Мариетте, которая тут же вышла, бросив на хозяйку пристальный взгляд.

Маркиза удобно устроилась в кресле у камина и, не проронив больше ни слова, о чем-то задумалась, уставившись на огонь. Барон был сильно смущен и взволнован. Он видел что-то необычное в лице и осанке Люси, но не знал, удобно ли дать понять, что он это обнаружил. Меж тем маркиза не выходила из странного самоуглубления; Луицци несколько раз окликнул ее по имени.

– Хорошо, очень хорошо, – повторяла она, не сводя с пламени неподвижный взгляд, – да, да, очень хорошо.

– Люси, что с вами? – не выдержал Арман. – Вы так мучаетесь… Вы так несчастны…

– Я? – Она подняла голову и попыталась принять беспечный вид. – Я несчастна? Господи, отчего? Я богата, молода, прекрасна – ведь так, Арман, вы не раз мне это говорили! Чего же еще желать женщине, обладающей такими достоинствами?

– Ничего, конечно. Однако…

– Однако! – нервно встрепенулась маркиза; сильно стиснув пальцы и прикусив губу, она с трудом сдержалась и продолжала: – Бог мой, Луицци, не будьте как другие, не надоедайте мне расспросами, замечаниями и указаниями только потому, что я поглощена какой-то одной мыслью; вы же знаете, женщину может расстроить самый ничтожный пустяк; я пригласила вас на ужин, так давайте же ужинать.

Они сели к столу, и маркиза принялась угощать Луицци; она была явно не в своей тарелке, все валилось у нее из рук.

– Шампанское перед вами, – заметила она.

– Вы не составите мне компанию?

Поколебавшись, маркиза взяла бокал и залпом осушила его. По ее лицу пробежала тень отвращения; Луицци понадеялся, что маркиза пытается отогнать мучившие ее неотвязные мысли; но после нескольких слов о его планах Луицци понял, что ее усилия не увенчались успехом. Это еще больше подстегнуло интерес и любопытство барона, и он попытался по-своему вывести маркизу из тоскливой прострации.

– Поделитесь со мной своим горем, – осторожно и ласково попросил барон.

При этих словах маркиза залилась слезами:

– Нет, Арман, нет! Мне плохо, мне больно; это обжигает, убивает меня. И Бог мне свидетель – как я хочу умереть!

Она поднялась, воскликнув:

– Господи! Смилуйся! Дай мне умереть, скорее же!

Маркиза рухнула на диван в полуалькове и обхватила голову руками.

Луицци сел рядом с ней, он пытался задавать вопросы, но ответом ему служили только слезы и рыдания. Луицци был когда-то другом детства госпожи дю Валь, а потому он встал на колени перед ней и стал уговаривать ее:

– Ну же, Люси, не молчите; доверьте мне свои печали. Люси, вы же знаете, какие чувства я испытываю к вам; разве может тот, кто посмел любить столь прекрасную женщину, забыть ее? Разве я не остался вашим лучшим другом?

Маркиза, всхлипнув, перестала плакать и, посмотрев на коленопреклоненного Луицци, заметила, словно пытаясь кокетничать:

– Видя вас в таком положении, не скажешь, что вы только друг.

– Так я могу рассчитывать на большее? – улыбнулся Луицци.

– Тот, кто любит по-настоящему, может надеяться на многое, – проникновенным голосом ответила маркиза.

– В таком случае у меня большие права на надежду. – Луицци забавлялся галантными банальностями, не придавая им особого значения.

Каково же было его удивление, когда маркиза, подняв глаза к небу, воскликнула:

– Ах! Если бы вы говорили искренне!

Все знают, как опасно вопреки своей воле оказаться вовлеченным на путь, с которого невозможно свернуть, не обидев вызывающего у вас симпатию человека и не рискуя очутиться в смешном положении. Приходится настаивать на своем, рассчитывая, что случай, расставивший сети, сам же поможет выпутаться; именно так и поступил Луицци.

– Вы сказали, Люси, если бы я был искренен? О! Любить вас – это потаенная мечта каждого, кто имел удовольствие встречаться с вами.

Маркиза поднялась и, резко обернувшись, все так же лихорадочно-возбужденно остановила его:

– Это какое-то безумие! Вернемся же к столу.

Она села на свое место и принялась ужинать с видом человека, которому приходится заниматься неприятным ему делом.

К несчастью для Люси, все происшедшее пробудило у Луицци неистребимое желание узнать тайну ее страдающей души; он решил во что бы то ни стало удовлетворить свое любопытство или по меньшей мере приложить к тому все возможные усилия.

– Вы скоро уезжаете, ведь так? – возобновила беседу Люси.

– Да, но только через неделю.

– Вы так изголодались по своему Парижу?

– Ах, Люси, Париж – это жизнь.

– Жизнь счастливых людей.

– Нет, Люси; в Париж следует ехать, когда больно, когда в сердце пожар, когда нужно притушить жгучие чувства. Там есть чем занять разум, чем развлечь глаз и слух; тысяча удовольствий, неведомых здесь, устилают там, словно листьями, страдающую душу и служат заменой счастью[50].

– Вы правы, – согласилась Люси, – это, должно быть, огромное облегчение – забыться и спрятаться от себя самого. Вы любили кого-нибудь в Париже, Арман?

– Далеко не так, как в Тулузе.

Маркиза грустно улыбнулась, знаком предложив барону продолжать.

– Это были довольно бессмысленные связи; одна радость – вечное беспокойство и нескончаемые муки, – усмехнулся барон.

– Что, очень грозные мужья?

– Вовсе нет; но соперники со всех сторон. Всегда есть десяток мужчин, которых мало-мальски элегантная женщина вынуждена принимать в одном и том же тоне и с одним и тем же выражением лица; среди этих десяти она прячет любовника; а порой и двоих… троих… а то и четверых…

– О! Вы клевещете на женщин.

– Нет, Люси; но я не испытываю к таким женщинам никакой неприязни: на самом деле они так несчастны!

– Вы правы, есть женщины, которые втайне переносят такие мучения, что и не снились мужчинам; но они не из тех, кто находит утешение с любовниками.

– О да! Думаю, в этом вы разбираетесь куда лучше меня, – улыбнулся Луицци.

Его слова вновь расстроили маркизу; к ней вернулись печаль и озабоченность.

Растерянный и смущенный Луицци, не зная, как продолжить разговор, зацепился за первую же мысль, что пришла ему в голову:

– Вам нездоровится? Вы ничего не едите и не пьете…

– Совсем нет, наоборот, – снова заулыбалась Люси.

И, как бы в подтверждение своих слов, она выпила шампанское из бокала, который наполнил Луицци, чтобы сделать хоть что-то. Глаза маркизы заблестели еще ярче, а голос задрожал еще сильнее.

– Да, – она горько усмехнулась, – любовник – это занятно, это скрашивает жизнь; но его нужно любить, этого любовника.

– Когда его больше не любят, его спроваживают.

– Ревнивец! Тиран, угрожающий скомпрометировать в любую минуту и по всякому поводу; самый невинный визит вызывает у него подозрения; его раздражает простой непринужденный разговор с друзьями или родственниками. Трус и лицемер, который восстанавливает против вас всю родню, лишь бы исключить того, кто внушает ему опасения… О! Это страшная пытка… Господи! Все-таки нужно с этим покончить…

С каждым словом она все больше возбуждалась, ее лицо раскраснелось; сохранивший хладнокровие Луицци заметил, как у нее застучали зубы; какое-то подобие горячки охватило ее. Но мужчины не знают жалости; Луицци как ни в чем не бывало наполнил бокалы; маркиза поднесла бокал к губам, но затем поставила его обратно, словно чего-то испугавшись.

– Люси, вы как маленький ребенок. – Облокотившись, Арман устремил на маркизу влюбленный взгляд. – Если уж женщине встретился подобный недостойный тип, то она должна немедленно избавиться от него.

– Но как?

– Если он трус, то невелика задача для того, кто возьмет эту женщину под защиту; если же он смельчак – тем лучше: можно доказать свою преданность, рискуя жизнью в поединке.

Люси с горечью усмехнулась, а затем, словно захваченная этой новой идеей, вскрикнула:

– А если он…

Она остановилась, скрипнула зубами, как бы поперхнувшись словами, которые уже завертелись на языке, и покраснела, будто охваченная приступом удушья; затем госпожа дю Валь сделала глоток шампанского, чтобы прийти в себя; Луицци осмелел, наблюдая за растущей растерянностью маркизы.

– Да кто бы он ни был, можно заставить его замолчать! – воскликнул он.

Люси еще раз улыбнулась все с тем же выражением недоверия и отчаяния, и Арман продолжил:

– Да, Люси, и это сделает мужчина, доказавший свою преданность и нежность в долгих испытаниях, мужчина, в котором нельзя сомневаться, друг, которому можно полностью доверять и который пойдет на все ради той, что поручила ему заботу о своем счастье.

Маркиза саркастически рассмеялась:

– Вы сказали – долгие испытания? Но я же объяснила: после первой же встречи этот человек становится подозрительным.

Она умолкла, заколебавшись, но затем, пристально вглядевшись в Луицци, словно желая заглянуть в самую глубину его души, промолвила:

– Чтобы женщина, попавшая в подобный переплет, благополучно выбралась из него, ей нужно найти великодушное сердце, которое отзовется в ту же минуту, не заставляя себя ждать.

– Как только вы пожелаете, такое сердце будет у ваших ног.

– Неправда! Мужчины пальцем не пошевелят, если не рассчитывают добиться любви как награды за свою самоотверженность…

– Которую заслуживает тот, кого испытывает женщина. – Луицци придвинулся к маркизе.

– А если женщина требует немедленного подвига, то и награда должна быть оговорена сразу?

– Почему бы и нет? – не стал спорить Луицци, потрясенный необычностью разговора и развязностью маркизы дю Валь. – Почему бы и нет? Люси, неужели вы думаете, что на свете нет мужчины, способного понять женщину, которая вручает ему себя со словами: «Я доверяю тебе свое благополучие, существование, репутацию; и чтобы ты не сомневался, что будешь моей единственной надеждой, я отдаю тебе мое счастье, жизнь и доброе имя; возьми же, владей ими!»

– О! Если бы такое было возможно! – вскричала маркиза.

– Люси, может быть, тысячам женщин это недоступно, но для столь достойной красавицы, как вы…

Голос Луицци наполнился страстью, и он еще ближе подсел к маркизе. Люси на мгновение обхватила голову руками, с силой сжав свои прекрасные черные косы; затем она резко поднялась, вслед за ней встал и Луицци.

– Боже! – пробормотала маркиза. – Я схожу с ума.

– Люси, – прошептал Арман.

– Схожу с ума! Ну так будь что будет! Безумствовать – так до конца!

Горячечным движением она схватила со стола один за другим полные бокалы и исступленно осушила их. Затем, обернув к Луицци пылавшее и в то же время потерянное лицо, не помня себя, воскликнула в безумном упоении чувств[51]:

– Ну и как?! Ты посмеешь любить меня?

Разум Луицци также помрачился от всей этой сцены, от того, что он видел и слышал. Обстоятельства, случай, неожиданность увлекли его и наполнили ошеломляющим, шальным восторгом, и Луицци убежденно заверил маркизу:

– Тебя любить? Любить тебя? Это отрада ангелов! Это счастье, это жизнь!

– Да? Так любишь ты меня или нет?

На этот раз Луицци ответил только крепким объятием; она не противилась, только шептала и шептала:

– Любишь меня, ведь правда? Любишь, ведь так? Ты же любишь меня? Любишь? – бормотала она беспрерывно и как бы бессознательно.

Она упорно повторяла эти слова, будто утратившие для нее всякий смысл, до тех пор, пока Луицци не одержал победу над инстинктивным для всех женщин сопротивлением мужским желаниям.

И тут исступление и восторженность, захватившие Люси, опьянение, помутившее ее разум, безрассудная страсть, подтолкнувшая ее к совершению ошибки, которую не оправдывает даже любовь, разом угасли; душевный жар не затронул плоти; уста, кричавшие и горько смеявшиеся словно в приступе гнева, похолодели и умолкли, не отвечая на слова любви. Женщина, которая предлагала себя Луицци, походила на сумасшедшую или распутницу, а та, что отдалась, была скорее статуей или жертвой[52].

Здесь крылась какая-то страшная тайна.

Стыд и смущение овладели Луицци.

В будуаре установилась тишина; глаза маркизы, сидевшей на диване, опять уставились в одну точку. Тем временем Луицци беспокойно наблюдал за судорожными изменениями выражения ее лица; он попробовал заговорить, но она, казалось, ничего не слышала; хотел обнять, но его оттолкнули с поразительной силой; он взял ее за руку, но, резко поднявшись, Люси высвободилась со словами:

– О! Как все это низко!

Буря страстей и плоти, назревавшая давно, разразилась страшным нервным приступом. Маркиза пронзительно кричала что-то о проклятии и вечных муках в преисподней. Каждый раз, когда Луицци пытался до нее дотронуться, она вздрагивала, словно от прикосновения отвратительного гада. Луицци уже не знал куда деваться, но в этот момент вошла служанка; с досадой пожав плечами, она сказала:

– Ну вот, так я и знала!

Мариетта приблизилась к хозяйке, расшнуровала корсет и заговорила покровительственным тоном, которому, по всей видимости, обычно повиновалась маркиза. Продолжительный приступ закончился. Маркизе стало легче. Луицци опасался вновь растревожить ее и ни во что не вмешивался.

– Пора вам уходить, – заявила Мариетта. – Пойдемте, я вас провожу, пока она спокойна.

Луицци последовал за служанкой, которая почти бежала, поскольку торопилась вернуться к хозяйке. Барон не сомневался в ее правоте. После пяти часов удивительных событий, в которые он был вовлечен против своей воли и которые превзошли все его воображение, он счел за лучшее ретироваться.

Миновав сад, Арман вышел на улицу и вернулся к себе; глубоко погруженный в свои думы, он не заметил, что от калитки сада до гостиницы за ним следовал человек, закутанный в плащ.

На следующее утро Арман наведался к Люси, но ему ответили, что маркиза не принимает.

В течение дня он еще четыре раза возвращался к ее дому, но увидеть маркизу ему так и не удалось. На второй день он послал ей записку, которая осталась без ответа. На третий день его письмо вернулось к нему нераспечатанным. Меж тем он знал, что Люси не больна. Ее видели, как обычно, на утренней мессе в церкви Сен-Сернен[53]. Вечером она навестила свою старую и очень набожную тетушку, которая должна была оставить ей большое наследство. Луицци чувствовал себя весьма уязвленным; но правила хорошего тона не позволяли ему в открытую расспрашивать о маркизе, а тем более кому-нибудь рассказывать о том, что с ним произошло. И все-таки, не желая выглядеть одураченным, он решил во что бы то ни стало увидеть госпожу дю Валь. Случай подвернулся сам собой, избавив его от обременительных поисков: ему стало известно, что вскоре состоится большой прием в одном из домов, куда барон мог легко попасть благодаря своему имени. Он узнал также, что маркиза получила приглашение и обещала прийти. Тем не менее, рискуя нарушить все приличия, Луицци вознамерился явиться туда незваным гостем – он опасался, что госпожа дю Валь не сдержит своего обещания, если узнает, что встретится с ним на приеме.

Уверившись, что так или иначе он объяснится с маркизой, Луицци вспомнил о делах, а следовательно, и о госпоже Дилуа.

Барон изучил текст договора, который она вручила ему, и сделка показалась ему вполне подходящей. Но у Луицци возникли некоторые сомнения относительно этой особы, чей кокетливый тон поначалу внушил ему приятные иллюзии. Полупризнания госпожи Барне насчет происхождения и образа жизни госпожи Дилуа развеяли эти иллюзии и отбили у барона охоту заключать договор с домом Дилуа, а потому он представился еще нескольким торговцам. Те предложили ему за шерсть меньшую цену, чем фирма Дилуа. Выгода оказалась выше предубеждений, и он решил вновь обратиться к прекрасной купчихе.

IV

Ночь вторая

В спальне

Барон направился к дому госпожи Дилуа вечером, после того как склады и конторы уже закрылись. Он хотел застать ее тогда, когда она выходит из роли негоциантки. Его встретила на удивление вежливая служанка; не доложив о нем, она проводила барона на второй этаж и, пройдя вместе с ним через маленькую каморку, без предупреждения распахнула дверь в спальню, сказав лишь:

– К вам пришли.

Хозяйку, должно быть, весьма удивил и смутил столь нежданный визит. Она сидела по одну сторону от камина, а красавчик Шарль – по другую. Скромный, но элегантный дневной туалет сменило домашнее платье, сиявшее блеском чистоты и опрятности; все говорило о том, что госпожа Дилуа не стеснялась появляться перед приказчиком в любом наряде. В спальне царил тот легкий беспорядок, что говорит о скором отходе ко сну; в изголовье разобранной постели уютно расположились две подушки.

Привыкший к роскоши высший свет не знает, сколь привлекательна ослепительная белизна постельного белья. В шикарной, раззолоченной спальне едва промелькнет среди шелковых складок княжеского ложа[54] узенькая полоска тонкой белой простыни; но в скромном жилище простой провинциалки рядом с почерневшей от времени мебелью из орехового дерева, на темном фоне тяжелых штор, белая, как алебастр, постель смотрится как лик девы. Эта непривычная и полная очарования картина даже самым хладнокровным и робким может внушить внезапные и смелые желания; если же вы, подобно Луицци, только что пережили такое приключение, когда в ваши объятия бросилась дворянка, которую вы скорее уважаете, чем любите, то вполне позволительно решить, что вы добьетесь еще большего с мещаночкой, кажущейся игривой и легкодоступной, и воскликнуть про себя:

«Ей-богу, это местечко мне подходит! Я с превеликим удовольствием займу его этим же вечером».

Этим же вечером – понимаете? Бывают победы, сладостные только своей молниеносностью. Торжество такого человека, как барон де Луицци, над простой купчихой после месяца-другого усердных ухаживаний и любовных разговоров не представляло для него никакой пикантности и не польстило бы его самолюбию; но управиться за несколько часов с женщиной, которая, по мысли Луицци, привыкла терпеть поражения, а не использовать все ресурсы обороны, казалось ему оригинальным, забавным и привлекательным. К тому же предстояло оттеснить не только мужа, но и любовника, что намного интереснее; случай был настоящей удачей. Ибо склонить женщину к измене мужу – все равно что поддержать и укрепить ее брак; но убедить ее провести любовника, заставить согрешить по отношению к своему же греху, сделать неверной к неверности – задача намного сложнее и грязнее, зато успех стоит труда.

Все эти доводы, что мы так долго перечисляли, не столько поясняют решимость Луицци, сколько продиктовали ее. Арман, увидев юного красавчика подле госпожи Дилуа и раскрытой постели, почувствовал непреодолимое желание занять место, которое, как он думал, принадлежало Шарлю. Но начал он с извинений за несвоевременность своего визита.

– Простите, сударыня, – сказал он, расположившись между приказчиком и госпожой Дилуа. – Простите, что явился столь поздно; мы, бездельники (а я считаю, что люди моего сорта ни на что не годны), просыпаемся поздно, а к вечеру обнаруживаем, что ровным счетом ничего не успели[55]; простите же, сударыня, что докучаю вам своими делами в то время, как вы давно покончили с вашими.

– Что поделаешь, сударь! – с легкой досадой улыбнулась госпожа Дилуа. – Наши дела никогда не кончаются. Когда вы вошли, мы уже приступили к завтрашним и пробовали найти в счетах ошибку, которая уже неделю не дает нам покоя.

Луицци скользнул взглядом по лицу красавчика Шарля и обнаружил, что тот не сводит с него глаз.

«Это любовник, – окончательно уверился барон, – и, конечно, инстинкт ревности уже внушил ему ненависть ко мне».

Последняя мысль пришпорила оседланные бароном желания, которые так разгорелись, что он поклялся себе дойти до конца, решив, что это вопрос его чести.

Задача, однако, оказалась не столь уж легкой, так как приказчик вовсе не собирался уходить; и как бы высоко вы ни ставили свои способности и как бы плохо вы ни думали о женщине, крайне трудно или, вернее, невозможно соблазнить ее в присутствии любовника. Тем не менее женщины найдут миллион доводов, лишь бы уступить мужчине, любовь и на четверть не является причиной их падений, а Луицци был вовсе не новичком, чтобы этого не знать. И потому он стал искать возможность намекнуть госпоже Дилуа на необходимость конфиденциальной беседы. В ответ на ее слова о нескончаемости дел он произнес:

– Сударыня, не смею настаивать; моим визитом я нарушил ваше домашнее уединение. Считаю это непростительным упущением и немедленно удалюсь, как только вы соблаговолите назначить мне час, когда вы сможете свободно выслушать мои предложения…

– Ну что вы, барон, я не могу затруднить вас еще одним визитом; вы же говорили, что не задержитесь в Тулузе надолго, и поскольку вы не дождетесь возвращения моего супруга…

– Сударыня! – прервал ее Луицци в том же тоне. – Мне нет нужды его дожидаться, ведь меня посвятили в тайну, что, договариваясь с вами, я буду иметь дело с настоящим главой этого дома.

– Сударь, я не совсем понимаю…

– С настоящим главой – в том смысле, что именно ваша воля, ум и превосходные качества составляют истинный капитал вашей фирмы.

– О да, вы абсолютно правы, – поддакнул Шарль, – госпожа Дилуа разбирается в делах не хуже первого купца Тулузы, и без нее дом Дилуа не достиг бы таких высот.

– То же самое мне сказала на днях госпожа Барне.

– Госпожа Барне! – воскликнули одновременно Шарль и госпожа Дилуа, которая добавила: – Так вы ее знаете?

– Господин Барне – мой нотариус; как-то раз я не застал его дома и имел удовольствие беседовать с его женой.

– А! Старая ведьма! – неприязненно пробормотал приказчик.

– Вы неблагодарны, молодой человек, – попрекнул его барон. – Она расписала мне вас в самых светлых тонах; настоящая хвалебная ода…

– Которую он вполне заслужил. – В голосе хозяйки прозвучала нескрываемая ирония.

– Может быть, но только не от нее, – многозначительно улыбнулся Луицци.

Госпожа Дилуа ответила смеющимся взглядом и поинтересовалась:

– Видимо, у вас с госпожой Барне была весьма продолжительная и содержательная беседа?

Что касается Шарля, то он ничего не понял; юноша лишь почувствовал, что в словах прятался какой-то намек, и помрачнел, поскольку смысл разговора ускользнул от него. Госпожа Дилуа снисходительно и ободряюще подмигнула ему:

– Думаю, Шарль, вы гораздо больше хотите спать, чем говорить о деле; идите же, мы завтра обсудим с вами спорные вопросы.

– Да, сударыня, – покорно ответил Шарль и поднялся; довольно неловко ухватив свою шляпу, он с грустным видом попрощался, повторив несколько раз:

– До свидания, госпожа Дилуа. До свидания, господин барон, доброго вам вечера.

Госпожа Дилуа проводила Шарля, освещая ему дорогу. Она вышла за дверь совсем ненадолго, но Луицци услышал, как они обменялись несколькими негромкими фразами. Когда госпожа Дилуа возвратилась, Луицци прислушался, но не услышал стука входной двери. Неужели Шарль спит здесь же, в доме, или он спрятался? Впрочем, это не являлось препятствием для барона; он уже почти уверился, что госпожа Дилуа принадлежит к тем женщинам, которые берут на себя организацию своих интрижек, знают, как устранить неугодного, как открыть дверь, как сделать дубликат ключей; наконец, к тем женщинам, что вносят в любовную связь присущую им во всем изобретательность и осмотрительность. Тем не менее, как только госпожа Дилуа вернулась на свое место, Луицци поспешил сказать ей самым проникновенным тоном, какой только смог придать своему голосу:

– Премного благодарен за то, что вы удалили этого молодого человека.

– Я вас понимаю; думаю, он был бы не столь сговорчив, как я, при обсуждении сделки, которую нам еще осталось заключить.

Она произнесла эти слова с едва уловимой улыбкой и сопроводила их столь выразительным взглядом, что Луицци даже смутился. Его теория о слабом поле представляла женщин всегда готовыми уступить, если только уметь их атаковать; на словах он всегда представлял их в самом невыгодном свете, но легко становился робким и почти всегда неловким, когда оставался с ними наедине. Армана вдохновляли иллюзии о собственной неотразимости, но в присутствии женщины сердце его по-прежнему трепетало; он почувствовал, что госпожа Дилуа может одолеть его своей кокетливостью, и, спрятав подальше свое смущение, воспользовался ее же игривым тоном:

– Вполне возможно, сударыня, что меня присутствие этого молодого человека заставило бы быть более неуступчивым при подписании договора.

– Но почему, сударь?

– О сударыня, – продолжал Луицци, – при всем моем расположении к вам я был бы крайне суров, и по многим причинам! Во-первых, при нем я бы не осмелился сказать вам следующее: делайте все, что вам угодно, я соглашусь на любые условия; а будь он здесь, мне пришлось бы торговаться, как на рынке… А во-вторых…

– Что, сударь?

– Когда рядом находится человек, чей вид раздражает и оскорбляет ваше самолюбие, в то время как у вас нет никакого права на обиду, когда завидуешь ему в том, за что готов заплатить любую цену, поверьте, не очень-то хочется быть щедрым и уступчивым; так лучше забыть того, кто мешает спокойно руководствоваться собственными чувствами.

Госпожа Дилуа слушала с предельным вниманием; она, без сомнения, прекрасно поняла смысл этой замысловатой тирады, но не подала и виду. Довольно заурядная, однако безотказная тактика, которую с успехом применяют как мужчины, так и женщины; такой образ действий вынуждает собеседника высказать гораздо больше, чем он осмелился бы; поэтому госпожа Дилуа ответила:

– Вы правы, сударь, Шарль не очень-то любезен; именно поэтому мы не доверяем ему общение с клиентами. Но меж тем он честный и чуткий мальчик.

– Сударыня, господин Шарль не нравится мне не потому, что я ваш клиент.

С трудом удержавшись от смеха, госпожа Дилуа посмотрела Луицци прямо в глаза и спросила, словно вызывая на ответ без утайки:

– Тогда почему?

– А вы не догадываетесь?

– Господин барон, да я и не хочу ни о чем догадываться! – Госпожа Дилуа не выдержала и рассмеялась откровенно-кокетливым смехом, происходившим то ли от крайней раскованности, то ли от совершенной наивности.

– Так вы хотите, чтобы я сам сказал вам все?

– А что, это неприлично слушать?

– Нет, но весьма трудно объяснить.

– Тогда давайте вернемся к нашим шерстяным делам, а то, вы знаете, я такая непонятливая…

– Главное – чтобы ваше сердце не страдало тем же недостатком.

– Сердце? Но разве сердце имеет отношение к нашим делам?

– Ваше – возможно, нет, но мое-то уж точно!

– Что, сверх мешков с шерстью вы положите еще и сердце? – улыбнулась госпожа Дилуа. Ее взгляд и голос были исполнены страсти, которая, впрочем, свойственна южанам в их повседневном общении с другими людьми.

Эта вроде бы простодушная фраза прозвучала так насмешливо, что Луицци был уязвлен и покороблен; но у него хватило остроумия, чтобы скрыть свои чувства и ответить в том же тоне:

– Нет, сударыня, уж если я его кому вручаю, то не задаром.

– И по какой же цене?

– По обычной. – Арман осмелел и нежно взял за руки госпожу Дилуа, бросив дерзкий взгляд на приготовленную постель.

– И какой же срок вы дадите для оплаты? – спросила она, не отнимая рук и не противясь.

– О! Платите немедленно, и наличными!

– Боюсь, у меня нет таких средств, а потому я вычеркиваю этот пункт из договора.

– О нет! Я буду стоять на своем: все или ничего.

– Хотите вместе с добротным товаром сбыть с рук плохой? – озорным тоном возразила она.

– Я, сударыня, не умею торговаться и отдаю хороший товар за сущую безделицу, лишь бы…

– Лишь бы оплатили плохой, – подхватила она, – и по цене…

– Несомненно гораздо меньшей, чем он стоит на самом деле, – галантно промолвил Луицци.

– Ой, я совсем не то хотела сказать! Право, я никак не могу согласиться… хватит, господин барон, вы сошли с ума… Я хотела только пошутить, а вы заманили меня в ловушку…

– Самый коварный капкан – это ваша красота.

– Тише, нас могут услышать… А вдруг кто-нибудь войдет? Что подумают, если увидят нас так близко?

– А что такого? Мы просто обсуждаем нашу сделку.

– О да! И она весьма продвинулась!

– Так вы поставите свою подпись?

– Разве женщина должна начинать?

Барон взял перо, расписался, затем, обернувшись к взволнованной госпоже Дилуа, чьи прикрытые глаза, казалось, не хотели смотреть на то, что она собиралась себе позволить, снова взял ее за руки и прошептал:

– Теперь я рассчитываю на вашу обязательность…

Госпожа Дилуа покраснела до корней волос, но все-таки игриво ответила:

– Пожалуйста, сколько угодно, ваша милость…

И подставила загорелую и зардевшуюся щечку.

Луицци слегка опешил, но все-таки поцеловал ее.

– Это далеко не все, – вкрадчиво прошептал он.

– Да вы что!!! – воскликнула госпожа Дилуа тоном должника, у которого требуют тройные проценты за кредит. – Что же вам еще нужно?

– Чуточку счастья…

– Что вы имеете в виду?

– Если муж где-то далеко… – Луицци опять взглянул на постель, словно уже чувствуя себя в ней хозяином.

– А если у служанки ушки на макушке?

– Ее отправляют спать.

– Можно подумать, она не заметит, кто и когда вошел или вышел.

– Совершенно верно; но, выйдя, можно потихонечку вернуться обратно.

– О, да вы, я вижу, опытный ловкач!

– Не без того…

– Ну что ж! Там… около двери есть калиточка…

– И она будет открыта, я правильно понял?

– Конечно, но, чтобы войти, нужно оказаться снаружи. Начнем же с этого.

– Но мы ведь закончим, не правда ли?

– Ах, барон! – вздохнула госпожа Дилуа, разыгрывая тяжкое замешательство.

– Да, конечно – да! – победно воскликнул Луицци. – Так гоните же меня, и быстрее!

Госпожа Дилуа прикусила губку, чтобы не расхохотаться, открыла дверь и позвала служанку. Девушка с лампой в руках проводила Луицци, который на прощание обменялся с прекрасной купчихой знаками полного взаимопонимания. Беседа завершилась на той грани между шуткой и розыгрышем, которую парижанин не может себе даже вообразить. Нужно родиться в южных краях, привыкнуть к острому языку и светящимся любовью лицам наших женщин, чтобы понимать: то, что практически везде расценивается как признание, у нас считается за невинную забаву. Луицци, как и всякий другой северянин на его месте, решил, что госпожа Дилуа принадлежит к тем одновременно деловым и любвеобильным женщинам, которые не прочь расслабиться после тяжелых будней, но из-за вечной занятости не хотят попусту тратить время на пути к удовольствию.

Луицци был очарован, он был даже благодарен госпоже Дилуа за то, что она прикрывала свое падение смехом и весельем, а не кислым лицемерием! Он вышел, обдумывая, как миловидна и вызывающе аппетитна эта купчиха, как кокетлива ее спальня и притягательно бела постель. Храм блаженства, даже любви! И Армана переполняли свежие чувства, почти влюбленность! Очутившись на улице, он услышал, как громыхают засовы и замки на большой двери. В этот момент его воображение, мало удовлетворенное столь легкой победой, разыгралось: «Это муженек выполняет свой долг! Вот уморительно! Да нет, это любовничек побеспокоился о защите своей драгоценной! Тоже оригинально, прямо скажем!» И разгоряченный собственными мыслями барон, меривший пустынную улицу уверенными широкими шагами довольного самим собой человека, громко захохотал. Ему ответил тонкий, сдержанный, но издевательский смешок, который прозвучал как будто над самым ухом Луицци. Он резко обернулся, посмотрел вокруг, затем наверх – никого. Тишина. Тем не менее этот смех смутил Армана: слишком своевременно он раздался, чтобы ничего не значить. Но откуда он послышался – Луицци так и не понял.

Он быстро подошел к дверце, словно возражая наглой усмешке: «Вот кто мне отплатит за эту шуточку». Но дверца не поддалась; впрочем, удивляться пока было нечему: он слишком недавно вышел из дома. Но прошло еще полчаса, барон уже продрог от ночной прохлады, а калитка и не думала открываться. Его грели только гнев и нетерпение: «Неужто меня одурачили? Или этой пухленькой торговке что-то мешает?» Еще долго он убеждал себя в последнем; все было против первого предположения: естественное мужское тщеславие, прошлые победы, недавняя интрижка с маркизой, но главное – поведение госпожи Дилуа, а также сведения, полученные от госпожи Барне и его собственные догадки о роли Шарля. Понадобилось еще какое-то время, прежде чем он стал наконец понимать, что над ним всласть позабавились, – пальцы Армана окоченели, избавив от лишней самоуверенности. Его выставили за дверь, и, возможно, этот господин Шарль следил за ним из-за штор и передразнивал его, зубоскаля. Барона неотступно преследовала картина: ведь речь шла уже не просто об обладании женщиной, а о том, что его, поводив за нос, оставили в дураках. Даже Гамлет не пришел бы в такое возмущение[56], как Луицци. И все-таки барон никак не мог поверить, что с ним сыграли настолько злую шутку; еще битый час гордыня сражалась с очевидностью. Самолюбие – страшный зверь, у него больше голов, чем у Лернейской гидры[57], и отрастают они вновь намного быстрее. Луицци перебрал все возможные варианты, прежде чем склонился к выводу, что госпожа Дилуа просто слегка пошутила, а еще через полчаса непредвиденный случай окончательно разрешил все его сомнения. Дверь внезапно распахнулась; барон ринулся к ней и столкнулся лицом к лицу с выходившим Шарлем. Оба невольно отступили на шаг и буквально озарили друг друга одинаково гневными глазами.

– Что-то поздновато вы решили нанести визит! – произнес Шарль.

– Не позднее, чем вы наконец собрались уходить.

– Вас ждут.

– Похоже, только после вас; но могу поклясться, милостивый государь, вам нечего опасаться.

– Что вы имеете в виду?

– Что надо было хоть разок, по случаю, уступить мне первое место.

– Как вы осмеливаетесь думать такое?

– Я не только думаю, но и говорю: хозяйка этого дома – любовница…

– Замолчите, заклинаю вас! – воскликнул Шарль, схватив Луицци за руку.

Барон резко высвободился негодующим движением:

– Вы что, сударь, ошалели? Или взбесились?

Презрение, с которым барон произнес последние слова, озлобило Шарля; он начал наступать на Луицци:

– Да знаете ли вы, кто я?

– Чурбан неотесанный! Еще смеет защищать эту…

– Сударь! – разъярился Шарль. – Замолчите! Знаете цену вашим словам?

– Так же, как вы цену на шерсть.

– Но я знаю и цену на свинец! И я вас с ней познакомлю!

– Дуэль? О нет, сударь! Я не хочу еще раз выставить себя идиотом.

– Берегитесь! Я сумею вас заставить!

– Ну-ну, попробуйте.

– Да-да! И раньше, чем вы думаете… Завтра утром я буду у вас.

– Всегда к вашим услугам.

Барон насмешливо склонил голову, и Шарль быстрыми шагами пошел прочь.

Едва он исчез, калитка приоткрылась, и послышался трепещущий голос госпожи Дилуа.

– Входите, входите, – тихонько шепнула она.

У Луицци возникло здоровое желание отказаться.

– Ради бога, входите же, – настаивала госпожа Дилуа.

Шарль был уже далеко, и барон решился войти. Госпожа Дилуа взяла его за руку. Бедная женщина вся дрожала; по потайной лестнице она провела Луицци к себе. Атмосфера почти невинного покоя в комнате испарилась, постель была смята. При свете единственного ночника Луицци разглядел, что госпожа Дилуа еще более раздета, чем в тот момент, когда он с ней расстался: ее тело прикрывал только ночной пеньюар, и спускалась она вниз босиком.

– Сударь, – заговорила она, – что я вам такого сделала, что вы стремитесь меня погубить?

– Погубить? Ну и что? – Луицци рассмеялся. – Не вижу в этом ничего плохого; в любом случае ваша погибель не на моей совести.

Луицци ожесточился; он уже праздновал победу – и вдруг такое унижение! Кроме того, он замерз и, чувствуя, что его обвели вокруг пальца, утратил всякую жалость.

– Неужели все, что мы тут наговорили друг другу ради забавы, вы приняли всерьез?

– А что, другие воспринимают это иначе?

– Другие? Да за кого вы меня принимаете, сударь?

– За очень даже миловидную женщину, которой очень нравится, чтобы ее любили.

– Вы в самом деле поверили, что я буду вас ждать?

– Да, действительно, я верил и надеялся…

– Хорошего же вы мнения о женщинах!

– Поверьте, сударыня, гораздо лучшего, чем они того заслуживают; ведь я считал, что вы будете одна…

– Как! Вы полагаете, что Шарль…

– Ну, ну, сударыня, сколько можно; хватит забав, как вы только что выразились. Дважды в одну ночь оказаться посмешищем – это уж слишком.

– О! Не говорите так, сударь! Простите меня. Я зашла слишком далеко в словесной игре, не думая, что вы придадите всему этому какое-то значение.

Она замолчала и, пожав плечами, с грустной досадой добавила:

– Как! Абсолютно незнакомый мужчина, которого я чуть ли не первый раз вижу… И вы могли подумать… Нет, нет, это невозможно!

– Очень даже возможно; я и сейчас так думаю.

– И всем расскажете, как только что грозились Шарлю…

– Лучше отговорите этого сопляка, так как если я буду драться с ним, то каждому, кто только пожелает, открою причину дуэли.

– А если у меня хватит влияния, чтобы остановить его, тогда что?

– О сударыня, тогда совсем другое дело; я умею хранить тайны, да между нами пока и нет никаких секретов.

– И не будет, клянусь вам!

– Как вам будет угодно, сударыня; что ж, каждый из нас волен поступать как хочет.

– Но, сударь! Я же замужем; у нас дети…

Луицци пришел в ярость и резко ответил:

– В том числе очень даже симпатичная девчушка.

– А-а, теперь я вас понимаю; явившись сюда, вы уже в достаточной степени презирали меня, чтобы надеяться на многое.

– Похоже, у меня не было нужды ни в каком предубеждении, зато вы сделали все, чтобы мне его внушить.

– А вот этого я никак не понимаю. Вы, сударь, принадлежите к миру, в котором, как я вижу, словам придают более буквальный смысл, чем в нашем кругу.

– Я из того мира, сударыня, где кокетство не превращают в средство наживы.

– Так вот вы о чем, сударь?! Раз так, вот наш договор – порвите его!

Госпожа Дилуа протянула Луицци бумаги, отвернувшись, чтобы спрятать слезы, но барон остался неумолим:

– По правде, сударыня, лучше бы нам пойти до конца… И тогда, клянусь – буду молчать до гроба…

Госпожа Дилуа с ужасом отшатнулась от него.

– В таком случае, – решил Луицци, – мне остается только откланяться.

Она зажгла свечу, и барон увидел, насколько бедная женщина бледна и расстроена; в наступившей тишине она накинула шаль и знаком пригласила его к выходу. Луицци был жестоко уязвлен столь холодным и решительным отпором.

– Подумайте же хорошенько.

– Все. Решение принято.

– Я злопамятен.

– Я чиста, мне нечего бояться, господин барон.

– Прощайте же, сударыня.

– Прощайте, сударь.

Не произнеся больше ни слова, она проводила его к выходу, и Луицци вернулся в гостиницу. В сильном возбуждении он улегся спать, особенно взволнованный тем, что собирался сделать. Наконец ему удалось забыться; проснулся же он очень поздно.

Первым делом он поинтересовался, спрашивал ли его кто-нибудь.

Получив отрицательный ответ, он подумал: «Господин Шарль, похоже, одумался… или ненаглядная госпожа все-таки уговорила своего раба?»

За завтраком барон размышлял о том, как ему лучше поведать кому-нибудь о своем приключении. Луицци ни на минуту не сомневался в правильности своих поступков. Если уж мужчины не очень скромничают насчет женщин, подаривших им блаженство, то простят ли они радости, подаренные, как им кажется, другому? Но откровенность не такое уж легкое дело, как кажется. Нужно, чтобы кто-то вас спровоцировал, иначе вы будете выглядеть безответственным и пошлым болтуном. Луицци еще не решил, к кому обратиться, как вдруг слуга доложил о визите господина Барне.

– Сам Бог послал мне его. – Луицци решил, что господин Барне должен стоить своей жены.

Нотариус оказался толстым весельчаком с приятными манерами, с хитрым и умным лицом.

– Вы оказали мне честь, господин барон, обратившись ко мне; супруга сообщила, что вы хотели бы получить сведения о капиталах маркиза дю Валя?

– Верно, верно… – подтвердил Луицци, – но меня вполне устраивает то, что я узнал от вашей жены; поскольку мои планы сейчас несколько изменились, я хотел бы знать…

– Как обстоят дела у Дилуа? Жена рассказала мне все. Отличная, процветающая фирма, господин барон, с честной и доброй женщиной во главе.

– Черт! Быстро же вы ответили!

– Это сама порядочность.

– Не возражаю; может, она еще и воплощение добродетели?

– Головой ручаюсь.

– Тем лучше для вашей жены! – захохотал Луицци. Сдержавшись, он продолжил: – Извините, но я куда меньше вас верю в женское целомудрие; вы видите женщин главным образом в день подписания брачного контракта; да, тогда – любовь, восхищение и заверения в преданности; но затем…

– У вас есть основания полагать, что госпожа Дилуа…

– Судите сами.

Здесь он поведал господину Барне все о своем ночном приключении, не переставая смеяться – и над собой в том числе. Гнусная уловка, которая обагряет руки палача, словно он и сам тоже ранен.

– Никогда бы не подумал! – воскликнул нотариус. – Никогда и ни за что! Как? Шарль?

– Да-да, Шарль, а я в это время, как часовой, охранял их покой…

– И вы вошли затем снова…

– Да, но, клянусь честью, просто так; уже в достаточной степени противно замещать мужа, чтобы тянуло занять место после любовника.

– Любовника! Госпожа Дилуа – и любовник! – повторял ошеломленный нотариус.

Луицци пришел в совершенный восторг от своей проделки; развалившись в кресле, он продолжал:

– Да, старина, я всего три дня в Тулузе, но вы и представить не можете, сколько я узнал о безупречных женщинах!

– Кто бы мог подумать? – не успокаивался господин Барне. – Ну надо же, малыш Шарль… Боже мой, боже мой, ох уж эти женщины!

– Похоже, данная особа с самого начала дала понять, что она будет творить в будущем…

– Вы правы; хорошую собаку узнаешь по породе, а она, говорят, родилась… Но это нотариальная тайна, это свято.

– Ах да! Вы, наверно, знаете немало любопытных секретов; в частности, и о маркизе дю Валь?

– Да! Да, но никто никогда не узнает их от меня. Несчастная! Вот вам пример женщины, добродетельно и стойко сносившей все жизненные невзгоды!

Луицци покатился со смеху, но промолчал. Голубая дворянская кровь не позволяла ему бросить репутацию маркизы к ногам простого буржуа; но будь перед ним самый захудалый виконт, Арман без раздумий избавил бы его от излишних иллюзий. К тому же он вспомнил, что вечером увидит маркизу, а потому ограничился одним признанием, попросив только господина Барне продать его шерсть другой тулузской фирме. Нотариус, в свою очередь, вспомнил, что пришел к барону, чтобы обговорить продажу леса, и предложил ему заключить эту сделку с неким господином Бюре.

– А он женат? – поинтересовался Луицци с тем подленьким самодовольным выражением, которое превращает в оскорбление самый невинный вопрос.

– Да, на женщине, за которую я могу поручиться… Право, барон, у меня теперь просто слов нет… Но госпожа Бюре считается кристально добродетельной.

– Поживем – увидим, – ухмыльнулся Луицци и распрощался с нотариусом.

Вечером Арман отправился на вечеринку, где надеялся встретить маркизу. Узнав барона, она так побледнела, что ему стало даже жалко ее. Луицци приблизился к ней, после чего они уединились в углу салона; бедняжка едва могла говорить. Луицци предположил, что она волновалась оттого, что за ними наблюдали.

– Желаете ли вы меня выслушать? – спросил он.

– Да, поскольку я хочу просить у вас о милости.

– Что ж, пожалуйста, я не жесток.

– Я знаю о вашем приключении с Софи[58].

– Софи? А кто это?

– Госпожа Дилуа.

– А! Госпожа Дилуа! Ну как же, как же…

– Умоляю вас именем Господа, не говорите о нем никому!

– По правде, вовсе не о госпоже Дилуа я хотел бы думать, находясь рядом с вами; разве у меня нет права удивляться вашему отказу видеть меня после…

Теперь маркиза покраснела до корней волос.

– Арман, – с трудом проговорила она, – я умру скоро… надеюсь… да-да, надеюсь… Тогда вы все узнаете…

Страшная надежда так воодушевила маркизу, что Луицци опять почувствовал к ней жалость.

– И не ищите встреч со мной! – продолжила она.

– Но как же…

– На коленях, на коленях прошу вас исполнить мою последнюю просьбу.

Помутнение разума, уже знакомое Луицци, казалось, вот-вот вновь завладеет маркизой; потому он ответил:

– Хорошо; обещаю вам.

– Обещайте также, – промолвила она, слегка успокоившись, – вообще никогда и ни с кем не говорить о госпоже Дилуа.

Луицци, полагая, что он еще успеет остановить пущенную им сплетню, пообещал и это.

Люси тут же удалилась, тепло провожаемая учтивыми приветствиями мужчин, толпившихся у дверей салона. Они вежливо расступились, словно давая дорогу святой и благородной персоне, которой они не осмеливались даже высказать испытываемое ими благоговение. Луицци остался на месте, погруженный в собственные мысли.

Компания молодых людей рядом с ним шепталась о чем-то, беспрерывно посмеиваясь. В этот момент к барону подошла хозяйка дома, назвав его по имени.

– Бог мой! – воскликнул один из юнцов. – Так это же герой истории с Дилуа.

У Луицци исчезли всякие сомнения в том, что его рассказ Барне стал предметом пересудов, и неожиданно для себя почувствовал острое сожаление о содеянном; затем он начал прислушиваться к разговорам, притворяясь, что заинтересован совсем другим.

– Однако ну и болван же он! – донеслось до Луицци. – Уж я бы не ушел просто так, не доказав малышке, что так не издеваются над порядочными людьми.

– Зато Шарлю, похоже, повезло, – рассмеялся другой голос, – ведь эта купчиха очень даже аппетитна.

Беседа еще довольно долго продолжалась в том же духе, и Луицци вскоре пришел к выводу, что сам сплоховал и все угрызения его совести просто смешны. Вполне естественная цепочка размышлений привела его от госпожи Дилуа к последней сцене с Люси, и он уверился, что сначала его бесстыдно завлекли, а затем превратили в игрушку в руках откровенной притворщицы. Тем временем разговор по соседству также перекинулся на маркизу, и расточительный хор похвал в ее адрес опять повернул течение мыслей Луицци и вверг его в невыносимое беспокойство. Чтобы избавиться от него, барон удалился, полный решимости обратиться к своему потустороннему осведомителю и любой ценой выяснить, что же произошло на самом деле.

Луицци рассчитывал оказаться в одиночестве, но в гостинице его ожидал посетитель – господин Бюре, богатейший владелец кузниц в окрестностях Тулузы, о котором барону рассказывал нотариус. Господин Бюре был уже немолод[59], но лицо его дышало крепким и ровным здоровьем, которое поддерживалось трезвым и деятельным образом жизни. Четкость и основательность его предложения произвели на барона самое благоприятное впечатление; он благосклонно выслушал изложенный господином Бюре план совместного предприятия и охотно согласился немедля посетить его владения. Луицци к тому же вполне устраивали несколько дней передышки и возможность выбраться на какое-то время из захватившего его круговорота. Он начинал сознавать, что в основе его приключений лежит какая-то тайна. Ему никогда не приходилось встречать подобных характеров и испытывать похожие ощущения, а потому захотелось поразмышлять в спокойной обстановке.

Когда господин Бюре и Луицци расстались, времени для столь желанного объяснения с лукавым наперсником уже не оставалось, поскольку предстояло отправляться в путь почти немедленно. Два часа спустя барон уже катил в почтовой карете, а утром следующего дня вошел в дом господина Бюре.

После поспешного завтрака, не дав барону и минуты, чтобы отдохнуть с дороги, господин Бюре провел его по своим цехам; только в три часа дня, к обеду, они вернулись в дом фабриканта.

За столом собралась вся семья; Луицци с интересом посматривал на госпожу Бюре: то была очаровательная, изящная, привлекательная женщина, светившаяся какой-то ясной безмятежностью. Здесь же присутствовали ее родители и свекор со свекровью; две дочки, пятнадцати и шестнадцати лет, льнули к матушке – застенчивые комнатные цветочки, предназначенные для чистой и непорочной жизни, не имевшие ни малейшего понятия о зле, неведомом в этой семье.

Ожидали еще брата госпожи Бюре; при Империи он дослужился до капитана и яро ненавидел все связанное с Реставрацией[60]. Казалось, он не должен испытывать особых симпатий к дворянскому отродью; тем не менее он приветствовал барона де Луицци с чистосердечной доброжелательностью. За обедом рассуждали только о делах. После трапезы господин Бюре и его шурин вернулись к своим обычным занятиям, а Арман остался с госпожой Бюре, родителями супругов и девицами. Все занялись своими домашними делами или уроками, и Арман, загородившись толстой газетой, принялся наблюдать, с какой дочерней и материнской заботой госпожа Бюре хлопотала о своих близких. Луицци восхищался ее услужливой и покровительственной предупредительностью и, будучи крайне впечатлительным, решил, что перед ним живой образец по-настоящему благословенного семейства. А главное – госпожа Бюре казалась ему самим воплощением женщины, чье сердце так переполняли добрые чувства, что они распространялись вокруг нее, словно вода, которая беспрерывно поднимается по невидимым желобам, переливается через край широкой чаши фонтана и обдает вас чистыми, прозрачными струями. Луицци тихо радовался этому зрелищу и вечером удалился в свою комнату с умиротворенным сердцем. Прошедший день так резко отличался от предыдущих, что ему доставляло неописуемое удовольствие перебирать его малейшие подробности.

«Какая женщина! – восхищался он. – Какая изысканная красота! Какая грациозная простота! Надо полагать, никто никогда не вздумает нарушить спокойствие и безмятежность ее души; это далеко не маркиза и не госпожа Дилуа…»

Мысленно произнеся эти имена, Арман вспомнил о своем намерении проникнуть в тайны их обладательниц. Он долго колебался, так как в глубине души чувствовал, что испортит свое доброе и прекрасное настроение. В конце концов то, что сдерживало его любопытство, послужило толчком к его удовлетворению. «Долго я еще буду дрожать перед этой нечистой тварью? – возмутился барон. – Раз уж я решил познать самые мрачные закоулки человеческой жизни, то неужели отступлю перед зауряднейшей историей падения двух недостойных женщин?»

Луицци резко встал, как следует запер дверь и звякнул волшебным колокольчиком; лукавый предстал перед ним. Он был в парадном наряде щеголя, из тех, что всегда пахнут хорошими духами, снисходительно смотрят в монокль, говорят с ленивой зевотой, словно карпы, хватающие мошкару с поверхности воды. Казалось, он раздосадован; поглядев сквозь монокль на Луицци, он издал уже знакомый барону пренебрежительный смешок.

– Ну, – спросил Дьявол, – чего ты хочешь?

– Хочу знать все о жизни маркизы дю Валь и госпожи Дилуа.

– Хм, это весьма длинная история…

– Времени у нас предостаточно!

– И что это тебе даст?

– Познание женщин!

– Узнать тайну двух женщин – и все. Ха! Вы, мужчины, совсем потеряли рассудок. Вы воображаете, что жизнь состоит сплошь из любовных приключений. Добродетель женщины, милостивый государь, есть величина переменная. Женщина может споткнуться, а то и упасть по самой незначительной с виду причине, но вовсе не по своей вине!

– Мне кажется, что поведение маркизы дает мне основания полагать…

– Что она распутничает напропалую, не так ли?

– Ну да. Отдаться после часовой беседы мужчине…

– Которого она знала в течение многих лет. И он любил ее, как уверял… А если бы она отдалась первому встречному?

– Это подобает только публичной девке!

– Не всегда.

– Ну тогда – полоумной!

– Вовсе нет. Слушай внимательно; ты изумленно вдыхаешь царящую здесь атмосферу добродетели. Ну-ну! Я хочу рассказать тебе один небольшой анекдот, который докажет, что ваша манера судить о женщинах по меньшей мере глупа, даже если исходить из ваших, человеческих, понятий.

– Речь идет о госпоже Бюре?

– Да.

– Вот, должно быть, абсолютно чистая женщина.

– Увидим.

– Что, она разок согрешила?

– Не знаю, не знаю; но думаю, госпожа Дилуа совершила большую ошибку, не уступив твоим домогательствам.

– Ты так считаешь, демон?

– Нет, она будет так считать.

– Хотел бы я знать, что ты имеешь в виду.

– Лучше я расскажу тебе о госпоже Бюре.

– А при чем тут госпожа Дилуа?

– Это моя манера. Научиться судить одних людей легче всего, изучая других. Если ты станешь политиком, вспомни, как ты относился к любимому государю, тогда ты будешь справедливым к властелину, которого ненавидишь, et vice versa[61]. Если ты женишься, не забывай своего мнения о женах твоих друзей, тогда тебя не огорошит супружеская неверность. Если возьмешь и купишь любовницу, припомни, сколько ей платили до тебя, и не забывай, что ты содержишь ее и для других. Не будь глупцом и не считай себя исключением: все люди рождены, чтобы сначала лгать отцу, затем обрести рога и, наконец, разочароваться в собственных детях. Те, кто ускользает от общей участи, слишком редки, чтобы ты знал хотя бы одного.

– Госпожа Бюре изменила мужу?

– Смотря что называть изменой. Она оказала ему огромную услугу.

– Наставив рога!

– Держу пари, скоро ты изменишь свое мнение.

– Сомневаюсь.

– Действительно, ни одно живое существо никогда не убедит тебя в обратном. Приключение госпожи Бюре – тайна до гроба, и узнать ее ты можешь только от нее или от меня. Это небольшая драма[62] с участием двух исполнителей, так как, говоря человеческим языком, я не числюсь в списке персонажей, хотя на самом деле всегда немного вмешиваюсь в развязку подобного рода пьес[63].

– Ну ладно, приступай; я слушаю, – заторопил его Луицци.

V

Ночь третья

В дилижансе

И Дьявол начал свой рассказ.

– Темным вечером пятнадцатого февраля[64] 1819 года путешественники толпились во дворе почтово-пассажирской конторы в ожидании отправления. Кучер с фонарем и списком в руках вызвал госпожу Бюре. Услышав свое имя, к дилижансу, отправлявшемуся в Кастр, приблизилась женщина и ловко поднялась в двухместную отгородку[65]. Женщина была весьма привлекательна; к тому же, поднимаясь, она невольно показала рослому красивому молодому человеку, стоявшему рядом, безукоризненного изящества ножку; затем обернулась, чтобы принять из рук кучера небольшой сверток, и таким образом юноша увидел округлое розовое личико и белоснежную улыбку. Так пришла беда! В одно мгновение юноша снял с головы фуражку и выбросил недокуренную сигару. Изысканно-вежливо он спросил у госпожи Бюре, все ли ее вещи на месте, и после утвердительного ответа устроился в той же отгородке и при свете фонарей принялся внимательно разглядывать соседку, словно желая убедиться в возможности победного наступления. В самом деле, в такую совершенно непроглядную ночь юноше было бы трудно получить представление о спутнице, находясь уже в пути. А поскольку он являлся артиллерийским офицером и был чрезвычайно силен в вопросах оперативной тактики, то скорее всего он не сделал бы и шагу вперед, не произведя предварительной рекогносцировки театра военных действий, на котором собирался пустить в ход свои батареи; конечно, без разведки опасения попасть в сладкие объятия старухи заставили бы его быть более осмотрительным. Но он прекрасно видел, что госпожа Бюре молода, симпатична и отнюдь не сурова. И потому, как только экипаж пересек предместья и покатил по пустынной дороге на Пюилоренс[66], он начал потихоньку сближаться с соседкой. Во-первых, он заметил, что она легко, не по погоде, одета, и сбросил свою замечательную новую шинель, дабы она смогла укутать ноги; он принялся за расспросы, но вскоре обнаружил, что сам отвечает на вопросы госпожи Бюре. И правда, они не проехали и одного лье, как она уже знала, что зовут его Эрнест де Лабит, что он служит в гарнизоне Тулузы, но рассчитывает в ближайшем будущем покинуть этот город и податься на север. Дело, по которому он ехал в Кастр, могло занять его самое большее на час, и посему он рассчитывал вернуться в Тулузу обратным рейсом.

Выяснив все эти обстоятельства, госпожа Бюре немного расслабилась, благосклоннее принимая заботы офицера, чем поначалу, то есть стала как бы менее бдительной. Холод – великолепный союзник в подобного рода делах, и Эрнест де Лабит довольно ловко воспользовался его подмогой.

«Бог мой! Сударыня, вы, должно быть, не привыкли к путешествиям в одиночку; разве можно пускаться в дорогу с такой беспечностью! Вам нечем даже прикрыть шею. Здесь у меня есть несколько шелковых шейных платков, мой денщик положил их в сумку; позвольте предложить вам один из них».

«Благодарю вас, сударь, вы необычайно любезны».

«Ошибаетесь, сударыня. Я крайне редко оказываю такие знаки внимания, которые бросают честного мужчину к ногам первой встречной женщины».

«Ваше отношение ко мне говорит об обратном».

«Напротив, оно доказывает, что, когда я встречаю женщину столь изящную и очаровательную, как вы, я всеми силами пытаюсь показать, каких почестей она заслуживает».

«О! – засмеялась госпожа Бюре. – Ну, если вы не любезны, то по меньшей мере любите польстить…»

«Я льщу? Вовсе нет, и вы это знаете, сударыня. Вам, конечно, многие говорили, как вы прекрасны, и говорили достаточно часто, чтобы вы могли в этом сомневаться. Так что в моих словах лести не больше, чем любезности».

Госпожа Бюре не ответила; ее несколько смутила легкость, с которой незнакомец расточал столь явные комплименты. Эрнест выждал какой-то момент и продолжил наступление.

«Мои слова обидели вас, сударыня? Моя солдатская прямота перешла границы приличия?»

«Да нет, не то чтобы… И все же я бы попросила вас впредь использовать другие выражения».

«Сударыня, восхищение красотой так же не зависит от вашей воли, как и сама красота; и если уж оно вами завладевает…»

«То вы сами не понимаете, что говорите, не так ли, сударь?»

«Прошу великодушно извинить меня, но я все прекрасно понимаю и в доказательство добавлю, что вы не только милы, но и весьма умны».

«Ах! – сухо заметила госпожа Бюре. – Ваша милость оказывает мне большую честь таким подозрением».

«О, не сердитесь, а то я начну в этом сомневаться».

«Согласитесь, я и так весьма добра, раз слушаю вас».

«Осмелюсь заметить, у вас просто нет выбора».

«Таким образом, не за что меня благодарить».

«О, я вам очень благодарен за то, что вы здесь».

Он умолк на мгновение, продолжив затем взволнованным тоном:

«Я благодарен вам так же, как благодарен солнцу, которое освещает весь мир, чудному воздуху, которым я дышу, прозрачности ночи, которая опьяняет своей тишиной; так же, как я признателен всему, что появляется передо мной в благодатном и неземном обличье».

В начале разговора насмешливые реплики перебрасывались из угла в угол отгородки тоном собеседников, желающих блеснуть своим остроумием; но последнюю фразу Эрнест произнес с пылким энтузиазмом, который весьма не понравился госпоже Бюре. Непроизвольно Эрнест приблизился к спутнице; на что она, желая вернуть разговор на начальные иронические нотки, ответила, не сдвинувшись с места, с легким налетом пошлости, который сочла необходимым, дабы осадить зарвавшегося пиита:

«Чрезвычайно счастлива, что могу разделить вашу признательность с солнцем и луной».

Фраза возымела свое действие, и Эрнест откинулся назад; с минуту он втихомолку кусал себе губы, после чего произнес уже менее обходительным тоном:

«Сударыня, вас не раздражает табачный дым?»

Вопрос прозвучал столь несуразно, что госпожа Бюре обернулась, чтобы взглянуть на Эрнеста, хотя никак не могла его разглядеть.

«Не думаю, – холодно обронила она, – что в дилижансе принято курить».

Эрнест проклинал себя за глупый вопрос; в отгородке опять воцарилось молчание.

События поначалу так живо развивались, что Эрнест был крайне раздосадован их внезапным концом; он перебрал все возможные пути для возобновления разговора, но не нашел ни одного. «Какой же я болван! – корил он себя. – Я говорил с ней с чувством благоговения, внушенным мне встречей с непревзойденной по красоте женщиной, а она ответила мне плоской шуткой и теперь корчит из себя недотрогу. Такую ошибку мог допустить только такой неисправимый романтик, как я! Надо продолжить уговоры в прежнем галантном духе, и вскоре мы станем лучшими в мире друзьями! Эта мелкая торговка из Кастра так бережется лишь для того, чтобы подороже себя продать! Ну, я ей покажу, что почем!»

Как только Эрнест принял это решение, он тут же приступил к его выполнению; потихоньку скользя по сиденью, он приблизился к госпоже Бюре и коснулся ее коленей. Женщина резко отшатнулась, воскликнув только:

«О! Сударь!»

Но сколько чувства прозвучало в этих двух словах! В них было столько достоинства и грусти, столько укоризны в адрес Эрнеста и столько возмущения! В то же время эта простая защита ясно дала понять, что госпожа Бюре вовсе не нуждается в отношениях другого рода с мужчиной, казавшимся хорошо воспитанным. Эрнеста обуяли стыд и отчаяние, и он молча вернулся на свое место; он хотел снова заговорить и, несмотря на темень, с раскаянием взирал на госпожу Бюре, словно она могла его видеть. В этот момент ему почудились с ее стороны какие-то легкие движения; но он не отважился узнать, в чем дело, и, чувствуя свою неправоту, не решался просить прощения.

Так они и прибыли на первую станцию. Все пассажиры дилижанса сошли. Только госпожа Бюре не двинулась с места; казалось, она задремала. Эрнест также не шевелился. Вдруг кучер просунул фонарь через портьеру, чтобы взять какую-то вещь в одном из карманов, и юноша понял, что явилось причиной непонятных движений соседки: она тихо высвободила ноги из-под прикрывавшей их шинели и отодвинула ее в сторону Эрнеста. Врученный им шелковый платок, которым она укутывала шею, лежал рядом с ней; Эрнест был жестоко уязвлен. Словно разрыв произошел в их часовой интрижке, и ему с презрением вернули подарки, сделанные от всего сердца.

Эрнест чуть не закричал; но госпожа Бюре спала, и он не простил бы себе, если б нарушил ее покой. Не двигаясь, он продолжал смотреть на нее, пока дилижанс не отправился дальше. Как только он тронулся, Эрнест тихо подобрал шинель и аккуратно, складку за складкой, уложил на ноги госпожи Бюре так легко, что она вполне имела право сделать вид, что ничего не заметила. Меж тем показалась луна, ее слабый свет пробился сквозь шторки. Эрнест старался держаться как можно дальше от госпожи Бюре, но, разглядев платок, брошенный на сиденье, решил попытаться опять накинуть его на шею дремавшей женщины; это ему не удалось, и, опасаясь ее разбудить, он вернулся на свое место. Эрнест проклинал себя за то, что заставил такую прелестную женщину страдать от холода; и тут он заметил, что госпожа Бюре шарит рукой по сиденью. Он тихо подложил на это место платок; она нашла его и молча повязала вокруг шеи.

«Ах, сударыня! – с неподдельным восторгом воскликнул Эрнест. – Вы ангел!»

Госпожа Бюре ясно дала понять, что ничуть не спала; закутав как следует ноги в пальто Эрнеста, она промолвила с укором:

«Ну почему вы обращаетесь с незнакомой женщиной словно с какой-то искательницей развлечений?»

Эрнест не ответил. Разум его кипел от избытка чувств. Он не находил слов, чтобы выразить обуревавшие его чувства, – они показались бы слишком экстравагантными, а значит, и обидными госпоже Бюре. Поскольку попутчики не видели друг друга в темной отгородке, их лица ничего не могли сказать об испытываемых ими эмоциях, и приходилось, так сказать, обо всем говорить вслух. Наконец Эрнест продолжил в тоне шутливого гнева:

«Так вот, сударыня, я тут подумал… я поступил как неотесанный грубиян; а теперь, если я воздерживаюсь от рассказа обо всем, что промелькнуло в моем сознании, то только оттого, что боюсь рассердить вас еще больше».

«Неужели это так необычно?»

«О да! Ведь на самом деле…»

Он умолк и вдруг отчаянно произнес:

«На самом деле, мне кажется, я влюблен в вас».

Госпожа Бюре живо рассмеялась; Эрнест же продолжил с простодушием и нежностью:

«Ну-ну, давайте, смейтесь надо мной, мне это больше по нраву! Я смешон, и это действительно так! Слушайте, вот здесь, только что, когда я увидел, как вы сбросили мою несчастную шинель и бедный платок… Ну и дурацкое же ощущение, скажу я вам! А еще глупее признаваться в нем; но это послужило мне наказанием, и весьма суровым, клянусь! Я был унижен, более того – несчастен!»

В голосе Эрнеста чувствовался смех, но он свидетельствовал об искреннем трепете души. Госпожа Бюре успокоилась и мягко заметила:

«У вас совсем юное сердце».

«О, спасибо, что дали мне это ощутить. Хотите, я расскажу вам о том, что я думал час назад и что думаю сейчас?»

«Ну не знаю…»

«О! Вы слишком умны и великодушны, чтобы то, что я скажу, могло вас оскорбить. К тому же во всем виноват только я».

«Ну ладно! Так что же вы думали час назад?»

«Я думал… Вы прекрасно понимаете, что в данный момент я так не считаю… Так вот, я думал, что вы из тех женщин, что отчитываются в своем поведении только перед собой… ну… из тех, что отдаются на волю случая… мимолетного каприза… разного рода обстоятельств… ради короткого приключения… ну, в общем, отдаются…»

«Ну хватит уже, – обрезала его сбивчивые слова госпожа Бюре; в ее голосе было столько же грусти, сколько и возмущения. – Именно в эту категорию записало меня ваше нездоровое воображение?»

«О нет, сударыня, нет. Вы обворожили меня с той самой минуты, как я вас увидел. В каком бы то ни было качестве, но я хотел оставить вам самые лучшие воспоминания о случайном попутчике. Более того, это первое стремление почти не зависело от вашей красоты и молодости. Если бы моя спутница оказалась шестидесятилетней женщиной, я заботился бы о ней, как о матери; но, обнаружив вдруг такую красавицу, я подавил это впечатление; я сбросил ваш образ с импровизированного алтаря, понадеявшись, что вы не столь совершенны, как кажетесь, чтобы попытаться понравиться вам. Я дерзнул, но ваше очарование опять победило, несмотря на мою волю; будьте справедливы: вспомните, в тот момент, когда, как вы утверждаете, я сравнивал вас с солнцем и луной, я от чистого сердца говорил, что образ ваш лучится как божий день, прекрасный, как ночь в полнолуние! И что же? Я говорил от всей души, вы же ответили холодно и рассудочно и обидели меня; я разгневался на самого себя за то, что отдался на вашу милость, и решил наказать вас, нагрубить, как пес, сорвавшийся с цепи. Видите, насколько я откровенен и насколько искренне мое признание; этого вполне достаточно, чтобы понять, как я нуждаюсь в вашем всемилостивейшем прощении».

Эрнест умолк; госпожа Бюре безмолвствовала. Она боялась собственного голоса. Ей не хватало искушенности, чтобы сказать что-нибудь абсолютно естественным тоном. Чтобы прервать молчание и дать себе время на передышку, она решила позволить Эрнесту говорить дальше.

«Итак, вы поведали о своих недавних мыслях, а что вы думаете сейчас?»

«О! В данный момент меня обуревают еще более сумасшедшие и, наверное, более греховные мысли, но они никак не могут вас оскорбить; так вот, мне придется признаться в мимолетной мечте, из тех, что сами собой возникают в голове и которые можно простить, потому что они рассеиваются при свете дня; так через несколько часов исчезнет, как сон, и моя мечта».

«Ну-ну, посмотрим, о чем же вы грезите».

«Представьте себе: поняв, насколько недостойно я вел себя по отношению к вам, я не потерял всех чаяний, а вернее, всех желаний».

«Как? Вы до сих пор надеетесь…»

«Позвольте мне разъяснить, что творится в моих мыслях и сердце. Не то чтобы я надеялся – это не совсем верно; но сказать, будто я уповал на нечто абсолютно невозможное, – это тем более неправда. Под невозможным я имею в виду свое желание внушить вам некую сумасшедшую идею или некую прихоть, которая окажется сильнее вас и бросит в мои объятия. Понимаете, все мои чувства были столь безрассудны, что я не знаю, право, можно ли изложить их яснее. Эта женщина, что сидит напротив, – думал я, – должна любить нечто необычное, у нее наверняка есть какая-нибудь исключительная страсть. Может, ей не чужда поэзия; весьма вероятно, она из тех женщин, что всю душу отдают искусству, опасаясь сокровенного влечения к любви; если чудесный и священный язык поэзии умерял порой ее страдания или пробуждал ее истинные желания, то как было бы приятно заявить ей как бы между делом, что я Байрон или Ламартин и что я давно уже тайный наперсник ее души, внушить ей в час сладкого забытья, что она близка с мужчиной своей мечты! Если же она без ума от музыки, то я назвался бы Россини или Вебером; если она – художница, то какое счастье было бы прикинуться Верне или Жироде![67] Как же вам это объяснить? Я выстроил между нами эфемерный мост и воображал, что если бы я был великой личностью, то не встретил бы вас только ради того, чтобы покинуть, сказав: „Прощай“, как всем остальным. Вот так, сударыня; впрочем, похоже, я совсем потерял голову; но думаю, что если бы вы оказались религиозны, то я захотел бы быть ангелом».

«Н-да, вы самый настоящий безумец; и все ваши грезы совершенно тщетны, поскольку, будь вы хоть Вебером, или Байроном, или даже херувимом во плоти, вы не обнаружили бы у меня никакой исключительной страсти, которую вообразили. Я обыкновенная женщина, весьма заурядная, уже давно смирившаяся со своей долей – быть счастливой в посредственности. Как видите, все ваши мечты, так же как и нездоровые предположения, далеки от реальности».

«Вы правы, сударыня… И все-таки вы необычная женщина. Не знаю почему, но вокруг вас витает атмосфера какого-то утонченного очарования, неуловимая, быть может, для вашего окружения, но обворожившая мое сердце. Просто вас никто не знает по-настоящему, а может быть, вы сами себя не понимаете… Вы любили когда-нибудь?»

«О! Нет!»

Слова эти вырвались из глубины души госпожи Бюре как бы против ее воли; она произнесла их с таким ужасом, что стал очевидным ее вечный страх перед самой собой. Она хранила сердце в неприкосновенности, не в силах отдать его ни высокой любви, ни греховной связи. Своими словами она как бы говорила: «Я не любила, поскольку всегда на страже, – иначе я любила бы слишком много».

По крайней мере, так понял ее Эрнест.

«Ах! Так вы не знаете, что такое любовь! – воспрянул он. – Что ж, тем лучше! Вы полюбите – меня!»

«Это уже больше чем безумие».

«О! Вы полюбите меня, это я вам говорю. Я молод, богат, свободен; военная служба для меня только скучное и бесперспективное занятие, которое я могу бросить в любой момент, и все силы, что я отдавал набившим оскомину учениям и еще более приевшимся развлечениям, весь пыл моего юного сердца, всю мою жажду приключений я приложу к поискам вашей благосклонности; восторгаясь вами и обожая вас, я не отступлюсь, не добившись своего. Как видите, сударыня, я готов променять бесцветную жизнь, состоящую из шагистики, математики, смотров и кофе, на красивый рыцарский роман, может быть, единственный в наше время! В этой тесной отгородке вы – прекрасная незнакомка, случайно повстречавшаяся бедному рыцарю, который блуждает в дремучем лесу и который посвящает ей тело свое и душу. Через несколько часов мы расстанемся, причем мне неизвестно, где вас найти. Я честно дам вам уйти, будьте спокойны; но затем я легко найду дорогу и пойду по следу, руководствуясь не отпечатками изумительных ножек, а ароматом изысканности и счастья, которые вы оставите после себя. Я не буду трубить в рог под стенами неприступных замков, но проникну во все салоны; не буду искать вас на пышных рыцарских турнирах, но буду ждать вас на всех приемах и собраниях; думаю, бесполезно высматривать ваш желанный силуэт в стрельчатом проеме какой-нибудь высокой башенки, но настанет день, и после долгих поисков я обнаружу его на балконе, полном цветов, или за двойным окном с тонкими стеклами, и тогда останется только добраться до вас. Вас будут защищать муж, отец и брат; придется идти в обход, делать подкопы и брать с бою крепостные валы, галереи с навесными бойницами, башни, заточившие мою милую; никакие редуты не устоят перед моим натиском, и я паду к вашим ногам, сказав лишь: „Это я; я люблю вас, люблю безумно; берите мою жизнь, дайте только поцеловать вашу руку“».

«Какое воображение! Какие безумные фантазии!»

«Однако я претворю их в жизнь».

«Оставим это; вы можете говорить здраво?»

«Как раз сейчас я произнес самые здравые слова; в любом случае это серьезно».

«Уж не собираетесь ли вы убедить меня в этом?»

«Сегодня? Нет. Но очень скоро, когда я найду вас вновь, когда вы обнаружите меня на вашем горизонте, беспрерывно кружащим вокруг, как спутник, захваченный в плен ослепительной звездой, вот тогда вы поймете, что я не кривил душой».

«Но, сударь, даже если бы я была настолько безрассудна, чтобы вам поверить, то и тогда я сочла бы ваши проекты сумасбродными».

«Вы правы – сегодня. Но, увидев, что я их осуществил, вы скажете, что, пожираемый страстью, я и не мог поступить иначе».

«По правде, сударь, мы ступили на неизвестные мне земли. Неужели только потому, что я имела несчастье встретить вашу милость, я отныне приговорена к пожизненным терзаниям? И если, по вашему примеру, говорить серьезно, то по какому праву лишь ради придания своему существованию рыцарского блеска, своей праздности и роскоши романического интереса вы собираетесь взбаламутить всю мою жизнь с ее привычками и обязанностями? По какому праву вы хотите разрушить мою репутацию? Ведь никто же не поверит, что человек, которому не давали повода надеяться, преодолел столько препятствий только из недостатка развлечений. Вы же хорошо должны понимать, что если я вас слушаю, то только потому, что мне кажется, будто вы читаете мне вслух любовный роман, который я не без удовольствия слушаю, закрыв глаза».

«Неужели вы думаете, я не дойду до развязки?»

«Я очень рассчитываю на это».

«Вы ошибаетесь, сударыня, клянусь честью: рано или поздно, но я дойду до конца».

Госпожа Бюре, открыв окошко, крикнула форейтору:

«Остановитесь! Остановитесь!»

«Что вы делаете, сударыня?»

«Я хочу немедленно покинуть отгородку, милостивый государь. Я пристроюсь в багажном отделении на чемоданах, там мне будет удобнее, чем здесь».

«Что ж, выходите, если вам угодно; но я принял решение и еще раз клянусь, что разыщу вас рано или поздно».

Госпожа Бюре закрыла окошко и с деланым облегчением, которому противоречил дрожавший голос, отозвалась:

«Признаюсь, вы меня заразили своим безумием. Я вам верю… Я перенервничала… Вы испугали меня… Я забыла, что все это не более чем шутка… Довольно, сударь, заканчивайте вашу волшебную сказку; она весьма меня позабавила».

«О! Не смейтесь, сударыня, все равно я уже люблю вас достаточно сильно, чтобы не обращать внимания на оскорбления и насмешки. Вы еще не верите, но у вас на сомнения осталась одна ночь, а у меня на доказательства моей любви впереди целая вечность!»

«Как, сударь, вы опять?»

«Сударыня, где бы и когда мне ни довелось повстречаться с вами, я буду говорить о тех же чувствах и на том же языке».

«Так вот, сударь, – вдруг решилась госпожа Бюре, – я тоже буду говорить абсолютно серьезно… хотя и стыжусь этого. Предположим, вы не преувеличиваете; предположим, вы и в самом деле так влюбились, а вернее – вам настолько нечего делать, что вы выполните все, что задумали; но неужели вы думаете, что я не найду защиту? Милостивый государь, я замужем за человеком чести; у меня есть брат, ветеран сражений за славу Империи; мне кажется, что будет несколько неосторожно с вашей стороны вынудить их встать между нами».

«О сударыня! Ищите себе какой угодно защиты, но лучше не чините мне препятствий, которые в мои годы и при моем состоянии только распалят меня. Угрожать любовнику мужем, офицеру Реставрации наполеоновским солдатом – значит только обострить борьбу и вызвать дуэль, это все равно что заставить меня наступать».

Эрнест произнес эти слова просто и естественно, и госпожа Бюре почувствовала, что все это не пустое бахвальство.

«Сударь, я не угрожаю, я не то хотела сказать. Вы вынуждаете меня обороняться, и я делаю это как могу. Не сомневаюсь, у вас хватит смелости и самолюбия, чтобы из-за одного слова поставить на карту свою жизнь; но столь легкомысленная любовь не стоит того».

«Конечно, она стоит больше, чем одно слово».

«Вы проворны; у вас на все есть ответ. Ну что ж! Сударь, я хочу задать вам вопрос; поклянитесь, что ответите от чистого сердца…»

«Честное слово дворянина – обещаю».

«Если я вам расскажу о себе; если наглядно разъясню, как юношеское сумасбродство может навсегда скомпрометировать уважаемую женщину; скажу, что ваше вторжение в наш маленький мир будет из ряда вон выходящим событием, а ваши преследования приведут к скандалу, после которого я, безусловно, погибну под градом насмешек и сплетен, – откажетесь ли вы тогда от своих намерений?»

После долгих раздумий Эрнест ответил:

«Нет…»

«Нет?»

«Нет, сударыня; вы похитили мою жизнь; выйдя из дилижанса, вы заберете ее с собой; а потому я имею право на вашу – это роковой закон любви; я буду страдать за вас, вы – за меня… Нас объединит боль – столь же священная связь, как и счастье. Я заставлю вас смириться с ней».

Госпожа Бюре содрогнулась от непоколебимой решимости в голосе Эрнеста; при мысли о том, что ее ждет, у нее закружилась голова: она мысленно представила полное тревог и страданий будущее, которое начертал ей этот безумец, и в полном отчаянии воскликнула:

«Ну как же мне избавиться от вас, сударь?»

Искренняя и глубокая безысходность, прозвучавшая в ее голосе, тронула Эрнеста, но только на мгновение.

«Честно говоря, – отозвался он, – я не могу выразить словами то необъяснимое чувство, что пронзило мне сердце, как только я вас увидел; но это чувство настолько непреодолимо, что просто невозможно, чтобы оно не было предопределено свыше. Это судьба. Вы должны принадлежать мне».

«Но, сударь!»

«Да, потому что я посвящу всю мою жизнь достижению этой цели, или же здесь и сейчас вы освободитесь навсегда от моих бесконечных преследований».

«Я даже не смею понять вас…»

«Так слушайте же, сударыня, слушайте: когда мы станем одинокими и равнодушными ко всему, воспоминания о прошедшей юности согреют и осветят нежной улыбкой нашу жизнь; но из всех воспоминаний, что белокурыми головками счастливых детишек резвятся в наших поседевших головах и теплыми ручонками прикасаются к обледеневшим сердцам, из всех этих воспоминаний самыми живыми и упоительными явятся не те, что отняли у нас целые годы, смешали горе и радость, оставив на память лишь слова. Самыми яркими будут воспоминания о моментах неслыханного счастья, что воспламеняются подобно пожару, освещая и обжигая наше серое существование в течение нескольких часов, и, когда костер желаний наконец угасает, мы забываем, сколько усилий потратили, чтобы его разжечь, и не отчаиваемся, что от него остались одни угли. Не случалось ли вам когда-нибудь в ночной тиши или в жаркий полдень бродить в одиночестве в лесной чащобе или на берегу озера и услышать вдалеке волшебную гармонию охотничьих рожков? Этот примитивный концерт, исполненный неизвестными вам артистами, эти звуки, пронзившие эфир едва ли на мгновение, – разве не дали они вам большего наслаждения, чем самые утонченные музыкальные пьесы, разыгранные в салонах для избранных при свечах или в переполненных слушателями залах? Разве не запомнилась вам та минута как момент несказанного счастья, разве не казалось вам тогда, что вы вторглись в таинство вечности? Если вы переживали подобное, то должны меня понять. Я люблю вас; я слишком люблю вас, а потому горю желанием побыстрее избавиться от этой страсти; я люблю вас так, что готов променять долгую упорную страсть, на которую обречено мое существо, на один час, один-единственный миг, одну-единственную вспышку блаженства; или вы – судьба, желанная добыча, которую преследуют без передышки, или же – сокровище, случайно найденное и оставленное на дороге, на которой мне больше никогда не бывать».

Эрнест умолк; госпожа Бюре не отвечала.

«Вы молчите, сударыня? Вам нечего возразить!»

«А что вы хотите, милостивый государь? Что я могу еще сказать? Я позволила вам выговориться, поскольку не видела другого пути; но ваша велеречивость, которую я приписывала просто глупости, перешла в прямое оскорбление и недостойные угрозы».

«О! Не надо так…»

«А как еще? Вы встречаете женщину, и фантазии ударяют вам в голову; а поскольку она совсем не то, что вы себе нарисовали, и, так как вам понятно, что этой женщине есть чего опасаться, вы бьете по слабому месту и утверждаете: „Вас можно погубить; отдайтесь же мне, как падшая женщина“. Это отвратительно и низко!»

Эрнест в свою очередь умолк, но после некоторых раздумий продолжил:

«Вы правы, сударыня, должно быть, я виноват; придется мне потратить немало бесконечных дней, а скорее – лет, на доказательства своей любви, чтобы добиться от вас того уважения, что против своей воли испытывают к нешуточным чувствам. Отлично, сударыня! Да будет так! Время за меня. Оно рассудит нас и докажет мою правоту».

Вновь наступила тишина, которую прервала госпожа Бюре.

«Вам нет нужды оправдываться, – довольно холодно молвила она, – пообещайте только, что откажетесь от своих намерений, и я прощу вас. Ведь вы меня не знали – я не могу обижаться на вас за это».

«Зато вы, сударыня, меня уже знаете; боюсь, я успел обидеть вас настолько, что ваше всемилостивейшее прощение – не что иное, как средство отделаться от прохвоста…»

«Хм, ну и словечко…»

«А вы можете придумать другое после всего сказанного? И могу ли я расстаться с вами, оставив такое мнение о себе?»

«Но мое мнение о вас вовсе не так сурово, как вы предполагаете. В самом деле, сударь, вы же только что хвалили мой ум и красоту; что ж, я принимаю вашу похвалу! Я так вам понравилась, что вы потеряли голову, хоть и против моей воли. Станьте же снова таким, каким вы были поначалу, то есть вежливым и безразличным, и мы расстанемся как лучшие друзья, уверяю вас».

«Охотно верю, но не пойду на такую сделку».

«Почему?»

«Лучше бы вы не спрашивали. Может быть, я опять вас обижу как-то… Но если завтра, через несколько дней или позже вы обнаружите, что я иду по вашим следам, куда бы вы ни направились, – не удивляйтесь».

«Как, сударь, вы не отказываетесь…»

«Нет, сударыня, и не собираюсь… Но скажите, на каком свете вы живете? Что за люди вас окружают, если среди них не нашлось никого, кто втолковал бы вам, как вы можете перевернуть душу и разум мужчины? Может, вы считаете, что я ломаю комедию? Дайте руку – чувствуете жар? Слышите, как бьется мое сердце?»

Он схватил запястье госпожи Бюре, и ей передался возбужденный трепет Эрнеста.

Она вырвалась и тоже принялась дрожать, но от непреодолимого страха.

«Вы испугались, – заметил юноша. – Ну что вы, не бойтесь. Голова моя пока на месте и сердце не разбито, так как у меня есть надежда. Я вас увижу».

«Но, сударь, – воскликнула госпожа Бюре жалобным голосом, в котором чувствовалось, что она верит в искреннюю решимость Эрнеста, – умоляю вас – не делайте этого! Прошу вас именем того чувства, которое я вам внушила!»

«Это любовь, сударыня!»

«Хорошо, пусть так; я прошу именем этой любви, что вы скажете?»

«Скажу „нет“, сударыня, „нет“».

«Вы же погубите меня, сударь».

Она умолкла; затем дрожащим и прерывистым голосом продолжала:

«Ну будьте же великодушны… Я верю – вы любите меня. Неумолимый рок внушил вам безумную страсть; но неужели и я паду его жертвой? Неужели я так же, как и вы, должна лишиться рассудка, лишь бы избавиться от вас?»

«Ах, сударыня!» – воскликнул Эрнест, приближаясь к госпоже Бюре.

«Подождите, подумайте. Что вы скажете завтра о женщине, которая забылась до того, что…»

«Завтра, сударыня, это будет сбывшейся, то есть похороненной, мечтой. Завтра между нами разверзнется непреодолимая пропасть».

«С ума можно сойти! А кто мне за это поручится?»

«Даю вам честное слово; и отдам свою жизнь, если нарушу это обещание».

«Слушайте, Эрнест; все это так необычно и странно… я теряюсь и не понимаю больше ни что я говорю, ни что делаю… Ах! Поклянитесь, что никогда не будете пытаться увидеть меня вновь! Ведь речь идет о жизни, счастье и спокойствии! Эрнест, обещайте!»

«Да, клянусь – никогда, никогда!»

Эрнест обнял госпожу Бюре, тихо прошептавшую:

«Никогда! Никогда – правда?»

«Никогда!» – заверил Эрнест.

«Господи, помилуй! Господи, сжалься!»

К несчастью, – продолжал Дьявол, – третьим в купе был вовсе не Господь Бог, а я и не думал жалеть бедную женщину.

– И что делал Эрнест после прибытия дилижанса в Кастр? – поинтересовался барон.

– Этот прохвост держал свое слово ровно один час; он позволил госпоже Бюре уехать, не преследовал ее и никого о ней не расспрашивал.

– Ну а потом?

– Потом? Он знал, что госпожа Бюре замужем за владельцем кузниц в окрестностях Киллана[68]; а когда ему стало известно, что правительство решило разместить весьма значительный заказ на предприятии господина Бюре, он добился от министра поручения проследить за выполнением этого заказа. По дороге ему рассказали, что семейство, в которое он собирался проникнуть, было весьма многочисленным и считалось образцом патриархальных нравов, которые еще встречаются в глубокой провинции, в отдаленных поселениях. Брат и супруг госпожи Бюре принадлежали к тем суровым южным гугенотам[69], что строго блюли семейную добродетель. Говорили ему также о странных несчастьях, произошедших в этом доме, в том числе об исчезновении сестры госпожи Бюре, обманутой девушки, которую не смели порицать, настолько она выглядела несчастной вплоть до последнего дня.

Если бы Эрнест узнал, что женщина, напуганная его безумными угрозами, всего-навсего простая потаскушка, опорочившая свое имя с ним не более чем с другими, то он, конечно, не стал бы так настойчиво ходатайствовать о командировке на кузницу, что принадлежала семейству Бюре. Но такую женщину, как ему описали, Эрнесту захотелось погубить окончательно, так, чтобы она забыла и думать о ком-то, кроме него, он желал завершить свою баталию окончательной победой. Гордость обольстителя подстегивалась к тому же кичливостью молодого офицера: ну как же – ведь перед ним брат и муж, которые славятся крутым нравом, и разве не трусость – отказаться от преследования сестры и жены таких грозных врагов? Здесь речь шла уже о чести и достоинстве господина Лабита. По крайней мере, он себя в этом убедил. Эрнест посчитал себя влюбленным до такой степени, которая вполне позволяла ему нарушить данное обещание, и решил, что и госпожа Бюре точно так же будет иметь индульгенцию во имя истинной любви и потеряет всякое понятие о чести.

К счастью для госпожи Бюре, новость о назначении господина Лабита прибыла на кузницу раньше его, и, когда он представлялся, она смогла принять его с отменно сыгранным спокойствием и вежливой непринужденностью, внушив гостю мысль, что он был бы глубоко неправ, если бы сдержал свое слово. Эрнест остановился в Киллане, но госпожа Бюре пригласила его на обед. Юный офицер оказался в обществе того же многочисленного и дружного семейства, что видел и ты, семейства, покой которого он собирался нарушить. Седовласые старики, добрые и безмятежные, за спиной которых – праведное и благочестивое прошлое; зрелые и уверенные в себе мужчины, на которых можно положиться; юные и чистые девочки, исполненные почтительности и скромности; и посреди всего этого семейства, как светило в центре планетной системы, госпожа Бюре – само воплощение спокойствия, красоты, доброты и благородства.

Хотя у Эрнеста и не создалось впечатления, что этой достойной всяческого уважения картиной хозяйка дома хотела преподать урок юному ловеласу, он был глубоко тронут, и мысль немедленно убраться отсюда подальше возникла в его душе. Но рассудок усомнился в этой здравой идее, выставив ее полным вздором. Эрнест посчитал даже, что вся эта святость только на пользу греховной любви, хорошо спрятанной под налетом невинности и чистоты, – интрига становилась еще более пикантной.

Наступил вечер; мужчины занялись своими делами, девочки, как обычно, ушли отдыхать, и Эрнест остался наедине с госпожой Бюре.

«Ортанс, – обратился он к ней, – заслуживаю ли я снисхождения?»

«А вы сомневаетесь? – улыбнулась она. – Однако я должна принять кое-какие меры предосторожности для своего же спокойствия. Этой ночью пройдите по тропинке к маленькому домику в углу нашего парка; я буду ждать вас и открою вам дверь. А теперь уходите, я провожу вас; сделаем вид, что я показываю вам, как сократить дорогу, заодно я объясню, как лучше найти домик».

Счастье оказалось столь легкодоступным, что Эрнест, не обнаружив серьезных препятствий, почти раскаивался в предпринятых усилиях. Тем не менее он обещал прийти на свидание. В полночь он тихо постучался в маленькую дверцу флигеля. Тут же распахнулось окошко и женский голос спросил:

«Это вы, Эрнест?»

«Да, любовь моя».

«Придется вам залезть в окно – я не смогла найти ключ от двери».

Окно находилось всего в шести футах от земли, и Эрнест без труда достал до подоконника. Но в тот момент, когда он уже подтянулся на руках и готовился спрыгнуть внутрь, он почувствовал на лбу ледяную тяжесть металла и услышал лишь несколько презрительных слов:

«Сударь, вы подлец; вы не сдержали своего слова».

Раздался пистолетный выстрел, и Эрнест замертво рухнул на землю.

В этой лесной глуши полно браконьеров, и выстрел среди ночи никого не удивил. Рабочие у плавильных печей прислушались, и один из них радостно вскрикнул:

«Ага! Завтра, кажись, мы отведаем мясца!»

«Что, что?» – спросил господин Бюре, совершавший последний обход.

«Один из наших, верно, подстрелил зайца, а то и кабанчика завалил…»

«Берегитесь, когда-нибудь вы опять попадетесь; я больше не буду платить за вас штраф».

Господин Бюре завершил обход и вернулся домой; его жена уже давно спала или делала вид, что спит. Убийц Эрнеста разыскать не смогли, и семья госпожи Бюре продолжает благоденствовать; и ничто больше не грозит нарушить святые узы, соединяющие сестру с братом, жену с мужем и мать со своими детьми.

Дьявол завершил рассказ; после короткой паузы он обронил:

– Ну-с, что вы теперь скажете?

Луицци дал ответ только после долгого раздумья:

– Эта женщина защитила покой и счастье своих близких.

– Ценой измены и убийства! И вы называли ее честной!

– Она несчастна.

– Ну да? Непохоже! Она так хороша, так улыбчива!

– А маркиза и госпожа Дилуа… Что, в их жизни произошло что-то столь же ужасное?

– Это я расскажу тебе через неделю.

Дьявол исчез, оставив Луицци в полном недоумении.

VI

Видение

Луицци, уезжая из Тулузы, приказал пересылать ему письма, что придут в его отсутствие; таким образом он надеялся вовремя получить сведения о последствиях своей болтливости и был готов вернуться, если что-нибудь стрясется, в любом случае – либо для того, чтобы опровергнуть пущенную им сплетню, либо для того, чтобы ее подкрепить. Таковы мужчины, или скорее такими их сделало общество, в котором мы живем. Если бы госпожа Дилуа пришла к Арману просить прощения, то Луицци вызвал бы на дуэль любого ради ее честного имени; но если бы господин Шарль потребовал, чтобы барон отрекся от клеветы, он стал бы драться, доказывая, что госпожа Дилуа имеет любовника. И если вы поинтересуетесь у любого благовоспитанного мужчины, что он думает о таком поведении, то он подтвердит, что сделал бы то же самое; он назвал бы подобный образ действий отважным и достойным. Но если вы способны заглянуть поглубже, то ясно увидите, что это поведение происходит от недостатка храбрости и избытка тупости. В конце концов, после долгих размышлений, Луицци уверил себя, что все им рассказанное о госпоже Дилуа останется только одним из тех слухов без особых последствий, которые время от времени расползаются по обществу, чтобы вскоре раствориться в тысячах пересудов такого злоречивого и богатого на сплетни города, как Тулуза.

В то же время Луицци пребывал целиком во власти услышанного от Сатаны. В первый раз он обладал тайной, через призму которой мог, так сказать, наблюдать за женщиной и видеть ее в истинном свете. Это побудило его повнимательнее присмотреться к госпоже Бюре. Арман пытался уловить на ее лице тень задумчивости или угрызений совести, поймать одно из тех внезапных возвращений к прошлому, когда взор и мысли приковываются к воображаемым призракам и человек застывает в неподвижности, пока звук чужого голоса или прикосновение чьей-то руки не предупредит его о том, что он не один, и не заставит набросить на жуткие воспоминания, что явились словно привидение, завесу улыбки или вуаль удачной шутки – эти милые покровы, прячущие кровавые преступления.

Но ничего похожего Луицци не заметил в невозмутимо ясном взоре госпожи Бюре, ни разу не затуманившемся в течение тех дней, что он наблюдал за ней. Женщина была одинаково добра, приветлива и уравновешенна, и порой барона одолевали сомнения в правдивости Сатаны; иной раз уверенность в себе и спокойствие госпожи Бюре возмущали Луицци до такой степени, что он чуть было не произносил имя господина де Лабита в ее присутствии. Барон вполне мог бы заговорить о нем как о своем хорошем знакомом, засвидетельствовать свои сожаления по поводу его безвременной кончины и отнести знакомство с де Лабитом к тем дням, которые заставили бы дрожать виновную. Луицци не поддался этому искушению: он стойко молчал по причинам, которые оказались бы вполне уважительными, если бы он захотел объяснить свои чувства, но очень скоро Дьявол разбил все иллюзии барона на чей бы то ни было счет и преподал суровый урок на тему «благородной сдержанности». Луицци получил его при следующих обстоятельствах.

Дня через три или четыре после приезда Луицци застал семейство Бюре в обычный час; но на всех без исключения лицах было нарисовано неприятное волнение. Барон решил, что он сам тому виной: как и многие другие, он приписывал своей персоне столь большое значение, что считал себя центром всех, даже самых малозаметных, событий. Луицци предположил, что семью, в которой подрастают две очаровательные девушки, охватило беспокойство из-за присутствия такого красавца, как он. Но первые же услышанные им слова разрушили столь лестный для его самомнения вывод.

– Вынужден вас покинуть, – предупредил барона господин Бюре. – Я уезжаю через час; только что пришло известие о банкротстве одной фирмы, которое обойдется мне в пятьдесят тысяч франков; мое присутствие в Байонне может спасти большую часть этой суммы, а потому я не должен терять ни минуты.

Он оставил Луицци в глубине гостиной, возобновив беседу с женой и отцом. И вдруг появился бледный и возбужденный Феликс, брат госпожи Бюре.

– Это правда? – возмущенно закричал он прямо с порога. – Прохвост Ланнуа прекратил платежи?

– Да, правда, – подтвердила госпожа Бюре.

– Ну наконец-то! – жестоко ухмыльнулся капитан. – Я немедленно скачу в Байонну! Я сам займусь этим!

– Прежде всего это мое дело, – возразил господин Бюре.

– Разве? – отозвался Феликс.

Господин Бюре знаком показал ему, что здесь посторонний, и они вышли. Госпожа Бюре была в явном замешательстве, старикам тоже было не по себе; только девочки, казалось, слегка недоумевали. Едва мужчины вышли, как послышался шум их возбужденных голосов; госпожа Бюре выбежала за ними, старики последовали за ней; Луицци остался наедине с барышнями.

– Какое несчастье! – посочувствовал он. – Я разделяю ярость и негодование вашего дядюшки; какая низость – обманывать честных людей!

– На такую мизерную сумму? – фыркнула одна из девушек.

– О чем вы говорите, сударыня? Пятьдесят тысяч!

– О сударь! Наша семья порой теряла гораздо больше, но я никогда не видела папу и дядю в таком состоянии.

– Впрочем, похоже, дядюшка что-то такое предполагал, – заметила вторая девушка. – Он частенько повторял, что господин Ланнуа плохо кончит, и постоянно напоминал папеньке, что надо быть в курсе его дел.

– Да, удивительно! – подхватила ее сестра.

А Луицци повторил про себя ее слова: «Да, удивительно!»

На этом беседа завершилась, и вскоре вся семья села за накрытый стол.

Во время обеда опять воцарился дух общей безмятежности; но трапеза была непродолжительной, поскольку господину Бюре не терпелось уехать побыстрее.

Уже перед тем, как удалиться, он отвел Луицци и Феликса к окну и там пояснил барону:

– Поскольку я уезжаю, чтобы уладить одно дельце, в котором мой шурин считает себя еще более заинтересованным, чем я, он закончит вместо меня дело, которое я начал с вами, господин барон.

Луицци обменялся с капитаном поклоном, хотя, по-видимому, ни того ни другого не прельщала перспектива взаимного общения.

Несмотря на разгулявшуюся зиму, Луицци вышел в парк на послеобеденную прогулку; вскоре он заметил слугу, ведшего лошадь под уздцы; человек объяснил барону, что идет к дверям небольшого домика, чтобы там подождать своего хозяина в начале проселочной дороги, которая сокращает расстояние от кузниц до Киллана.

Слова его напомнили Луицци рассказ Дьявола; он подумал, что это тот самый домик, у стены которого был сражен господин де Лабит. Хотя никакие следы смертоубийства, конечно же, не сохранились, барона охватило желание посмотреть на место его совершения. Что ж, вполне простительное и присущее многим любопытство. Каждый год толпы буржуа штурмуют королевские замки, лишь бы поглазеть на те места, где вершились знаменательные события нашей истории. Некоторые говорят, что ощущают все величие отречения Наполеона[70], только увидев невзрачный столик, на котором оно было подписано. Им нравится рассматривать раму уже не существующей картины. Они реконструируют ее по источенному червями дереву, воображая, что таким образом лучше поймут ее сущность. Луицци был того же поля ягода, а потому, подойдя к домику, он прошел мимо него, пересек дорогу и обернулся, чтобы рассмотреть окно, где произошла трагическая развязка приключения госпожи Бюре.

Луицци углубился на несколько шагов в лес на другой стороне дороги; и здесь, удобно прислонившись к дереву, погрузился в бесконечные философские размышления об этой плачевной истории.

«Вот тут, в этом самом месте, женщина осмелилась на хладнокровное преступление, на которое с опаской пойдет даже самый решительный мужчина! Однако каким же чувством чести нужно обладать, какой гордостью и самолюбием! Выходит, обдуманные движения души, которые, похоже, ничуть не смутили ее разум, достигают тех же результатов, что и ненависть, месть или ревность».

Без сомнения, будь у него еще немного времени, Луицци, основываясь на известных ему данных, построил бы вскоре какую-нибудь всеобъемлющую теорию; но тут он услышал, как приближаются капитан Феликс и господин Бюре. Подойдя к порогу домика, господин Бюре взялся за поводья своей лошади и отослал слугу. Затем он вместе с Феликсом неторопливо пошел по дороге.

– Так вот, – горячился капитан, – обещай мне! Никакого снисхождения! Ни капли жалости!

– Доверься моей ненависти.

– Пусть он сдохнет на галерах!

– Я сумею отправить его за решетку.

– Быть может, Генриетта узнает о его приговоре из газет и тогда наконец-то поверит нам.

– Надеюсь, – вздохнул господин Бюре. – Ибо ее мучения ужасны, и если когда-нибудь откроется…

Видимо, капитан жестом остановил господина Бюре, так как тот вдруг резко умолк; вскоре Луицци потерял их из виду, а затем заглохли вдали и тяжелые шаги лошади. Барон счел за лучшее вернуться в парк.

Очевидно, за всеми этими событиями и разговорами крылась какая-то тайная и страшная история. Люди столь патриархальных взглядов, задумавшие наказать человека, вина которого состояла, по всей видимости, только в том, что он попал в беду; женщина столь добродетельной внешности, имевшая на совести два столь отвратительных преступления; к тому же имя Генриетты, упомянутое в разговоре, – все это внушило Луицци непреодолимое желание проникнуть в самые сокровенные секреты гостеприимного семейства. Потому, не возвращаясь в гостиную, он предпринял длинный обходной маневр, чтобы попасть в свою комнату через дверь, которая позволяла ему незаметно пройти к себе. Аллея привела его на другой конец парка, к домику, весьма похожему на тот, от которого он только что отошел: то было жилище капитана, господина Феликса де Ридера. Здание навеяло Луицци новые размышления; в самом деле, он вспомнил, что никто никогда не навещал капитана, который уединялся обычно в еще не поздний час и просил подать ему ужин. Эти странности позволили Луицци предположить, что раз уж этот домик был практически копией первого, возле которого он только что прогуливался, то и в нем должны скрываться не меньшие тайны, чем гибель господина де Лабита. Эта идея настолько захватила барона, что он приблизился к зданию и обошел его кругом, прислушиваясь, как если бы до него донесся обличительный и жалобный стон. Естественно, в домике стояла мертвая тишина, и разочарованный Луицци уже решил удалиться, как вдруг столкнулся нос к носу с капитаном Феликсом.

Капитан испустил приглушенное удивленное восклицание, после чего довольно грубо выдохнул:

– Вы! Здесь!

– Да, – смутился барон, – что-то мне не по себе, вот я и вышел подлечиться свежим воздухом.

– Весьма сомнительное лекарство, – невнятной скороговоркой пробормотал капитан, пряча недовольство за деланой улыбкой.

– Для вас – может быть, – возразил Луицци, – вы выросли среди этих лесов и полей и не замечаете живительной силы этого средства; для вас оно так же естественно, как хороший стол для богатого человека, но для нас, горожан, проводящих всю жизнь в плотно закрытых помещениях со спертым воздухом, открытое пространство, где тело купается в прозрачной атмосфере, – словно сытная еда для нищего. Воздух, капитан, – это, если не считать свободы, первое чаяние заключенного в переполненном тлетворными миазмами узилище, и житель трущоб и узких улочек наших больших городов[71], прогуливаясь на природе, чувствует себя как бедняк, случайно попавший на роскошный пир.

Капитан слушал Луицци с суровым недоверием; по мере развития своего монолога барон замечал, как растет его волнение. В конце этой хвалебной оды моциону на чистом воздухе подозрительное лицо капитана еще более помрачнело, и он ответил язвительным тоном:

– О да, конечно; но бедняка, случайно допущенного за богатый стол, того и гляди понос прохватит. Все хорошо только в меру, господин барон, ведь вместе с бедняком за стол садится несварение желудка. В воздухе витает ревматизм, так что пора, мне кажется, уходить с банкета; холодает – не так ли?

– Вы правы, капитан, я уже чувствую, как меня пробирает сырость.

И, не мешкая ни секунды, Луицци вернулся к себе. В одиночестве он долго размышлял над своими дальнейшими действиями. Первая консультация Дьявола изрядно развлекла барона, но внесла в его жизнь некоторое беспокойство. Очаровательная безмятежность, царившая в лоне этой семьи, обдала радостью душу Луицци; но затем хрупкое ощущение счастья исчезло, и пребывание на кузнице против его воли превратилось в нудное негласное расследование.

И однако, предлагаемый барону контракт был слишком выгоден, чтобы вовсе от него отказаться; взвесив все как следует, он пришел к выводу, что будет с большей уверенностью вести переговоры, если лучше познакомится с будущими партнерами[72]. Найдя этот благовидный предлог для снедавшего его любопытства, Луицци звякнул магическим колокольчиком, но Дьявол не явился. Барон выждал несколько минут, после чего затряс колокольчиком изо всех сил; и наконец со страшным грохотом распахнулось окно, и появился человек безобразной наружности, одетый в жуткие лохмотья; но то было не нищенское рубище, а отрепья былой элегантности, которые безошибочно выдают прислужника порока. Синеватую личину, разгоряченную от хмельной крови, сквозившей в красноватых пятнах на скулах, обрамляли длинные жирные волосы; масляная шевелюра оставила на вороте синего фрака с металлическими пуговицами широкую сальную полосу; помятая шляпа лоснилась от обработки влажной щеткой, кое-как замаскировавшей изрядное количество потертостей. Изношенный воротник из черного бархата высился над наглухо застегнутым фраком, оставляя, таким образом, сомнения насчет наличия рубашки; черные же штаны, чрезмерно подтянутые на одной ноге и приспущенные на другой, позволяли думать, что висели они на одной-единственной подтяжке, а чудом уцелевшие штрипки скорее удерживали стоптанные нищенские башмаки, чем разглаживали складки на штанинах; все одеяние было испещрено несмываемыми пятнами; чернила тщетно пытались вычернить белые нитки штопки, а иголка не справилась с истрепанными краями. Кроме того, гость был вооружен тростью с огромным узлом на конце, утяжеленным орнаментом из множества гвоздиков.

Луицци невольно отступил, подленькая и свирепая улыбка исказила черты появившегося перед ним существа.

– Злоупотребляешь, Луицци, – прохрипело оно. – Я же тебе сказал: через неделю, а ты опять зовешь меня; короче – ты не узнаешь ничего нового о маркизе и купчихе раньше назначенного срока.

– Но я хотел поговорить с тобой вовсе не о них.

– А о ком же еще?

– Мне необходимо знать историю капитана Феликса и этого Ланнуа; почему брат госпожи Бюре с таким ожесточением преследует его?

– Ну ладно, завтра.

– Нет! Сейчас же.

– Луицци, я бы посоветовал тебе принимать мои сообщения тогда, когда я считаю нужным; не вынуждай меня рассказывать тебе то, что завтра ты и не захочешь знать. Не все секреты так легко скрывать, как секрет госпожи Бюре. У тебя есть еще совесть; остерегись – она может подвести тебя.

– Если нужно – совесть промолчит; и госпожа Бюре яркий тому пример.

– А кстати, что ты о ней теперь думаешь?

– Фанатичное самолюбие толкнуло ее на преступление.

– Да нет, ею двигало весьма низкое и презренное чувство.

– И какое же?

– Страх.

– Страх? Страх! Сначала ты вывел меня из заблуждений насчет ее добродетели, а теперь лишаешь последних иллюзий насчет ее преступления! Ты что, намерен демонстрировать мне только безобразные стороны жизни?

– Я показываю тебе истину, как она есть.

– Так неужто госпожа Бюре пошла на злодеяние из страха?

– Да-да, из того самого страха, что не позволил тебе проронить лишнее слово перед женщиной, так прекрасно умеющей обеспечить молчание тех, кто может ее скомпрометировать; из того же самого страха, который заставил тебя так резво ретироваться после встречи с капитаном около его домика.

– Слышишь ты, нечисть! – возмутился барон. – Я вовсе не трус и не раз доказывал это!

– Да, ты бравый француз, но не более того; я знаю, тебя не смутит шпага и пистолет на дуэли, не заставят отступить пушечные ядра на поле боя. Но ты, как и большинство тебе подобных, будешь дрожать перед тысячью других опасностей. Да, ты не боишься скорой смерти при ярком свете дня; но мужества для медленного угасания в безвестности, для каждодневных страданий, но смелости, что позволяет заснуть в разверстой могиле, которая в любой момент может захлопнуться, – такого мужества и смелости тебе еще занимать и занимать.

– А кто посмеет ими похвастаться?

– Может быть, те, кому недостает отваги, подобной твоей.

– Какой-нибудь фанатичный священник…

– Или любящее дитя. Вера и любовь – две великие страсти, данные человеку от рождения.

– Я тебя звал не ради философии, но ради истории…

– Завтра.

– Нет, немедленно; я хочу знать ее…

– Мне некогда.

– Я хочу ее знать! – Луицци взялся за колокольчик.

– Ну что ж! – смирился Сатана. – Смотри сам, раз ты такой смелый.

В ту же минуту все еще распахнутое окно превратилось в дверной проем комнаты, возникшей на одном уровне со спальней Луицци. Поначалу барон не мог ничего разглядеть при свете тусклой лампы, освещавшей эту каморку; но постепенно начал различать отдельные предметы и вскоре увидел женщину, дремавшую в широком кресле-качалке, и ребенка, спавшего у нее на коленях.

Луицци частенько встречал подобные болезненные и чахлые создания, внушавшие ему жалость и сочувствие, видал написанное на их лицах тоскливое ожидание близкой смерти и гниющие при жизни тела, но никогда зрелище, подобное тому, что предстало перед его взором, не производило на него столь сильного впечатления. Женщина была бледна, как восковая статуя, которую не успели подрумянить красками, должными имитировать жизнь; ровный голубоватый оттенок ее юных черт прерывался только матовыми пятнами вокруг глаз; такой же бледный, худосочный, тщедушный и хилый ребенок казался бы мертвым (впрочем, даже мертвецы не выглядят столь безжизненными), если бы не его размеренное и кроткое дыхание.

Молодая женщина не шевелилась, ребенок спал, и таким образом Луицци мог созерцать их вволю; вскоре глаза его привыкли к слабому освещению и разглядели, что пол и стены комнаты до самого потолка закрыты толстыми коврами; ничто не говорило о существовании окон, дверей или камина, но в то же время язычок пламени в лампе мерцал, словно под воздействием довольно сильного потока воздуха; барон рассмотрел два узких отверстия в полу и потолке и понял, откуда идет сквозняк. Кровать и колыбель располагались рядом, в одном углу; каморка была обставлена довольно добротной мебелью, казалось, что предпринималось все необходимое, чтобы сделать пребывание здесь как можно менее суровым.

Луицци внимательно вглядывался, и, несмотря на недостаток света в этом мрачном убежище, от его глаз не ускользали даже самые мелкие предметы, словно они высвечивались каким-то особенным образом; он чувствовал, что его взор, направляясь к искомому объекту, нес с собой всепроникающий заряд, который четко вырисовывал все подробности. Это явление лежало за гранью человеческого понимания, так как барон видел даже сквозь непрозрачные предметы.

От удивления он обернулся, чтобы спросить у Сатаны, что означает эта скорбная картина; но нечистого и след простыл. Луицци, рассердившись на посмевшего ускользнуть раба, хотел уже взять в руки свой могущественный талисман, как вдруг глубокий вздох молодой женщины вновь обратил его внимание на происходившее в комнате.

Женщина встала, уложила ребенка в колыбель и, прислушавшись на какое-то время к жуткой тишине, что как бы непреодолимой крепостной стеной высилась между ней и окружающим миром, приподняла уголок настенного гобелена, вынула из-под него книгу, затем села подле стола, пододвинула лампу поближе, открыла томик; горестно оперевшись лбом на раскрытую ладонь, она склонилась над книжкой и, казалось, целиком ушла в чтение.

Луицци благодаря сверхъестественной мощи своего зрения, от которого не ускользали малейшие детали, смог прочитать заглавие романа, которое поразило его еще больше, чем все увиденное до сих пор. То была «Жюстина», гнусное сочинение маркиза де Сада[73], омерзительное скопище необузданных извращений и всяческих непристойностей.

В голове барона завертелись мучительные вопросы: неужели эта еще совсем молоденькая женщина принадлежит к тем особам, что изначально отмечены роковым клеймом бесчестья и распутства? Быть может, ее заточили в этом подземелье ради того, чтобы похоронить вместе с ней отъявленную похоть разнузданной натуры? Скрывала ли она книгу де Сада от своей стражи, чтобы втайне предаваться сладкому бреду исступленного воображения? Неужели узница внушила своей семье опасения, что реализует те ужасающие неистовства, которые буйная фантазия автора извергнула на бумагу, перемешав бурлившие, как вулканическая лава, кровь и грязь? И как подобная порочность сочетается с такой молодостью?!

Захваченный этими мыслями, Луицци еще раз внимательно присмотрелся к женщине, но не увидел на чистых и подернутых затаенной болью чертах лица ничего, что подтверждало бы его предположения. Меж тем узница явно была увлечена скабрезным чтивом; но при этом все ее существо излучало столько страдания, что Луицци не мог обвинить ее в чем-то, а уж тем более не пожалеть.

«Бедняжка! – думал он. – Раз уж она уродилась с такой горячкой, вполне объяснимой медицинской наукой, но невыразимой нашим языком, то она просто жертва извращенных понятий о чести, во власти которых находится ее семья; если уж она так невоздержанна в любовных утехах…»[74]

Вольно же было досужему Луицци не стесняться в выражениях! Но мы не имеем права излагать на бумаге его мысли столь же раскрепощенно, а вернее – нам не хватит необходимых для этого средств. Уж очень скудно наш язык передает чувства! Слишком мало имеется в его распоряжении благопристойных слов для самых естественных вещей, так что приходится исключать из рассказа множество оттенков наших ощущений и умалчивать о фактах, что самым непосредственным образом нас касаются. Если бы женщина, находившаяся сейчас перед изумленным Луицци, была дочерью Эллады, то античный поэт плавным и стройным стихом выразил бы то, что творилось в голове барона: «То Венера Пасифаи, Венера Мирры, Венера Федры, – сказал бы он, – Венера – пылкая куртизанка, воспетая неистовыми поклонниками Афродиты из Пафоса и Коринфа; то Венера-Афасита[75] вдохнула пламенную страсть в жаждущую грудь юной девы; то Венера вонзила в ее чрево отравленную, жгучую стрелу, которая возбуждает, изводит, мутит разум и доводит до безрассудства подобно слепню, что кружит у ноздрей благородного скакуна, превращая его в непокорного, бешеного, закусившего удила зверя, заставляя его с диким и горестным ржанием нестись через леса, овраги и бурные потоки, пока не падет он истерзанным, обагренным кровью, покрытым грязью, бьющимся в предсмертных судорогах под укусами насекомого, которое грызет его, жалит и добивает».

Но в нашем бедном арсенале французских выражений[76] маловато слов для подобных сравнений, и мы весьма приблизительно передаем мысли Луицци, заимствуя эпитеты у народа, способного представить самые сокровенные и неприглядные стороны жизни в поэтическом свете. Мы же можем только утверждать, что Луицци взирал на несчастную с жалостью, смешанной с испугом. Внезапно он заметил, как из ее опустошенных глаз выкатилось несколько скудных слезинок, заблестевших на кончиках ресниц.

Надо думать, скабрезное сочинение не содержало ничего такого печального, и, как ни изумила Луицци книга, которую бедняжка держала в руках, произведенный ею эффект поразил его еще больше. Это заставило Армана вернуться к страницам одиозного романа, и то, что он увидел, к первоначальному удивлению добавило еще большее. Между печатных строчек он разглядел буквы, написанные от руки; они четко выделялись на фоне страниц оттого, что были красного цвета. Луицци, будучи еще в плену своих скоропалительных умозаключений, загорелся желанием узнать, как молодая и красивая женщина комментирует это чудовищное произведение. Благодаря волшебной силе зрения, данной ему Дьяволом, он без труда разобрал плохо выписанные и бледные буквы; вот первая расшифрованная им фраза:

«Я излагаю историю моей жизни на страницах этой книги собственной кровью, ибо у меня нет ни бумаги, ни чернил. Я не могу затереть строчки этого омерзительного романа, подсунутого мне подлецом с целью погубить не только мою плоть, но и душу; не могу только потому, что крови остается все меньше, и едва ли мне хватит ее, чтобы завершить мою повесть и просить об отмщении…»

Луицци содрогнулся до глубины души от искреннего сострадания и горестных сожалений. «К беспрерывным терзаниям несчастной добавлена еще и такая пытка! О! Какая ужасная мука для души, вынужденной изливать свой невинный плач между строчками грязи и обращаться с молитвой к Господу на богопротивных, отвратительных, развратных страницах! Взирать на слова, на буквы, говорящие об отчаянии, с риском тут же, рядом, наткнуться глазами на низкую и пошлую гнусность! И как белоснежному горностаю удалось преодолеть длинный и узкий лабиринт, не запачкавшись в дурнопахнущей трясине! Как на эту непристойную бумагу, отпечатанную руками нечестивцев, вылилась чистыми и нежными линиями робкая душа бедной женщины! И если она не уничтожила грязный рассказ, идущий бок о бок с повествованием о ее бедах, то только по одной-единственной причине – большой потери крови! О бедная, несчастная!»

Так думал, бормотал и кричал Луицци, охваченный сильным волнением. Но его голос был слышен только ему самому; пленница никак не реагировала, и Арман вспомнил, что она находится где-то далеко, и только сила сверхъестественная позволила ему превратиться в свидетеля. Но, вполне возможно, в силах человеческих вызволить узницу из мрачной темницы, и, чтобы приблизиться к этой цели, Луицци счел нужным познать первопричины всех бед несчастной женщины, для чего ему пришлось изучить записки, лежавшие перед ней на столе; и вот что он прочитал.

VII

Рукопись

Чистая любовь

Два раза я уже начинала эту повесть, но мой палач изымал ее. Попытаюсь вновь – и дай мне Бог дойти до конца, ибо жизнь оставляет мою душу и разум точно так же, как плоть. Я пишу и перечитываю написанное, чтобы память о былой свободе не покинула меня навсегда; и все-таки, несмотря на постоянные диалоги с прошлым, чувствую: многое забывается и путается[77]. А я тороплюсь, чтобы оставить в этом мире хоть капельку своей души, – возможно, кто-нибудь узнает, как я любила и как страдала.

Да! Я любила и страдала! И в прошлой, утраченной мною жизни, и в моем ужасном настоящем одна чистая мысль освещала мне путь в хаосе бед, где терялся мой рассудок, – мысль о том, что я так любила и так страдала! Господи! Пока бессрочное наказание, к которому меня приговорили, еще не совсем помутило мой разум и не стерло навсегда мою память, если истинны твои, Боже, святые слова, что многое простится тому, кто много терпел и любил по-настоящему[78], то смилуйся, Господи, позволь мне умереть, и умереть побыстрее! И пусть мое дитя…

…Но вдруг он умертвит девочку после моей смерти?! Да, он убьет ее! Значит, я должна жить. Боже, заставь меня жить! Жить, во что бы то ни стало! Ибо я чувствую, что, даже если потеряю рассудок, одна мысль всегда будет властвовать надо мной: мать должна посвятить жизнь своему ребенку. Я напишу эти слова крупными буквами вверху каждой страницы этой книги; пусть глаза мои видят ее постоянно! И я никогда не смогу забыть: «МАТЬ ДОЛЖНА ОТДАТЬ ЖИЗНЬ СВОЕМУ РЕБЕНКУ».

Действительно, эта фраза повторялась на всех страницах. Несчастная, обернувшись к малютке, спавшей в колыбельке, уронила голову на сложенные руки; Луицци же продолжил чтение рукописи, чей текст высвечивался ему сквозь уже прочитанное, словно он держал ее в руках и переворачивал листки своей рукой. Вот что было дальше.

«Я росла под родительской опекой; в год, когда мы отпраздновали мое десятилетие, мой брат женился на Ортанс, которой едва исполнилось пятнадцать. Всегда добрая и приветливая, Ортанс стала мне как бы сестрой, и я не верю, нет, даже мысли не допускаю, что она меня предала и входит в число моих палачей. Однако она всегда дрожала перед своим братцем Феликсом, а потому порой побаивалась меня защищать; как она, наверное, сочувствовала мне! Ведь она любила меня больше чем сестру и иногда называла своей дочуркой. Родители мои, хотя мы и жили под одной крышей, добровольно расстались со своими обязанностями, доверив мое воспитание Ортанс. Следующее шестилетие не запомнилось мне ничем примечательным. Мы были счастливы – а счастье не оставляет следов. Счастье – словно весна, и, когда проходит, ничто не говорит, каким оно было, словно дерево, которое сбрасывает листья и остается голым, зато, когда грозы ранят его молниями, рубцы остаются навсегда, на все оставшиеся вёсны.

В ту пору я была счастлива; да, счастлива, и только теперь понимаю насколько. Всей душой я верила в Бога. Резвясь вволю с невесткой, еще очень молодой женщиной, и прелестными племянницами, я видела, как мое прошлое и будущее смеются и поют рядом со мной: всеми обожаемые и веселые малютки, какой когда-то была я сама, и счастливая и любимая жена, какой я стану однажды! О, они превращали мое существование в прекрасную и восхитительную мечту! С какой нежной улыбкой я тянулась к ней, когда тихим вечером на длинной кленовой аллее грезы о будущем ворковали со мной! Мне было шестнадцать лет; все мое существо радовалось жизни. О! Как чудно и сладко свежим вечером при свете заходящего солнца прогуливаться в одиночестве на чистом воздухе, под щебет певчих птичек, звучащий в унисон с угасающим днем; и ощущать рядом невидимое доброе существо, которое говорит: «Ты прекрасна, ты будешь счастлива, ты полюбишь, ты будешь любить!»

Любить! Любить! Какая отрада – всей душой ввериться благородному сердцу, боготворить его за щедрость, дорожить его добротой, поклоняться его святости, ибо тот, кто вас любит, свят. Возлюбленный наш, пастырь нашего сердца, раскрывший его сокровищницу, он отличается от остальных, ибо сам Господь указует на него своим перстом и венчает своим нимбом. Так я грезила о нем, и именно таким он оказался… Леон! Леон, любишь ли ты меня?! О Всевышний! Помнит ли он меня? Они хотели заставить меня сомневаться в этом – величайшее преступление, самое страшное их преступление!

Итак, в шестнадцать лет[79] я упивалась жизнью; да, я была прекрасна, да, неисчерпаемые силы юности переполняли меня. Сейчас, когда я – живой труп, что шатается под тяжестью собственного веса, я вспоминаю, как несказанное блаженство, то неизъяснимое ощущение жизни во всем моем существе. Что за волшебным воздухом я дышала! При каждом вдохе вечернего бриза мне казалось: он пьянит меня, как вино на идущем к концу пиршестве; мне чудилось: ветер наполняет мои легкие прекрасными надеждами и чаяниями. Нередко я на долгие часы застывала в томной неподвижности, предаваясь тайным размышлениям; очнувшись, я пускалась наперегонки с ветром, развевавшим мои волосы. Ловкие и крепкие ноги несли меня вперед; я хлопала в ладоши и пела, обращаясь к небу с веселой, как у жаворонка, песенкой; я слушала стук и неясный шепот своего сердца; я чувствовала, как расцветаю, и клялась, что буду доброй и хорошей, и надеялась, и верила! Я была слишком счастлива – это не могло длиться вечно.

Все переменилось в один вечер! Он встает перед моими глазами словно случился вчера; ничего не произошло, но некий страх закрался в мою душу, страх, который я сначала не поняла, а позднее беспощадно подавила. В тщеславии своем люди полагаются лишь на собственный разум, хотя Господь не оставил их без защиты от врагов точно так же, как животных – и самых слабых, и самых сильных. Инстинкт всегда подскажет зверю, что угроза где-то рядом: ягненок пройдет мимо привлекательного, но таящего смерть цветка, а собака издалека почует хищника, выслеживающего добычу; так и человек предчувствует скорую беду.

Именно такое ощущение охватило меня в тот вечер; сколь ни была я чиста и неопытна, но, увидев в первый раз этого человека, я задрожала, едва он представился: «Капитан Феликс, только что из армии». О! Почему я не прислушалась к своему сердцу! Почему я не дала разрастись той неприязни, что он сразу же мне внушил! Почему, когда он рассказывал о славных битвах Империи и о бедах ее падения, обо всем, что я с таким вниманием выслушивала, почему я возражала своему внутреннему голосу, говорившему: «Как он отважен и предан тому, во что верит, какое благородство и порядочность, какое мужество!»?

Почему, когда его тяжелый взгляд пронзал меня леденящим острием, когда его жесткое и черствое лицо не вызывало у меня ничего, кроме холодного безразличия, почему я уверяла себя, что это всего лишь пустое ребячество? Меж тем предубеждение было настолько сильным, что отныне надежды и чаяния, которыми жила моя душа, стали не столь безоблачными. Обитель будущего счастья не казалась уже легкодоступной; теперь на пути к далекой стране блаженства мне виделись узкие тропки и всяческие невзгоды; и когда мой братец с улыбкой заявил мне, что ради еще более тесного скрепления семейных уз мне нужно выйти замуж за брата Ортанс, разве не охватил меня с головы до ног могильный холод? Разве тем самым не предупреждал меня Господь: «Берегись! Беда пришла!»

Почему я ему не поверила?!

Нет, я слышала только пустопорожние общие рассуждения, выставлявшие капитана как серьезного и ответственного человека, стыдившие меня за необъяснимый испуг и, казалось, обвинявшие в неуважении к благородству, чести и порядочности. Глупая! Я беспрерывно повторяла то, что мне говорили, и не могла признаться ни себе, ни другим, что именно этот мужчина выхолостил мою душу, обломал крылья моим грезам и погасил самые вдохновенные устремления моей жизни.

Правда ли, что я сама этого не понимала? Простишь ли ты меня, Господи, за то, что, в смятении чувств, преследуемая уговорами, я позволила этому мужчине признаться в любви, и ответила, что когда-нибудь полюблю его, и согласилась на будущий брак, который осчастливит наше семейство?! Ах, то был рок!

Ибо в глубине души я знала, что никогда его не полюблю.

А капитан Феликс, какую любовь он испытывал ко мне? Тогда я ничего не понимала, и это меня сгубило. Да, говорила я себе, раз моя неприязнь к нему происходит из-за противоположности всех наших чувств, то и он не сможет полюбить меня: безотчетная антипатия, что разделяет сердца двух людей, будет угнетать его так же, как меня. Я не знала тогда, что мужчина может любить женщину, как тигр свою добычу, что он готов поглотить всю ее жизнь, выпить ее слезы, насладиться ее трепетом в окровавленных когтях. Они любят, говорят они, поскольку пойдут и на преступление, лишь бы добиться обладания предметом своей страсти. Боже, разве эту дикую жажду можно назвать любовью? Разве любить – не значит просто дарить счастье другому?

Итак, я обещала выйти замуж за капитана; наша свадьба должна была состояться в день моего восемнадцатилетия. Согласно этой договоренности я получила два года свободы, но, обретя привычный покой, я утратила свои прекрасные надежды. О! Почему я не пожертвовала собой до конца, почему я не вышла за Феликса сразу! Тогда я не полюбила бы Леона или же, полюбив, испугалась бы супружеской измены. Но и детское обещание посчитали столь же святым, как клятву перед лицом священника. Да, я полюбила Леона, но в том не было греха, я не желала того, я невинна. Нужно рассказать, как все случилось.

Это началось в серое воскресенье дождливого лета 1816 года, в полдень. Только я отважилась пренебречь промозглой сырой погодой. Я взяла у одной из служанок шерстяной плащ и соломенную шляпу и, не обращая внимания на непрестанный дождь, пошла навестить жену одного нашего работника, который занемог не на шутку. Едва я свернула с большой дороги к их домику, расположенному в глубине поля, как услышала оклик некоего всадника, который, увидев меня издалека, резко ускорил ход лошади. Манера, с какой он обратился ко мне, показывала, что мой наряд обманул его и он принял меня за служанку; он крикнул с развилки:

– Эй, девушка! Девушка!

Я обернулась, и он подъехал ближе.

– Чем могу помочь, сударь?

Незнакомец кротко улыбнулся и произнес, шутливо умоляя:

– Прежде всего, красавица, не вздумайте ответить: прямо, все время прямо.

– Что вы хотите сказать?

– С четырех часов утра я в пути; сто раз я спрашивал дорогу, и не было случая, чтобы мне не ответили: прямо, все время прямо. Признаться, мне это надоело, и я с удовольствием направился бы по кривой дорожке.

– Это смотря куда вам нужно попасть, сударь.

– Я еду на кузницу господина Бюре.

Я не удержалась и прыснула от смеха:

– Что ж, сударь, мне очень жаль, но я отвечу, как все: только прямо, никуда не сворачивая.

Не знаю, почему я именно таким образом указала юноше дорогу к собственному дому и почему необходимость повторить столь нелюбимое им слово заставила меня говорить с легкой насмешкой; но он, в свою очередь, с торжествующей веселостью воскликнул:

– Тебе жаль? А я – я в восхищении.

Он спрыгнул с лошади и хотел приблизиться ко мне; я сообразила, что то был комплимент в мой адрес: он имел в виду, что восхищен возможностью идти рядом со мной, но я остановила его, снова рассмеявшись:

– Прямо, сударь, все время прямо, но не в эту сторону, а в ту. – И я показала ему пальцем на дорогу, с которой он только что свернул.

Услышав такой ответ, он покраснел до корней волос, обнажил голову и сказал взволнованно:

– Премного благодарен, сударыня[80].

Я застыла от смущения; опустив глаза под его робким и доброжелательным взглядом, я машинально ответила ему чопорным реверансом и пошла своей дорогой. Почему, стоило мне только узреть капитана Феликса, которым все не могли нахвалиться, я содрогнулась от страха? Почему я расцвела от улыбки при первой же встрече с незнакомым юношей? Почему, удаляясь, я напряженно прислушивалась, раздадутся ли шаги его лошади на указанной мною дороге? А когда я дошла до поворота, что заставило меня обернуться и посмотреть, уехал ли он? И откуда вдруг накатило ощущение счастья, когда я обнаружила его на прежнем месте со шляпой в руках? Он не сделал ни одного движения, но я чувствовала, что он не сводил с меня глаз; еще долго он стоял не двигаясь – я видела его сквозь просветы в кустарнике, окружавшем дорожку, по которой я шла; наконец, оглянувшись вокруг, он сделал какой-то жест, который я не разобрала, вскочил на лошадь и медленно удалился.

Я вышла на прогулку с легким сердцем, размышляя только о цели своего визита; в полной задумчивости я подошла к домику работника и, только увидев его жену, бедняжку Марианну, вспомнила, что пришла проведать больного.

– Я была уверена, что вы придете, – проворковала она, – и высматривала вас в окошко верхней комнаты; когда вы свернули с дороги, я вас узнала… Вы так мило беседовали с этим красавчиком на лошади…

Я почувствовала, как краснею, и поспешно пояснила:

– Ах да… Какой-то незнакомец спрашивал дорогу на кузницу.

– Однако он совсем, похоже, туда не торопится… Добрую четверть часа он торчал на одном месте, словно памятник.

Реплика Марианны еще больше смутила меня; а добрая женщина щебетала как ни в чем не бывало:

– Ко всему прочему, ему очень повезло, правда? И должно быть, он весьма удивился, когда узнал, кто вы такая?

– О! Видит бог, я ничего ему не сказала, и он принял меня за поселянку…

– Что ж, тем лучше! Если он еще будет на кузнице, когда вы туда вернетесь, то уж точно остолбенеет!

Тут я поняла, что скоро могу опять его увидеть, и пришла в такое замешательство, будто он уже стоял передо мной. Марианна наверняка заметила мое волнение и забеспокоилась:

– Что, этот господин как-то вам нагрубил?

– Да нет, что вы, вовсе нет.

– Ну и умора, однако! Вы не в себе, и этот, как его… стоял там, словно гвоздями прибитый!

Посмеиваясь, Марианна пристально за мной наблюдала; по ее глазам я поняла, что она не верит ни одному моему слову; я обиделась и раздраженно пробормотала:

– Вот что я принесла для вашего мужа, возьмите.

– Ой, спасибо, барышня, спасибо, – с такой искренней признательностью поблагодарила она, что обиды моей и след простыл. – И еще, миленькая, сделайте божескую милость – попросите господина Феликса, пусть он не отдает никому другому место старшего в плавильне; а то капитан уже грозился, что если мой муж в течение недели не выйдет на работу…

– Мой брат не допустит этого.

– Ой, барышня, с тех пор как господин Бюре доверил руководство мастерскими господину Феликсу, он не желает ни во что вмешиваться…

– Ну хорошо! Я поговорю с капитаном.

– Да, да! Поговорите с ним, – грустно повторила она и, скорее всего подталкиваемая какими-то тяжелыми мыслями, позволила себе сказать больше, чем хотела: – Замолвите словечко за моего мужика-бедолагу; рабочим при капитане стало хуже… Лишать их куска хлеба только из-за того, что они имели несчастье заболеть… Какой он недобрый, этот господин Феликс… С тех пор как он появился, все так изменилось… Если бы вы знали, как он меня принял, когда я пришла просить аванс![81]

Она заплакала, а я слушала ее с леденящим ужасом в душе.

– Марианна! – послышался голос работника, лежавшего пластом на своей койке.

Его жена лучше меня поняла, почему он вмешался.

– Ой, простите ради бога, барышня… – опомнилась она. – Запамятовала я, ведь господин Феликс… Видит бог, он такой славный… Вы будете так счастливы!

Я вздрогнула. У меня впереди было целых два года, я совсем забыла, что стану женой Феликса. Мне напомнили об этом так внезапно, да еще после такого прямого обвинения его в жестокосердии, что мороз пробежал по коже. Я побледнела и, почувствовав себя совсем плохо, поднялась, чтобы попрощаться.

Марианна засуетилась:

– Ой, барышня, я вас, верно, разгневала чем-то; смилуйтесь – вы же видите, как мы бедствуем… Мне так страшно!

Несчастная опять заплакала, а я вслед за ней. Сегодня, в этом мрачном каземате, у меня полно времени, чтобы разобраться, что происходило в моей душе, но и теперь я не могу объяснить охватившее меня вдруг безысходное отчаяние; я разрыдалась, поскольку ясно, до глубины души ощутила, что никогда не полюблю Феликса. Было ли это знаком, что я готова полюбить другого? Не знаю… Но эта минута открыла мне все будущие несчастья… Марианна смотрела на меня с удивлением, не в силах понять моего горя. Сколько раз, будучи ребенком, я видела, как молоденьких девушек охватывало это внезапное отчаяние, и сколько раз я слышала от стариков, душа которых давно зачерствела, глубокомысленные слова:

«Это все ерунда, причуды молодости – пройдет; надо дать ей капель».

И посылали за врачом.

Так и я в тот момент, когда небо, казалось, приоткрыло завесу над моим будущим, перед лицом охватившего меня ужаса поступила как те старики; я подавила отчаяние, сдержала слезы и не поверила возмутившейся душе. И нашла причину своих слез:

– Я заболела! Мне дурно!

Ведь гораздо естественнее и разумнее объяснить неожиданные рыдания недомоганием тела, а не души.

– Может, вас проводить? – участливо предложила Марианна.

– Нет, нет! – резко воспротивилась я. – Мне лучше пойти одной.

Да! Я нуждалась в одиночестве.

Раньше я стремилась к нему, чтобы свободно и радостно погружаться в свои грезы, теперь же мне хотелось, чтобы никто не мешал плакать.

Полная грусти, я вышла на дорогу к дому. Дойдя до места, где заговорил со мной незнакомец, я невольно остановилась, хотя уже не думала о нем. Может, от наших душ исходят какие-то флюиды симпатии[82], которые затем продолжают парить в воздухе? Я была еще несмышленым ребенком, но я остановилась и оглянулась. Это место уже обладало притягательной силой, которой я не без удовольствия поддалась. Неуловимое ощущение быстро прошло, не оставив ни желаний, ни сожалений, но домой я вернулась со сжавшимся от волнения сердцем. Отчаяние улетучилось, плакать уже не хотелось, но стремление побыть одной осталось. Ортанс, встретив меня в салоне, предупредила:

– Генриетта, подумай, как лучше тебе приодеться к обеду: у нас гость.

– Да ну? И кто же? – Я встрепенулась, словно эта новость явилась для меня совершенной неожиданностью.

– Молодой человек, господин Ланнуа; отец направил его сюда на несколько месяцев, чтобы он обучился сталеплавильному делу.

– Как! На несколько месяцев? – поразилась я.

– По-видимому… Но почему у тебя такой изумленный вид? Разве такое случается в первый раз? Иди же, одевайся!

Напомню, мне было всего шестнадцать лет; от грустных мыслей не осталось ни следа, я с радостью предвкушала удивленную мину господина Ланнуа. А чтобы он и в самом деле остолбенел при виде барышни, которую принял за крестьянку, я решила предстать перед ним во всей красе. Я достала самое модное платье с изящными вышивками, чтобы показаться ему в своем самом роскошном наряде: вновь мне хотелось шалить и проказничать, как ребенку. Но вскоре во мне заговорила взрослая девушка. Пусть простит меня тот, кто прочитает эти строки; только заживо заточенная, как я, возможно, имеет право выдавать тайны женской души. Так вот, течение моих мыслей внезапно переменилось, я отбросила идею шутить с нашим гостем и повесила обратно свое умопомрачительное платье. Я оделась весьма просто, найдя, что в таком виде понравлюсь ему больше, чем разрядившись в пух и прах; я стала вдруг серьезной, а потому хотела выглядеть соответственно.

Я спустилась вниз, когда все гуляли по саду. Леон беседовал с моим братом; изумление и смущение его были столь сильными, что он не смог скрыть их от моего братца; гамма его чувств очаровала меня.

– Что с вами? – удивился брат.

Я подошла уверенной походкой. Не могу передать, какое ощущение счастья я испытала, видя, как он трепещет.

– Боже мой, сударь! – чуть не задохнулся Леон. – Я уже имел несчастье встретить эту девушку…

– Каково! Имел несчастье! – захохотал мой брат. Я тоже не удержалась от смеха.

Леон пришел в полное замешательство. По мере того как он терял присутствие духа, я все больше его обретала; я смеялась от всего сердца, по-детски откровенно, испытывая неведомые раньше чувства и не подозревая, что в таком веселье слишком много от самолюбования. Смущение Леона перешло в грусть; он был еще так молод – ему только что исполнилось восемнадцать; его смутил такой насмешливый прием, и он не знал, что сказать.

– Ну, – поинтересовался брат, – так что же произошло?

Леон мне нравился именно таким – робким и смущенным, а потому я не захотела прийти ему на помощь; наконец он справился с собой и пробормотал тихим умоляющим голосом:

– Я встретил барышню, закутанную в плащ… Принял ее за простолюдинку и спросил дорогу на кузницу…

– И конечно, малопочтительным тоном? – уточнил брат.

– Не думаю, что я нагрубил… Но, вы же знаете, как принято…

– О да, – опять рассмеялся мой брат, – в наших краях принято обращаться запросто, а потому частенько кричат: «Эй, девушка!»

– Да, сударь.

– Ну что ж, принесите сударыне свои извинения; уверен, она их примет.

Господин Бюре удалился с довольно безучастным видом, оставив нас с глазу на глаз. Леон не смел взглянуть на меня; его замешательство зашло так далеко, что начало передаваться и мне; покраснев, он вдруг закатал рукав, отвязал маленький волосяной шнурок и протянул его мне.

– На том месте, где мы разговаривали, – вымолвил он, – вы обронили этот браслет; думаю, я должен его вернуть…

Хотя я и не придавала никакого значения этой потере, мне показалось, что признание несколько запоздало, и я не удержалась от замечания:

– И когда же я его уронила?

– Я видел, как он упал, когда ваша ручка выглянула из-под плаща.

– И ничего не сказали?

– Я не решился! По вашей белоснежной и тонкой руке я сообразил, что ошибся… Это тогда я назвал вас сударыней… И потом, после такого вольного обращения я не знал, как опять заговорить с вами… К тому же, когда я подобрал браслет, вы были уже далеко!

– И если бы вы меня больше не встретили, вы оставили бы его себе?

Леон виновато потупился, покраснев еще больше, и ответил, извиняясь за проступок, которому ни он, ни я еще не придавали значения:

– Я думал, браслет ничего не стоит…

– Для вас – может быть; но для меня… Я сделала его из своих волос в день свадьбы моей сестры и ношу его с тех пор.

Леон с очаровательной грустью взглянул на злополучный шнурок и живо сказал:

– Да, теперь я вижу, что он из ваших волос, и потому…

– Ну как? – перебил его мой брат, приближаясь. – Мир?

– Вечный и нерушимый, – уверенно подтвердила я.

Я уже собиралась забрать шнурок, но какое-то внутреннее предостережение, которое я даже сейчас не могу объяснить, заставило меня посмотреть на Леона. Его глаза сосредоточились на моих руках и внимательно следили за ними; этот взгляд остановил меня, и, вместо того чтобы повязать браслет на своей руке, я небрежно кинула его в карман. Грустная улыбка пробежала по губам Леона. Я поняла, что он придавал немалое значение тому, чтобы этот шнурок, только что обвивавший его запястье, оказался на моей руке, и решил, что я не захотела оказать ему такой милости.

О, сладкие и хрупкие воспоминания о той святой влюбленности, снизойдите в мой склеп такими же свежими и нежными, какими вы были когда-то! Вернитесь, и мой взгляд, остановившись на вашей прекрасной тени, отдохнет от слез и мрака глухой темницы. Вернитесь, и я с умилением буду смотреть хотя бы на прошлое, ибо будущего у меня нет. Радостные воспоминания! Как сладко вы убаюкивали меня! Я оценила вас позднее, когда полюбила всем своим существом и почувствовала, что все эти мимолетные ощущения были первым трепетом нарождавшейся страсти! Да, да, любовь, что потом проникла, обжигая, в самую глубину моей души, любовь, которая довела меня до греха, – это ее крылья обдали меня тогда теплым дуновением. Со времени приезда Феликса я ощущала жуткий холод и вокруг и внутри себя и поступила как зябнущий ребенок: пошире распахнув платье, я подставляла грудь под жаркое пламя нового чувства и жадно вдыхала его. Да, это любовь молча указывала мне неизвестную дорогу, которая привела меня к погребению заживо. Увы! Я пошла по ней, не ведая, что творю.

Позднее, конечно, я поняла, что если бы хотела, то вовремя распознала бы овладевшие мною чувства, ибо никто никогда не ломает свою жизнь просто так, внезапно, без причины, из-за встречи со случайным прохожим.

Гнетущий страх, который внушал мне капитан Феликс, осаждал мою душу днем и в часы одиночества; легкий трепет, охвативший меня при появлении Леона, всю ночь не давал мне покоя. И все-таки не о нем, не о Леоне я мечтала; не его образ вставал перед моими закрытыми глазами; не его голос нашептывал что-то ласковое в темноте – некое неведомое, бесформенное существо неотвязно преследовало меня и не давало уснуть.

Как-то раз мне уже пришлось испытать нечто подобное; это случилось, когда мы собрались в горы, посмотреть дивную и великолепную пещеру Фей[83]; нужно было вставать очень рано, а я всю ночь толком не спала – мне чудились несуществующие гроты и крутые утесы, ничуть не похожие на то, что мне предстояло увидеть.

Мне грезился не Леон, но нечто, что исходило от него, точно так же, как огромные скалы, приснившиеся мне, навевались чарами природы.

Предчувствие любви овладевало мной, как добрый гений. Так сказочный колдун касается души волшебной палочкой и освобождает источники любви, которая потоками выливается наружу, тут является истомленный жаждой путник, подставляет свою чашу, наполняет ее счастливыми слезами сердца и осушает до дна.

В то утро, после ночи, проведенной в сладком забытье, я встала раньше всех, открыла окно, и первое, что увидела, это застывшего с поднятыми на меня глазами Леона. Если тогда он еще не понял, что я должна его однажды полюбить, и, подобно изголодавшемуся по воде путнику, не подставил чашу своей души под низвергавшийся из меня поток чувств, то только потому, что был слишком робок и неопытен; ибо в тот момент мое лицо озарилось, словно молнией, самой блаженной улыбкой! А затем так же мгновенно смутные черты и неопределенные формы невесомых призраков, что преследовали меня в моих снах, ярко высветились, собрались воедино и резко прояснились: я поняла, что это Леон маячил в моем воображении всю последнюю ночь. И тогда мне стало страшно; я отпрянула от окна; отступив слишком поспешно, я упала на край постели и прижала руку к неистово бьющемуся, словно после долгого бега, сердцу. Не слишком ли быстро я преодолела весьма долгий путь к любви?

Повседневные заботы вскоре загасили огонь возбуждения, но жизнь моя походила теперь на чистое озеро после бури – волны улеглись, однако вода стала мутной. Так и душа моя, успокоившись, утратила былую безмятежность. Воде необходимо отстояться, прежде чем она вновь обретет кристальную прозрачность. Что касается моей души, то сквозь растревоженные мысли я не могла больше разглядеть ее дна; и не было покоя, что вернул бы ей прежнюю девственную чистоту. В течение следующих двух недель я видела Леона только в часы обеда и несколько раз вечером на семейных собраниях. Он был почтителен и внимателен к моим родителям, весел и предупредителен с Ортанс и столь игриво-задирист с ее дочками, что те души в нем не чаяли. Со мной же он был сдержан и грустен; он краснел, когда я с ним заговаривала; если же я просила его об услуге, то он стремглав бросался выполнять ее, так что, несмотря на всю свою природную бойкость, допускал какую-нибудь оплошность. Мне частенько приходилось слышать сбивчивые рассказы о любви, которая смягчала самые свирепые характеры или придавала необыкновенную ловкость даже недотепам, и потому я понимала, что эта же самая сила лишала Леона проворства и общительности, превращая его в неотесанное существо. И я прекрасно чувствовала, что значу для него гораздо больше других.

Нет, я не называла это чувство его настоящим именем и не признавалась себе, что это любовь, ибо оно делало меня счастливой, мне же внушали страх перед любовью, указав на нее как на заклятого врага. Полюбив Леона и чувствуя себя любимой, я воспрещала себе задумываться над тем, что испытывала; теперь, в уединении, давшем мне возможность читать не только в своем сердце[84], я уже не удивляюсь, почему Джульетта, дочь Капулетти, сказала юноше, пленившему ее так же, как пленил меня Леон: «Ромео, не говори, что ты Монтекки, ибо мне придется тебя возненавидеть»[85].

Тем временем настал день, когда я окончательно убедилась в любви Леона и его чувства стали для меня совершенно очевидными; то был день, когда я поняла, что он терпеть не может капитана Феликса. Я встретила Леона в первый раз, когда пошла навестить заболевшего работника. Я добилась от своего брата, что его не уволят; но капитан отказался платить ему за пропущенные дни. «Это было бы, – усмехался он, – плохим примером для тех бездельников, что любят зарабатывать деньги, лежа в постели».

С тех пор я совсем позабыла о Марианне и ее муже, Жан-Пьере; у меня уже не было времени, чтобы думать о ком-нибудь, кроме себя.

И однажды в обеденный час (капитан и Леон встречались только во время обеда, ибо по вечерам мой жених работал) Феликс недобро, словно допрашивая Леона, спросил:

– Жан-Пьер приходил сегодня на кузницу?

– Да, сударь.

– И был в конторе?

– Да, сударь.

– Он получил деньги?

– Да, сударь.

– От кого?

– От меня.

– И из каких же денег вы ему заплатили, господин Ланнуа?

Леон, который, как я видела, уже закипал от ярости, догадался, конечно, что капитан хотел оспорить сделанный им ничтожный платеж. Он повернулся к нему спиной и презрительно проронил:

– Из своих, сударь.

Капитан, собиравшийся, как я думаю, сделать выговор Леону за вольность, был сбит с толку; он побледнел, как мертвец, но, не зная, как толком выразить свое недовольство, растерянно хмыкнул:

– Похоже, этот Жан-Пьер оказал вам немалую услугу…

Тон этих слов задел Леона и вывел из себя; радостно и торжествующе он заявил:

– О! Да, сударь, да! Очень большую!

– И это будучи прикованным к постели?

– Да, во время болезни.

– Это как же он умудрился?

Леон улыбнулся, лицо его совершенно переменилось; от гнева не осталось и следа – теперь оно выражало только смиренную почтительность; он положил руку на сердце и, подняв на меня глаза, которыми он в первый раз осмелился заговорить со мной, ответил:

– О! Это мой секрет, сударь.

– Но это, безусловно, и секрет моего рабочего, – возразил капитан, – а потому я имею право его знать.

– Что ж, вот и спросите у него.

– Я как-нибудь обойдусь без ваших указаний.

– Охотно верю, господин капитан.

Во время этого обмена любезностями Феликс не спускал с меня глаз, ибо перехватил так взволновавший меня взгляд Леона. Я же прекрасно поняла его. Он как бы говорил мне: «Я увидел вас впервые, когда вы шли к Жан-Пьеру; вот за что он получил свое вознаграждение…»

Обед прошел в напряженном молчании, после неприятного объяснения все пребывали в замешательстве. Только я чувствовала себя легко и тихо радовалась. Точно так же, как признание Леона, я поняла и подозрения Феликса и впервые испытывала удовольствие оттого, что его провели. Когда Леон ушел, я осталась с братом и его женой. Ортанс тихо пожаловалась мужу на грубость Феликса.

– Я боюсь говорить с ним, – призналась она. – Не мог бы ты вразумить его по-мужски? Наш гость добр и трудолюбив, Феликс слишком суров с ним.

Моя благодарность Ортанс, безусловно, отразилась в моих глазах, так что брат не мог ее не заметить.

– Да, – кивнул он неопределенно, – Феликс недолюбливает его и несколько резковат; и, поскольку я не хочу, чтобы этот молодой человек плохо отзывался о нас, я найду предлог, чтобы отправить его к отцу.

– Как? – с болью и отчаянием вскрикнула я. – Но это же несправедливо!

– Зато разумно, – сурово отрезал брат, пронизывая меня испытующим взглядом.

Я потупилась, а он, сделав знак Ортанс, так же пристально изучавшей меня, вышел.

Мой секрет был раскрыт, мне это ясно дали понять. Впервые я поняла, что чувство, которое я испытывала к Леону, можно назвать любовью. И все-таки, если бы сестра моя, Ортанс, протянула в ту минуту мне руку со словами: «Генриетта, ты любишь его?» – я бросилась бы к ней на шею и со слезами обещала бы отречься от этой любви, так как в нашей семье любовь считалась преступлением. Но Ортанс, обычно столь добрая и душевная со мной, казалась теперь строгой и неприступной; она безоговорочно приняла сторону Феликса, которого только что порицала, и решила, видимо, обелить его передо мной.

– Генриетта, – властно проговорила она, – я совершенно напрасно ругала Феликса; не делай еще большей ошибки, не суди его строго.

Меня уязвила эта нотация; воспользовавшись тем, что внешне я ничем вроде бы не спровоцировала этот выговор (хотя в глубине души понимала, что заслужила его), я едко возразила:

– А я и не собиралась судить его! Разве я говорила что-нибудь плохое о капитане? Я даже имени его не упоминала!

Это задело Ортанс за живое, и она сухо откликнулась:

– Вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать, сударыня.

– Понятия не имею, – перебила я ее раздраженно, до того мне было обидно незаслуженное подозрение. – При чем здесь я? Вы сами выразили мнение о своем братце, может, теперь вы станете утверждать, что это я обвинила его в черствости?

– Да, вы ничего не сказали, но подумали – в тот момент, когда воскликнули, что несправедливо отправлять господина Ланнуа восвояси…

– Я только повторила ваши слова, вот и все.

– Генриетта, не оправдывайтесь, – одернула меня Ортанс. – Вы поступаете подобно людям, которые чувствуют свою вину.

– Вину? Какую вину? В чем я виновата? – Я едва не заплакала.

Ортанс, сурово смотревшая на меня, приблизилась, взяла меня за руку и после продолжительного молчания, во время которого она пристально вглядывалась, казалось, в самую глубину моей души, сжалилась и проговорила:

– Генриетта, сестра моя, остерегись – не делай глупостей. Вспомни о своем обещании. Феликс любит тебя…

Я сомневалась в своих чувствах, теперь меня вынудили разобраться в них до конца.

Да – я и сейчас так думаю – не будь этого предупреждения, я бы так и не поняла, как назвать пламя, бушевавшее в моей груди, постепенно успокоилась бы и все забыла. Но когда ему дали имя, когда его назвали любовью, словно увенчав огненной короной, – словом, когда я узнала, что это такое, вот тогда-то мне стало любопытно: я захотела рассмотреть его как следует и изучить, хотя бы для того, чтобы справиться с ним.

До сих пор Леон, смутивший мой покой, не занимал меня полностью; но после разговора с Ортанс он завладел всеми моими мыслями. Я любила Леона – мне это ясно дали понять, – но насколько это соответствовало действительности? Я заглянула в свою душу и обнаружила странные вещи. Лицо Леона, его искренний и мягкий взгляд, длинные и красивые светлые волосы, благородная осанка, пленительный певучий голос, смешные и страшные рожицы, которые он строил моим маленьким племянницам, – весь его облик, как печать, лег мне на сердце, так что у меня не было необходимости его изучать. Я видела Леона насквозь, я знала его лучше, чем брата и отца, чем тех, с кем бок о бок прожила всю свою жизнь. Мне кажется, он говорил моими устами, я повторяла его жесты, чувствовала его мысли – настолько он проник в меня. Можно сказать, я только им и жила.

Меня испугало, что кто-то посторонний возымел надо мной такую власть; мое самолюбие возмутилось тем, что моя жизнь отдана в руки человека, которому она, возможно, абсолютно безразлична; и внезапно меня обуял страх, что мне не ответят взаимностью.

Любовь! О, любовь подобна высшим силам, все служит ей – и самозабвение, и сопротивление. Я полюбила бы Леона, если бы совершенно не опасалась его, и любила его, потому что испугалась. О Господи! Да могла ли я не полюбить его? Разве люди не срываются с отвесных скал, когда преувеличивают и когда недооценивают их крутизну?

Я все это выстрадала, да. Образ Леона беспокоил меня. Ночью он сидел у изголовья моей кровати, днем лишь изредка покидал меня, и я стала находить его докучливым, почти наглым; он обращался и говорил со мной как властелин. Как я хотела избавиться от этого наваждения! Но все, что поддерживало меня до тех пор: работа, молитвы и прочие занятия – все словно куда-то проваливалось, куда-то исчезало, стоило мне только попытаться отвлечься. Это походило на зыбучий песок на краю бездны, который уходит вниз, когда пытаешься опереться на него; мне казалось, что пылающий солнечный круг воспарил над моей жизнью, все распылив и порождая только любовь. Увы! Увы – я не могу как следует все объяснить! Я тогда не совсем отдавала себе отчет в происходившем в моей душе. Как бы то ни было, я приняла тогда торжественное решение и, не желая, чтобы Леон заподозрил свою власть надо мной, в течение целого месяца заставляла себя обращаться с ним крайне нелюбезно. Должно быть, поселившийся внутри меня страх крепчал с каждым днем, ибо я не испытывала никакой жалости к очевидной грусти Леона. Он был так несчастлив! Ах! Его горе ясно выдавало его любовь, а потому чрезвычайно мне нравилось, и втайне я любила его за то, что он так страдает.

Единственно, что мне с трудом удавалось вынести, да простит меня Господь за эту внутреннюю борьбу, ибо я вышла из нее победителем, единственное испытание, в котором мужество едва не оставило меня, – то было мучение от явной радости Феликса. Я имела все основания изводить притворной холодностью Леона[86]; я знала, как он страдал, ибо я страдала точно так же; я ничего ему не говорила, но по безмолвному соглашению с самой собой понимала, что по праву терзаю того, кому на самом деле сочувствовала всей душой; но то, что Леону приходилось переносить косые торжествующие взгляды и дурацкие насмешки капитана, раздражало меня ужасно; тысячу раз меня подмывало признаться Леону: «Я кривлю душой, когда отвожу от тебя глаза; я обманываю, когда избегаю встреч с тобой; я лгу, когда отвечаю тебе без радости в голосе и делаю вид, что не слышу тебя!»

Конечно, я могла бы предупредить его, если бы не чувствовала, что, открыв ему душу, я должна была бы целиком отдать ему и свою жизнь.

Да, он любил меня, я это знала! Разговора о Жан-Пьере никто не понял, а мне он на многое открыл глаза.

Феликс допросил несчастного работягу чуть ли не с пристрастием, но и тот не смог что-либо объяснить; он не только не оказывал Леону никаких услуг, но до получения денег никогда и не видел его. А потому слова Леона сочли за детскую шалость. Только я знала, что` он имел в виду, – разве не к Жан-Пьеру я направлялась, когда мы встретились в первый раз?

И все-таки настал день, который избавил меня от тяжкого, навязанного самой себе испытания – разыгрывать мнимую холодность. Об отправке Леона домой больше никто не упоминал – настолько он показал себя работящим, смиренным и мягким; туман подозрений насчет наших отношений рассеялся; даже я почувствовала себя спокойнее, но вскоре непредвиденное событие показало, что если я и добилась некоторой передышки, то только не для себя.

Одной из моих детских радостей был отдаленный уголок нашего сада, который я возделывала собственными руками и где я выращивала розы. Когда решили построить новый склад и проложить дорогу к нему прямо через сад, то выяснилось, что это уничтожит мою любимую клумбу.

Если бы мой брат просто предупредил меня, что должно вскоре произойти, то я, скорее всего, не сожалела бы так о своем цветнике. Но случилось так, что я услышала, как Феликс приказал садовнику вырвать все мои розы, чтобы назавтра землекопы могли приступить к работе. Я запротестовала; поначалу капитан пробовал отшутиться, но я не переставала упрекать его в необыкновенном умении делать все, что может меня задеть; тогда возобладали его природные склонности, он грубо оборвал меня, и, чтобы спрятать слезы, я убежала в свою комнату. Меня оставили на какое-то время в покое, но вскоре я услышала под окнами слова, которые вызвали у меня жалость к тому, кто их произносил.

– Обычный каприз вредной маленькой девчонки, – ворчал капитан, – но лучше такой, чем какой-нибудь другой; пусть поплачет над своими розами, ничего страшного.

Ортанс попробовала убедить его подняться, чтобы успокоить меня:

– Она так привязана к своим цветам…

– Ну хорошо – так и быть! – пробурчал Феликс. – Я прикажу, чтобы завтра… или послезавтра… их аккуратно пересадили в то место, которое она укажет; но чтобы я просил прощения за все мои заботы о благоустройстве этих владений! Увольте, я не готов платить такую цену!

Его слова и тон поначалу меня не возмутили: я уже сказала, что мне стало жалко этого человека, который так безыскусно убивал себя в моем сердце, вместо того чтобы поселить в нем надежду. Тут подошел мой брат, который, на мое несчастье, заметил, что я буду тронута галантностью капитана, если тот снизойдет до заботы о сохранности моих бедных роз.

Стать обязанной Феликсу, признать, что он оказал мне какую-то любезность, – худшего я представить себе не могла. Не знаю почему, но это возмутило меня до глубины души, и всем моим существом завладела одна-единственная мысль – ближайшей же ночью отправиться к клумбе и вытоптать ее самым безжалостным образом, чтобы Феликс уже не смог ее спасти. Если бы именно он сохранил мои цветы, я бы их просто возненавидела. Сердце мое ожесточилось, и я поняла, что в подобные минуты человек готов уничтожить все самое дорогое, лишь бы не благодарить за заботы, которые ему в тягость. Выждав, пока все не улеглись спать, я тайком, словно преступница, прокралась по аллеям и зарослям к месту, где в яростном отчаянии собиралась разрушить хрупкий и прекрасный мир своего детства. Последняя мысль особенно мучила меня. Феликс стал воплощением всех бед, и, так как он убил мои прекрасные мечты, мне казалось абсолютно верным думать, что это он моими руками разорит мою восхитительную клумбу, и, чтобы утихомирить боль души, я прокричала про себя:

«Ах! Этот человек – злой гений всего, что я люблю!»

Я была уже в нескольких шагах от зарослей, к которым держала путь, как вдруг мне послышался легкий шорох. От страха я замерла на месте. То, что я считала вполне законной местью, теперь вдруг представилось глупой проделкой избалованной злючки; но непонятный шум не утихал, и я решила узнать, что происходит. Тихо-тихо, на цыпочках, я подошла к своему маленькому розарию. Здесь кто-то работал: мужчина, склонившись к земле, аккуратно выкапывал кусты и с заботливой нежностью складывал их в тачку, которую затем отвозил в другой конец парка. Я, конечно, узнала его: то был Леон. О! Как я могу передать словами свои чувства? Неземное блаженство переполнило мое сердце, опьянив настолько, что вынудило меня прислониться к дереву; я ощутила, как по щекам текут слезы: цветочки мои! Бесценные, дорогие мои, как я люблю вас! Когда Леон отошел на некоторое расстояние, я подбежала к еще оставшимся в земле и стала разглядывать их один за другим; теперь сама мысль повырывать их возмутила меня, показавшись чудовищной неблагодарностью. Ночная темнота надежно укрывала меня; я сорвала одну розу, самую роскошную, и здесь, в безумном исступлении любви, давшем выход так долго скрываемому чувству, я страстно расцеловала спасенный таким образом цветок. Затем, услышав шаги возвращавшегося Леона, я бросила розу на землю, как будто для Леона, сорвала другой цветок, словно это он вручил мне его, и побежала, чувствуя, что окончательно потеряла сердце, словно этот обмен, который я совершила в одиночестве, явился признанием нашей любви.

На следующее утро я лучилась от счастья: Леон любит меня! Он избавил меня от необходимости благодарить Феликса! Я любила его самого, и любила из чувства неприязни к другому. Меж тем я не держала зла; если бы Феликс пожелал стать мне другом, я ценила бы его по заслугам; но неумолимый рок постоянно внушал ему действия, которые уничтожали его раз за разом в моей душе и подталкивали меня на пагубный путь.

Наутро, когда я спустилась вниз, вся семья, пораженная случившимся, только и судачила о ночном происшествии. Наступило воскресенье, а потому на завтраке вся семья была в полном сборе. Феликс появился в тот момент, когда я, обняв сначала близких, отвечала на приветствие Леона. Капитан остановился в дверях и, мрачно уставившись на нас обоих, произнес, желая спрятать гнев за игривой ухмылкой:

– Вот беда, Генриетта! Представляете, я уже присмотрел очаровательное местечко в саду, чтобы пересадить туда ваши розы, но какой-то ловкач опередил меня!

Тяжелый взгляд Феликса, как бы предъявлявший обвинение и мне, и Леону, заставил меня взять на себя преступление, так унижавшее капитана.

– Да что вы? – притворно удивилась я. – И кто же этот незадачливый любезник?

– Пока не знаю, – в совершенном раздражении прорычал Феликс, – а то бы я его отблагодарил за внимание к вам.

При этом подобии угрозы Феликс взглянул на Леона. Тот уже готов был взорваться, но я опередила его:

– Вы, должно быть, жутко его ненавидите? – рассмеялась я.

– Достаточно, – отозвался Феликс, – чтобы преподать ему урок.

– И как? По-капитански? – продолжала я, заметив, как в глазах Леона зажглась ярость. – Надо думать, с оружием в руках?

– Почему бы и нет? – Феликс не спускал глаз с Леона.

– Ну что ж! – Я сняла со стены две шпаги. – Не возражаю – я готова принять ваш урок, господин капитан.

Я протянула одну шпагу капитану, а вторую вытащила из ножен и встала в позицию.

– Как? – воскликнул Феликс. – Так это сделали вы?

– Да, – решительным тоном заявила я, – моя вина – мне и отвечать! Ну, капитан, берегитесь!

Я подняла шпагу и ринулась в атаку на побагровевшего от бешенства Феликса.

Все семейство, не видевшее в этом спектакле ничего, кроме ребяческой шалости, покатилось со смеху. Мой папа и Ортанс забавлялись от души:

– Ну что же ты, Феликс, защищайся! Или у тебя от страха поджилки трясутся?

Только я догадывалась, до какого гнева доведен Феликс, так как именно я выставила его на смех перед человеком, которого он с удовольствием раздавил бы; и все-таки он взял себя в руки и с достаточным самообладанием, ибо не заподозрил ни на минуту, что я притворяюсь, заявил:

– Дорогая Генриетта, вы гораздо искуснее в обращении со шпагой, чем с лопатой; уж очень странно вы пересадили столь любимые вами прекрасные розы.

Леон смутился; не желая портить наше счастье, я заверила Феликса:

– Они мне нравятся именно в таком виде.

– Что ж, отлично! – заулыбался мой папа. – Генриетта покажет нам после завтрака, что она там напридумывала.

Теперь и я пришла в замешательство, так как и понятия не имела, куда Леон перетащил мои розы.

– С удовольствием! – ответила я на всякий случай, надеясь выскочить в сад раньше всех и разыскать свои злосчастные цветы.

Во время завтрака я всматривалась в Леона. Безусловно, он не смел поверить в то, что крылось за моим поведением. Если бы я увидела, что он сияет от счастья, то, наверное, раскаялась бы в том, что так неосторожно вторглась в его тайну и с такой полнотой приняла его самоотверженную заботу; но он так быстро переходил от тихой радости к полной растерянности, что я простила ему свою опрометчивость; смущенность очаровала меня. Чем больше он робел, тем смелее становилась я.

Между тем разговоры о моих розах не утихали, и кто-то спросил меня, что за место я для них выбрала.

– Просто чудесное! Скоро увидите.

– Для кого как! – хмыкнул Феликс. – Мне пришлось долго тащиться по следу, оставленному колесом тачки, чтобы выйти к нему.

Надежда, что этот след приведет и меня куда надо, быстро угасла, так как Феликс добавил:

– И если бы садовник чуть раньше привел аллеи в надлежащий вид, клянусь, я бы никогда даже не заподозрил, куда вы запрятали свой цветник.

Наш парк достаточно велик для того, чтобы я могла быстро обследовать все его закоулки. Я начала дрожать при мысли, что мой обман может раскрыться.

– Куда же ты подевала его, к черту на рога, что ли? – спросил папа.

– Вот отведу вас – сами узнаете, на какие рога.

– Феликс, тогда скажите вы, – обратился к капитану отец.

– О нет! Я буду выглядеть совсем неловко, если отниму у Генриетты удовольствие от сюрприза, который она вам приготовила.

Феликс, словно назло, уклонился от единственной услуги, которую мог бы мне оказать. Что касается Леона, то он не мог понять моих затруднений, так как вообще не понимал, откуда я знала, каким образом переселились мои розы. Вскоре все поднялись из-за стола, и Леон куда-то исчез; я не знала, как мне без особых сложностей выполнить задуманное. Меня торопили, и я с уверенным видом пошла наугад, попросив близких следовать за мной.

Я рассчитывала поплутать вместе с семьей по парку и в тот момент, когда мы выйдем наконец к клумбе, сказать, что специально выбрала самую длинную дорогу. Но папа, не очень хорошо себя чувствуя, тяжело оперся на мою руку.

– Пойдем, – попросил он, – только не заставляй нас бегать; мои старые ноги не любят шуток.

В ту минуту мое смущение дошло до предела; и вот тогда-то божественное озарение пришло мне на помощь. Поскольку виновник не проронил ни слова, а на земле не осталось никаких следов, я стала мысленно искать невидимую и невесомую ниточку, которая руководила Леоном. Он должен был избрать то место в парке, которое мне больше всего нравилось, то уединенное и скрытое место, где я так любила посидеть в одиночестве на деревянной скамеечке. Я направилась туда в уверенности, что не могу ошибиться; все следовали за мной; конечно, именно там и обнаружила я своих любимцев. Они уютно расположились вокруг скамейки, на которой я предавалась счастливым грезам еще тогда, когда не знала ни Феликса, ни Леона.

Еще одна радость! Не потому, что Леон избрал именно это место, ибо я уже не сомневалась в его выборе; я была совершенно счастлива оттого, что так быстро решила этот ребус.

Да! Все эти события, которые, возможно, покажутся слишком незначительными тому, кто будет читать эти строки, для меня были преисполнены важности и смысла. До сих пор я шла одна по дороге страсти. С того самого дня мы пошли по ней вместе. До сих пор я любила Леона, и он меня любил; но я бы не осмелилась сказать, что мы любили друг друга. Благодаря нашим цветам мы стали сообщниками и наши чувства слились воедино.

Отныне каждое воскресенье вся семья прогуливалась после завтрака к моему цветнику. Мне принадлежало исключительное право собственности на розы, и никто, по молчаливому уговору, не смел сорвать ни одной без моего позволения; получить цветок было знаком моего расположения. Отец мой каждый раз не упускал случая сказать:

– Ну, Генриетта, окажи нам почести – одари твоими цветами.

И я вручала розы всем присутствовавшим. Несколько раз приходил Леон и, как все остальные, также получал цветок. Но поскольку я вручала ему цветок при всех, то хорошо понимала, что таким образом не давала ему ничего. Однажды он пришел, когда я уже раздала розы и мы покидали цветник. Мне не хватило смелости вернуться и сорвать еще одну розу для Леона. Я шла последней, вслед за отцом, когда он подошел ко мне.

– Что-то вы припозднились, – заметил папа Леону.

– Значит, теперь мне ничего не достанется? – спросил Леон.

Ничего не ответив, я словно невзначай уронила свою розу. Он подобрал ее и прижал к груди. Давно уже я ждала момента, чтобы отблагодарить его за чуткость, ибо не могу сказать, с помощью каких невидимых чар он угадывал мои мысли; казалось, он выполнял мои желания, прежде чем я сама их осознавала. Я увидела счастье в его глазах и сама почувствовала себя счастливой. С того дня я больше не давала ему роз, а каждый раз роняла их на землю; кроме того, он как бы получил свой розовый куст, с которого я срывала цветы только для него.

Сказать, как мы понимали друг друга без слов, объяснить, по какому взаимному сговору мы беседовали с помощью разговоров с другими, каким образом брошенный украдкой взгляд придавал равнодушным фразам, оброненным безучастным человеком, смысл, понятный только нам двоим, – означало бы писать историю наших отношений час за часом, минута за минутой. Меж тем пока все это выглядело довольно невинно; мимолетные знаки внимания, которые он принимал с таким чувством, я оказывала чисто по-дружески, и ни одно слово не могло подтвердить Леону, что я придавала им какой-то иной смысл.

Но пришел день, когда я получила и вернула знак внимания, который как бы развязал языки наших душ. Мне простят, я думаю, такие мелкие подробности тех единственных дней, когда я чувствовала жизнь во всей ее полноте; не смейтесь над маленькими радостями, что теперь помогают мне вынести свалившееся на меня тяжелое горе; только воспоминания о прекрасных мгновениях прошлого могут усыпить боль, а это воспоминание дорого мне не только потому, что я обрела счастье, но и потому, что я одарила счастьем Леона; ибо истинно я говорила: любить – значит дарить счастье другому.

Это случилось накануне моего дня рождения. Отец, мать, братья, а особенно малютки-племянницы изводили меня обещаниями необыкновенных подарков.

– Ты не можешь даже вообразить, что я тебе завтра подарю, – с хитрым видом говорил один.

– Вот увидишь, знаю ли я, что тебе по вкусу, – вторил другой.

Все грозились доставить мне необычайное удовольствие, только Леон не смел проронить ни слова. В отличие от других, он не хвастался заранее, а только безмолвно глядел на меня.

О! Какая чудовищная мука – не видеть, не любить его больше! О Господи! Выпусти меня наконец из этой гробницы! Или же захлопни ее насовсем!

Леон смотрел на меня.

Боже, какие чары ты вдохнул в любимые глаза? Какой возвышенный свет, какие неземные лучи исходят из них, проникая в самую глубину души, подобно святому духу, который дает жизнь и придает ей особый аромат! Леон смотрел на меня, а я чувствовала, как сердце мое тает от счастья под его взглядом. Я была уверена, что он много думает обо мне. На следующее утро, после того как все поднялись и принесли мне кто цветы, кто какие-то безделушки, я спустилась в сад. Леон уже ждал там. Меня переполняла решимость принять то, что обещал его взгляд. Я подошла к нему; он был в крайнем волнении, хотел заговорить, но в этот момент появился Феликс, который преподнес мне очаровательное украшение. Леон тихо удалился, но мои глаза позвали его обратно. Я видела, что он принял какое-то решение; я ждала.

– Простите, – еле слышно промолвил он, – я совсем забыл; этим утром в парке я обнаружил этот платок с вашими инициалами; я подумал, что он принадлежит вам; и вот я его вам возвращаю.

Я обиделась: он нашел один из моих платков и не хочет его сохранить! Не глядя, я взяла платок и сухо поблагодарила; сконфузившись, он удалился. Тут подошла Ортанс и, резким движением вырвав у меня платок, воскликнула:

– Видали? Ну и скрытница! Изготовила такой красивый платочек, да еще раньше меня! Небось по ночам над ним сидела, чтобы успеть к празднику? Это не по правилам! Но как он мил! Уж не думала, что он выйдет таким славным – ты была так рассеянна во время работы!

Сначала я не поняла; но, рассмотрев как следует платок, я увидела, что он был почти точной копией того, который я еще не закончила вышивать. Значит, это был подарок Леона, подарок, который я смогу хранить не пряча; этот платок будет мне дороже, чем сделанный своими руками, ибо я одна знала, откуда он взялся. Я согласилась с Ортанс и тут же поднялась к себе, нашла свой недоконченный платок и сожгла его над свечкой. Не стану же я заканчивать вещь, которая выдаст нашу тайну!

Когда я спустилась к завтраку, он задумчиво и грустно смотрел на меня. Я провела платком по лбу, и он весь засветился от радости. Мне частенько приходилось слышать, что нужно опасаться слов любви. Взглядов и молчаливого восторга – вот чего надо бояться на самом деле. Какие слова выразили бы счастье, которое я принесла ему одним жестом? И это счастье вернулось ко мне без всяких слов – иначе оно могло незаметно исчезнуть.

После завтрака мы отправились на уже ставшую традиционной прогулку. Впервые с нами пошел и Феликс. Как всегда, я раздала розы, и Леон получил одну из последних со «своего» куста. На этот раз я вручила ее, прошептав: «Спасибо». Он взял ее с восторгом в глазах. Тут же возник Феликс:

– А я? Мне перепадет что-нибудь?

– Ну конечно, – ответила я и повернула обратно, чтобы сорвать цветок и ему.

– Неужели я хуже Леона и не стану обладателем роскошной розы вон с того колючего куста?

– Но их так мало осталось…

– А-а, так для меня вам их жалко!

Не желая портить себе столь возвышенное настроение, я сорвала самую прекрасную розу и вручила ее Феликсу, который рассыпался в благодарностях. Я обернулась к Леону, чтобы взглядом попросить у него прощения, но он, уже далеко отбросив полученную розу, застыл в неподвижном отчаянии. Я понимала его обиду, ибо только что я осквернила нашу тайну. Феликс не прекращал болтать, я с трудом ему что-то отвечала; наконец кто-то его позвал и он отошел на несколько шагов. Забыв о всякой осторожности, я подошла к Леону.

– Вы выбросили вашу розу?

– Она уже не моя; она – общая.

– Плохо, что вы так говорите.

– Плохо, что вы так поступаете.

– Вы так хорошо возвращаете то, чего не находили; что вы скажете, если я откажусь от того, что мне не принадлежало?

– О! Не надо, не отдавайте, – ужаснулся Леон. Он замолчал, затем добавил совсем тихо: – Но позвольте мне сожалеть о том, что я не сохранил то, что и в самом деле нашел.

Я проследила за его взглядом, который остановился на волосяном браслетике, который он когда-то вернул с такой милой застенчивостью. Не успев даже подумать, я уже сняла браслет с руки:

– Возьмите.

Он вскрикнул.

Я тут же убежала, боясь увидеть, как он счастлив. Увы! Говорят, что женщин привлекают страдания любимых; у меня же было совсем не так. Каждый раз, когда я улыбалась Леону, смотрела на него, говорила с ним, я видела в нем такое упоение, такую радость, что невозможно передать словами, какую отраду я испытывала от того, что являюсь источником такого блаженства. О! Как я любила его! Я любила его за счастье. Ради его счастья я согрешила, ради него я страдаю сейчас и не теряю мужества только потому, что знаю: он будет счастлив, если вновь увидит меня.

Последующие дни стали поистине самыми благословенными днями моей жизни. Я ощущала во всей пьянящей полноте радость оттого, что любила и была любима. Я не признавалась сама себе, что между мной и Леоном стояло непреодолимое препятствие. Я видела его, осознавала его, но оно вовсе не внушало мне страха. У меня не было никакой возможности изменить мое будущее, но я ее и не искала: я любила, меня любили! Это чувство захватило мое сердце, всю меня целиком, я не нуждалась ни в воспоминаниях, ни в надеждах. Только в настоящем заключалась моя жизнь. Меня не волновало ни прошлое, ни будущее: я любила, любила!

Господи! Теперь, когда отчаяние и размышления в одиночестве прояснили множество вещей, о которых раньше я знала только понаслышке, сдается мне, что люди, говорившие о любви, никогда не любили, или же я любила так, как никто до меня не любил. Леон был жизнью моей, сердцем моим и разумом. Я не из тех, кто строит планы на будущее, рассчитывая на совместное благополучие, – для меня это что-то совершенно немыслимое. И тогда душа моя витала в каких-то заоблачных высях, выше всяких расчетов и забот; все помыслы мои и жизненные силы были поглощены опьянением любви.

О мой Леон! Я любила тебя, любила так, что трудно поверить! Теперь, жертвуя жизнью и принимая смертные муки, лишь бы не отречься от тебя, я люблю совсем не так, как тогда; сейчас я размышляю о своей погубленной жизни и поруганной чести и знаю, что творю, сейчас у меня наконец есть сила воли, тогда же не было ничего: долг, честь, добродетель – все означало только любовь. Бедный Леон, как я тебя любила!

Невозможно выразить словами, что происходило между мной и Леоном в последующий месяц. Все очаровывало, все пьянило меня. Если он был рядом со мной, я была счастлива; если далеко – я все равно была счастлива; я не боялась ни его присутствия, ни отсутствия. Его слова отдавались в моей душе, порождая мощное эхо, к неутихающим отголоскам которого я прислушивалась еще долго после окончания разговора. Жила ли я в то время нормальной жизнью? Или я была не от мира сего? Или унесло меня в заоблачные выси, в неведомые дали? Или все было сном, в котором бодрствовала только любовь, в то время как осторожность и чувство долга мирно почивали в глубине души?

Да, то был сон, горячка, упоение, которым невозможно дать общее название, ибо, когда беда все разрушила, я так и не поняла, что же это было; я и теперь не могу ясно определить, в чем причина полноты ощущений тех дней: осталось только болезненно-радостное воспоминание о них. Сердце мое освободилось от неземных объятий, так долго его сжимавших. Когда мне пришлось спуститься на землю, казалось, что, если бы это состояние продолжалось еще какое-то время, мои жизненные силы тихо растаяли бы, как податливый белый воск на каминной полке, и душа моя испарилась бы, как летучий эфир на солнце.

Вот такую смерть, Господи, я хотела бы просить у тебя! За что мне это медленное угасание? Я вернулась бы к тебе, не согрешив, и ты бы принял меня, ибо ты, Боже, покровительствуешь невинным. И все-таки я надеюсь, Господи, что ты не оттолкнешь меня! О Всевышний! Ибо ты так же любишь и тех, кто много страдал.

Я медлю, медлю начать рассказ о последних событиях, ибо это рассказ о страшном отчаянии и преступлении.

Феликс, как я уже говорила, был тигром, обожавшим избранную им добычу, тигром, притаившимся под искрящимися цветами кактуса, там, где его полосатая шкура теряется в густых зарослях; то был тигр, который долго и тихо сидит в засаде, чтобы затем внезапно прыгнуть на жертву, показавшись ей на глаза только вместе со смертью.

Однажды утром, когда нежданно нагрянула зима, я спустилась в парк, чтобы пройтись по аллее, на которую выходило окно рабочей комнаты Леона. Я его не видела, но знала, что он смотрит на меня, и специально прогуливалась у него на виду. Вечером, перед сном, он находил тысячу способов, чтобы рассказать мне, сколько раз я проходила, и повторял мои мельчайшие жесты с помощью условных знаков, которые были понятны только нам двоим, и эти беседы приносили нам величайшее блаженство. Но в то утро Леон остановил меня на повороте к цветнику.

– Не ходите туда, – сказал он, – капитан приказал перенести мой рабочий стол подальше от окна, где он стоял раньше. Он догадывается о наших чувствах. Я видел, как он направился к аллее. Скорее всего, он хочет проследить за нами. Я выскочил, чтобы предупредить вас.

И тут я увидела вдалеке направлявшегося к нам Феликса.

– Бегите! – шепнула я Леону.

– Не стоит, – тихо возразил он, – он лишь убедится, что нам есть что скрывать. Успокойтесь и отвечайте мне беззаботным тоном, как только я заговорю с вами.

Капитан также заметил нас. И тем не менее он нисколько не ускорил свой шаг; эта неторопливость устрашила меня, ясно показав, что он уверен в своих подозрениях и нисколько не сомневается в правильности того, что намеревается сделать. Все время, пока он шел по длинной аллее, я чувствовала сердцем его жесткий и леденящий взгляд; когда он приблизился на расстояние в несколько шагов, Леон проговорил как ни в чем не бывало:

– Что ж, сударыня, я скопирую для вас эту новую пьесу.

– Буду вам очень признательна, сударь, – отозвалась я.

Феликс остановился, подарив нам мерзкую пренебрежительную ухмылочку.

– Господин Ланнуа, не соблаговолите ли вы пройти со мной; у меня есть кое-какие распоряжения.

Мной овладела внезапная идея – узнать, о чем они будут говорить, и я откланялась:

– Я вас оставлю.

Быстрыми шагами, почти бегом, как будто очень торопясь, я удалилась; на самом деле сквозь густые тисовые заросли я вскоре незаметно подобралась вплотную к тому месту, где остались Леон и Феликс.

Капитан не спешил прерывать молчание, желая, видимо, дать мне время отойти подальше.

Первым заговорил Леон; его голос поразил меня: он был так не похож на тот, который я привыкла слышать. Голос, мой любимый голос был полон нежности и застенчивости, сейчас же его слова воплощали гордость и независимость.

– Так что за распоряжения для меня у господина капитана?

– Одно-единственное, сударь, – ответил Феликс с удивившим меня хладнокровием. – А именно: будьте готовы покинуть нас завтра, поутру.

– Я не для того приехал сюда, чтобы выполнять ваши поручения за пределами плавильных мастерских.

– А это уже ваше дело, какие и чьи поручения вы будете выполнять в дальнейшем; вы закончили курс обучения, господин Ланнуа, и я считаю, что пора вам убираться под крылышко к папаше.

Эти слова ошеломили меня. Пришлось мне схватиться за ветку граба, чтобы не упасть в обморок. Ответ Леона хотя и ужаснул, но все-таки ободрил меня.

– Значит, господин капитан, – сказал юноша, – вы меня прогоняете?

– Я этого не говорил, – холодно возразил Феликс.

– В самом деле? – с едва уловимой насмешкой заметил Леон. – Так вы, выходит, вовсе не такой грубиян, как кажется…

– Оставьте при себе свои шуточки, мой мальчик, – презрительно проронил капитан.

– Хорошо; но только если вы оставите при себе свои пустые распоряжения, мой грозный капитан. – Леон рассмеялся.

– Но вам придется повиноваться им тем не менее.

– Только когда их подтвердит тот, кто является здесь хозяином.

– Хозяин здесь – я!

– Это не совсем так, сударь, пока что; господин Бюре – вот кто здесь хозяин. Ведь я прекрасно знаю, что вы должны войти в фирму на паях после того, как получите приданое Генриетты. Как приятно, наверное, разбогатеть с помощью женитьбы на богатой и миловидной девушке! Но свадьба еще не состоялась. А до нее вы такой же приказчик, как и я, господин капитан, и, хоть вам и нравится отдавать приказы, мне не нравится получать их от вас.

Я думала, Феликс взорвется. По его голосу было понятно, что он с трудом подавил в себе ярость.

– Что ж, сударь, как вам угодно: все ваши рекомендации будут выполнены и вскоре господин Бюре повторит вам то же самое.

– Значит, – вышел из себя Леон, – вы донесете на меня!

– На вас? Доносить? С чего вдруг, господин Леон? Я считаю вас весьма порядочным молодым человеком; вы достаточно прилежны в учении и неглупы. Но что делать? Может быть, это каприз, но я не желаю больше лицезреть вашу физиономию: она действует мне на нервы.

– Знаете, господин капитан, я ведь могу расценить ваши слова как оскорбление.

– Да ну? И что же дальше?

– Я потребую у вас удовлетворения!

– О нет, милый друг, это невозможно. Ваш отец отправил вас к честным предпринимателям; мы получили его сынка в целости, сохранности и добром здравии, а посему должны, как порядочные люди, вернуть его назад в том же виде. Потом, когда ваш папаша уведомит нас, что вы благополучно прибыли домой, – вот тогда, если вас не утомит еще одна прогулка в эти края, тогда пожалуйста – я быстро отрежу вам уши, если, конечно, попросите.

– Ну-ну, посмотрим, – проронил Леон с презрением, которое, несмотря на все мое отчаяние, доставило мне удовольствие, так как должно было унизить Феликса. – Рассчитываю на вашу обязательность, милый мой, как вы изволили выразиться; а пока, мой очень и очень милый друг, я хотел бы сообщить вам: вы глупец.

Выдержка изменила капитану, и он вскричал:

– Ах ты, щенок!

– Э-э, капитан! Идемте же, у меня есть шпаги.

– Нет. – Феликс опять взял себя в руки. – Сначала нужно вас выгнать отсюда.

И, опасаясь, видимо, собственного гнева, капитан быстро удалился. Я хотела было подойти к Леону, но силы оставили меня, и я упала в обморок.

Очнулась я в гостиной нашего дома, в окружении родных. На всех лицах царило гневное осуждение, только брат смотрел на меня с какой-то странной мягкостью.

Рассудок еще не совсем вернулся ко мне, когда брат почти что нежно спросил:

– Генриетта, виновна ли ты?

Ах! Горе, горе и проклятие тем, кто говорит с невинными людьми на языке, который предполагает преступление или грех!

Эти слова – виновна ли ты? – для моей семьи означали совсем иное, нежели для меня, но я поняла это только много позже. О бедное дитя, посмевшее влюбиться, и влюбиться к тому же как дитя! Я думала только о том, кого собирались изгнать, и на вопрос: «Виновна ли ты?» – промолвила только:

– Смилуйтесь, пощадите Леона…

– Несчастная! – Отец выпрямился во весь рост.

– О Генриетта! – с ужасом в голосе прошептала Ортанс.

Отец, которого матушка едва сдерживала, выкрикивал страшные проклятия. Я словно остолбенела; признавая свою ошибку, так как пошла наперекор воле семейства, я сознавала свою абсолютную невиновность. Не представляя, что такое грех прелюбодеяния, я знала, что не забыла о чести. Встав напротив отца, я твердо заявила:

– Вы спросили меня, виновна ли я; но в каком преступлении? Виновна в любви к господину Ланнуа – да, это правда; виновна, что призналась ему в этом, – да! Виновна, что приняла его любовь наконец! Но другого греха за собой я не знаю![87]

И я выскочила из гостиной, не в силах вынести отчужденные, осуждающие взгляды близких – и это в тот момент, когда было разрушено все мое счастье! Мной овладело отчаяние от одинокого сознания всей глубины пропасти, куда, казалось, я падаю, познавая через боль любовь, которую уже познала через радость, – любовь необъятную, любовь, грозившую мне смертью или безумием, если я лишусь ее: ибо эта любовь являлась средоточием души моей.

Тем не менее к отчаянию примешивался и гнев: не найти ни слова сочувствия у близких, казалось даже чему-то радовавшихся, – вот что меня возмущало. Я обвиняла их так же, как они меня; и в это время неслыханное событие разогрело мою ярость до последней степени. Когда я распахнула дверь своей комнаты, то неожиданно увидела Феликса; он разворотил ящики секретера, копаясь в моих вещах и бумагах. От ужаса и отвращения я вскрикнула.

– Что там еще? – тут же откликнулся мой брат, который последовал за мной вместе с женой.

– А… Да так, один неуклюжий лакей портит тут мебель, – вскричала я, негодуя.

– Генриетта! – возмутился Феликс, которому грубость моих слов не оставила даже времени на то, чтобы покраснеть от гнусности своего поступка.

– Вон! – бросила я ему. – Убирайтесь из моей комнаты, и чтоб я вас больше здесь не видела!

Брат и Ортанс застыли на пороге моей каморки, покраснев от смущения, что ясно дало Феликсу понять, как им было стыдно за него. К тому же ярость, должно быть, придала мне небывалую властность, так как отважный капитан вышел без единого слова; чело его помрачнело, глаза горели бешенством. Мы обменялись роковыми для нас обоих взглядами: в них горели моя неприязнь и отвращение к нему и его месть и ненависть к Леону и ко мне.

Феликс выскочил, и едва я захлопнула за ним дверь, как услышала его слова, обращенные к брату:

– Мне не удалось найти доказательств.

Доказательств? Доказательств чего? Моей любви? Но в этом не было необходимости! Я призналась, я кричала о ней во всеуслышанье! Значит, он искал доказательств моего бесчестия. Бесчестия!!!

О! Пусть не забывает тот, кто читает этот печальный рассказ, на какой начертан он книге; пусть поймет он, из какого дьявольского расчета позволили ей, после многих других, скрасить мое одиночество. Поначалу я писала не на столь ужасающих страницах. Первым было сочинение, которое называлось «Фоблас»[88], за ним последовало еще несколько – все более и более мерзких и развратных, подсунутых в мой пустынный саркофаг, дабы отравить мою душу; те несколько страниц, что я смогла осилить, осквернили мой взор, прежде чем я поняла наконец, что же все-таки имеется в виду.

Сегодня я знаю, каких доказательств искал Феликс; знаю, что означает это слово – бесчестие! Но тогда – Бог мне свидетель – мои помыслы были столь же чисты, сколь девственна была моя плоть, и любовь, которой они стыдили меня, была ангелом небесным, что снизошел ко мне, не осквернив белоснежные крылья грязью земной.

Меж тем все говорило мне, что обвинения моего семейства шли гораздо дальше, преувеличив мою настоящую вину; раздосадованная суровостью домашних и оскорбительной бесцеремонностью Феликса, я жалела, что не совершила ошибку в действительности; мне не хотелось, чтобы мои родные, а особенно Феликс, испытали облегчение, узнав, что я невинна: я доставила бы им радость своим целомудрием, в котором они мне уже отказали.

Мое состояние гнева и горячки было слишком сильным, но вскоре ярость утихла, на смену ей пришла боль.

Я теряла Леона; я теряла его внезапно, без прощаний и клятв, так, что мы не успели сказать друг другу: «Будем страдать и надеяться вместе». Это было ужасно! Несколько раз я порывалась спуститься и признаться отцу, брату или Ортанс, что я невинна, попросить, чтобы они не отпускали Леона или хотя бы дали мне с ним повидаться: от горя у меня совсем помутился разум, как раньше от гнева.

Еще мне захотелось выйти и побродить наудачу по дому или по парку, чтобы встретить или хотя бы увидеть его издалека. Конечно, я бы этого не сделала: я бы остановилась на первой же ступеньке и повернула обратно – я понимаю это, клянусь. Но в тот момент, когда эта мысль внезапно возникла у меня в голове, я подбежала к двери и толкнула ее, но она не отворилась. Они заперли ее снаружи! О! Да простит им Бог мой грех, ибо это они со всей силой подтолкнули меня к нему. Как! За невинное страдание – ни слова утешения; за боль, которая только могла стать греховной, – ни доброго совета, ни призыва к моим нежным родственным чувствам, ни просьбы не огорчать их, ни даже приказа оберегать честное имя семьи! Под замок! Под замок, словно закоренелого преступника! В тюрьму, как последнюю уличную девку!

Да, Боже, они заслужили мое преступление, и, несмотря на всю тяжесть назначенной мне кары, я не раскаиваюсь в нем; это они погубили меня! Поскольку дверь была заперта, я открыла окно. Они не смогли заточить мой взгляд, и вопреки их воле я все-таки увидела Леона, но Леона удалявшегося, Леона верхом на лошади в самом конце дороги, которая простиралась передо мной. Итак, он изгнан, а я в тюрьме – и все это в одночасье. Палачи – и те не так проворны.

Не знаю, что уводило его тогда от меня, от моего отчаяния и негодования; но что бы то ни было – я выбросилась бы из окна, если бы Леон не подал мне знак: «Надейся и жди!» Я воспрянула духом и уже спокойнее смотрела, как он уезжает, исполненная решимости бороться за свое счастье с кем угодно любыми средствами. Едва я потеряла его из виду, прогрохотал засов – мне возвращали свободу, считая, видимо, что теперь это не опасно. Такая свобода мне была не нужна!

О! Воля возбудила бы только тщетные надежды; я не увидела бы Леона, даже если бы мне позволили бежать за ним. Они этого не понимали, а тем более не догадывались, почему я упорно не хотела выходить; и никто, хотя все уже были уверены в моей невинности, ибо, как я потом узнала, протестующие заверения Леона просветили их, – никто не пришел ко мне с утешением, чтобы снять с меня обвинения; они оставили на моей душе клеймо позора, так как Феликс говорил им, что не нужно обращать внимания на детскую влюбленность, а тем более на детские обиды.

Итак, я оставалась у себя в полной уверенности, что они считают меня согрешившей; даже убедившись в моей невиновности, они не посчитали нужным извиниться. Может быть, мне стоило взмолиться о прощении, но это значило бы оправдываться перед Феликсом, что было для меня совершенно немыслимо. О! Я в полной мере испытала две великие страсти, присущие женщине, – любовь и ненависть. Я была готова умереть за свою любовь к Леону, и смерть была краше для меня, чем возможность потешить самолюбие своего палача.

Меж тем наступил час ужина, и меня вполне могли бы позвать к столу. Но… меня наказали. Я была так молода; они забыли, что я влюбилась и что любовь – высшее наслаждение души. Мне смеяться хотелось над такой карой. Никто даже не удосужился вспомнить о собственных чувствах! Та же Ортанс, вышедшая замуж в шестнадцать лет, и не думала о том, что стала женщиной и матерью в том же самом возрасте, в котором считала меня капризным дитятей. Но все-таки кто-то пожаловал ко мне: то была горничная, которая что-то принесла; я уже хотела отослать ее, но она украдкой передала мне бумажку; несколько слов были неясно начертаны на ней карандашом:

«Мне приходится уезжать, но вечером я вернусь. Нужно поговорить: нам необходимо найти какой-то выход… В десять часов я буду у маленькой калитки в парке. Ответьте – придете ли вы? Я жду».

По странному стечению обстоятельств я никогда до того не видела почерка Леона, и записка не была подписана; и все-таки я ни секунды не сомневалась в ее авторстве и, быстро черкнув под тем же текстом: «Да», вернула листок служанке.

Признаться, это движение, которое предопределило мою судьбу, я сделала не раздумывая. Служанка торопилась; ждал и Леон. К тому же и я чувствовала, что мне надо увидеть Леона; не потому, что я любила его – могу поклясться, – а потому, что хотела рассказать ему, что буду делать, и узнать, что он рассчитывает делать дальше; словно нам предстояло держать совет насчет будущего в момент общей беды.

Только когда мое короткое послание отправилось по адресу, я сообразила, что только что назначила свидание; и все-таки это было совсем не то, что называют любовным свиданием. Если бы накануне Леон умолял о нем на коленях, я бы ответила решительным отказом. А в этот день я сама попросила бы его прийти, если бы он меня не опередил. Общее несчастье объединяло и оберегало нас. Еще одно опасение внезапно взволновало меня: а вдруг это ловушка, которую приготовил мне Феликс? Но зачем? Чтобы заставить меня совершить ошибку? Ну и что! Ради спасения своей души, ради единственной надежды, которая осталась в моем отчаянном положении, я была готова на любой проступок; еще одно упрямство, еще одно непослушание, очередной бунт против Феликса и новая попытка избавиться от его притязаний. Любовь здесь уже была ни при чем – если бы мне понадобилось записать заранее все, что будет сказано на этом свидании, едва ли я упомянула бы любовь, зато мои слова свидетельствовали бы о решимости заставить вмешаться семейство Леона и смягчить позицию моих близких. Да, я и сейчас могу поклясться, что и не помышляла о плотской любви; я уже подсчитывала, сколько мне осталось шансов на то, чтобы не наложить на себя руки, не ведая, что иду навстречу другим опасностям.

Время шло, и в наступившей темноте я без страха ждала той минуты, когда наконец выскользну из комнаты. Только один раз меня охватила легкая дрожь: смутный образ падшей девицы, которая бежит из отчего дома, промелькнул словно призрак передо мною, пока я спускалась по лестнице, казалось стонущей под моими ногами. Мне приходилось раньше видеть картины, которые изображали нечто подобное, и теперь в моем воображении их героини принимали мое обличье.

Будь я хоть немного опытней, я, наверное, отступила бы тогда перед этими туманными предостережениями; но против меня действовали моя чистота и неискушенность. Бедное дитя! В ту минуту я жила только сердцем, не понимая, что и сердце может быть обесчещено.

Я прошла через сад и открыла калитку, ведущую в парк; Леон ждал. Он вошел и взял меня за руку; в первый раз он дотронулся до меня, но я не испытала никакого волнения, настолько была смущена.

– Генриетта, – прошептал он, – зайдем в этот домик; здесь мы будем в безопасности; а то вдруг старый служака вздумает побродить по парку; идем же.

Опасаясь Феликса, я не стала противиться Леону. В полной темноте мы вошли в домик. Леон помог мне сесть на диванчик и расположился рядом.

Если бы я заговорила первой, то задала бы такой вопрос:

«Что же теперь с нами будет?»

Но Леон опередил меня; казалось, он и не помнил о наших бедах, так как жарко прошептал:

– О Генриетта, как давно я уже умираю от желания поговорить с тобой! Уже полгода я люблю тебя! Что за изощренная пытка – вот уже шесть месяцев меня зовут твои жгучие глаза, а я ни разу не смог поговорить с тобой толком и рассказать тебе о своих терзаниях!

Его слова и тон, которым они были произнесены, покоробили меня и внушили какой-то страх. Я пришла не для того, чтобы слушать о любви, – я и без слов прекрасно все знала, ведь я сама так любила! И теперь, когда он впервые без помех выразил вслух свои мысли, я почувствовала некоторое разногласие в наших чувствах. Неужели он любил меня меньше, чем я, раз чувствовал необходимость говорить об этом? Но я сказала ему о другом:

– Леон, что будет с нами? Вот где пытка, вот в чем беда!

– О нет! – ответил он, еще понизив голос. – Это не так, если только ты любишь меня так же, как я! Мне придется уехать; но я скоро вернусь! Мой отец весьма состоятелен, а его нежность ко мне не имеет границ; я расскажу ему все, и мы вместе приедем просить твоей руки; они не посмеют отказать нам.

– Вы уверены?

– Да! Я добьюсь твоей руки! И хочу верить, что ты будешь ждать меня…

– Леон, – я взяла его за руку, – клянусь, пусть я умру – никто другой, кроме вас, не будет моим мужем.

Он сжал мои ладони, прижал к себе и повторил:

– О! Ведь ты любишь меня, Генриетта… Любишь… Ты будешь моей – клянешься?

Я только что сама сказала ему об этом. Мне показалось, что на такой вопрос я не должна отвечать. Но внутри меня поднималось странное волнение. Сердце мое то сжималось, причиняя боль, то расширялось, угрожая задушить; мои ладони трепетали в сильных руках Леона, я содрогалась от озноба и задыхалась, а он продолжал, не забывая в то же время притягивать меня поближе:

– Ты ведь любишь меня? Любишь?

Неведомая мне раньше мутная волна нахлынула в сердце и ударила в голову; казалось, сознание оставляет меня, а на его месте остается только головокружение, от которого я вот-вот упаду; я едва смогла выдавить из груди сдавленный стон:

– Пустите… Оставьте меня…

Не обращая внимания на мой испуг, он крепко обнял меня.

Я оттолкнула его, не понимая, чего он хочет:

– Нет! Нет!

– Ты любишь меня, и ты будешь моей, – шептал он, – ты будешь мне принадлежать, будешь, милая моя Генриетта, очень скоро… а вернее, сейчас, и тогда я поверю, что ты любишь меня так, как я тебя, и что жизнь твоя принадлежит мне так же, как все мое существо принадлежит тебе!

– Да, – подтвердила я, – и я уже поклялась: я буду вашей, Леон! Но, Леон, не пора ли остановиться?

– Почему вы так противитесь? – настаивал он, силой удерживая мои руки; и тут я почувствовала, как его губы прикоснулись к моим.

Я задрожала всем телом и вскочила, совершенно растерявшись.

– Нет, нет, нет! – вскричала я, возмущенная скорее собственным смятением, чем его желаниями, ибо, клянусь именем Господа, я не ведала тогда, чего он от меня добивался.

– Генриетта, Генриетта! – повторял он.

– Ах! – в крайнем испуге воскликнула я. – Леон, Леон, вы меня не любите!

И я зарыдала.

– О! Как ты могла сказать такое, Генриетта? – грустно произнес он и опять обнял меня. – Я не люблю тебя? Ради этой любви я полгода переносил оскорбления старого солдафона, который решил, что ты – его собственность; только чтобы между нами не было крови, я не убил болвана, посмевшего заявить мне, что ты будешь принадлежать ему.

– Этого не будет никогда!

– Никогда? Ты сказала – никогда? Но он остается, а я уезжаю. И все будут умолять тебя, угрожать, твердить, что я тебя не люблю, и возводить на меня всяческую напраслину. И кто знает, может быть, в минуту сомнений, страхов и слабости ты уступишь и предашь меня…

– Леон, никогда!

– О! Ты так противишься моей любви, что у тебя не хватит сил, чтобы устоять перед их ненавистью.

– Смилуйся, Леон, пожалей! Я люблю тебя!

– Генриетта, разве ты не чувствуешь, как разрывается твое сердце, как кипит твой разум? О! Неужели ты любишь меня не так, как я тебя?

А ведь все обстояло именно так: мое сердце разрывалось, я трепетала всем своим существом, а мысли и разум блуждали где-то далеко. Я была в его руках; его дыхание обожгло мое лицо, губы встретились с моими, и, хотя все происходило в полной темноте, я закрыла глаза. Я отдалась на волю неведомой греховной стихии, но мне казалось, что я не должна видеть этого; хотя и в полном сознании, я оставалась в руках Леона недвижимым и безжизненным телом. Мучительный упадок духа и сил подавил мое сопротивление – он мог бы убить меня, и мне ничуть не было бы больно. Я ровным счетом ничего не чувствовала; напрасно он пытался расшевелить меня крепкими объятиями, тщетно старался ощутить усиленное биение моего сердца и добиться хоть слова в ответ: мне казалось, я умираю – и все; я знала, что теперь я виновна, опозорена и обесчещена, но не понимала почему.

Только его счастливое восклицание вырвало меня из этого оцепенения; я хотела оттолкнуть его, отругать, но его губы заглушили мои проклятия, а поцелуи осушили мои слезы; я была в его власти.

Я заплакала, ведь только что я утратила свои иллюзии. Я познала то, что мужчины называют высшим блаженством[89].

Блаженство? Разве это не надругательство над любовью? Бедный падший ангел, я упала с небес на землю, ибо была настоящим ангелом; будь я обыкновенной женщиной, подобной многим другим, я бы или сопротивлялась, или тоже была бы счастлива; но я не представляла, что такое мужская любовь, и потому уступила.

Меж тем блаженство Леона немного успокоило меня, моя душа спустилась с небес на землю, когда он, встав на колени, проговорил:

– Ах! Благодарю тебя, душа моя! Теперь ты принадлежишь мне, как ребенок принадлежит своей матери[90]. Теперь они не посмеют не отдать мне твою руку, или же мы умрем вместе. Генриетта, Генриетта, ну скажи, что прощаешь меня…

Мне показалось, я понимаю причину его упоения: он только что убедился в моей любви. О, ничтожный залог любви женщины – ее честь! Я затаила в себе раскаяние и разочарование, не желая омрачать блаженство, только что подаренное Леону.

И вот тогда, только тогда, он заговорил о планах на будущее; я позволила говорить ему сколько угодно. Мне ничего не оставалось, как всецело довериться ему; я утратила какое-либо право на совет, на какую-либо просьбу – я могла больше не заботиться о себе; он хотел получить мою жизнь – я дала ее, и теперь он один мог распоряжаться нашей общей судьбою.

Вскоре мы расстались – он уехал, а я вернулась к себе.

Наступила ночь беспрерывных рыданий, за которой последовал день ужасных мук.

О! Можно ли вообразить терзания страшнее? Помощь, которая могла бы спасти меня, если бы пришла своевременно, слишком запоздала. Ортанс, отец и матушка, встревоженные моим упорным нежеланием спускаться, поутру явились в мою каморку и объяснили, что безумная ревность Феликса сбила их с толку; что они не знают за мной другого греха, кроме вполне простительной влюбленности, что мне позволят сколько угодно плакать и страдать; в то же время они выразили надежду, что я пойму необходимость вернуть покой и радость всей семье и поборю эту страсть, скорее неосторожную, чем греховную.

Боже мой, что это было за утро! Старик отец, матушка – сама добродетель, милая Ортанс и всегда столь справедливый брат собрались вокруг моей постели и повторяли одно и то же со слезами на глазах виноватыми голосами. И я не бросила им в лицо: «Безумцы, палачи! Уже поздно: сначала вы позволили своему чаду упасть в канаву, а теперь протягиваете ему руку; не нужно мне ваше участие!» Я не сказала им ничего. Я только сотрясалась в рыданиях, не слушая утешений; они решили, что я при смерти, и оставили наконец меня в покое.

О! Если бы я знала в тот момент, где разыскать Леона, я бы выскользнула из дома, нашла бы его и сказала: «Ты так хотел меня; бери же меня целиком, дай мне крышу над головой, семью, пропитание и имя, ибо я стыжусь родного имени, дома и того хлеба, что мне давали: все это я бессовестно ворую; я отрекаюсь, отвергаю все это!»

Болезнь избавила меня от отчаяния; горячка не отпускала меня добрых двадцать дней.

Когда жар спал, слабость не позволила мне что-либо предпринять; у меня хватало смелости лишь на то, чтобы лгать и дрожать от страха.

Я почувствовала, что, несмотря ни на что, заслуживаю жизнь, только когда неведомое раньше ощущение, более могущественное, святое и невыразимое, чем любовь, посетило меня, закалив мою душу, – я догадалась, что скоро стану матерью. Прежде чем обычные признаки уведомили меня об этом, не знаю, какое внутреннее чувство подсказало мне, что я не имею права умирать. Меж тем то была лишь смутная надежда, приходившая ко мне в часы одиночества; не знаю, почему я смотрела с совершенно новым для себя любопытством на дочурок моей сестры. Я восстанавливала в памяти их лица и уморительное агуканье в первые дни после рождения. Я бережно сажала их себе на колени, ласково баюкала и старалась припомнить колыбельные, что напевали им кормилицы. И вот, однажды вечером, когда я встала на колени в своей комнате, с отчаянной горячностью обращаясь к Богу, умоляя Его отвернуть от меня несчастья, которые я предчувствовала, всеми силами души обещая Ему искупить свой грех праведной жизнью, полной раскаяния и добродетели, я поняла, что во мне пробуждается еще одна жизнь.

О Господи! Сколько же любви ты дал сердцу женщины! Но еще больше любви ты дал ее чреву. Не могу передать, каким криком счастья я, бедная погубленная девушка, приветствовала существо, нарождающееся во мне для того, чтобы стать неопровержимым свидетелем моего греха; не могу передать, какую священную обязанность я почувствовала к созданию, которое, не успев даже родиться, обесчестит, а то и убьет меня.

Этот святой долг возвратил меня к жизни, вырвав из состояния страшного уныния. В течение двух месяцев после отъезда Леона я не получила от него ни одной вести; при мне избегали всяких разговоров о случившемся, хотя я догадывалась по беспрерывному шушуканью близких, что моя судьба была предметом постоянных дискуссий в семье. Я готовилась к тому, что назревало; я знала, что от меня будут скрывать действия Леона, пока он не преодолеет все препятствия, что нас разделяют; я не беспокоилась, ибо верила любимому.

Но когда я поняла, что уже не одна, тогда пришел страх уже не только за себя и моя тревога стала столь ужасающей, что не давала мне спать. Я стала стремиться разорвать завесу окружавшей меня таинственности. Но прошел еще целый месяц, а ничто не говорило, что намерения семейства на мой счет переменились. Похоже, неразумной девчонке, тосковавшей от дикой страсти, из жалости предоставили право убиваться сколько угодно. Обращались со мной ласково, идя навстречу моим малейшим прихотям, если только у меня случайно выскакивало слово, хоть немного напоминающее желание; но в душу ко мне никто не заглядывал. Ни матушка, ни папенька, ни Ортанс не считали нужным протянуть мне руку, пожалеть и сказать, чтобы я выбросила из головы свою детскую влюбленность.

Я покорилась, лишь бы себя не выдать, но вскоре мое положение стало невыносимым. Что с Леоном? Почему он не нашел способа уведомить меня о предпринимаемых им шагах? Почему я сама не поставила его в известность о том, что со мной происходит? На смену унынию пришло горестное возбуждение. Служанка, передавшая мне как-то записку Леона, теперь избегала меня, явно опасаясь ответственности за свое сочувствие. Как-то я узнала, что за одну только фразу обо мне ей пригрозили увольнением. «Бедная девочка, – сказала она, – умрет у них на руках, а они и не заметят».

Добрая женщина была права: я бы умерла, если бы мне дали умереть; но меня решили убить, и я стала защищаться; я противлюсь до сих пор; сколько же это еще будет длиться?

Меж тем время шло, от Леона не было никаких известий. О, мучительные дни и ночи с внезапными страхами и глубоким неотвязным ужасом! Если вдруг брошенное кем-нибудь невзначай слово случайно намекало на мое положение, я чуть не падала в обморок; затем, оставшись одна, воображала тот момент, когда мне придется во всем признаться или же правда сама выйдет наружу; в бессонной ночи передо мной вставала устрашающая картина: я на коленях в окружении проклинающего меня семейства. Но странным образом ни в моем воображении, ни во сне, ни в самом кошмарном бреду ни разу я не видела Феликса; только какой-то безобразный призрак парил у меня над головой, отвратительно хохоча. Оттого ли это происходило, что в глубине души я понимала – угрожать этому человеку, проклинать его – бесполезно, или оттого, что всей моей фантазии не хватало, чтобы придумать мольбу, которая тронула бы его жестокое сердце?

Я так страдала, что порой мне казалось: мужество вот-вот покинет меня. Я еще не знала тогда жалкую способность человеческой души переносить любые мучения, так что она терпит любые удары, прежде чем угаснуть или потерять чувствительность.

Очень скоро я начала понимать, что это такое. Мне пришлось испытать боль от жгучих ран, разъедавших душу, и леденящие объятия, которые сжимали грудь, останавливая сердце. Не знаю, согласилась бы я сегодня выйти из своего склепа, чтобы заново пройти все эти муки. Первая из них, и единственная, в которой присутствовала какая-то надежда, настигла меня в тот час, когда душа моя настолько устала, что даже малая толика радости означала для нее только новые терзания. Все равно как в тот час, когда сон сковывает веки столь неодолимой тяжестью, что не хочется открывать глаза, даже чтобы взглянуть на собственное дитя.

Вся семья собралась тогда в гостиной; мы представляли собой грустное зрелище, нас раздражали даже счастливые детские улыбки – настолько мой вид обескураживал всех своей мрачной безысходностью. Слуга приоткрыл с опаской дверь и тихонько доложил:

– Экипаж одного господина только что остановился у ворот; он идет сюда.

– Он назвался? – спросил брат.

– Да, сударь.

– Ну? Так кто же он?

Слуга запнулся, но потом медленно произнес, глядя на меня:

– Господин Ланнуа.

– Леон! – вскочила я.

– Нет, это его отец, – уточнил слуга, отступая.

На мой радостный возглас все обернулись ко мне.

– Вы сами не замечаете, как с ума сходите, – раздраженно-презрительно обронил отец. – Господин Ланнуа – ну и что? Нужно кричать перед прислугой? Скройтесь в свою комнату… Уходите! Пора поставить точку в этом деле.

По выражению папенькиного лица я видела, что он с большим трудом сдерживает гнев. Я вышла, опустив голову, и прошептала:

– Ах, это вы не замечаете, что я скоро потеряю рассудок.

Едва я осталась одна, как мне страшно захотелось увидеть гостя – господина Ланнуа, отца Леона, посланца Леона, моего второго отца, мою последнюю надежду; я воображала его почтенным и добрым старцем, несущим снисходительность и поддержку. Я тихо пробралась в кабинет и там, из-за занавесок, разглядела господина Ланнуа и услышала его речь.

Господин Ланнуа оказался моложавым стариком, жизнерадостным и краснолицым, невысоким и плотным, с комичными и вычурными манерами, пронзительным и бесцветным голосом. Не удивляйтесь, что в ту первую минуту я так хорошо все подметила – это потому, что каждая из только что описанных черт обдала холодом мое сердце. О, если бы отец Леона имел суровое, неумолимое лицо, я бы задрожала от страха, а не от стыдливого отчаяния, ибо заранее почувствовала, что все мои мольбы будут скорее непоняты, чем отклонены.

Можно встать на колени даже перед самой смертью, но не стоит умолять сияющую от самодовольства непроходимую глупость. Пусть эти слова опять ударят меня со всей жестокостью, но я их повторю, ибо этот человек принес мне тяжелейшее из всех моих несчастий – он отнял достоинство у моих страданий. Он заставил меня покраснеть, но не от стыда, а от отвращения.

Да, когда я задумывала этот рассказ, я считала, что самым ужасным будет описание перенесенных мной пыток, но теперь вижу, что есть вещи, которые невозможно объяснить. Да, когда я поведаю, как меня живьем заточили в этой могиле, вдали от свежего воздуха и солнца, когда изложу в малейших деталях условия моего существования в этой келье, где я медленно угасаю, – да, тогда меня поймут и пожалеют; но как мне передать тот ужас, который испытываешь перед скотской грубостью, что бесчувственными лапами мешает с грязью жизнь и душу несчастной девушки? Ну что ж, я попытаюсь – нужно, чтобы кто-нибудь узнал о моих бедах, и, когда мое желание исполнится, может быть, найдется чуткое сердце женщины, которая поймет меня, оплачет и попросит небо, чтобы мои страдания в этом мире зачлись мне на том свете.

Вначале господин Ланнуа обменялся с моими родными учтивыми приветствиями; затем они перекинулись несколькими фразами о делах; наконец гость воскликнул, устраиваясь поудобнее в кресле:

– Э-э! Как это? Кажется, здесь кого-то не хватает?

– Кого?

– Черт побери! Ну конечно! А где же наша прелестница, где Генриетта?

– Сударь… – начал было отец.

– Ну-ну, папаша, не надо напускать на себя такой важный вид, мой сорванец все рассказал мне; он любит маленькую проказницу, она его тоже, что весьма понятно, если учесть, что не каждый день моя фабрика выпускает в свет такое совершенное изделие, как этот негодник. Я бы рекомендовал вам поскорее прибрать его к рукам, а то, знаете, хе-хе, матрица ведь утеряна – жена оставила этот мир и понаделать таких больше не сможет, хе-хе.

– Сударь, – вставил наконец отец, потрясенный этой речью, – подобное предложение в такой форме…

– О, форма отличная, смею вас уверить, – так и светился торжеством господин Ланнуа, – я даю этому сорванцу полсотни тысяч экю, наличными, только наличными – заметьте!

– У нас другие планы насчет Генриетты, – сухо возразил мой отец.

– Возможно, но ведь молодые любят друг друга, соображаете? А раз любят, так сказать, заниматься этим делом, то, хе-хе, тут и до урожая недалеко…

Конечно, из всех, кто выслушивал эти скабрезности, я была самой невинной и не подготовленной к подобного рода двусмысленностям, но тем не менее до меня дошло их значение; не желая услышать еще что-либо более сальное, я убежала. Я выскочила в сад и принялась вышагивать по аллеям, словно обезумев, – меня только что лишили последнего шанса на спасение. В ту минуту я ясно поняла, что мое семейство, конечно, откажется от предложения, сделанного в такой форме, и я была воспитана в настолько строгих и достойных манерах, что не могла никого возненавидеть за такой отказ. Что же еще сказать? Бог мой! Да, если бы я не согрешила, не знаю, не отвратил бы этот человек меня от счастья, которое он предлагал. Даже сейчас, когда я нанесла на бумагу грубости из словарного запаса господина Ланнуа, я стыжусь и краснею.

Нужно еще рассказать, как пришла беда и каким образом меня выкинули с этого света так, что никто и не заметил.

Вся в слезах, я металась по парку, захваченная тем помутнением рассудка, что ведет к самоубийству. Увы! Если бы в тот момент передо мной открылось море, я бы бросилась в пучину без раздумий! Но я бродила среди цветущих клумб с растоптанной душой, сжимая голову, которая раскалывалась от боли. И вдруг я увидела, как господин Ланнуа вышел из дома и возбужденно-яростной походкой направился к решетке, возле которой стоял его экипаж. Какой бы отвратительной и грубой ни была его помощь, только он мог дать мне последний шанс. Я устремилась к нему и, увлеченная горем, крикнула ему:

– Как? Вы уже уезжаете, сударь?

В моем отчаянном голосе было нечто столь душераздирающее, что господин Ланнуа опешил, изучая меня с каким-то удивлением; но затем он заговорил все тем же ужасающим тоном, разбивавшим всякие надежды, как колесо безжалостной машины, которой все равно, что дробить – железо, камни или несчастную жертву, вовлеченную в ее неумолимые шестерни:

– Да, черт раздери, убираюсь, и как можно скорее! Какого дьявола разговаривать с этой деревенщиной? Корчат из себя святош! Протестанты и бонапартисты[91] – этим все сказано!

– Сударь! Сударь! – всхлипнула я. – Вы забыли, что мне придется умереть, если вы уедете?

– Да ну? Умереть? Кому это – вам?

– Меня зовут Генриетта, сударь.

– А, Генриетта! Милочка, дорогуша! Принцесса Леона! Увольте, душечка, пусть ваши родственнички сами ищут вам муженька! Ты смотри, до чего они важные!

И, отодвинув меня с дороги, он уже хотел удалиться; но я остановила его:

– Сударь! Сударь! – Я умоляюще сложила руки. – Но ведь Леон любит меня, а я люблю Леона!

– Ну что ж! Оставьте про запас сие благое чувство, оно еще вам пригодится в будущем!

Его слова били мне прямо в душу и, словно пудовые кулаки грузчика, который почем зря лупит женщину, опрокидывали меня при каждом ударе; но после каждого удара я поднималась вновь и, несмотря на новый синяк, пыталась до него докричаться. Наконец я взглянула на этого человека, который источал жизнерадостность и здоровье; и умирающая, погубленная девушка, судорожно схватившись за его одежду, прошептала тихо и отчаянно:

– Я провинилась, сударь… Я скоро стану матерью, я…

И упала к его ногам.

Он спокойно смотрел на меня, в то время как я чуть не задыхалась, а затем, отвернувшись, начал насвистывать, припевая:

Вот уж чего я не знал, хе-хе!

Чего не знал, так не знал, ха-ха!

Я лежала лицом к земле, надеясь умереть – настолько меня душили страшные рыдания.

Тем временем меня заметили из дома; брат, отец и Феликс принеслись бегом, чтобы положить конец этой ужасной сцене, прекрасно понимая, что она унизительна как для меня, так и для них; а господин Ланнуа все продолжал свою дурацкую песенку.

Когда Феликс поднимал меня, господин Ланнуа торжествующе хохотнул:

– Потише, потише, а то ребеночка помнете!

– Что вы хотите этим сказать, сударь? – возмутился брат.

– Все то же, милостивые государи, – заржал господин Ланнуа, продолжая свою отвратительную игру словами. – Это, знаете ли, иногда случается у молодых людей: посеешь любовь – пожнешь прибавленье![92]

Я снова упала на землю, и надо мной склонилась ужасающая личина неведомого призрака из моих снов.

Именно так смотрел на меня Феликс.

Его лицо устрашающе перекосилось; затем он выпрямился и, посмотрев в глаза господину Ланнуа, выпалил:

– Подлый клеветник! Вы нагло лжете, сударь!

Господин Ланнуа побледнел, задрожав всем телом. Этот столь грубый с виду человек оказался трусом:

– Помилуйте! Она сама мне сказала…

– Разве вы не видите, – продолжал Феликс, – что бедная девочка не в своем уме?

– Как? Я не знал, честное слово… – торопливо проговорил господин Ланнуа. – Я передам сыну, это исцелит его, избавит от глупого увлечения! Так она рехнулась – прекрасно, прекрасно! Это немного вразумит Леона.

Я сделала усилие, пытаясь подняться и закричать, ибо господин Ланнуа, казалось, был убежден в истинности слов Феликса; и конечно, все мое поведение только подкрепляло это мнение… Я проползла немного на коленях, желая сказать хоть что-нибудь, но тут силы оставили меня и…

VIII

Полузаключение

Луицци читал рассказ, не в силах оторваться; ничто не отвлекало его – ни движения Генриетты, ни плач ее чада, худосочного и бледного создания, родившегося, безусловно, в этом мрачном застенке. Устремив взгляд на рукопись, он с жадностью поглощал строчку за строчкой, подобно кухарке или даме высшего света, увлеченной романом Поля де Кока[93], как вдруг несчастная узница схватила свой документ и быстро спрятала его в то же место, откуда достала. Минутой позже Луицци увидел, как полы ковра на противоположной от него стене раздвинулись, и появился Феликс с корзинкой в руках. Сердце Луицци загорелось яростью при виде капитана. Он был готов закричать, но вовремя вспомнил, с помощью какого сверхъестественного чуда он присутствовал при действе, происходившем далеко от него, и приготовился смотреть со вниманием зрителя, не желающего упустить ни малейшей детали.

Капитан выставил на стол различную снедь из корзинки, и Луицци наконец понял, почему Феликс никогда не ужинал вместе со всей семьей, а требовал обслуживать его по вечерам прямо в домике. Первые минуты после появления Феликса прошли в обоюдном молчании; меж тем лицо последнего сияло внутренним торжеством, которое, казалось, только и ждало удобного момента, чтобы вырваться наружу.

– Так что, Генриетта, – произнес наконец капитан, – каждый день будет все тот же результат?

– Вы сказали – каждый день? А что, сударь, существуют еще дни и ночи? Для меня остались только бесконечные сумерки, вечная темень и горе, которому неведомы ни вчерашний день, ни завтрашний. Я страдаю сегодня, как страдала раньше и как буду страдать; я думаю все то же, что и накануне и что буду думать всегда. На белом свете уходящая ночь или наступающий день могут стать причиной для перемены решения, но я не знаю ни дня, ни ночи, ни утренней, ни вечерней зари; моя жизнь не знает времени и заключается в одной и той же боли и в одной-единственной мысли.

– Генриетта, – продолжал Феликс, располагаясь перед пленницей словно для того, чтобы было сподручнее уловить волнение на бледном лице, на котором, казалось, застыло только одно чувство боли. – Генриетта, вовсе не день или ночь могут повлиять на столь непоколебимое решение, как ваше; вот уже шесть лет, как наша семья, воспользовавшись вашим беспамятством, спрятала от всех глаз вашу постыдную слабость в этой келье, откуда вас может освободить только одно слово, и вы никак не хотите его произнести…

– Вы никогда не услышите его! – перебила Генриетта. – Единственной надеждой в жизни для меня была любовь Леона, и единственной надеждой в могиле остается только его любовь.

– А меж тем он предал ее, – ухмыльнулся Феликс, – он женился на другой.

– Нет, Феликс, вы лжете. Леон не мог отдать сердце другой женщине, если я что-то еще понимаю.

– Вы не забыли, что умерли для него и для всей вселенной?

– И все-таки Леон не предавал меня; это вы совершаете грех по отношению к нам обоим.

– Что ж, я принимаю этот грех на душу, хотя бы потому, что он делает вашу надежду несбыточной.

– Нет, я уже сказала, сударь: я вам не верю; Леон не мог жениться. Тот, кто посмел заточить меня живьем в могиле, тот, кто взял на душу больший грех, чем убийцы или отравители, для кого законы заслуженно предусматривают только один исход – эшафот[94], тот не остановится и перед прямым обманом или поддельными письмами, чтобы причинить мне еще большее страдание.

– Есть бумаги, Генриетта, которые невозможно подделать – например, приговор суда. Скоро я предъявлю вам документ, из которого следует, что Леону Ланнуа много лет придется провести на галерах. Вот тогда мы посмотрим, будете ли вы все так же лелеять свою драгоценную любовь и все так же строить из себя оскорбленную добродетель.

– Пусть даже это правда – все, что вы мне тут наговорили! – воскликнула Генриетта. – Тогда я умру с любовью! Но если какая-нибудь случайность вызволит меня отсюда, тогда я буду обожать его по-прежнему и рядом с его женой, и в позорных кандалах на каторге!

– Генриетта, – мрачно продолжал Феликс, с яростной нервозностью оглядываясь вокруг, – разве вы не понимаете, что чаша терпения уже переполнена и вам придется так или иначе смириться с судьбой?

– Навряд ли ваше терпение длилось дольше, чем мое заточение. И если мне суждено умереть здесь, не увидев белого света, так что ж – давайте, капитан, хоть сейчас! Ибо если вам надоело пытать меня, то я устала от терзаний, смерть положит конец и моим и вашим мукам.

– Генриетта, – сказал Феликс, – выслушайте меня внимательно: последний раз я даю вам возможность выбора между жизнью и смертью; я обманул вас, когда сказал, что вас считают умершей; мои слова в присутствии господина Ланнуа были им подхвачены и повторены; все подумали, что вы сошли с ума, и мы воспользовались этим, распространив слух, что мы отправили вас за пределы Франции. Так что для всех вы пребываете в каком-нибудь желтом доме то ли в Америке, то ли в Англии; вы можете никогда оттуда не вернуться, а можете приехать и завтра. Но вы должны понимать, Генриетта, что между вами и мной стоит слишком большое преступление, чтобы я не сковал ваши уста цепями, которые вы не посмеете разорвать. Вы получите свободу, только став моей женой и оставив мне вашего отпрыска как заложника на случай, если вздумаете мне мстить.

– Вы правы, Феликс, – согласилась Генриетта, – между нами – подлое преступление; но оно будет куда более омерзительным, чем вы думаете; я хочу, чтобы вы пошли до конца. Весь ужас моих мук невозможно даже представить; но, клянусь, я не стану сокращать отмеренный мне срок ни на один день, ни даже на час; вам придется убить меня, Феликс, и предстать пред Богом и людьми с обагренными кровью руками; так как я тоже вас обманула: я не верю больше в любовь Леона и вовсе не из любви черпаю силы для борьбы с отчаянием. Только ради мести я еще существую! Не вздумайте расслабиться хоть на минуту, капитан! Да, я порой мечтала: отдаться вам, запутать вас до того, что вы поверите в мою любовь, купить таким образом один час свободы, один час, которого мне хватит, чтобы вы предстали перед судом человеческим; но я отказалась, и не из страха перед грехом, а из опасения, что не сумею отомстить вам как следует. Мне больше по нраву обращение к суду Божьему, пред которым вы предстанете просто грязным убийцей.

Слушая, Феликс смотрел на Генриетту тем безжалостным неподвижным взглядом, который, казалось, примеривается, как наверняка поразить жертву, чтобы избежать лишнего шума и возни; наконец он отвел глаза, подошел к двери, через которую вошел, плотно прикрыл ее, словно желая еще глубже закопать в тиши тайну этой могилы, повернулся к Генриетте и глухо произнес:

– Генриетта, от вашей смерти преступление не станет более подлым, угрызения не будут ужаснее, но уж беспокойства точно станет поменьше. У нас гость; он бродил сегодня вокруг этого домика, мысленно удивляясь, видимо, почему никто не переступает через его порог. Этот хлыщ должен войти сюда завтра, чтобы его подозрения не переросли во что-то большее; кроме того, когда он войдет, никакой крик, никакой писк или плач не должны подсказать ему, что эти стены скрывают живое существо. Так вот, Генриетта: или ты говоришь мне «Да», или смерть.

– Смерть, только смерть! – крикнула Генриетта.

– Не забывай, несчастная, что мое преступление есть преступление и твоей семьи, после того, как они стали невольными соучастниками, они стали и вынужденными сообщниками; после того, как они позволили упрятать тебя сюда на несколько дней, они оставили тебя здесь на недели, затем на месяцы и годы. Так что мой прошлый грех они взвалили и на себя, а будущий – тем более разделят вместе со мной; не забывай, что не только меня ты увидишь на эшафоте; там же окажутся и твой дражайший папенька, и любимая матушка, и ненаглядный братец…

– Пусть! – вскричала Генриетта. – Они начали терзать меня твоими руками, так пусть и прикончат твоими же лапами; я отволоку на плаху без всякой жалости – если только смогу – и тебя, и всех своих родственничков. Неужели ты не понял, что только что возродил мою надежду? Так здесь есть человек, который тебе подозрителен? И этот человек бродит вокруг дома? И он может меня услышать? О! Если Богу угодно, чтобы это сбылось, пусть он придет, и да услышит он мои вопли сквозь стены проклятой тюрьмы! Помогите! Помогите!

Генриетта начала кричать так пронзительно, что Луицци, увлеченный этим страшным спектаклем, шагнул вперед, словно повинуясь этому горестному призыву. Испуганный Феликс кинулся на женщину:

– Замолчи, несчастная! Замолчи!

Но в этот момент Генриетта проскользнула в дверь, что вела наружу из зловещей темницы; быстрым отчаянным движением она открыла ее и бросилась бежать, не переставая кричать. От страха и ярости Феликс машинально схватил нож, который незадолго до того положил на стол, и рванулся за ней; он уже догонял ее на первых ступеньках узкой винтовой лестницы, когда Луицци, забыв, что он присутствует при этой ужасной сцене только благодаря дьявольскому наваждению, устремился на Феликса с криком:

– Стой, мерзавец! Стой!

Ему казалось, что он вот-вот схватит капитана; но вдруг, словно наткнувшись на невидимое препятствие, барон упал, оглушенный сильным ударом. Острая боль во всем теле смешивалась с общим ошеломлением от падения. Мало-помалу Луицци пришел в себя и открыл глаза; иллюзия кончилась. Он лежал на земле под окном своей комнаты; отдавшись на волю эмоций, он выбросился в окно прямо через стекло. Барон хотел сделать усилие, чтобы подняться и бежать к домику, где происходила кровавая трагедия, но силы оставили его, и он потерял сознание…

Конец первого тома

Том второй

I

Новый договор

Луицци очнулся в комнате, предоставленной ему господином Бюре; рядом с постелью горела лампа, у изголовья сидел слуга.

Прошло довольно много времени, прежде чем барону удалось собрать воедино осколки воспоминаний. Понемногу причины его бедственного положения восстановились в памяти или, вернее, представились ему как кошмарный сон, в реальность которого он отказывался верить. Луицци приподнялся на своем ложе, чтобы осмотреться, и почувствовал страшную слабость. Заметив повязки на руках, он понял, что ему пускали кровь, и, смутно припомнив, на какой высоте было окно, в которое он умудрился вывалиться, удивился, как вообще остался жив; затем ему в голову пришло подозрение, что он, наверное, сломал себе что-нибудь. Пошевелив поочередно всеми конечностями, барон прислушался к ощущениям в суставах и сочленениях и с облегчением обнаружил, что все цело.

После самообследования Луицци вернулся к размышлениям об ужасной сцене, свидетелем которой он стал и страшную развязку которой хотел предотвратить. Прикованный к постели слабостью и болью, он начал искать глазами какой-нибудь предмет, за который мог бы зацепиться, или кого-нибудь, к кому мог бы обратиться с просьбой. Тогда он и обнаружил находившегося в комнате слугу.

Этот шалопай крайне легкомысленно относился к несомненно данному ему поручению наблюдать за малейшими движениями больного, ибо целиком погрузился в чтение какой-то газеты и при этом беспрестанно покусывал ногти, отличавшиеся необычайной красотой. Некоторое время Луицци изучал его, но так и не припомнил такого среди прислуги господина Бюре. Наглый и беззаботный вид бездельника определенно не понравился барону. Впрочем, больные, словно женщины, терпеть не могут, чтобы окружающие занимались чем-нибудь, кроме них. Раздражение Луицци перешло чуть ли не в гнев, когда этот лакей, подленько ухмылявшийся и тихонько насвистывавший какой-то мерзкий мотивчик, вдруг принялся похохатывать:

– Ну и умора! Вот это да!

– Похоже, вам попалась весьма забавная статейка! – с яростью прорычал Арман.

Лакей покосился на Луицци:

– Судите сами, господин барон: «Вчера состоялся поединок – дуэль между господином Дилуа, торговцем шерстью, и господином Шарлем, его молодым приказчиком. Последний, получив пулю в грудь, скончался сегодня утром. Всякие домыслы о причине ссоры отпали сами собой после внезапного отъезда госпожи Дилуа».

– Великий Боже! – Луицци бросило в жар. – Шарль убит!

Лакей продолжал как ни в чем не бывало:

– «Полагают, что предположения жены одного известного в нашем городе нотариуса о том, что госпожа Дилуа не чуралась интимных отношений с юным Шарлем, недалеки от истины».

– Что! Так и написано? – ошеломленно переспросил Луицци.

– О, это еще не все, – рассмеялся лакей. – Слушайте дальше: «Десять часов вечера. Нам стало известно о происшествии еще более трагическом. Только что маркиза дю Валь покончила с собой, выбросившись с верхнего этажа своего дома. В этом самоубийстве есть странное обстоятельство, которое необъяснимыми узами связывает его с событиями вокруг госпожи Дилуа, а именно записка, найденная в сжатом кулаке маркизы. Вот несколько строчек из нее: „Этот А. – подлец; он не сдержал данного тебе слова и все разболтал. Он погубил меня… И тебя… Тебя! Бедная, бедная моя Люси! Какое горе…“ И подпись: „Софи Дилуа“. Все задаются вопросом, кто же сей подлец, обозначенный инициалом А. То ли это имя, данное при крещении, то ли фамилия. Удивляет также обращение на „ты“ между женщинами, принадлежавшими к различным слоям общества, ибо они не знали друг друга и даже в детстве не могли быть близкими подругами по пансиону, так как маркиза до замужества не покидала дома матери (бывшей графини де Кремансе), а госпожа Дилуа воспитывалась из милости бедной пожилой женщиной, принявшей ее в дом чуть ли не в младенческом возрасте».

Ужас и оцепенение не отпускали Луицци несколько минут. Софи Дилуа, Люси, Генриетта, госпожа Бюре – все эти женщины, словно привидения в белых одеяниях, витали вокруг него.

«Я убил одну и позволил убить другую…» – думал он; как будто чей-то неземной голос подсказал ему эту фразу, и он повторял и повторял ее про себя.

Барон растерянно оглядывался вокруг, не в силах двинуться с места; не было на свете человека, с кем он мог бы поделиться тем, что только что узнал; и в полном отчаянии Арман протянул к небу молитвенно сложенные руки:

– О, боже мой! Боже! Что же делать?

Едва он произнес эти несколько слов, как лакей вдруг пребольно шлепнул его по пальцам.

– Это что еще такое? – возмутился слуга. – Вы перебегаете к врагу при первой же опасности? Это недостойно ни француза, ни дворянина!

– А-а, Сатана, так это ты…

– Да, я.

– Кто тебя звал, холоп?

– Как кто? Ты ведь хотел знать историю госпожи Дилуа и маркизы.

– Ты отказался рассказывать мне о них.

– Вовсе нет; я только отложил свою повесть на неделю, которая уже прошла.

– Значит, я валяюсь здесь…

– Уже двое суток.

– А что с Генриеттой?

– Не торопись, хозяин. Ты все узнаешь, но в свое время[95].

– Неужели Феликс убил бедняжку?

– Если бы он ее убил, то поступил бы разумно – оба избавились бы от мучений; особенно Генриетта, в глубине души она уже устала от роли, которую продолжала играть из самолюбия.

– Как ты можешь такое говорить? Она дышала любовью, которая никому и не снилась!

– Э нет, хозяин! Она уже не любила Леона и, по правде говоря, не любила его никогда.

– Ты, нечистый, готов облить грязью все что угодно!

– Вовсе нет, и объясню почему: Генриетта обожала не Леона, а любовь, которую к нему испытывала. Этот юноша встретился ей как раз вовремя, когда ее душа готова была распахнуться, вот он и стал воплощением ее прекрасных грез; он оказался рядом тогда, когда ее сердце пылало желанием сплестись с кем угодно, лишь бы найти опору. Но Леон вряд ли был достоин той страсти, которую породил; я очень сомневаюсь, что он понял бы ее, если бы только оказался способен осознать всю силу этой любви. Леон давно забыл и думать о Генриетте, считая ее умершей; он женился, обзавелся парочкой отпрысков, которых назвал Нини и Лоло, потихоньку лысеет и быстро наращивает брюшко; он не прочь пропустить пару стопочек и вздремнуть после обеда; совсем недавно он полностью обанкротился и потерял все свое состояние. Если бы Генриетте позволили ввериться Леону, она настрадалась бы куда больше, чем в могиле, ибо в могиле умерли бы только ее надежды на неземное счастье, а в жизни ей пришлось бы пережить утрату всех самых святых чаяний и веры в любовь[96].

В голосе Сатаны послышалась горечь, и Луицци пристально всмотрелся в него, словно захотел проникнуть в самые сокровенные мысли демона:

– Ты считаешь несчастьем – потерять веру и надежду?

– То было бы бедой для Генриетты – вот и все, что я имел в виду. Терпеть не могу общие теории, из которых выводят абсолютные принципы, – они так же хороши, как униформа. Это все равно что ты судил бы о маркизе дю Валь по поведению госпожи Бюре – ведь обе они отдались мужчине после пары часиков общения…

– О, кстати! Так правда, что Люси умерла? И газета не врет?

– Нет. Все верно.

– И это я убил ее?

– Ты спустил курок заряженного ружья.

– Она была в незавидном положении?

– О, в весьма и весьма незавидном! – ухмыльнулся Сатана. – Я кое-что расскажу тебе, и тогда суди сам…

– О, только не сейчас, – простонал Луицци, – только не этим вечером. Как-нибудь потом…

– Нет, барон, ты меня выслушаешь, ведь я предупреждал; раз уж ты требовал откровенности, то, будь милостив, терпи до конца.

– Знаю, но неужели нельзя увильнуть от этой обязанности?

– Ну, если ты дашь мне несколько монеток из того кошелька…

– По месяцу моей жизни?

– О нет! Из-за такой мелочи я не стану лишать тебя удовольствия послушать рассказ о причиненном тобою же зле.

– Ты же видишь, нечисть, у меня нет сил слушать.

– Я дам тебе их, сколько захочешь.

– Я накроюсь подушкой, я заткну уши!

– Это для меня не преграда.

– Умолкни, Сатана, умоляю; я готов слушать твои душещипательные истории, но только не сейчас.

– А что толку говорить, когда раны зарубцуются и сердце оправится от удара? Рассказ имеет смысл, пока один страдает, а другой лечит. Я что, раб тебе и должен повиноваться беспрекословно? Разве ты не знаешь, что тот, кто нанимает убийцу, сам оказывается в его власти? Ты купил услуги Дьявола, а потому принадлежишь ему!

Произнеся эти слова, Сатана, чей облик несколько затерялся в полумраке комнаты, вдруг приобрел черты властителя ада и улыбнулся той прекрасной и пугающей улыбкой, что вызывает сожаление у самого Господа Бога, напоминая о прошлом величии милого и нежно любимого ангела, которого он был вынужден наказать и который оставил в его божественной душе незаживающую рану от невозможности когда-нибудь даровать ему прощение.

Жалкий и дрожащий Луицци не вынес этой улыбки; она ввинчивалась ему в сердце, словно зазубренный шуруп, разрывающий плоть при вращении.

– Смилуйся, – всхлипнул он, – я выслушаю тебя, когда захочешь.

– Хорошо, но учти – момент я выберу сам. А что ты мне за это дашь?

– Месяц моей жизни.

Дьявол расхохотался:

– Ты, верно, уверен, что в твоей мошне полно монет, раз так гордо кидаешься ими.

– Боже! Боже мой! – возопил Луицци, шаря под подушкой в поисках своей жизненной кассы.

Найденный кошелек показался ему почти пустым.

– Что, я так близок к смерти?

– Э-э, насчет будущего мы не договаривались, а потому мне нечего тебе ответить! Вот о прошлом… О прошлом я расскажу с удовольствием.

И совершенно непринужденным тоном он начал:

– Госпожа дю Валь, которую ты угробил…

– Ну хватит, довольно… – простонал Луицци.

Ужасный вихрь закружился в голове Луицци, кровь стучала в висках, бледные, изможденные призраки толпились вокруг него. Рассудок покидал барона, но страх перед безумием пока еще был сильнее страха перед смертью, и он выдохнул:

– Ладно, бери, только оставь меня в покое.

Дьявол схватил кошелек и открыл его; Луицци, увидев поспешность Сатаны, хотел было вырвать обратно драгоценные монеты, но не смог и пошевелиться; он видел, как пальцы Сатаны скользнули внутрь и вытянули одну монетку. В ту же секунду ледяной холод объял сердце Армана, жизнь его остановилась, и больше он ничего не чувствовал.

Пробило три часа.

II

Дилижанс

Возвращение к жизни

Пробило три часа; Луицци почувствовал, как его дернули за ногу и грубый мужицкий голос рявкнул:

– Эй ты, быстро давай в экипаж!

Луицци проснулся в какой-то убогой комнатушке; он спрыгнул с кровати, ощущая себя совершенно здоровым и полным сил. Барон растерянно оглянулся: его кошелек и колокольчик лежали на столе; но где он? Почему его будят? Он открыл окошко. Стояла холодная ночь. В просторном дворе запрягали дилижанс. К Арману вернулись воспоминания, и прежде всего о новой сделке с Дьяволом. Он понял, что находится не у господина Бюре и не в Тулузе. Зима еще продолжалась, но та ли зима? Или минуло уже много зим?

Луицци взял огарок свечи, который ему только что принесли, и первым делом всмотрелся в маленькое зеркальце, висевшее на гвозде над небольшим комодом из орехового дерева. Его лицо почти не изменилось, если не считать отросших бакенбардов. «Сколько же времени отнял у меня Дьявол?» – подумал Луицци.

– Быстрее, быстрее! Все в экипаж! – крикнул тот же человек, который разбудил Армана.

Затем он снова появился на пороге:

– Как? Вы еще не одеты? Вы же торопились больше всех! Даю вам пять минут: не будете готовы – пеняйте на себя.

Луицци машинально оделся; он прекрасно отдавал себе отчет, что в его жизни произошел какой-то необъяснимый разрыв, но инстинктивно понимал, что не должен выказывать удивления. Вошедший слуга подхватил саквояж Луицци; барон последовал за ним, пообещав себе внимательно наблюдать за происходящим и действовать смотря по обстановке. В непроглядной темноте Луицци, поднимаясь в дилижанс, заметил только, что в нем находились еще двое мужчин и одна женщина; все так укутались в шали и одеяла, что было непонятно, чем они дышат.

В ту пору еще было принято спать в дороге, это считалось так же естественно, как теперь – пообедать в пути[97]. Едва пассажиры расселись по местам, как подали сигнал к отправлению. Сегодня привыкшие к путешествиям люди мало переживают, если приходится прерывать обед, – они дожевывают на ходу, а десерт рассовывают по карманам; тогда же опытные путники могли, не просыпаясь, встать и перенести свой сон в карету, чтобы продолжить его в пути. Для Луицци это было благом, ибо давало ему возможность спокойно поразмыслить.

Сколько же времени прошло? Как получилось, что он, богатый и привыкший к роскоши человек, оказался в обыкновенном дилижансе? Куда и откуда он едет? Вопросы так мучили его, что он решил разрешить их с помощью того, кто мог это сделать. И он достал колокольчик и звякнул им один раз. Почти тут же рядом с ним уселся Дьявол в облике едущего по делам приказчика; Луицци показалось даже, что он видел, как у постоялого двора этот тип поднимался на империал. Он распознал Сатану только по особенному блеску зрачков в глазных впадинах.

– Это ты? – спросил он. – Сколько времени ты отнял у меня, бес?

– Всего-навсего полтора месяца. Как видишь, я не обобрал тебя до нитки. Я поступил как ловкий делец. Сначала прикинулся верным компаньоном, а потом ограбил при первом удобном случае. Смотри – я тебя предупредил, так что держись настороже.

– И как же я прожил эти шесть недель?

– Хм… Как обычно, – пожал плечами Дьявол.

– Что я делал?

– Я не собираюсь рассказывать тебе о твоей собственной жизни.

– Как? У меня не будет ни единого воспоминания об этих неделях?

– Ты можешь узнать о них от кого угодно, но только не от меня.

– А к кому ты посоветуешь обратиться?

– О, это не мое дело.

– Скажи хотя бы, где я сейчас нахожусь?

– В дилижансе королевской почтово-пассажирской службы.

– Куда я еду?

– В Париж.

– Где мы в данный момент?

– В одном лье от Кагора[98].

– А почему я еду в дилижансе?

– Это уже твоя история, и я не могу ничего сказать по этому поводу.

– Но, в конце концов, не могу же я жить, не зная своего прошлого!

– Что ж, придумай его.

– Прошлое?

– Ну да! Ведь нет ничего проще! Большинство людей так и делают – и ты знаешь это лучше, чем кто-либо! Помнишь ту игривую и резвую малышку-актрису, в которую ты имел глупость втюриться по уши? У тебя была тысяча удобных случаев, чтобы стать одним из тысячи ее любовников; но ты все прохлопал, потому что любил ее всем сердцем. Когда ты наконец очухался от своей нездоровой страсти, то вдруг увидел, что, по мнению твоих друзей, эта женщина давно уже твоя; они и вообразить не могли, что ты настолько неуклюж, что не довел дело до конца. Ты посмотрел на себя со стороны, нашел себя смешным, понял, что эта артисточка по меньшей мере три раза назначала тебе свидания и что она принадлежала тебе по праву, а значит – и на самом деле; ты позволил окружающим думать что угодно, затем и сам стал думать то же, а сегодня ты убежден, что так оно и было; эта женщина теперь числится среди побед, которыми ты любишь прихвастнуть, ведь так?

Луицци весьма уязвил краткий, но наглядный урок Дьявола, тем более что он не мог спорить о чувствах, в которых чертовски хорошо разбирался его собеседник, а потому ограничился только еще одним вопросом:

– Разве она не была бы моей, если бы я того пожелал?

– Разве горячо любимая мужчиной женщина уже принадлежит ему? Такого не случится ни разу из десяти тысяч интрижек. Женщины, как правило, отдаются тем, кто любит их не настолько, чтобы трепетать перед ними. Я не знаю и двух женщин, которые стали бы любовницами обожающих их мужчин; потом они плачутся, что их то и дело обманывают. А ведь это только их собственный промах; женщины применяют оборонительную тактику, грубую или величественную, но препятствующую только тем, кто воспринимает их всерьез. Женщина, которая, вместо того чтобы позволить взять себя, осмелится отдаться сама, была бы самым совершенным созданием, а также и самым любимым. Но подобная женщина – лишь прекрасное исключение из правил.

– Мессир Сатана, – сказал Луицци, почувствовав вдруг совершенно неожиданную уверенность в себе. – Из всех причин, что вынудили Вседержителя низвергнуть вас в преисподнюю, ваша склонность к теоретизированию не была ли одной из первых?

– Между нами говоря, – добродушно ответил Дьявол, – других причин просто не существовало.

– У меня возникло острое желание последовать его примеру.

– И конечно, за тот же грешок?

– Да-да, за твое нескончаемое пустословие. Плетешь черт знает что.

– Э нет, не за это, а за то, что мои слова тебя не устраивают: вот если я начну рассказывать о последних шести неделях твоей жизни, ты будешь слушать развесив уши.

– Но я ведь так ничего и не узнаю?

– Похоже, у тебя слишком мало воображения, чтобы придумать себе подходящее прошлое. Даже последний деревенский остолоп – и тот смышленей тебя. В этом дилижансе едет некий господин де Мерен; он из хорошей семьи, но в Берлине его поймали за руку при нечестной игре и упрятали на три года в кутузку, где он подружился со старым французским пронырой, который шпионил в Индии в пользу Наполеона[99]. Наслушавшись рассказов сокамерника, бывший шулер выучил их наизусть, до малейших деталей: и как он оказался в Индии, где насовершал множество славных подвигов во славу императора, и как он вернулся в Европу; теперь господин де Мерен собирается явиться в парижском свете так, словно он только-только прибыл из Калькутты. В данный момент мошенник вынашивает идею издания в двух томах in-8[100] «Индийских мемуаров». Ставлю на кон наш договор против чего тебе угодно – этот человек в ближайшие пятнадцать лет станет членом Академии наук, и за заслуги в области географии его наградят орденом.

– Рад за него, – хмыкнул Луицци, – но этому проходимцу не грозит в любое мгновение встретить настоящего первопроходца из Индии, который уличил бы его во лжи. Я же постоянно рискую оказаться рядом с якобы знакомым мне человеком.

– Именно это с тобой сейчас и происходит.

– Как?

– Все в дилижансе знают твое имя, а вот тот толстяк имеет полное право называться твоим другом.

– И, без всяких сомнений, они заговорят о том, что мы делали, например, вчера?

– Обычное дело; вы, люди, только этим и заняты – болтаете о дне вчерашнем, чтобы восполнить его пустоту и никчемность, или о прекрасном будущем и нимало не заботитесь о дне сегодняшнем; да, так вы все и существуете, называя это жизнью; и лучшее доказательство моих слов в том, что ты прожил полтора месяца самым обычным образом, а тебе кажется, что ты был мертв все это время, только потому, что не можешь вспомнить, чем занимался.

– Но как мне отвечать моим попутчикам? – Луицци встревожился не на шутку.

– Поистине, ты жалок!

– Ну в самом же деле, ну будь же милостив! Хочешь, я отдам тебе еще несколько дней будущей жизни – лишь бы узнать, что я делал совсем недавно!

– Болван!

– Это ты о ком?

– О себе! Не будь я таким тупицей, я бы правильно определил границы человеческой глупости; сейчас я ясно вижу, что если бы только пожелал, то хапнул бы за бесценок всю твою жизнь, мой мальчик.

Раздосадованный Луицци умолк; тишина – лучший советчик, и Арман подумал: «Черт подери, если все эти ничтожества могут смутить меня фактами из моего прошлого, которого я не знаю, то и я могу при случае поставить их в неловкое положение, узнав о кое-каких тщательно скрываемых ими грешках! Что ж, придется столкнуться с ними лицом к лицу, как и подобает отважному человеку, получившему вызов от записного дуэлянта: и, вместо того чтобы защищаться, я покажу им острие шпаги, всегда готовое проткнуть их, если они вздумают сделать неосторожный выпад. Я уже знаю о господине де Мерене вполне достаточно для того, чтобы он был заинтересован в моем молчании. Продолжим разведку, и тогда увидим, кто кого будет больше стесняться!»

Луицци не произнес всего этого вслух, но Дьявол тут же откликнулся:

– Довольно разумно для представителя людского племени, а тем более для барона; так с кого мне начать?

– Да хотя бы вот с этого храпящего борова, которого ты записал в мои друзья.

III

Портреты

Шутник. Бывший нотариус[101]

Дьявол, бесцеремонно положив ноги на противоположную полку, начал:

– Фамилия этого храпуна Гангерне; подобные типы встречаются каждому хотя бы раз в жизни: невысокий, плотный толстяк с прямыми короткими волосами, низким лбом, серыми глазами, сплюснутым носом, круглыми щечками; шея плавно переходит в плечи, плечи – в пузатую утробу, из которой растут ноги; он катается, как шарик, беспрерывно хохочет и жизнерадостно вопит, при встрече подкрадывается сзади и закрывает вам глаза, спрашивая: «Кто?»; этот шутник просто обожает выдернуть из-под вас стул в тот момент, когда вы вознамеритесь сесть, или стащить у вас носовой платок, как раз когда вы соберетесь высморкаться; короче, он из тех людей, что с невинным нахальством заявляют в ответ на ваш справедливый гнев после их проделок: «Ну как, здорово я пошутил?»

Господин Гангерне родом из Памье[102], где и проживал безвыездно вплоть до недавнего времени. В его шутовском арсенале полным-полно разнообразных штучек и фокусов. Он может незаметно привязать к колокольчикам на воротах кусочек мяса, так что все окрестные бродячие псы устраивают вокруг него соревнования по прыжкам в высоту, поднимая слуг по десять раз за ночь. Он весьма понаторел в искусстве подмены вывесок: однажды он снял вывеску парикмахера и, распилив ее, присоединил к вывеске соседа. Получилось: «Господин Робло, прокат экипажей и самых модных париков!» На следующий день, а вернее, ночь, он содрал с дерева афишу кукольного балагана и приклеил ее над входом в аптеку, и наутро весь славный город Памье хохотал до упаду над результатом его проделки: «Господин Ф…, фармацевт, клоун из Парижа!»

В округе господин Гангерне пользуется еще большим почетом, чем в городе. Он знает, как состричь щетину с щетки и ловко подкинуть ее в постель лучшего друга, так что тот звереет от чесотки и через четверть часа выскакивает из кровати. Просверлив отверстие в перегородке, он пропускает в него веревочку, искусно цепляет ее за одеяло и, когда ничего не подозревающий сосед засыпает, потихоньку тянет за веревочку, пока не стащит одеяло на пол; продрогшая жертва (а Гангерне выбирает для подобных фокусов холодные и сырые ночи) просыпается, подбирает одеяло, тщательно в него закутывается и уходит в безмятежный сон, а весельчак опять повторяет все сначала, раздевая догола бедолагу, который, замерзнув и ничего не понимая спросонок, начинает ругаться в одиночестве, и тут через дырку до него доносится насмешливый возглас: «Ну как, здорово я придумал?»

Если же Гангерне встречает одного из тех зануд, чье напыщенное выражение лица так и напрашивается на розыгрыш, то это для него просто праздник. Например, пока его избранник спит, он втихаря тащит его одежду, затем зауживает и сшивает все рукава и штанины; утром он внезапно будит свою жертву и приглашает срочно идти на охоту. Бедняга никак не может влезть в панталоны, а Гангерне все поторапливает его:

– Бог мой, как же вы медлительны! Что с вами, дорогуша? Э-э, да ведь у вас ноги распухли!

– У меня?

– Чудеса, да и только!

– Вы так считаете?

– Не знаю, может, я ошибаюсь… Но одевайтесь же, нас ждут. Впрочем, все подтвердят, что вас разнесло, как беременного!

– Но я не могу никак одеться.

– Ну и раздуло же вас… А-а, знаю: это приступ скоротечной водянки!

Все продолжается до тех пор, пока Гангерне не насмеется до колик и не признается: «А здорово я вас разыграл, да?»

Из огромного числа его проделок одна мне кажется особенно безобразной. Он вздумал позабавиться над человеком, который славился своим бесстрашием, но тем не менее перепугался самым позорным образом.

Уютно устроившись в постели, этот господин вдруг почувствовал в ногах что-то холодное и липкое; нащупав ногой продолговатое и круглое туловище, он схватил его рукой: то была змея, свернувшаяся в клубок; он вскочил, завопив от ужаса и отвращения, и в этот момент в дверях появился лучезарный Гангерне:

– Анекдот, да и только! Неужели вы испугались? Это же всего-навсего кишка из угриной кожи, набитая…!

В яростном негодовании человек переломал бы шутнику все кости, но Гангерне ловко окатил его водой из ведра и убежал с громким жизнерадостным криком: «Здорово! Вот это, я понимаю, подловил!» Хозяева дома сбежались на возникший шум и едва успокоили оцепеневшую жертву розыгрыша, объяснив, что без этого неистощимого на выдумки очаровашки-затейника они погибли бы от скуки, особенно в деревне.

Берегитесь его, барон; он из тех невыносимых созданий, что бесцеремонно вламываются в чужую жизнь, переворачивая неуклюжими лапами все ваше счастье и грусть, подобно настырному псу, который не вовремя лезет в игру в кегли. Они еще несноснее собак, не говоря уж о том, что от них труднее избавиться; они так и норовят подстеречь малейшее движение вашей души, чтобы всласть над ним поиздеваться; эти весельчаки тем опаснее, что одинаково любят выставлять на смех и злейших врагов, и лучших друзей; и почти всегда они делают вас сообщниками своих розыгрышей над другими, так как вы тоже получаете от них удовольствие. А потому, когда подловят вас, вы не найдете у окружающих никакого сочувствия, точно так же, как и вы не испытывали ни к кому жалости. Вы останетесь наедине со своим нелепым гневом, если только вообще сможете сердиться.

Среди людей этой породы встречаются и совершенные пошляки, которые в конце концов теряют всякое к себе уважение, так как в их репертуаре только давно избитые, дрянные шуточки. Просунуть башку в подвальное окошко сапожника, заклеенное бумагой вместо стекла, и спросить, не здесь ли живет министр финансов или архиепископ; протянуть веревку поперек лестницы, чтобы устроить соседям непрошеную, но зато бесплатную возможность прокатиться на заднем месте; разбудить посреди ночи нотариуса, передав последнюю просьбу умирающего о срочном составлении завещания, хотя клиент мирно почивает и находится в добром здравии, и тысяча других дешевых розыгрышей; все это недостойно настоящего мастера, и Гангерне сознает это лучше кого бы то ни было.

Поэтому на его личном счету числятся оригинальные изобретения, принесшие ему немалую славу. Одно из них, поистине остроумное, он осуществил в загородном доме на многолюдном приеме. Среди приглашенных дам Гангерне проявил особое расположение к тридцатилетней красотке, которая, однако, была помешана на парижской изысканности и краснорожему толстяку предпочитала романтично-бледного юношу, на вид, впрочем, довольно тупоумного. Напрасно Гангерне пытался выставить его в смешном свете перед своей избранницей; она приписывала неловкость юноши его поэтической отчужденности, а легковерность – вполне уважительному прямодушию. Однажды вечером все разошлись спать после ее бурных похвал в адрес бледного юнца, которые Гангерне перенес с терпением, не предвещавшим ничего хорошего. Через полчаса из гостиной первого этажа на весь дом раздался жуткий вопль: «Пожар! Горим!» Мужчины и женщины устремились на крик в полураздетом или, если угодно, в полуодетом виде. С лампами и подсвечниками в руках они гурьбой ворвались в гостиную и что же увидели? Гангерне безмятежно развалился в кресле. Он ничего не ответил на раздраженные расспросы, но, властно схватив за руку бледного юношу, подвел его к прекрасной даме и торжественно произнес:

«Позвольте представить вам ночной колпак, в груди коего бьется самое пылкое и романтичное сердце нашего времени».

Все покатились со смеху; красотка же так и не смогла простить этого ни Гангерне, ни ночному колпаку.

Тем не менее месть вовсе не является целью фокусов Гангерне; на первое место он всегда ставит искусство высмеивания как таковое. Прежде чем поведать тебе историю, которая покажет этого любителя пошутить в его истинном свете, я хочу поведать о розыгрышах, которыми он больше всего гордится.

Так вот: в городе Памье он жил напротив уважаемой буржуазной четы, владевшей небольшим домиком. По воскресеньям супруги обедали и играли в пикет у одного из родственников, жившего довольно далеко; начинали они с небольшого стаканчика пунша, закусывали кукурузным пудингом в сахарном сиропе, вволю запивали все это немалыми дозами пенистого белого вина из Лиму[103]; в результате почтенная парочка возвращалась домой, перебивая пение икотой и натыкаясь на все углы.

В одно роковое воскресенье они кое-как приковыляли к своему порогу; отсчитав десять шагов от соседской калитки (именно это расстояние они обычно преодолевали, прежде чем попасть наконец домой), супруги остановились. Муж долго рылся в карманах, пытаясь достать ключ; наконец ключ нашелся, и начались поиски замка, но его на месте не оказалось.

«Где этот чертов замок?» – проворчал муж.

«Да-а, славное было вино! Ты сегодня явно переусердствовал, господин Ларке, – уколола его женушка. – Где ты ищешь замок? Перед нами еще соседская стена».

«И правда, – согласился господин Ларке, – пойдем дальше».

Они поплелись вдоль стены, пока не наткнулись на ворота соседа слева; держась за стенку, пошли обратно и опять пришли к калитке соседа справа. Добрые люди всерьез обеспокоились состоянием своего рассудка, не понимая, как это они умудрились допиться до такого умопомрачения. Они продолжили поиски собственной двери, но от калитки справа снова попали к воротам слева. «Куда, к бесу, провалилась наша дверь? Кто спер нашу дверь?» Почтенных обывателей обуял страх: неужто они совсем рехнулись? Опасаясь насмешек над честными буржуа, которые никак не могут найти собственную дверь, они еще битый час ползали вдоль стены, измеряя, щупая и осматривая ее; но никакого даже намека на дверь так и не обнаружили – перед ними выросла неведомая и неумолимая преграда, которая ввергала их в полное отчаяние. Тогда-то они и завопили от неподдельного ужаса, призывая на помощь; наконец сбежавшиеся на жуткие крики соседи обнаружили, что дверь аккуратно замурована и оштукатурена заново, и в тот момент, когда они задались вопросом, кто же сыграл с достопочтенной четой такую злую шутку, Гангерне высунулся из окошка, через которое он в компании с несколькими такими же завзятыми шутниками с превеликим удовольствием наблюдал за тщетными усилиями господ Ларке, и проверещал собравшейся толпе свою вечную присказку:

«Это только шутка!»

«Но ведь они чуть не спятили!»

«Ба! Подумаешь, дело какое! Зато мы всласть повеселились!»

Королевского прокурора попросили повлиять на отношение Гангерне к юмору, и нашему фигляру пришлось несколько дней провести в кутузке, несмотря на его искусную самозащиту, которая состояла в беспрерывном повторении одной-единственной фразы:

«А здорово я пошутил! Не правда ли, господин судья?»

При всем его тщеславии Гангерне не может похвастаться всеми своими проделками; есть одна, авторство которой он будет отрицать всегда, ввиду того что ее творцу обещали оторвать уши, если только удастся его найти. Эта проделка, впрочем, была спровоцирована пренебрежением к его персоне в некоем престижном аристократическом салоне. Речь идет не более и не менее как об одной известной даме благородного происхождения, которая принимала у себя самые что ни на есть сливки общества славного города Памье.

Среди истинно аристократических обычаев старинного дворянского рода она свято соблюдала, в частности, два: во-первых, никогда не разбавляла приличное общество, которое собиралось в ее доме, людьми сорта Гангерне, а во-вторых, передвигалась исключительно в портшезе с помощью собственных слуг.

Как-то ее пригласили на бал к супрефекту, где присутствовал и Гангерне. В полночь, под проливным дождем, она покинула собрание. В тот момент, когда ее портшез поравнялся с водостоком в виде львиной пасти, который низвергал шумным потоком небесные воды на городскую улицу, справа и слева раздался разбойничий свист и на дорогу выскочили четыре мордоворота.

Носильщики сочли за лучшее спастись бегством, и, когда благородная дама уже прощалась с жизнью, отрезвляющий водопад ледяной влаги вылился ей прямо на голову. Полотняный верх исчез, словно по волшебству, и львиный зев выливал бурную дождевую реку внутрь портшеза, пока его владелица безуспешно пыталась открыть дверцу. Набарахтавшись вволю, она кое-как взобралась на сиденье и оттуда, словно демон, посаженный на церковную кафедру, заверещала, призывая все кары небесные на головы мерзавцев, заставивших ее принять столь жестокий душ; негодяи меж тем ответили на оскорбления только изысканно-вежливым поклоном.

Величайшей гнусностью сочли тот факт, что подлецы, не забыв запастись зонтиками для себя, не посчитались с пудрой на лице достойнейшей женщины.

В Памье, где Гангерне жил в окружении серых и неотесанных личностей, в течение десяти лет он слыл самым жизнерадостным весельчаком и пользовался в своем кругу всеобщей любовью; лишь немногие испытывали к нему своего рода презрение, но были и такие, что просто боялись его. Последние с трудом переносили усмешку, не сходящую с его розовых губ: беспощадное высмеивание всего самого святого смущало их не меньше, чем кошмарная ухмылка омерзительного призрака; а безобразная присказка: «Это только шутка!» – нагоняла порой больше жути, чем слова трапписта[104]: «Умри, брат!» И в самом деле, беда была не за горами: Гангерне подстерегала встреча с человеком, который погиб только потому, что шутнику приспичило засыпать его градом безжалостных насмешек. Так или иначе, но пробил час, когда только на свежевырытой могиле наш герой мог произнести свою любимую фразу: «А здорово я пошутил!»

Три недели назад господин Эрнест де Б. пригласил своих многочисленных друзей на большую охоту; приехал и Гангерне. Пока гости собирались, Эрнест поспешно дописывал письмо; наконец он его запечатал и положил на камин. Гангерне, конечно же, не сумел преодолеть любопытство, схватил конверт и прочитал адрес.

«Ха! С чего вдруг ты вспомнил о жене своего брата?»

Эрнест ответил с деланым равнодушием:

«Я просто предупреждаю, что к семи часам вечера мы заявимся к ней в усадьбу. Если ее вовремя не уведомить, то вся наша компания из пятнадцати прожорливых глоток рискует получить не самый изысканный ужин».

Эрнест позвал слугу и вручил ему письмо; никто не заметил, что Гангерне исчез вслед за лакеем.

Наконец сборы были окончены; уже в разгар охоты Гангерне признался спутнику, с которым отделился от остальных:

«Славно мы сегодня вечером посмеемся!»

«И над чем же?»

«Я дал слуге луидор, попросив не вручать письмо адресату».

«Вы что, взяли письмо себе?»

«Да нет же, черт побери! Я уверил посыльного, что речь идет о небольшом розыгрыше, а потому нужно отнести конверт мужу, а не жене. В данный момент он, должно быть, председательствует в суде. А когда узнает, что сегодня к нему в гости нагрянут пятнадцать оглоедов, не страдающих отсутствием аппетита, он от ярости сожрет собственную селезенку. Господин председатель скуп, как Гарпагон[105], и одна мысль, что мы опустошим его погреба и кладовые, заставит его разделаться поскорее со всеми делами, хотя бы и приговорив десяток невиновных, и на всех парах лететь домой, чтобы предотвратить грабеж».

«Однако, – ответил спутник Гангерне, – этот фокус мне совсем не по вкусу».

«Ба! Подумаешь! Это же только шутка! Но самое забавное зрелище ожидает нас в усадьбе. Околевая от голода и жажды, веселая компания завалится в гости, рассчитывая на изысканное угощение, а там – шаром покати!»

«А вы не подумали, что эта приятная неожиданность уготована и мне? – возмутился молодой господин, перед которым разоткровенничался Гангерне. – Да вы сами в первую очередь окажетесь в дураках!»

«Вот уж нет! Только не я! Я запасся холодным цыпленком и бутылочкой бордо; если хотите, я охотно с вами поделюсь».

«Спасибочки! Лучше уж я разыщу Эрнеста и предупрежу его».

«Боже! Друг мой, – закричал Гангерне, – да с вами, оказывается, каши не сваришь!»

Но юноша, не обращая внимания на шутника, бросился напрямик к компании друзей. На его вопрос о том, где находится Эрнест, они ответили, что тот уже удалился в сторону усадьбы своей невестки. Тогда молодой охотник направился туда же, решив предупредить госпожу де Б. о проделке Гангерне. За поворотом дороги он увидел Эрнеста, который уже подходил к замку, и ускорил шаг, пытаясь догнать его; они подошли к воротам почти одновременно, но Эрнест первым перешагнул порог. Как только за ним с грохотом захлопнулась створка ворот, послышался ружейный выстрел, а затем и яростный крик:

«Ну, раз я промахнулся, то держись! Защищайся!»

Молодой человек бросился к решетке закрытых теперь ворот и стал свидетелем ужасной сцены. Господин де Б. со шпагой в руке в яростном отчаянии бросился на Эрнеста.

«А-а, так ты любишь ее! И она тебя любит! – орал он сиплым от бешенства голосом. – Так вы обожаете друг друга! Так я прикончу сначала тебя, а потом ее!»

Письмо, которое с легкой руки Гангерне передали председателю суда, выдало тайну уже четырехлетней любовной связи, и, забыв о наказаниях за оскорбления, нанесенные обществу, муж решил отомстить за оскорбление собственной чести.

Тщетно друг Эрнеста, забравшись на решетку, призывал обоих вспомнить, что они братья; почтенный судья, ослепнув от злобы, гонял Эрнеста из угла в угол двора. Внезапно распахнулось окно, и появилась госпожа де Б., бледная и растрепанная.

«Леони! – крикнул Эрнест. – Уходи!»

«Э-э, нет! – возразил муж. – Она останется! Я ее запер, так что не беспокойся, она не помешает мне отправить тебя прямо в ад!»

И он вновь ринулся на родного брата, да с таким ожесточением, что от ударов шпаг посыпались искры.

«Это я должна умереть, я! – рыдала женщина. – Меня, меня убейте!»

Друг Эрнеста, несчастный зритель этого страшного спектакля, вторил крикам госпожи де Б.; он звал, тряс решетку, но ничего не мог поделать; он собирался уже перелезть через стену, когда Леони, потеряв голову от отчаяния, выпрыгнула в окно и упала между любовником и мужем. Рассудок последнего совершенно помутился от бешенства, и он направил шпагу на женщину; но Эрнест отразил его выпад и, в свою очередь закипев от возмущения, воскликнул:

«А-а, так ты хочешь убить ее? Что ж, защищайся!»

Теперь уже он в неудержимой ярости пошел в атаку на брата.

В этот момент уже никто не мог бы их разнять! Они были одни во дворе, только бедная Леони с разбитым при падении коленом лежала между ними. Схватка становилась все ожесточеннее. Оба брата уже истекали кровью, но, казалось, раны только увеличили их злобу. Тем временем юноша-охотник достиг гребня стены и собирался спрыгнуть во двор; здесь он увидел, что к усадьбе быстро приближается вся компания охотников. Гангерне бежал одним из первых; приблизившись, он поинтересовался:

«Вы чего так вопите? С вас что, шкуру живьем сдирают? Ваши крики слышны за добрую четверть лье! Что происходит?»

Увидев шутника, юноша спрыгнул прямо на него, схватил за шею и, что было сил ударив лбом о решетку, ответил:

«Смотрите: это просто смешная история, сударь! Это только шутка, мерзкий фигляр!»

Господин де Б., пронзенный шпагой, распростерся подле своей жены.

– А что случилось потом? – спросил Луицци.

– Господин де Б. скончался, Эрнест исчез, а госпожа де Б. отравилась на следующий день после братоубийственной дуэли.

Как раз когда Дьявол завершал эту фразу, Гангерне заворочался во сне и пробормотал:

– Веселенькая история!

– Но ведь он законченный мерзавец, – возмутился Луицци. – Не понимаю, как с ним еще разговаривают после этого!

– Ба, дорогуша, а кто знает о его проделке?

– Ну хотя бы тот молодой господин, которому Гангерне сам признался…

– А если, – сухо возразил Дьявол, – если за молодым господином числятся не менее гнусные поступки, чем роковая забава Гангерне? Если он трусливой ложью погубил репутацию одной женщины и вогнал в гроб другую? Если этот самый Гангерне вполне способен при случае добавить к инициалу А. в записке некой госпожи Дилуа несколько букв, которые раскроют всему свету, кто тот беззаботный сплетник, совершивший эти подлые преступления? Так что молодой человек помалкивает и, более того, не брезгует подавать руку законченому мерзавцу, как вы изволили выразиться.

– Как? – изумился Луицци. – Так этот свидетель…

– Да-да, мой дорогой барон, это вы. И вы свято храните секрет Гангерне…

Тут одно обстоятельство потрясло Армана, и, забыв обо всем услышанном, он весело воскликнул:

– А! Ты все-таки рассказываешь о моем прошлом!

– Постольку, поскольку оно пересекается с прошлым других – с превеликим удовольствием.

– Ага! Тогда, – обрадовался барон, так как у него возникла надежда узнать побольше о себе, расспрашивая о других, – скажи-ка мне, кто этот худющий и озабоченный даже во сне человек, который как раз ворочается и бормочет: «Да, жена моя».

– Он из той породы кретинов, что никаким боком тебя не касаются.

– Посмотрим, – настаивал Луицци, не доверяя Дьяволу.

– Ну что ж, как хочешь, но пеняй на себя, если мой рассказ доведет тебя до беды.

– Не бойся, я не выброшусь из дилижанса, как в доме Бюре – из окна.

– Ничтожество! Ты думаешь, если принять меры предосторожности против одной опасности, так тебя не подстережет другая? Ты подобен тому чудаку, который, украсив свою пустую тыкву лиловой шишкой, постоянно смотрит вверх и, полагая себя в полной безопасности, заносит ногу над невидимой ему ямой.

– Ну и что? Меня не пугают рытвины.

– Первейшей из них, любезный барон, – продолжал Дьявол, – будет выслушивание моих теоретических построений.

– А ты, конечно, не в состоянии без них обойтись.

– Полно, дружище! Разве не ты грозился издать мои россказни? Уж не думаешь ли, что Дьявол порядочнее других литераторов, которые так наслаждаются плоскими рассуждениями, метафизическими обобщениями и нравоучительными отступлениями?

– Ладно, – согласился Луицци. – Ночь темна, а я чувствую себя таким бодрым, словно отсыпался целых шесть недель; так что давай, я слушаю.

– Итак, – начал Дьявол, – это произошло в те давние времена, когда звери обладали даром речи[106], как говорит ваш Лафонтен. На самом деле тогда происходили еще более чудные вещи – например, молодые люди, не страдавшие недостатком разума, становились нотариусами. Теперь многие сообразили, что даже умеренные занятия нотариальными услугами неизбежно ведут к ожирению и моральному вырождению, а уж чрезмерное усердие приводит к полному слабоумию. А потому те, у кого осталось хоть какое-то желание избежать интеллектуального самоубийства, охотно воздерживаются от выбора столь гибельного поприща.

Поскольку пока еще никто не додумался подвергнуть профессию нотариуса химическому анализу, я тоже не знаю, какая злокачественная субстанция приводит к такому плачевному результату; но результат от этого нисколько не меняется. Стоит только повнимательнее осмотреться вокруг, и ты убедишься, что мое длинное предисловие вовсе не парадокс.

Как только человек становится нотариусом, он лишь условно может считаться мыслящим существом. Контора нотариуса является тем пеньком, который постепенно срастается со своим хозяином и обволакивает его целиком, подобно тем полурастениям-полуживотным, которых естественные науки относят как к лишайникам, так и к ракообразным.

Не существует карьеры, которая не оставляла бы тому, кто решил посвятить себя ей, хоть какого-то свободного пространства для работы мысли и души; известны адвокаты и медики, булочники и точильщики, имеющие представление о поэзии и литературе; даже ростовщики порой не чужды высокого искусства, а среди менял нет-нет да и попадется знаток живописи или музыки; но я не поверю, если мне покажут нотариуса, у которого к пятидесяти годам осталась в башке хотя бы одна извилина. Не хотелось бы затрагивать здесь интимные вопросы, но существует ли в обществе более плодородная на рогоносцев прослойка, чем пролетарии нотариальных контор? Они придерживаются слишком высокого мнения о нравственности женщин; впрочем, с тобой толковать об этом совершенно излишне. Их поприще почти наверняка приносит хотя бы относительный достаток и позволяет им общаться с представителями всех слоев общества. Практически невозможно представить, чтобы их жены не нашли выше или ниже себя того, кто отвлек бы их от неизбывной серости супружеской жизни. Мужчина, с восьми утра до восьми вечера занятый в конторе, на весь день оставляющий дома свою благоверную, которая к тому же нимало не беспокоится о делах супруга, – такой мужчина имеет все шансы быть обманутым, так как создает жене все условия – праздность и скуку.

Жена предпринимателя, то и дело ставящего на карту свое состояние, может интересоваться его бурной жизнью и делами, от которых зависит ее благополучие и положение в обществе; но жена нотариуса может спать, а блага и хлеб насущный все равно не минуют ее (так же как, впрочем, и супруга), ей только и остается, что переваривать их целыми днями. А когда пища становится в тягость, приходится делиться. Это же естественно!

– Мессир Сатана превзошел самого себя, – фыркнул Луицци. – Обещав мне наскучить, оказался просто несносным!

– Это только доказывает, что человечество неисцелимо.

– Почему же?

– Потому что вы, люди, закрываете глаза, как только вам демонстрируют причины, по которым вы скатываетесь в кретинизм.

– Да что мне за дело до тупоумия каких-то там стряпчих?

– Увидишь. Всем богачам рано или поздно приходится хлопотать о наследстве или жениться, а следовательно, обращаться к нотариусу, к этой машине по производству завещаний и брачных договоров.

Луицци решил, что рассказ о нотариусе, который мирно посапывал в метре от него, не зная, что ему в этот момент перемывают все косточки, должен так же, как и рассказ о Гангерне, каким-то образом касаться и его собственной жизни; а потому он запасся терпением, и Дьявол продолжил:

– Конечно, последняя стадия умственной деградации наступает не сразу; старший клерк еще несколько смахивает на человека – он вращается в кругу блестящих женщин, не отказывается от приглашений на чай и шумные вечерние приемы; нотариус средних лет также старается не отставать от века – по-крупному играет в картишки, заказывает ложу на премьеры, дает обеды, по-старомодному любезничает с молоденькими женщинами и позволяет себе несколько легкомысленные эскапады с не самыми дорогими красотками, чей ум или внешность шокируют добропорядочное общество.

Перейдя сорокалетний рубеж, нотариус играет в вист[107] уже только по маленькой, а обедать предпочитает дома; театр наводит на него скуку, зато в деревне он чувствует себя прекрасно; в любую погоду он выходит на прогулку, дабы размять кости, снимает номер для дочери привратника, отдает в ремонт старые шляпы и подает прошение об ордене Почетного легиона[108]. К пятидесяти годам он уже круглый идиот, а к шестидесяти – впадает в полный маразм. Профессия нотариусов крайне вредна, и лучшие ученые умы напрасно бьются над облегчением участи бедняг. За открытие метода сохранения потенциала их мозга нужно учредить не меньший приз, чем за исследования в области охраны здоровья зеркальщиков или лудильщиков.

Итак, жил да был в Тулузе нотарий – некий господин Литуа. Его больше нет, хотя он еще не умер. Попросту говоря, он больше не работает, ибо недавно ему стукнуло шестьдесят пять лет и его доход достиг твердых шестидесяти тысяч ливров в год после тридцати лет беспорочной службы. Это человек-контракт; если пригласить его на обед, он ответит:

«Я подписал другое обязательство».

Когда же он заходит к Эрбола за деликатесами, то говорит:

«Я хотел бы сделать приобретение в виде греческой куропатки или тетерева; беру этот холодец из головы кабана и все ее содержимое; пришлите мне эту форель в надлежащей форме».

Кроме всего прочего, он настолько влюблен в свою профессию, что выучиться на нотариуса, быть нотариусом, работать нотариусом – всегда казалось ему верхом устремлений, совершеннейшим счастьем и высшим из наслаждений для мужчины. Так что ты ничуть не удивишься, учтя его наклонности, что он до столь преклонного возраста не мог оторваться от любимого дела. И все-таки почечные колики – результат многолетней верности сафьяновому креслу – уведомили его, что настала пора бросить контору и сменить сидячий образ жизни на длительные прогулки и свежий воздух. Двенадцать лет назад[109] он решил продать свою слишком тяжкую ношу и положил глаз на своего старшего клерка, господина Фейналя. Этот расторопный двадцативосьмилетний малый был не лишен остроумия, услужлив, весел, смешлив и влюбчив. Господин Литуа прекрасно знал все его недостатки, но предпочел именно Эжена, поскольку у того за душой не было ни гроша. Продать дело богатому человеку за мешок звонких монет значило бы отлучить себя навеки от прошлой жизни, уступить другому предмет своей тридцатилетней любви, объект своей страсти, вечно юной и неизменной.

Господин Литуа не чувствовал в себе такой смелости; он рассчитывал, что молодой человек, должный ему двести тысяч франков, пребудет в его полной власти и он сможет порой наведываться тайком в контору, чтобы, подобно утренней пчелке, ухватить то тут, то там по чуточке сладкого меда и клевать уже проданный товар, как воробей – зрелый плод; прикоснуться пером к брачному договору, как бабочка, задевающая розу, – в общем, пестовать свое дело, бесценное обожаемое создание, которое, как говорил господин Литуа, стало его дочерью после того, как было его женой.

Эжен Фейналь с радостью принял предложения господина Литуа. Последний знал, что после женитьбы Эжен оплатит свой пост, и, чтобы молодой человек не тревожился, объявил ему, что в одном маленьком городке под Тулузой у него есть клиентка, с помощью которой он рассчитывает облагодетельствовать своего преемника тремястами тысячами ливров приданого. Эжен обеими руками ухватился за столь редкую удачу и в порыве энтузиазма согласился на некоторые условия, не учтя всех их последствий и того, что если уж господин Литуа начинал какое-то дело, то делал его на совесть, не оставляя ни малейшего шанса на отступления от буквы договора.

На случай, ежели Эжен паче чаяния преставится до женитьбы, старый крючкотвор застраховал его жизнь на круглую сумму в двести тысяч франков, получая, таким образом, плату за свою практику даже в случае смерти молодого человека и оставляя на плечах его наследников заботу о продаже конторы. Еще совсем зеленый и горячий Эжен любил развлечения в веселом обществе и именно потому мог неосмотрительно поставить на карту свою судьбу.

Будучи прежде всего порядочным человеком, Эжен первое время испытывал чувство глубокой благодарности к господину Литуа. Последний дал ему определенную отсрочку, понимая, что юноше необходимо какое-то время на завоевание репутации, прежде чем предложить свою руку и сердце невесте с немалым приданым.

Весь первый год после вступления в должность Эжен страдал только от чрезмерной докучливости прежнего патрона; примечательно, что господин Литуа, который раньше ограничивался только незначительными советами старшему клерку, теперь опекал молодого нотариуса во всем, даже в мелочах. Но это мало трогало Эжена – ведь он был богат, неглуп и счастлив. Да, поистине счастлив! Ибо влюбился не на шутку в одну грациозную красотку, которая попросила его вести дело по разделу имущества.

Эта светская красавица, не нашедшая счастья с мужем, искусно использовала свою природную бледность, изображая бесконечную грусть, жеманничала, слегка картавя, восхитительно одевалась и обожала господина Шатобриана[110]. Выражаясь канцелярским языком, вышеозначенная особа явилась приятной победой для Эжена. Он не рассказывал о ней ни одной живой душе, но весь свет, естественно, был в курсе. Пересуды в конце концов зашли так далеко, что достигли ушей супруга прелестницы.

Сей муженек согласился на раздел совместного имущества, но, поскольку она носила его имя, ему вовсе не по нраву пришлись малоуважительные сплетни на его счет. Он дождался удобного случая и однажды вечером, когда его женушка и Эжен выходили со спектакля, преобидно отхлестал молодого нотариуса по щекам в присутствии более чем двухсот свидетелей. Дуэль назначили на следующий день.

В восемь часов утра у Эжена собрались секунданты; он уже готовился отправиться в отдаленное предместье, как вдруг к нему разъяренный, как фурия, ворвался господин Литуа.

Прежде чем кто-либо понял, кто без всякого предупреждения вломился в дом к порядочному человеку, бывший нотариус бросился на Эжена и, схватив его за ворот, закричал:

«Вы не пойдете туда, не пойдете!»

«Сударь, – прохрипел Эжен, с трудом высвобождаясь, – что вам нужно?»

«Сохранить ваше честное имя».

«Сударь, что вы хотите этим сказать?!»

«Я хочу сказать, что вы не будете драться на дуэли».

«Но меня оскорбили!»

«Вполне возможно».

«Но я тоже оскорбил моего противника!»

«Возможно».

«Он ждет, и я горю желанием проучить его».

«Возможно».

«И один из нас останется на месте встречи».

«А вот это никак невозможно».

«А вот это мы увидим!»

«Да не пойдете вы, я сказал!» – крикнул экс-нотариус, с грозным видом расправил плечи и встал между Эженом и выходом.

Последний еле сдержался, чтобы не взять гнусного старикашку за шкирку и не отбросить в сторону.

«Полноте, господин Литуа, – взмолился он, – вы слишком много на себя берете; я еще не мертвец, черт подери!»

«Тем хуже».

«Как вы сказали?»

«Да-да, сударь, тем хуже: ибо, когда вы окажетесь на том свете, вы не сможете обокрасть меня, подравшись на дуэли!»

«Сударь!»

«Не вопите попусту, дорогой Эжен; вот, прочитайте лучше».

«Что это? Страховой полис?»

«Да. Вот смотрите здесь, внизу».

И Эжен прочел: «Компания не обязана платить условленную сумму, если застрахованный умрет за пределами Европы или же будет убит на дуэли».

«На ду-э-ли! – повторил по слогам господин Литуа. – Понятно теперь, милейший? Ergo[111], вы не будете драться, если только не выложите мне двести тысяч по курсу, и немедленно!»

Смущенный Эжен в растерянности не знал, что и сказать.

«Сударь, – обратился он к одному из секундантов, – вы не возьмете на себя труд… попросить моего противника подождать до завтрашнего утра?»

«Завтра утром поединок тем более не состоится, – опять вставил нотариус, – я предупредил полицию, за вами будут следить!»

«Но, сударь! Вы хотите обесчестить меня!»

«А вы – оставить меня без единого су в кармане».

«Но я же не могу забрать вашу контору с собой в могилу…»

«У меня нет больше конторы, а есть только должник на двести тысяч! Разве мог я знать, во что превратится мое детище в ваших руках? Нотариус, который гуляет с великосветской любовницей и дерется из-за нее на дуэли, – да где это видано? Я не дал бы и тридцати тысяч за вашу должность. А вы должны мне двести![112] И ваша персона служит мне порукой; рисковать ею – значит продать чужое имущество, присвоить не принадлежащий вам вклад; это есть, я повторю, мошенничество чистой воды, и ваши друзья тому свидетели!»

«Честное слово, – ухмыльнулся один из секундантов, – разбирайтесь сами, а мы вернемся, как только вы закончите».

Эжен так и не смог избавиться от господина Литуа; час поединка минул, и совершенно напрасно молодой нотариус отправил противнику записку с просьбой назначить встречу на другой час; муж красотки, узнав о причине опоздания Эжена, не счел ее уважительной, заявив, что тот, кто пропускает подобное свидание, дает повод полагать, что не придет и на следующее; как человек, не лишенный остроумия, он был абсолютно убежден, что насмешкой отомстит куда больнее, чем пистолетом, а потому впоследствии любил пересказывать анекдот о нотариусе, торговавшемся за свою свободу со старым патроном.

То была весьма уморительная сценка, где молодой человек всячески подлизывался к неприступному старикашке: «Даю десять тысяч, только пропустите меня…» – «Нет!» – «Двадцать тысяч!» – «Нет!» – «Тридцать!» – «Тридцать тысяч раз нет! Двести тысяч франков наличными или ничего!»

История прогремела на всю Тулузу, и Эжену не удалось восстановить свою репутацию светского человека. Доверие к нему как к нотариусу также было подорвано. Молодой человек, который не может постоять ни за себя, ни за свою возлюбленную, не заслуживает никакого уважения; и все клиенты, под влиянием своих жен, открыто или же завуалированным образом отказались от его услуг.

Господин Литуа, встревожившись не на шутку, использовал все возможные средства для восстановления репутации своего протеже; но прежде всего он подумал о том, как застраховать себя от материальных потерь, и объявил Эжену, что обещанное ранее знакомство с богатой невестой должно состояться через два месяца. Молодому нотариусу, после злосчастной несостоявшейся дуэли и носа не казавшему в мало-мальски приличные салоны, пришлось теперь самому навещать клиентов победнее; у одного из них он и познакомился однажды с девушкой ослепительной красоты, необыкновенной скромности, с кротким и нежным нравом – одним словом, ангелом во плоти. Девушке пришлись по душе его милая обходительность, элегантность манер, изысканная вежливость и доброе сердце; они полюбили друг друга, и Эжен в порыве страсти, забыв о своих тяжких обязательствах, торжественно обещал жениться на ней. Бедняжка Софи, она поверила ему!

Но это совсем другая история, и мне кажется, тебе еще рано ее знать. Так что я вернусь лучше к Эжену Фейналю.

На следующее утро после своей священной клятвы Эжен получил от господина Литуа приглашение к обеду; ничего не подозревая, бедный юноша явился к патрону в назначенный час. Господин Литуа встретил его у порога и с заговорщическим видом провел в рабочий кабинет, где радостно возвестил, что Эжен сейчас увидит невесту.

Молодой нотарий побледнел, словно перед ним ударила молния:

«Но я даже не знал…»

«Как не знали! Я предупредил вас еще два месяца назад!»

«Но…»

«Никаких но! Вы что, забыли, что срок первого стотысячного платежа истекает, и если ваш брак не будет улажен на этой неделе, то вы больше не нотариус!»

«Но, сударь! Это же варварство чистой воды!»

«Варварство? Я, можно сказать, подарил вам триста тысяч франков! Дорогой мой, у вас с головой все в порядке?»

Эжен понял, что если взглянуть с деловой точки зрения, то он и в самом деле совсем свихнулся, и покорно последовал за старым интриганом в гостиную, окинул ее равнодушным взглядом и – какой сюрприз! – увидел юную очаровательную девушку. Забыв о вчерашних клятвах, он затрепетал от тихой надежды.

«А где же ваша тетушка?» – весело спросил старый нотариус.

«Я здесь», – проскрипела некая персона с иссушенным, как у мумии, лицом.

«Мадмуазель Дамбой, знакомьтесь – вот ваш жених».

Эжен почтительно поклонился.

«Барышня, покиньте нас, – бросил господин Литуа миловидной девушке, – нам нужно обговорить кое-какие дела».

Эжен восторженными глазами проводил ее до двери; она обернулась и, ехидно прыснув, упорхнула.

«Итак, Эжен, – торжествующе произнес старый хрыч, – поцелуйте руку невесты!»

Эжен почувствовал, как под ним разверзлась земля, и только машинально удержался на ногах, хотя душа его чуть не провалилась в преисподнюю. Обветшалая невеста поняла, какой произвела эффект; но жених ей понравился, и она сочла, что когда он будет ей принадлежать, то так или иначе ей удастся заставить его быть поласковее. Она дала Эжену время прийти в себя, а затем так живо и решительно начала расписывать свои владения, виноградники и поля, что начинающий нотариус, местами уже подточенный гангреной профессиональной болезни, вскоре нашел, что она не такая уж раскрашенная кукла, как ему показалось вначале, не так уж худа и почти что привлекательна. Тем не менее в его душе еще долго продолжалась мучительная борьба между вчерашним обещанием и суровой необходимостью; об этих терзаниях он поведал лишь своему другу накануне свадьбы.

Не он первый из братства нотариев женился на престарелой дурнушке из-за денег, но известно, что другим это стоило немалого труда и их почитают ловкачами. Эжену же вынужденное сватовство поставили в упрек, словно трусость; кроме того, его замучили насмешками, а раны от этого опасного оружия не заживают никогда и, стоит их только слегка разбередить, доставляют смертельные мучения.

Юный стряпчий и его залежалая дева, как ее называли, стали излюбленными персонажами городских анекдотов. В самом деле, госпожа Эжен Фейналь сохранила всю чопорность, щепетильность и неприступность, присущие старым девам. Хихикали и над тем, что вскоре он стал отцом двух крепышей-близнецов; всем известно, что женщины с лихвой умеют наверстывать упущенное, и новоиспеченные пацаны стали еще одним объектом для скабрезностей.

Вскоре супруга Эжена обнаружила, что она стала чем-то вроде достопримечательности, которую приглашают, лишь бы порасспрашивать о близнецах; она взъелась на мужа, обвиняя его в том, что он не может заставить уважать свою жену, и жизнь Эжена превратилась в бесконечную ругань; сварливость жены высыпала рожистым воспалением на лице, и из дурнушки она превратилась в форменную уродину; характер ее не отставал от внешности, и не прошло и полутора лет, как родной дом стал адом для Эжена.

Тогда-то муженек, чтобы отвлечься, с головой ушел в дела; но было уже поздно – контора обезлюдела, клиенты разбежались. Он внимательно подсчитал расходы и увидел, что от приданого, после уплаты двухсот тысяч и процентов за сделку, осталось восемьдесят тысяч, которые быстро таяли – в основном из-за расходов по дому, которые никак не возмещались доходами от нотариальных услуг. Нужно было или существенно ограничить потребности, или же решиться на нечистоплотные аферы.

Эжен не захотел мириться ни с унижением, ни с позором и решил продать должность. Первого марта 1815 года он едва не оформил сделку[113] на триста пятьдесят тысяч, но, запоздав на какую-то неделю с подписанием контракта, год спустя получил за свою практику всего пятьдесят тысяч франков. Сегодня господин Фейналь живет в Сен-Годенсе[114] с сорокавосьмилетней женой и четырьмя детьми на две тысячи двести ливров ренты; он предан до страсти искусству выращивания роз, ходит в башмаках из орлеанской опойки[115] и тиковых[116] гетрах, поигрывает по мелочи в бостон[117] и упражняется на кларнете. Не все чувства и стремления угасли в душе его, хотя он и протер не одни штаны за конторкой нотариуса: он переживает свое несчастье и находит себя смешным. Вот что за удивительное создание, которому всего сорок четыре года от роду, сопит напротив тебя.

– Да что мне за дело до этого создания, – не вытерпел Луицци. – Ради чего ты так долго заливаешься о перипетиях его жизни?

– Как? – подленько ухмыльнулся Дьявол. – Ты еще не понял, каким образом сей субъект вмешался в твою собственную жизнь?

– Если я ничего не продавал, не покупал, не заключал брачный договор – этот кабальный контракт по продаже своего имени без приобретения счастья…

– Плохо, очень плохо… – фыркнул Дьявол.

– Что ты сказал?

– Продолжай, продолжай… Я не собираюсь повторять все сначала.

– Так вот, когда люди не совершают ничего похожего, у них нет большого желания общаться с нотариусом.

– И у тебя не было никакого дела с господином Барне?

– Было, конечно. Но господин Барне являлся моим личным поверенным.

– Но разве ты не пожелал обратиться к нему только потому, что он являлся доверенным лицом кого-то еще?

– Хм; да, в самом деле, он был нотариусом маркиза дю Валя… Ну и что?

– Ты все еще не понял? Мальчишка тупоголовый! И как ты собираешься жить в Париже, где почти все нужно хватать на лету? В этом городе никто не даст тебе ни намека на скрытые интересы, поскольку все знают им цену.

– Уж очень ты хитер, лукавый, где мне понять тебя!

– Так вот, господин барон: как известно, при подписании брачного договора почти всегда присутствуют два нотариуса – со стороны жениха и со стороны невесты.

– Вполне возможно. И что же?

– Кем был господин Барне?

– Поверенным маркиза дю Валя.

– А кто представлял интересы мадемуазель Люси де Кремансе, ставшей маркизой дю Валь?

– Вот этот сударик! – догадался наконец Луицци.

– Очень хорошо! Отлично! – прогундосил бес назидательно, словно невежда-монах[118], получивший наконец от неразумного дитяти удовлетворительный ответ на вопрос о двуединстве Бога Отца и Бога Сына.

– И конечно, он присутствовал при той невероятной сцене, тайну которой так свято хранит господин Барне?

– Очень хорошо! Отлично! – все тем же гнусавым тоном повторил Дьявол.

– И ты думаешь, он соблаговолит рассказать мне обо всем?

– Ты знаешь, я обещал открыть тебе сам эту тайну, но он окажет мне немалую услугу, если избавит от этой заботы, так как у меня есть здесь еще одно небольшое дельце.

– Где, в этом дилижансе?

– Да.

– И что за дельце?

– Так, один из моих фортелей.

– Что ты придумал на этот раз?

– Увидишь.

При этих словах Дьявол растворился в воздухе, но не исчез совсем для Луицци: благодаря чудесному сверхвидению, которое было предоставлено ему Сатаной, он увидел, как нечистый превратился в почти невидимую мушку микроскопических размеров. Покружив немного по купе, мушка шаловливо ужалила кончик носа бывшего нотариуса, который машинально ухватил за коленку сидевшую рядом с ним даму.

Потревоженная дама пребольно врезала по пальцам господина Фейналя ридикюлем с тремя тяжеленными ключами. Нотариус пробудился от неожиданности, и в тот же момент господин Гангерне схватил его за горло с грозным криком:

– Кошелек или жизнь!

– В чем дело? – заорал перепуганный до смерти нотарий.

– Шутка! – захохотал Гангерне, и все пассажиры, проснувшись, начали весело обсуждать происшедшее.

Тем временем Луицци, которого больше интересовало дальнейшее, чем поведение соседей по дилижансу, прикрыл глаза и притворился спящим, не спуская в то же время глаз с Дьявола в обличье маленькой мушки[119].

А мушка вылетела из дилижанса и закружилась над его передком.

Здесь между кучером и господином де Мереном, старожилом берлинских тюрем, прикорнул миловидный юноша едва ли двадцати лет от роду; лицо его хранило печать самодовольной глупости, что, впрочем, Луицци навряд ли заметил бы, если бы не сверхъестественная проницательность, данная ему Дьяволом.

Благодаря этой же способности барон проник в глубинную сущность молодого человека, хотя в тот момент он нимало не предвидел, куда заведет его любопытство. Он узнал, что юноша был наделен необычайной впечатлительностью, благодаря которой надолго погружался в мечты о фантастической жизни, существовавшей только в его воображении[120].

Еще в коллеже он зачитывался «Разбойниками» Шиллера[121], и потому им завладела любовь к вытянутым, с блуждающим взглядом, физиономиям грабителей больших дорог. Он мысленно любовался собой в будущем: пышные усы, красные штаны, желтые сапоги, черные перчатки а-ля Криспен[122], сабля и три пары пистолетов на боку. Годом спустя, когда он начал изучать право, до него дошла вся никчемность таких грез. Оказалось, во Франции слишком много вооруженных до зубов жандармов и слишком мало воровских притонов, и потому Фернан решил, что геройство на манер немецкой драмы вовсе ему не подобает.

Вскоре, как и многим другим молодым людям, ему попалось в руки небезызвестное и сомнительное чтиво – «Фоблас», и вот Фернан уже сидит во всех ложах Оперы[123] с маркизами де Б., во всех смешливых барышнях видит юных девиц де Линьоль[124] и воображает себя мастером шарад, равным своему герою. От этого сумасбродства его избавила одна аппетитная танцовщица, а от страсти к танцовщице его вылечил доктор.

В другой раз, проглотив «Вертера»[125], Фернан вообразил, что должен наложить на себя руки от любви. Потье[126], дав несколько представлений в Тулузе, положил конец этим намерениям. Чтение истории войн Революции чуть было не заставило Фернана завербоваться в гренадеры, но пришлось на мирное время; а если бы только он мог пересечь Гаронну[127] без тошноты, то стал бы великим мореплавателем и затмил своей славой Америго Веспуччи и капитана Кука[128].

К тому моменту, когда Луицци рассматривал Фернана, юноша закончил чтение истории пап[129] и не без некоторого восторга смаковал тайны Ватикана. Абсолютное владычество, превосходящее даже королевскую власть, непосредственное представительство самого Бога, помпезное великолепие церковных обрядов – все это ошеломило его податливое воображение, и хотя Фернан мучился завистью к любовным похождениям Борджиа[130], тихой славе и артистичности Медичи[131], политической и философской мудрости Ганганелли[132] – папство схватило его за горло. Стать папой казалось ему – в двадцать-то лет! – предназначением более достойным, чем любить и быть любимым.

Это походило на сумасшествие.

Вот в таком настроении души и разума Фернан катил по дороге из Тулузы в Париж. Луицци молча наблюдал, как дьявольская мушка крутилась вокруг носа молодого человека, когда дилижанс прибыл в деревушку под названием Буа-Манде[133], которая ничем не привлекла бы внимания путешественников, если бы в ней обычно не останавливались на обед; а только два вида людей знают истинную ценность долгожданного обеда – это человек путешествующий и человек выздоравливающий, которому после тяжкой болезни позволили отведать первую отбивную.

Итак, огромный экипаж с гербом Франции на дверцах остановился, как обычно, перед постоялым двором и выпустил толпу пассажиров: мужчин – в шейных платках и шелковых колпаках, и женщин – в бесформенных шляпках и несвежих платках; те и другие кутались в измятые плащи, поношенные шубы, старые пальто, забрызганные грязью до такого безобразия, что их не возьмет самая жесткая щетка в самых искусных руках.

Кто не знает, что такое – сойти с дилижанса у постоялого двора? Кто не представляет этих первых комичных движений, которыми все стараются привести себя в порядок? Один усиленно трясет головой и расправляет плечи, растирает руки и с надрывом кашляет, чтобы избавиться от мерзкого ощущения, что он превратился в селедку, и почувствовать себя нормальным человеком, наслаждающимся жизнью; другой немилосердно трясет ногой, чтобы опустить штанину, которая задралась до колена, касаясь голени соседки. Молодка в самом соку не без кокетства разравнивает с помощью пальцев и жаркого дыхания накрахмаленные складки чепчика; другая, выходя из экипажа, тщетно пытается придать первоначальную красоту душегрейке цвета сухих листьев.

После этой секундной заминки все бросаются на просторную кухню, где в древних как мир огромных кастрюлях булькает варево то ли из кролика, то ли из кошки, где шипит на сковородках неизменное фрикасе с сомнительным запашком, где над жарким огнем коптятся вертела со столь вожделенными для изголодавшихся путников чахоточным утенком с соседнего болота и говяжьим окороком.

Через несколько минут, когда мужчины, воспользовавшись фонтанчиком, отсвечивавшим медью в одном из углов кухни, слегка попрыскали водичкой на пропыленные лица и руки, а женщины, исчезнув на какой-то момент, посвежели и привели себя в более или менее божеский вид, все расселись за длинным столом в обширной трапезной; тогда-то началось долгожданное пиршество – и всего за какое-то экю с едока.

Чуть погодя завязалась беседа: сперва обсудили великолепных лошадей с последней станции, мастерство форейтора, услужливость кучера и удобства экипажа; затем путники перешли на города, которые им пришлось миновать, на департамент и деревушку, где они оказались, и наконец на постоялый двор, где и состоялся обед.

Луицци внимательно слушал, ибо из разговора мог узнать подробности начала этого путешествия. В то же время он не терял из виду дьявольское насекомое, прицепившееся к носу Фернана.

Обыкновенно юноше вполне достаточно прожить на свете восемнадцать лет, увидеть Тулузу с ее Капитолием[134] и Париж со всеми его памятниками, чтобы считать себя вправе презирать все и вся; и потому Луицци не сразу понял, зачем Дьявол взял на себя труд слететь с носа Фернана и ужалить тщедушного, непроницаемого вида юношу, который возвращался в Париж, чтобы завершить там изучение права, начатое в Тулузе; по мнению барона, вовсе ни к чему было заставлять юношу объявлять во весь голос, что они оказались в жуткой дыре, в мерзкой забегаловке забытой Богом деревни.

Несомненно, любовь к отчизне, родному краю и, если уж быть совсем точным, к домашнему очагу являются весьма похвальными чувствами, но если бы не они, Жаннетта не бросилась бы на защиту милого сердцу постоялого двора и скольких бед удалось бы избежать и как дорого стоило бы ее молчание! Но за дело принялся Дьявол, а один Бог знает, совершал ли он хоть одно из своих грязных делишек, не пользуясь самыми добрыми чувствами людей.

Как вы уже догадались, мушка покинула обширный лоб студента и прыгнула прямиком на прелестный носик юной служанки, и едва девушка, которой только-только стукнуло шестнадцать, услышала слова о мерзости местечка, куда черт занес путешественников, как тут же встрепенулась:

– Ба! Сударь, тут сиживали господа почище вас и то не говорили ничего плохого!

Этот возглас привлек взгляды путников к девушке. Грубость одежды не скрывала чрезвычайного изящества ее высокой и стройной фигуры. Миниатюрные ножки в грубых сабо и восхитительные линии рук, с потрескавшейся от тяжелой работы кожей, недвусмысленно указывали на утонченность натуры и происхождение, не соответствовавшее положению девушки. Если вам как-нибудь доведется встретить на улице особу с подобными признаками неспособности к тяжкому физическому труду, уж будьте уверены – это результат того, что сия девица забыла о целомудрии или сия молодка нарушила супружескую верность ради некоего прекрасного сеньора, ставшего причиной подобной аномалии. Конечно, работа и бедность довольно быстро стирают признаки благородных корней, что так хорошо сохраняются у богатых бездельников; но в шестнадцать лет Жаннетта была живым напоминанием о грехах любвеобильной матушки.

Обратил ли на нее внимание Фернан? Нисколько. Он был поглощен грезами о папстве, и ничто не могло низвергнуть его с заоблачных высей – разве что пурпурный блеск кардинальской сутаны заставил бы его открыть глаза. Он не услышал ни насмешливого замечания юноши, ни ответившего ему нежного голоса, ни ротика, блестевшего рядом белых, как слоновая кость, зубов, ни длинных пепельно-черных кос, ни огромных серовато-голубых глаз с туманным выражением, присущим легко увлекающимся натурам.

Один только старикашка, уставившись на Жаннетту, спросил вежливым тоном, непривычным для служанок на постоялых дворах:

– И кто же эти блистательные господа, что здесь сиживали, барышня?

– А! Черт их раздери! – вмешался Гангерне. – Конечно же речь идет о наших доблестных генералах, что едва унесли ноги из Испании![135] – И остряк восславил французское оружие, надломив крылышко цыпленка.

– И вовсе не их я имела в виду, – горячо возразила Жаннетта.

– А! Понимаю! Тогда вы говорили не иначе как о самом папе. Его святейшество Пий Седьмой[136] изволили здесь отобедать! – Гангерне загоготал с присущими ему громовыми раскатами в голосе.

– Кто?! – очнулся тут же Фернан. – Что вы сказали?!

– Да-да, сударь, – ответила Жаннетта с уважением к личности, о которой вела речь. – Да-да, наш святой отец, папа римский, оказал нам честь, остановившись в нашей деревушке…

– Как! Сам папа! – вскричал Фернан, смятенно переводя глаза с обшарпанных стен на почерневший потолок столовой. – Как? Сам святой мученик?

Теперь всеобщее внимание, поглощенное до сих пор прелестями юной служанки, обратилось на Фернана. Неразговорчивый попутчик, зажатый на передке дилижанса между кучером и мнимым индусом, Фернан оставался до этого практически чужим в странствующем сообществе, частью которого оказался по воле судьбы. Но это восклицание, столь странное в устах восемнадцатилетнего сосунка, привлекло к нему любопытные взгляды присутствующих. Только тогда все заметили его ладную фигуру, сосредоточенное лицо, большие черные глаза и широкий лоб мыслителя, за которым почти всегда скрывается или необыкновенный дар к великому, или безумная дотошность в мелочах.

– Да-да, в самом деле, – продолжала Жаннетта, обрадовавшись, что нашелся такой пылкий слушатель. – И его комната с тех пор никому не сдавалась. В ней ничего не меняли, она заперта, и если кто-то входит в нее, то только с глубоким почтением и священным трепетом.

В этот момент дьявольская мушка проникла в нос Фернана, ввинтившись, казалось, до самого мозга. Юноша разгорячился:

– И ее можно посмотреть? Мне необходимо побывать там!

– Что ж, я вас провожу, – ответила девушка. И они вышли вместе.

Меж тем Луицци никак не мог догадаться, что же за игру затеял Дьявол с молодым человеком и служанкой постоялого двора. Их долгое отсутствие было замечено всеми; вдруг на кухне раздался жуткий гвалт. Несколько раз до ушей путешественников донеслось имя Жаннетты, выкрикнутое во весь голос; они решили узнать причину шума и устремились гурьбой на кухню, а в этот момент через другую дверь в столовую вернулся Фернан.

На кухне молодой человек примерно двадцати пяти лет от роду, в охотничьем костюме и с орденами на груди, с необъяснимой силой сжимал руку Жаннетты и орал:

– Отдай мне ключ! Отдай!

Несчастная девушка, бледная как смерть, не могла ни двинуться с места, ни выговорить что-либо членораздельное и словно зачарованная смотрела на молодого человека. Пять или шесть золотых монет упали к ее ногам, притянув алчные взгляды нескольких крестьян, с живостью обсуждавших происходящее. Распаленная от гнева хозяйка постоялого двора сурово процедила:

– Ключ у нее в кармане фартука; заберите его, господин Анри, заберите!

Ярость поначалу лишила Анри какой-либо способности к восприятию; наконец он понял, что ему говорили, грубо обшарил карманы бедной Жаннетты, нашел ключ и как бешеный бросился по лестнице на второй этаж. Путники уже хотели было спросить о причине такого насилия, но тут молодой человек вернулся, одним прыжком преодолев несколько ступенек. Несколько секунд он яростно вращал глазами. Наконец один из крестьян спросил:

– Ну что?

– Да, это правда.

– В той комнате?

– Да.

– Какое святотатство! Какой позор!

– Возможно ли? – изумился другой крестьянин.

В этот момент Луицци послышался резкий смешок, который так часто преследовал его.

– Что за дьявольщина? – произнес Гангерне.

– Как? В той самой комнате? – повторял крестьянин. – Где спал папа?

– Ха! Какая прелесть! – дошло до Гангерне. – Оригинальная идея!

Гневные голоса крестьян ответили руганью и проклятиями. Они бросились к Жаннетте, которая уставилась в одну точку и, казалось, потеряла всякое представление о действительности. Наконец она вдруг вскричала:

– Кровать папы! Ах! Я проклята!

В ответ на ее возглас раздался смех, который услышал один Луицци, а Жаннетта вдруг, тихо и жалобно застонав, обмякла и рухнула, словно все ее мускулы разом отказались служить. В тот момент, когда несчастная произнесла: «Я проклята!», она обернулась в сторону столовой, в дверях которой стоял Луицци. Ее взгляд, обращенный на Фернана, поразил барона тем диким выражением, кое было свойственно сатанинскому взору, а когда Луицци оглянулся на Фернана, то увидел в неподвижных глазах студента зловещий свет сжигавшего юношу пламени и понял, какая над тем нависла угроза. Повинуясь первому порыву жалости, он захлопнул дверь и остался в столовой вдвоем с Фернаном.

– Бегите! – сказал Арман.

– Да, – безучастно промолвил Фернан, не двинувшись с места.

– Бегите или же погибнете!

– Я? – меланхолически улыбнулся юноша. – Они не могут причинить мне ни малейшего вреда, судьба не допустит этого. Но я попытаюсь спастись ради них.

– Быстрее, спрячьтесь на империале[137] под парусиной.

Фернан открыл окно, и едва он успел вспрыгнуть на крышу дилижанса, как дверь столовой распахнулась; несколько крестьян, вооруженных кольями, косами, мотыгами и цепами, устремились к Луицци.

– Это не он, не он! – крикнули сразу несколько голосов, и тут же Армана довольно резко спросили, куда подевался Фернан. Не успел он ответить, что, кажется, негодяй подался в сторону Парижа, как все с жуткой бранью и свирепыми угрозами бросились к большой дороге.

Пока запрягали лошадей, Луицци рассказал кучеру, где спрятался Фернан.

– Неплохо придумано, – ухмыльнулся кучер, – на дороге они быстро нагнали бы беднягу, и один бог знает, что бы они с ним сделали.

– А Жаннетта, как она?

– Сначала все решили, что она умерла со страху, и только потому ее не прибили на месте. Но господин Анри приказал отнести ее в комнату, и там она пришла в себя.

– Кто он такой, этот господин Анри?

– Сын здешнего почтмейстера, – пояснил кучер. – До прихода Бурбонов дослужился до капитана; я воевал под его началом.

– И он знаком с Жаннеттой?

– Он? Ха! Знаком ли с Жаннеттой? Еще бы!

Форейтор щелкнул кнутом, и кондуктор закричал:

– По местам, по местам!

Пассажиры, невеселые и молчаливые, заторопились в экипаж. Арман поднялся последним, заметив, как крайне удивился кучер при виде форейтора, садившегося в седло. Тем не менее он принял из его рук коробку в кожаном чехле и пробормотал сквозь зубы:

– Ну вот, еще один…

Громкие удары кнута помешали Луицци услышать конец фразы.

Лошади бешено помчались вперед и вскоре нагнали крестьян; те преградили дорогу экипажу и попытались любыми способами взобраться на дилижанс, чтобы настигнуть Фернана, который, как они думали, успел уйти далеко вперед. Но кучер ответил категорическим отказом, и форейтор, подстегивая лошадей криком, кнутом и шпорами, оставил вскоре далеко позади возмущенную толпу.

Ни один из пассажиров не проронил ни слова, пока экипаж окончательно не оторвался от преследователей; тогда кто-то спросил, что же стало с Фернаном, и Луицци рассказал, где спрятался юноша. К этому моменту дилижанс оказался в достаточно уединенном месте; и вдруг лошади стали. Форейтор спрыгнул на землю и пронзительно крикнул:

– Ну, ничтожный пакостник, спускайся!

Барон выглянул в окно и узнал экс-капитана, одетого в блузу форейтора. В этот момент показался Фернан.

– Что вам угодно, сударь? – холодно произнес он, подойдя к мнимому форейтору.

– Мне угодно пробить тебе башку! – завопил Анри. – Прямо сейчас, здесь!

– Я буду драться с вами на следующей станции.

– А! Хочешь увильнуть, трус! – С этими словами Анри сделал угрожающий жест, нимало не смутивший Фернана. Напротив, молниеносно схватив выброшенную вперед руку Анри, он увлек его за собой, подошел к дилижансу, свободной рукой на добрый дюйм оторвал тяжеленный экипаж от земли и только тогда отпустил противника.

– Как видите, – улыбнулся он, – в подобного рода игре у вас нет ни малейшего шанса. Я же сказал: на следующей станции буду к вашим услугам. Поскольку вы предлагаете драться, без всякого сомнения, не на жизнь, а на смерть, думаю, вы не найдете ничего плохого в том, что я отдам кое-какие распоряжения.

И, не обращая больше внимания на противника, он вежливо и негромко обратился к Луицци:

– Окажите мне любезность, прошу вас, – будьте моим секундантом. Я хотел бы также сказать вам пару слов, и если вы соблаговолите занять место рядом со мной, то крайне меня обяжете.

Предложение было принято; кучер поднялся на империал, а Арман втиснулся на передок между Фернаном и берлинским старожилом.

Анри вскочил на лошадь и, словно взбесившись, погнал упряжку во весь опор; грузный экипаж летел как самая легкая коляска.

– Прежде чем поведать вам тайну происшедшего, позвольте попросить вас о небольшой услуге. Я напишу сейчас несколько писем; надеюсь, вы не откажетесь доставить их в Париж?

Луицци кивнул в знак согласия, и Фернан продолжил:

– Пока я пишу, попросите, пожалуйста, подготовить мой багаж, а когда мы будем на станции – распорядитесь о лошадях для меня. После дуэли я отправлюсь по другой дороге; в Париж я не поеду.

Барон поразился хладнокровной уверенности, с которой было принято это решение.

– Не удивляйтесь, – улыбнулся Фернан, – что я так определенно говорю об исходе столкновения, который кажется вам весьма сомнительным. Посмотрите внимательно на этого рубаку. – Юноша показал пальцем на Анри. – Смерть его так же неизбежна, как если бы его уже опустили в могилу; он не жилец.

– Он?! – усомнился Луицци.

– Да-да, – подтвердил Фернан. – Опьянение яростью они называют храбростью; а я вам говорю, что ему не жить! Я вижу, как костлявая занесла косу над его головой: смотрите, он сломя голову гонит дилижанс; наш бравый капитан торопится драться, а значит – боится. Но хватит болтать о нем – ведь ему только того и надо. Ну а сейчас, – продолжал он в слегка ерническом тоне, – я хотел бы оправдаться перед вами за то, что вы все, конечно, считаете большим грехом. Только сила обстоятельств толкнула меня на такой небезопасный поступок, только она придала моей шалости страшный, кощунственный характер. В отличие от этого горе-ухажера, который добрых полгода добивался того же, а теперь так жаждет моей головы, я в глубине души вовсе не считаю себя виновным за полчаса сладкого забытья. По нашим непродолжительным беседам вы можете судить об обуревавших меня чувствах и не должны удивляться моему неожиданно резкому восклицанию и горячему желанию посетить священную комнату. Но едва я в ней оказался, как непрошеная, внезапная идея вернула меня, меня, человека, который всегда жил только иллюзиями, к действительности. Я поднял глаза на Жаннетту; она пристально изучала меня, и ее сердце, как я думаю, переполняло отнюдь не глубочайшее благоговение перед столь почитаемым местом.

Луицци молча слушал, как юноша изо всех сил пытался обелить себя, прекрасно понимая, что тот был только игрушкой в изощренных бесовских руках. Дьявольская мушка усмехалась на носу Фернана, который меж тем провел ладонью по лбу, выразительно вздохнул и проникновенным голосом продолжил:

– Жаннетта не обычная девушка, поэтому я не знаю, какой мой голос из тех, с помощью которых я обращался к ее сердцу, был ею услышан. Хотя эти мужланы и нашли золотые монеты, которые я ей подарил, это вовсе не значит, что она продалась. Просто какая-то частичка ее души откликнулась на мои мысли…

Мушка по-прежнему заливалась сатанинским смехом.

– Но я узнаю, – горячился Фернан, – я увижу ее снова, ибо эта девушка принадлежит мне; я оплатил ее любовь покоем всей своей жизни и скоро дам еще одну человеческую душу в придачу. Бедняжка! – горестно ухмыльнулся юноша. – А знаете ли вы, что те слова, которые она произнесла, теряя сознание, – это я прокричал ей в душе? Это я, вместо прощания, словно тигр, пожалевший рыдающую жертву, бросил ей про себя: «Ты проклята!»

Луицци содрогнулся. Он внимательно посмотрел на Фернана, словно желая убедиться, не сам ли Сатана принял его обличье. Мушка смешливо жужжала и с остервенением жалила нос юноши. Луицци в какой-то миг показалось, что господин Фернан ломает комедию, превращая свою грубую похоть в романический эпизод из поэмы о Сатане.

Желая увериться в этом, он убедительно ахнул:

– Какой ужас!

– А что вы хотите, – нисколько не смутился Фернан, – бросить вызов самому Всевышнему, оскорбить его святилище, опорочить чуть ли не у него на глазах самое прекрасное и чистое его творение, так что он никак не сможет его защитить, – весь этот бред обжигал меня, словно адская жаровня; думаю теперь, что Сатана Мильтона[138] вовсе не такое уж невероятное создание.

Луицци невольно вздрогнул и обернулся на тюремного старожила, который, рассеянно стряхнув пепел с сигары, хмыкнул:

– Малышка достаточно мила и без всякого вмешательства Дьявола.

Мушка уязвленно покосилась на господина де Мерена, как бы беря на заметку столь нелестное для себя заявление.

– Приехали! – крикнул в этот момент Анри; он бросил подбежавшему конюху поводья, позвал кучера и забрал у него коробку с пистолетами.

Кому из нас не приходилось присутствовать на дуэли? Кому не знакома смертная душевная тоска от самоуверенного вида того, кто вот-вот уйдет в мир иной? Луицци был едва знаком с Фернаном, однако повиновался всем его пожеланиям, словно прихотям самого близкого друга. Вскоре все имущество Фернана было перепоручено барону, приказавшему также запрячь коляску. Капитан сидел на придорожном камне, обхватив голову руками. Когда Луицци припомнил, как вел себя Фернан, ему стало страшно за бывшего вояку. Он кликнул кучера в надежде уладить дело миром:

– Неужели мы позволим двум прекрасным молодым людям убивать друг друга из-за трактирной подавальщицы?

– Трактирной подавальщицы? – ответил кучер. – Конечно, сейчас так оно и есть, хотя она скорее создана для того, чтобы подавали ей, а не наоборот… Но это целая история…

– Рассказывайте! – крикнул барон. – Выкладывайте все!

– Слишком долгая история, а время нас поджимает… Все, что я могу вам сказать: у моего капитана есть свои мотивы, и наглый юнец получит по заслугам.

– Вы так считаете?

– Пуля разнесет ему черепушку.

– Я бы не спешил с подобными утверждениями, – нахмурился Луицци. – Если я и опасаюсь, то вовсе не за Фернана.

– Ха! – презрительно фыркнул кучер. – Чтобы молокосос, который даже не знает, что такое воинская служба, надрал уши гвардейцу Наполеона, ветерану битв под Москвой и Ватерлоо[139], где он успел побывать, несмотря на свои двадцать пять лет?! А как он искусен в стрельбе! Я готов держать бокал из-под шампанского в зубах, и с тридцати шагов этими пистолетами он отстрелит у него ножку! – И кучер открыл коробку Анри.

– Должно быть, они бьют наверняка, – спокойно проговорил подошедший к собеседникам Фернан.

Он взял пистолеты и, пощелкав курками, невозмутимо вернул их кучеру.

– Сударь, – обернулся он к Луицци, – совершенство этого оружия удручает, ибо лишает всякой жалости; у меня же нет никакого желания отдавать свою жизнь нашему взбешенному вояке. Готовьтесь.

Анри обнаружил появление противника, молча подал знак рукой, и секунданты подчинились. Луицци понял, что объяснение уже невозможно. Он взял из рук Фернана несколько аккуратно сложенных писем, надписанных твердым и ясным почерком; затем все направились в ближайший лесок, на подходящую для поединка поляну.

Договорились, что противники встанут в тридцати шагах друг от друга и по сигналу начнут сходиться на расстояние до десяти шагов; стрелять же они могут в любой момент после сигнала, по желанию. Тщательно заряженные, прикрытые платком пистолеты Луицци передал обоим дуэлянтам, и все разошлись по местам.

Раздался условный хлопок, но едва Фернан сделал один шаг, как прогремел выстрел, и все увидели, как юноша вздрогнул и остановился.

– Капитан – стрелок искусный, но далеко не храбрый, а то бы он меня прикончил, – усмехнулся Фернан, показывая пробитую пулей правую руку; затем он перехватил пистолет левой кистью.

– Поторапливайтесь, – нервно крикнул Анри, – а потом начнем все сначала!

– Не думаю, – глухо произнес Фернан.

И тут же, не воспользовавшись возможностью подойти ближе, выстрелил. Анри упал, сраженный прямо в сердце, так что ни малейший стон, ни единая судорога не выдали, что он прекратил свое существование.

Час спустя Фернан катил в почтовой коляске, а Дьявол вновь возник рядом с призвавшим его Луицци.

– Ну что, мессир Сатана, не хочешь ли поведать, зачем ты вдохнул в юные души гнусные желания?

– Это мой секрет; кроме того, мне не надо ничего рассказывать: ты видел все собственными глазами.

– Да, но был же какой-то пролог к этой истории! Я хотел бы с ним ознакомиться!

– Никакого пролога. Несчастная сиротка из придорожного трактира и испорченный плохими книгами тупица – только и всего.

– Но почему ты выбрал именно их для этого отвратительного действа?

– Потому что мне нужны были два удивительно невинных, предельно чистых существа, чтобы показать, как элементарно превращаются они в абсолютных мерзавцев, да так, что никто в том не усомнится.

– А совершенный ими проступок не есть ли начало жизни, полной пороков?

– Или порочных мыслей, которые гораздо более пагубно влияют на вашу человеческую мораль, прекрасно отвечая в то же время моим сатанинским интересам. Я отдам все самые громкие преступления века за одну порочную идею; и потому я только что приговорил два сильных духом и полных энергии существа к жизни исключительной, к жизни отверженных, посвященной войне с религией, браком и социальным неравенством. Одно из этих двух существ – женщина, не чуждая страстей, прихотей и амбиций, несмотря на ее смутное происхождение. Уже сейчас она больше сожалеет о погубленном будущем, чем о совершенном грехе. Еще неделя благоразумия – и девушка, в душе которой было заложено так много, стала бы женой капитана Анри; скорее всего, она превратила бы его в человека утонченного и блестящего, чтобы рядом с ним казаться утонченной, заметной и блестящей женщиной. Теперь это уже никак невозможно; ибо Жаннетта не принадлежит к тем, кто считает раскаяние достоинством. Загнанная в угол, она противопоставит этот угол всему свету.

– И конечно, подтолкнет Фернана к совершению серьезных проступков, а то и преступлений.

– О да, согласно вашей морали, это преступления.

– Ты не хочешь рассказать мне о них?

– Ты узнаешь о них и без меня.

– Каким образом?

– Однажды ты прочтешь опус Фернана…

– Как?

– Скажу только, что он будет литератором и сенсимонистом[140].

– А кто это такие – сенсимонисты?

– Ровно через десять лет, считая от сегодняшнего дня, вспомни кровать папы, и ты поймешь глубинную сущность сенсимонизма.

IV

Кое-что проясняется

Дилижанс тронулся в путь, и, естественно, все живо принялись обсуждать последние события. При этом каждый стремился воспользоваться случаем, чтобы поведать о более или менее необычайных приключениях, которые им пришлось пережить или же наблюдать. Само собой разумеется, Гангерне превзошел всех по части подобного рода рассказов. Один из них Луицци слушал с особенным интересом.

– То был, доложу я вам, презабавнейший анекдот! – заявил Гангерне. – В жизни так не смеялся, чуть живот не надорвал. Вы, господин Фейналь, должно быть, знаете эту историю; она случилась три или четыре года назад.

– Гм, гм, – задумался нотариус, – и что же такого сверхсмешного произошло в ту пору в Памье?[141]

– Разве в Памье может произойти что-либо достойное внимания? Что вы! Действие этой истории развивалось в Тулузе, а главным ее героем являлся аббат Сейрак. Вы его знаете?

– Могу ли я не знать, кто такой господин де Сейрак, Адриан Анатоль Жюль де Сейрак, сын маркиза Себастьяна Луи де Сейрака? Если я правильно понимаю, другого де Сейрака сейчас в живых нет.

– Отлично! Это он и есть. Только, похоже, вы знаете его в качестве обыкновенного человека, а не в качестве священника, что далеко не одно и то же.

– Последний раз я видел его десять лет назад, – бывший нотариус насупил брови и зажмурился, словно стараясь что-то рассмотреть в глубине своей памяти, – он выглядел прекрасно; ему исполнилось двадцать пять, он был без памяти влюблен и, похоже, вовсе не собирался облачаться в черное платье. Эге! – встрепенулся нотариус, потерев указательным пальцем переносицу. – Честное слово, могу даже точно указать дату нашей встречи. Черт подери, как раз накануне подписания брачного договора между Люси де Кремансе, чьим поверенным я являлся в ту пору, и маркизом дю Валем; и раз уж вы перевели мои мысли на этот сюжет, я припоминаю по поводу этой женитьбы крайне любопытную историю, которую сейчас вам изложу.

– Нет-нет, я первый! – засуетился Гангерне. – Если вы начнете ваш рассказ, то свой я оставлю при себе!

– Как вам будет угодно, – проворчал господин Фейналь, поудобнее устраиваясь в уголке, – только смотрите, не усыпите меня, ибо во сне я все время вижу жену, а ради этого не стоило ее покидать. Впрочем, я вас и не тороплю – ваша история вернет меня в те ужасные времена, когда я был столь несчастен, в те злополучные времена, когда я служил нотариусом, а потому я стремлюсь вспоминать или слышать о них не более, чем старый каторжанин о галерах.

– Простите, сударь, – вмешался Луицци, – думаю, ваша история не менее забавна, чем история Гангерне, и мне, со своей стороны, будет очень приятно выслушать вас, но это нисколько не мешает нам позволить господину Гангерне изложить его анекдот.

И Гангерне начал.

Оргия

– Примерно года три назад я оказался в Тулузе на празднике Тела Господня[142]; ожидалось большое шествие. Маленькой веселой компанией мы расположились в удобной для наблюдения за ее ходом точке, в одном доме; не могу назвать вам ни улицу, ни номер дома, ни имени владельца. Так себе домишко, скажу я вам, где продавалась куча разнородного запретного товара, за которым, правда, не охотится таможня. На первом этаже вдоль улицы расположился небольшой кабачок; на втором – две шустрые сестрички, двадцати и двадцати двух лет, торговали подтяжками, воротничками и галстуками; на третьем – находился магазинчик, где три очень близкие подружки от двадцати пяти до тридцати лет и одна пожилая дама продавали воротнички, галстуки и подтяжки; на четвертом – лавочку с галстуками, подтяжками и воротничками на витрине держали две девицы, о возрасте и внешности которых я судить не берусь, а впрочем, их совершенно бесполезно расписывать, так как они не имеют ровно никакого отношения к дальнейшему; я рассказываю вам все это только затем, чтобы вы поняли, что дом был весьма населен и торговля в нем процветала. Вот только чем выше этажом, тем ниже ценился товар… Вы меня понимаете, хе-хе…

Гангерне засмеялся во весь голос, но никто его не поддержал. Только сидевшая в углу женщина стрельнула в него взглядом, пронзившим даже густую вуаль, что скрывала ее лицо. Тем не менее балагур продолжал:

– Поскольку нас собралось пятеро обалдуев, то мы предложили дамам спуститься на второй или же подняться на третий этаж, на их выбор, ибо и там и тут найдется изысканная закуска – ветчина и пироги, дичь и фрикадельки, и там и тут на столе игристое шампанское, русильонское вино[143] и пунша хоть залейся – короче, все необходимое для славной пирушки!

Хотя второй и третий этажи постоянно пререкались между собой, перехватывая друг у друга клиентов буквально на лестнице, они прекрасно уживались, как только речь заходила о еде. Я прошу прощения у сударыни, – добавил Гангерне, покосившись в сторону дамы, так и не приподнявшей вуали, – не в обиду ей будет сказано, но женщины по своей природе всегда не прочь вкусно поесть. Не знаю, как ведут себя за столом графини и маркизы, но существа с более ненасытной утробой, чем гризетка, мне видеть не приходилось; она уплетает куриные ножки не хуже извозчика и поглощает спиртное, как старый солдат. Но дело совсем не в том; достаточно сказать, что в девять часов утра стол был накрыт, вино охлаждалось в ведерке со льдом, а наша развеселая компания проскользнула на второй этаж описанного выше дома под предлогом покупки пары сигар в кабачке, ибо как ни гуляй, а приличия соблюдать все-таки надо.

Меж тем праздничное шествие уже началось; девицы, выглядывая из окон, строили глазки гарнизонным офицерам, а мы украдкой наблюдали из-за занавески бокового окна, как под нами проносили Святые Дары; и вдруг небо насупилось, как чернила, и налетевший ливень моментально разогнал процессию.

Все произошло так быстро, а дождь с таким неистовством обрушился на улицы города, что участники шествия и зеваки поспешили спрятаться в первую попавшуюся дверь или подворотню. Целая толпа во главе со священником набилась в парадный подъезд нашего дома, так что вошедшие первыми были оттеснены к подножию лестницы. Перегнувшись через перила, я узрел аббата, напуганного первой же каплей, и тут же мне пришла в голову блестящая идея.

«Этот святоша должен с нами отобедать!» – сказал я себе.

Я поделился благой мыслью с собутыльниками обоих полов, и они встретили мое предложение восторженной овацией.

Посоветовав товарищам держаться как можно скромнее и благопристойнее, я опустил на собственное лицо вуаль крайнего благочестия и спустился к аббату.

– Отец мой, – обратился я к нему, – здесь вам, должно быть, не совсем уютно; пожалуйте наверх, с нами вы отлично проведете время, переждав непогоду, а мы, моя жена и я, будем очень польщены возможностью предоставить вам убежище.

– Благодарю, сударь, вы очень любезны, – ответил кюре, – но я прекрасно пережду грозу и здесь, на этом месте.

Я продолжал настаивать, твердя, что его отказ поставит нас в неловкое положение, и бедняга в конце концов согласился, только бы меня не обидеть. О пастырь, ну и балда же ты!

В тот момент, когда он распахнул дверь и оказался в рабочем помещении наших барышень, я простер над его головой руку и поклялся сам себе: «Ну-с, друг мой клобучный, пусть черти заберут мою душу, если по выходе отсюда тебя не предадут анафеме!» После чего я взял свою подружку под руку и сказал кюре: «Имею честь представить вам мою супругу, госпожу Грибу». Этот псевдоним, Грибу, я придумал для того, чтобы использовать в моих не всегда обдуманных похождениях и избежать при этом малоприятных последствий; что касается Мариетты, то она была моей подружкой, которой, признаться, не хватало только благословения священника, чтобы окончательно меня окрутить; в то время она выглядела милой, скромной девушкой с огромными миндалевидными глазами, розовыми, вкусными, как вишни, губками, пышной шевелюрой и поистине королевской фигурой со всеми ее атрибутами, хе-хе; она как бы зажигала все и вся вокруг огнем любви, счастья и совершенно неописуемого разгульного задора; я не мог дотронуться и пальцем до бархатистой смуглой кожицы этой девицы, чтобы меня не встряхнуло от удара током любви.

Она бросила на гостя такой взгляд, что я сразу понял, как хорошо она вошла в желательную для моей проделки роль.

Такому видному парню, как аббат, с медной, как у мулата, кожей и густой кипой волос на голове, совсем не помешало бы взять на себя труд объяснить столь эффектной девушке, как Мариетта, нечто иное, чем таинства причастия. Меня даже несколько покоробило поначалу – я бы предпочел, чтобы кто-нибудь другой вместо Мариетты преподал ему урок, но в конце концов идея была моя, а потому я не мог требовать от товарищей, чтобы они заняли мое место; только вот Мариетта, мне показалось, с излишней легкостью согласилась приняться за дело.

Как бы то ни было, я никоим образом не отказался от столь блестящего розыгрыша, и мы открыли огонь из всех видов оружия. Во-первых, аббат явно запарился в ризе, отягощенной добрыми двадцатью ливрами золота; мы предложили ему освежиться, и под видом бокала вина, разбавленного водой, я подсунул ему небольшой коктейльчик собственного изобретения, состоявший из русильонского вина, игристого из Лиму и спирта – такой смесью можно свалить и жеребца. Бедный аббат осушил поднесенное не моргнув глазом, но минутой позже его благородно-бледное личико раскраснелось, а ясный взор подернулся дымкой.

– Вам нехорошо, господин аббат? – участливо поинтересовался я.

– Да, что-то винцо у вас какое-то…

– Ничего удивительного, – бодро продолжал я, – вы, скорее всего, пожаловали к нам натощак, а на пустой желудок вино всегда так действует. Окажите мне честь, отведайте чего-нибудь вкусненького, и сами увидите – все сразу же пройдет.

Он имел глупость мне поверить и согласился занять место за нашим столом – большего мне и не требовалось; я посадил его между собой и Мариеттой. За столом было достаточно тесно, и, пока слева я подливал ему винца, изготовленного по моему рецепту, Мариетта справа раззадоривала его по-своему. Есть вещи, которые невозможно пересказать, – их нужно видеть, а потому я не могу описать все изменения в лице бедного аббатика между подносимой мною бутылочкой и змеиными глазюками Мариетты; сам черт, угодивший в святую воду, не мог бы корчить таких рож.

Голова нашего гостя мало-помалу закружилась, и наконец я убедился, что он дошел до нужной кондиции, ибо обнаружил, что рука его как бы задержалась в ладонях соседки. Он уже не смотрел на нас совершенно растерянными глазами, как поначалу, а уставился на Мариетту так, что она покраснела бы от стыда, если бы такое вообще было возможно. Думаю, насмешница старалась от чистого сердца: смазливый молодой аббат очаровал ее с первого взгляда, и, кроме того, она также пригубила немного моей ядовитой смеси.

Уверившись, что дело практически сделано, я подмигнул товарищам, и они начали исчезать: одного заинтересовало вдруг, что же там происходит за окном, другой якобы решил сбегать еще за бутылкой, женщины пошли принести чего-нибудь сладкого, в общем, один за другим все как бы невзначай испарились; последним вышел я, закрыв дверь ключом на два оборота, хотя, конечно, эта предосторожность не имела смысла; аббат попал в лапы опытного хищника, который не позволит ему улизнуть, и слишком хорошо я знал Мариетту, чтобы не быть уверенным, что он выйдет от нее проклятым, как жид.

– Ничего себе! – прервал хохот Гангерне Луицци. – И вы не побрезговали подобными средствами ради свершения столь гнусного преступления?

– Подумаешь! – еще заливистее заржал Гангерне. – Это же смешная история, сударь мой разлюбезный, и ничего больше! Или вы верите в добродетель этих шутов в рясах с кучей якобы племянников и племянниц, которых они пристраивают в певческий хор? Мой был довольно молод и, наверное, еще не потерял веры во всякие религиозные глупости, но это не продлилось бы долго: не Мариетта, так какая-нибудь набожная прихожанка не первой молодости выбила бы из него дурь, но куда как менее приятным образом. Впрочем, я не скрываю своего личного мнения; я, можно сказать, либерал, и мне внушают отвращение иезуиты и ханжи, а потому никогда не буду раскаиваться в том, что неплохо посмеялся над этим сбродом, только и мечтающим восстановить у нас десятинный налог и билеты для причастия[144].

– Ну же, – нетерпеливо прервал толстяка Луицци, чувствуя, что ему меньше, чем кому-либо, подобает возражать пошлой белиберде любителя пошутить, – и чем все кончилось?

– Забавное получилось дельце, честное слово! – продолжал Гангерне. – Подождав пару часиков, дабы улетучились винные и другие пары, я спустился в кабачок и, попросив рюмку водки, сел играть в домино; за партией я с равнодушным видом, как бы ненароком, заметил, что, когда проходил по лестнице, услышал в комнате Мариетты незнакомый голос. «Я совсем не ревнив, – добавил я уязвленно, – но решил заглянуть в замочную скважину – и что бы вы думали? Ставлю двести двойных пистолей из чистого испанского золота против двух медяков, что прямо перед дверью, на спинке стула, висит ряса священника!»

– Не может быть!

– Сказки!

– Вранье!

– Во заливает!

– Это, наверное, не наш аббат! – раздались крики со всех сторон.

– Не знаю, не знаю, – ответил я, – но спорю на две кружки пунша, что там наверху есть священник.

– Я с удовольствием оплачу эти две кружки, – ответил один из посетителей кабачка, – и без всякого пари, лишь бы увериться в правдивости ваших слов.

– А я охотно оплачу их, – ответил я, – лишь бы убедиться, что мои подозрения в отношении Мариетты беспочвенны!

– А я поставлю по кружке всем присутствующим и дам сто франков, лишь бы она прокрутила этот фокус! Эх! Как давно я мечтаю застукать одного из тех скользких святош, что уговорили мою тетушку отдать все наследство городской больнице! Он у меня попотеет, прохвост!

– Ну так что? По рукам?

– По рукам.

Сказано – сделано; меж тем все посетители кабачка, а их насчитывалось около тридцати, сгрудились вокруг нашего стола и засвидетельствовали уговор об угощении пуншем всего благородного общества.

– Однако, – не преминул я заметить, – поскольку присутствующие заинтересованы в угощении, нужно, чтобы все своими собственными глазами увидели то, что происходит наверху.

Сие предложение не вызвало ни у кого возражений, и толпа устремилась к лестнице через заднюю комнату лавки; затем мы на цыпочках прокрались на второй этаж. Заперев дверь, я предусмотрительно спрятал ключ под половик; я рассчитывал, что, толкаясь у замочной скважины, эти пьянчужки обязательно нащупают его ногами и найдут.

Славная мысль посетила меня очень кстати, ибо, по правде сказать, не разглядев ничего через скважину, все уже было решили, что я ошибся, но в этот момент посетитель, столь потерпевший когда-то от поповского произвола, нашел-таки пресловутый ключ, быстро схватил его и отпер дверь. В самом деле, первое, что мы увидели за ней, – это четырехугольный наплешник аббата; мы бросились к двери в комнатушку Мариетты, но, похоже, наше приближение было вовремя обнаружено, так как эта дверь была закрыта изнутри на засов, а потому нам не удалось застигнуть парочку flagrante delicto[145], как определяется это в jus romanum[146]. Проигравший пари заорал, что он сейчас разнесет дверь, а я, понимая, что дело на мази и не требует больше моего участия, спустился в кабачок. Несколько посетителей, не пожелавших подниматься наверх, весело переговаривались у выхода на улицу. Мало-помалу к ним присоединились знакомые и друзья, что проходили мимо, и вот уже довольно многочисленная толпа прислушивалась к происходившему наверху. Поскольку я не люблю оставаться в гуще потасовки, если есть малейшая вероятность, что дойдет до тумаков, то расположился на другой стороне улицы, чтобы насладиться развязкой маленькой комедии по моему сценарию. На втором этаже раздавались бешеные вопли тех, что ломились в дверь Мариетты, а внизу из толпы кричали:

– Кидайте попа сюда!

– Но, сударь, это же чистой воды убийство, – воскликнул Луицци.

– Подумаешь! – загоготал Гангерне. – Смешная история – только и всего! К тому же второй этаж – не высота для священников, ибо они, как кошки, падают всегда на четыре лапы; и наш герой самым замечательным образом доказал данный постулат, так как, хотя его и не выбросили в окно, выходившее на улицу, он улизнул, выпрыгнув в сад. Так что через полчаса, когда на улице собралось кипевшее от возмущения сборище в четыре или пять тысяч зевак и прибывшие полицейские выломали дверь, птичка уже упорхнула. Тем не менее в клетке остались ее перья, хотя и не говорившие конкретно о личности их обладателя, но выдававшие, к какому семейству она принадлежала.

– Таким образом, – заметил Луицци, – толпе не удалось застукать аббата де Сейрака; и как же узнали, что там был именно он?

– Бог мой! – ответил Гангерне. – Конечно же, все это прекрасно знали, так как два дня спустя я увидел его в церкви Сен-Сернен; аббат плакал и молился как безумный. Он несомненно узнал меня, так как невольно приподнялся с колен, и, думаю, если бы мы находились в более уединенном месте, он попытался бы взять реванш.

– И по-моему, он был бы не совсем неправ, – хмыкнул Луицци.

– Возможно, – продолжал Гангерне, – но могу поручиться, что в этом случае я вразумил бы его, точно так же, как ранее заставил потерять рассудок. Кроме того, прошу заметить, я не причинил ему особого вреда: вся эта история не помешала ему стать викарием[147], во-первых, семейка быстро замяла дело, а во-вторых и в-главных, иезуиты очень не любят давать либералам возможности насладиться бичеванием своих собратьев. Его даже не отправили куда-нибудь отдохнуть на пару месяцев. Это значило бы признать его виновным и предать общественному порицанию, что, впрочем, было им вполне заслужено.

– Вы находите? – попытался возразить барон.

– В конце концов, – не обратил внимания на слова Луицци Гангерне, – ему грех жаловаться на судьбу; он познал то, чего до тех пор скорее всего не знал, и взял в любовницы самую прекрасную девку в Тулузе.

– Как? – удивился Луицци. – Аббат де Сейрак стал встречаться с Мариеттой?

– Да-да, – продолжал Гангерне, – так что мне пришлось однажды вечером, когда я застал его у Мариетты, вытолкать его за дверь…

– А точнее, – раздался голос женщины в вуали, – в один прекрасный день, когда вы вздумали заявиться к Мариетте, он спустил вас с лестницы.

Гангерне и Луицци вздрогнули при звуках этого голоса, который показался им знакомым, и оба уже собирались расспросить женщину, притаившуюся в уголочке, но тут нотариус, так рвавшийся рассказать свою историю, наставительно произнес:

– Все это и в самом деле забавно; но чего вы наверняка не знаете, так это причин, по которым господин де Сейрак сделался священником!

– А вы знаете! – обрадовался Луицци; ему показалось, что тайна, окружающая историю несчастной Люси, наконец-то прояснится.

– Гм! – ответил нотариус. – Как сказать… Это не совсем то слово; но, кажется, я догадываюсь, так как вот что произошло в день, когда состоялось бракосочетание Люси де Кремансе и маркиза дю Валя.

V

Cosi fan tutte[148]

– Ну что ж, приступайте, – попросил Арман.

И бывший нотариус начал:

– Как вы, наверно, знаете, эта свадьба состоялась во время Ста дней[149]. Граф де Кремансе, отец Люси, беззаветно служил, подобно многим другим дворянам, не в обиду будет сказано господину барону, прохвосту Бу-о-на-пар-те[150].

(Это имя написано таким образом только потому, что так его произносил господин Фейналь.)

В 1814 году, после падения бандита Буонапарте, граф вернулся из армии и узнал, что его женушка, оставленная в Тулузе ради того, чтобы, пока он сопровождает узурпатора в походах, по-прежнему радушно потчевать его друзей, взяла привычку каждый божий день принимать маркиза дю Валя. Генерал Кремансе, ибо мерзавец Буонапарте пожаловал графу генеральский чин, спросил у супруги, что же этот самый маркиз делал так часто в его доме. Госпожа Кремансе, креолка по рождению, не боявшаяся ни Бога, ни черта, когда ей в голову ударяла очередная фантазия, но до дрожи опасавшаяся собственного мужа, ибо он немедленно и без всяких колебаний оторвал бы ей руки и ноги, если бы только заподозрил хоть на секунду, что происходило на самом деле, – так вот, госпожа Кремансе ответила, что господин дю Валь ежедневно приходил только затем, чтобы ухаживать за его дочерью Люси.

– Он бывал здесь что ни день, – заявил генерал, – а это слишком часто, чтобы теперь отвертеться от женитьбы!

Поначалу госпожа Кремансе не придала его словам большого значения, вообразив, что с помощью нежных ласк и ненавязчивой лести она потихоньку избавит мужа от засевшей в его голове идеи. Но генерал, упрямый, как ишак, и полный непримиримой злобы, как дикий осел[151], твердо стоял на своем: «Или маркиз женится на моей дочери по-хорошему, или же я его заставлю!» Госпожа де Кремансе согласилась только для виду, ибо любовь ее к маркизу еще не остыла; маркиз же дал немедленное согласие, поскольку госпожа Кремансе уже давно его не привлекала. Тем не менее он искусно ломал комедию, дабы уверить мать, что он женится на дочери только ради спасения их общей чести.

Графиня действительно поверила и позволила событиям развиваться своим чередом и даже несколько способствовала им, запретив появляться в доме господину де Сейраку, которому ранее, в отсутствие генерала, пообещала руку дочери; несмотря на отчаяние Люси, она вынудила дочь согласиться на замужество, отвратительное для бедной девочки, не предвидевшей, впрочем, сколько несчастий оно ей принесет.

Как бы то ни было, дело продвигалось, и наконец настал день подписания договора. Похоже, только в этот день госпожа Кремансе обнаружила, что маркиз вовсе не приносил себя в жертву, соглашаясь на женитьбу, а, наоборот, был безмерно счастлив; по всей видимости, она подслушала, как он разговаривал с Люси тоном, в котором чувствовалось больше любви, чем смогла когда-то внушить она сама. Но было поздно поворачивать оглобли: с обеих сторон были приглашены родственники и свидетели, контракт обговорили в общих чертах, а на вечер назначили его чтение в присутствии обоих семейств.

Доведись мне прожить сто лет, все равно я буду вспоминать тот день так же ясно, как вчерашний. Все собрались в просторной гостиной особняка графа де Кремансе. Члены семейств расселись вокруг возлежавшего в шезлонге генерала; доблестного вояку свалил сильнейший приступ подагры, а потому ему понадобилось собрать в кулак все свое мужество, чтобы встать с кровати, добраться до гостиной и присутствовать на чтении. Мой коллега Барне огласил текст, что было, впрочем, чистой формальностью, и вскоре его подписали жених и невеста, генерал, его жена и родственники.

Едва генерал поставил подпись под договором, как тут же извинился и, сославшись на нездоровье, поспешил удалиться; четверо слуг отнесли его на второй этаж, где находилась спальня. Вскоре исчезли и родственники, и в гостиной остались графиня, Люси, маркиз, коллега Барне и ваш покорный слуга.

В течение всего вечера госпожа де Кремансе не произнесла ни слова; но я подметил ее помутившийся, словно безумный, взгляд; и когда она должна была приложить свою руку к договору, то была настолько взволнована, что даже не видела места для подписи, и два раза перо выскальзывало из ее рук, прежде чем она смогла им воспользоваться.

Мы расположились таким образом: я сидел за столом, раскладывая экземпляры договора; маркиз стоял рядом с Люси у окна – он словно извинялся за то, что скоро станет ее мужем, а несчастная девушка едва сдерживала слезы; напротив них господин Барне объяснял госпоже де Кремансе, какие блага, бесспорно, сулит договор ее дочери, но графиня не слушала, уставившись горящими глазами на дочь и будущего зятя.

Пока я пытался осмыслить значение зловещего выражения ее лица, она, внезапно покинув господина Барне, устремилась к маркизу, вырвала его руку из руки дочери и прокричала:

– Вы лжете, сударь, лжете! Вы не любите эту девушку, вы не можете ее любить! Иначе вы просто подлец!

– Я люблю ее! – рьяно возразил маркиз.

– Ах так! Ну, раз любишь, то ты не женишься на ней!

– Клянусь, она будет моей женой!

– Нет, не будет! – заорала во весь голос графиня, от ожесточения совершенно потеряв рассудок. – Не будет! Дочь моя, – обратилась она к Люси, – всмотритесь как следует в этого мужчину – он был моим любовником! Он был любовником вашей матери! И вы желаете, чтобы он стал вам мужем?

Все произошло молниеносно; господин Барне и я совершенно оторопели; вдруг мы увидели, как несчастная девушка упала перед матерью на колени и взмолилась:

– Матушка, не надо! Кто-нибудь услышит и поверит! Папенька узнает!

– Ну и пусть! Пусть знает, – еще пуще завопила госпожа де Кремансе, – пусть явится и убьет меня! Если уж этот негодяй настолько нечистоплотен, что согласился на такую мерзость, то что ж! Генерал не позволит свершиться гнусному инцесту![152]

Горячая креольская кровь словно ударила в голову женщины, казалось, пьяной от ревности и гнева. Она опять повернулась к маркизу и бешено прошипела:

– Так ты ее любишь, да? Ничтожество неблагодарное! Любишь? Но ведь она-то тебя не любит, это уж точно! Она любит другого, которому отдастся при первой возможности, как я отдалась тебе! Она наставит тебе рога, как и я – собственному мужу! Она любит господина де Сейрака. Так что берегись, берегись его!

Еще долго она продолжала осыпать маркиза яростными упреками; напрасно он пытался ее успокоить, в то время как Люси, рухнув на пол, сотрясалась от ужасных рыданий и глухих стонов.

Мы, то есть господин Барне и я, от неловкости забились в самый угол гостиной, как бы стараясь поменьше видеть и слышать. Мы уже решили было потихоньку ускользнуть, чтобы не заставлять впоследствии столь могущественных людей краснеть при встрече, когда госпожа Кремансе, могу утверждать это с полной ответственностью, окончательно обезумела; она схватила маркиза за руку, потянула его изо всех сил к выходу и закричала:

– Пойдем, пойдем! Пусть мой муж рассудит, как мы смотримся вместе, и я расскажу ему все!

В ту же секунду дверь распахнулась и появился генерал. Не знаю, знавал ли его кто-нибудь из вас; его жесткий и холодный взгляд, которым он как бы упирался в собеседника, совершенно невозможно было выдержать, не опустив глаза. Закутанный в длинный домашний халат красного цвета, с длинными, совершенно седыми волосами и длиннющими белесыми усами, он возник перед нами, словно привидение, словно костлявый призрак смерти, который вызывается с помощью магических заклинаний. Он остановился на пороге и глухим голосом, которого я никогда не забуду, произнес:

– Что здесь происходит?

Он стоял, выставив вперед обнаженную шпагу, которая лучше всяких слов говорила, что он все прекрасно понимает. Люси вскочила на ноги и подбежала к нему с криком:

– Сжалься, папочка, сжалься!

Генерал склонился к ней и с непередаваемым, мучительным и жестоким выражением в голосе ответил бедняжке Люси:

– Сжалиться над вами, Люси, ведь так? Пожалеть дочурку, потому что кто-то другой завоевал ее сердце и она боится, что отец разгневался на нее! Но ведь любовь ваша невинна и чиста, а потому я прощаю вас; если я узнал бы, что любовь ваша греховна, если она породила бы хоть малейшее подозрение, бросила бы хоть самую легкую тень на женщину, которая носит мое имя, то я убил бы ее немедленно, как убью сейчас!

С этими словами генерал прошел несколько шагов в сторону графини; но Люси бросилась ему на шею, умоляя:

– Папа! Папа! Сжалься, во имя всего святого!

Генерал обнял ее и ответил нежно и скорбно:

– Да, дочка, я убил бы вас обеих, если бы вы обесчестили семейство де Кремансе; но я не хочу опозорить это имя…

– Я выйду за маркиза замуж. – И Люси упала перед отцом на колени.

– Хорошо, дочь моя, – вздохнул генерал, выпустив из ослабевших рук шпагу; затем он обернулся к нам и холодно произнес: – До завтра, господа. Не забудьте явиться на праздничную церемонию.

Мы уже были в двух шагах от дверей гостиной, когда генерал почувствовал столь сильную боль в сердце, что его уложили прямо на поспешно принесенный матрас, чтобы не потревожить при подъеме наверх.

– И что же, свадьба состоялась? – спросил Луицци.

– Да, на следующий же день, – продолжал нотариус. – Два дня спустя господин де Кремансе скончался, после чего его жена уехала из Тулузы, а юный Сейрак поступил в семинарию, готовясь стать священником.

VI

Продолжение

Луицци прослушал всю эту жалостную историю с нетерпеливым интересом. Дилижанс остановился перед длинным и крутым подъемом: все пассажиры выпили, и Арман зашагал рядом с бывшим нотариусом, отдавшись на волю потока тяжких дум, внушенных ему последним рассказом; в то же время Гангерне резвой прытью поскакал вперед, надеясь успеть опрокинуть пару-тройку рюмочек рома в кабаке, вывеску которого он углядел на самом верху подъема; обгоняя Армана, он бросил на ходу:

– Похоже, рассказ нотариуса задел вас за живое, господин барон?

– В самом деле, – подхватил господин Фейналь, – что-то вы призадумались, сударь…

– Да, ваша история приоткрыла мне завесу над одним сумасбродным поступком, подоплеку которого я никак не мог себе уяснить…

– Вот это я как раз могу вам разжевать от и до, – произнесла несловоохотливая дама в вуали.

– Вы?

– Да, я. Узнаете, господин барон?

Женщина подняла вуаль, но Луицци, ясно понимая, что уже видел это лицо, не мог припомнить, где и когда. Тогда женщина тихонько добавила:

– Я та самая служанка, что проводила вас однажды ночью к маркизе дю Валь…

– Мариетта! – воскликнул Луицци.

– Да-да, – ответила она, – Мариетта – мое настоящее имя; под этим именем я служила маркизе, и точно так же меня называли, когда я помогла аббату де Сейраку смыться целым и невредимым из моей каморки.

– Как?! Вы? – Луицци даже поперхнулся от удивления.

– Да-да, та самая Мариетта, что, потеряв голову от любви к священнику, не нашла ничего лучшего, чем очаровать его и завлечь в свою комнатушку, вместо того чтобы нагнать на него страха Божьего за совершение даже малейшего греха; та самая, что выбила из него всякие остатки совести и приучила потихоньку к разному распутству, вплоть до того дня, когда, став еще более развращенным, чем я, он с помощью золота и гнусных угроз вынудил меня участвовать в своих грязных делишках.

– Это в каких же? – удивился барон.

– Слушайте.

И Мариетта со вздохом начала свой рассказ:

– Прошло семь лет[153], как мадемуазель де Кремансе вышла замуж; минуло семь лет, как господин де Сейрак стал аббатом, и все эти годы он любил ее, но из-за безнадежности его любовь стала почти невинной.

Хотя аббат де Сейрак стал любовником проститутки, а ведь я была самой настоящей проституткой, хотя он подавил в себе всякие достойные чувства, предаваясь все более разнузданным оргиям, в которых даже я уже отказывалась принимать участие, он по-прежнему обожал маркизу дю Валь, но теперь то была страшная любовь, одновременно и грязная, и преступная.

Увы! Я никак не могла предвидеть заранее, до чего этот человек с его безрассудным пылом и поистине ослиным упрямством способен дойти, свернув однажды на порочный путь, на который сама же его подтолкнула. И я первая испытала на себе последствия этого поворота: что ни день, он доводил меня до полусмерти приступами неистовой ревности, хотя и не любил меня ни капельки.

Всего через полгода после событий, о которых поведал вам Гангерне, аббатом овладела навязчивая идея – стать любовником маркизы дю Валь. Для осуществления своего плана он заставил меня поступить к ней служанкой. Перед этим он переселил меня из родного квартала в небольшой домик на другом берегу, куда ежевечерне являлся, каждый раз одеваясь по-новому: то как обычный буржуа, то как военный, но никогда в одном и том же платье или мундире, поэтому никто не мог и заподозрить, что у меня проводит ночи один и тот же мужчина. Он держал меня взаперти, никуда не выпуская; он мог прикончить меня, так что никто и не заинтересовался бы, куда я подевалась. К тому же я боялась его до жути, и не знаю – пошли он меня на смертельно опасное преступление, посмела бы я отказаться. Так что волей-неволей я согласилась на его предложение; не могу сказать, каким образом это ему удалось, какие набожные старушенции меня рекомендовали, но стоило мне представиться маркизе, как она тут же приняла меня на службу.

Почти сразу я заметила, что она несчастна и только вера в Бога служит ей прибежищем и утешением; она проводила все время в молитвах, соблюдала все религиозные обряды, ибо бедняжка не могла отвлечься и отойти хоть немного от грустных мыслей с помощью такого святого и сладкого для женщин занятия, как воспитание детей.

Луицци слушал девицу не только с интересом, но и с растущим удивлением, что не осталось не замеченным рассказчицей, и она продолжала:

– Не изумляйтесь, сударь; за те три года, что я прожила у маркизы дю Валь, я узнала много разных вещей, и прежде неведомые чувства стали мне ясны как на ладони. Как я уже сказала, она была крайне несчастна, Бог не послал ей детей, ибо начиная с первой же ночи после свадьбы она держалась подальше от мужа, и ни разу он не посмел переступить порог ее спальни.

Да, господин барон, я поняла многое, но что больше всего меня поразило – как слова и манеры сохраняют изысканность и изящество, в то время как душа и тело целиком и полностью проедены пороками.

Несколько раз мне удалось прочесть письма, что заставлял меня аббат относить госпоже дю Валь, и, клянусь, никогда самая чистая и почтительная любовь не выражалась в таких нежных и чарующих словах. Я передавала эти послания маркизе, надеясь, что она их не прочтет. И она долго отказывалась даже дотрагиваться до них, но в конце концов бедняжка уступила моей настойчивости и взяла в руки конверт (а я обманывала ее из страха перед аббатом, сожалея в глубине души об успешности своих уговоров даже тогда, когда делала все, чтобы преуспеть).

Прошло три месяца, прежде чем маркиза пожелала прочитать одно из писем аббата; прошло еще три месяца, и она позволила кюре переступить порог своего дома; против своей воли я толкнула ее на грех, которого я из любви к ней страшилась куда сильнее, чем из-за морали, в которой меня воспитывали: меня нисколько не трогало, что у маркизы будет любовник, меня не смущала кощунственная связь со священником – я боялась, что она попадет в руки ничтожества, обладавшего всеми пороками в их самой грубой форме.

Одна только надежда теплилась во мне – надежда на твердость маркизы; мне казалось, что, как только подлец попробует заговорить с ней на неугодном ей языке, она сумеет заставить его замолчать. К тому же я хорошо успела узнать маркизу и не представляла, какими средствами эта скотина сможет взять верх над добродетелью столь чистой и в то же время сильной духом женщины. Увы! Я совсем забыла, господин барон, что сама в свое время имела глупость преподать ему урок…

– Как! – перебил ее Луицци. – Так он…

– Да, сударь, – продолжала Мариетта, – накапав вредоносных веществ в бокал с вином, он опоил ее, это святое и достойнейшее создание, и замутил ее разум, точно так же, как я напоила его и сбила с толку когда-то; таким образом он сломил добродетель женщины, как я одолела непорочность священника. Он отнял ее девственность у мужа, точно так же, как я отняла его невинность у Бога. Как это все подло! Не правда ли, господин барон?

Мариетта умолкла, а Луицци прикрыл руками глаза, словно защищаясь от яркого света. Они шагали рядом, не произнося ни слова. Так продолжалось довольно долго, как будто барону требовалось долгое время, чтобы осознать всю гнусность происшедшего. Наконец он ответил:

– Да! Отвратительно!

– Увы, – Мариетта понизила голос и приблизилась к барону, – это еще не все; вы не поверите, но, клянусь жизнью, прекрасная, юная, элегантная женщина, которая вращалась в самых блестящих кругах, оказавшись во власти аббата, стала искать забытье от греха, в который он ее вверг, прибегая к средству, что уже причинило ей столько несчастий! Стоило ей остаться одной, как она прикладывалась к крепкому ликеру; она находила бутылку, куда бы я ее ни прятала, и осушала ее, пока не падала без сил и без сознания; ибо она страшно терзалась, пока была в силах, а сознание приносило только мрачные угрызения и муки. Так она прожила два года; я, как могла, опекала ее, пряча от любопытных глаз света и ее же семейства, и хотела бы уберечь и от вашего взора, господин барон; ибо однажды, в приступе горячечного помешательства, которые иногда с ней случались, она заявила:

«Я должна избавиться от этого душегуба! Или он сведет меня в могилу! Поскольку у меня нет ни брата, ни мужа, которые могли бы вырвать меня из лап палача, то мне нужен еще один любовник. Сегодня утром наведался Луицци, а ведь он, кажется, любил меня, еще будучи совсем ребенком, и, наверное, сочувствовал и переживал, когда я выходила замуж; так вот, Луицци приходил сегодня поутру, и если он только сам того захочет, я полюблю его; ведь я еще достаточно хороша собой, чтобы ему понравиться, ведь так? О да! – продолжала маркиза, подняв глаза к небу и взывая к Богу – настолько мутился порой ее разум. – Да, я полюблю его, и Ты смилуешься над моей несчастной душой, Ты простишь мне эту любовь, Боже, ибо если барон не пожелает снизойти до моей любви, то я наплюю на Твое вечное проклятие и убью себя!»

А ведь она запросто могла выполнить свою угрозу, сударь, и потому я вас и ожидала у ворот ее дома и проводила вас к ней незаметно для зорких глаз аббата, которого я видела прямо перед воротами, где вы должны были появиться; только поэтому я позволила вам пройти в молельню, превращенную священником в бордель. К тому же я оставила ее в совершенно спокойном и уравновешенном состоянии; я надеялась, что она выберет момент и осмелится рассказать вам обо всем, а у вас хватит великодушия, чтобы защитить ее и не терять ее более. Но… она воспользовалась той минуткой, на которую я ее оставила, чтобы, как она, бедняжка, говорила, подкрепиться и утвердиться в принятом решении. И когда она появилась в молельне, где вы ее ожидали, господин барон…

Мариетта умолкла, как бы не решаясь закончить фразу, и это сделал за нее Луицци:

– Она отдалась мне с исступленными рыданиями, причину которых я не понимал…

– Она была пьяна, господин барон, просто пьяна.

VII

Едва Мариетта успела произнести эти слова, как раздался клич: «Поберегись!» – и почтовая коляска резво обогнала путников, заставив их отпрыгнуть в сторону. Барон заметил внутри коляски удобно расположившихся Фернана и Жаннетту. Фернан выглянул из-за бортика и, даже не подумав придержать лошадей, крикнул Арману:

– Не забудьте! Я доверил вам письмо господину де Марею – вернейшему из моих друзей!

Сверхъестественным образом Луицци заметил, что дьявольская мушка так и не отрывалась от носа Фернана; наоборот, в тот момент, когда молодой человек обратился к барону, она с особым рвением жалила его, трепеща крылышками от возбуждения.

Луицци настолько потрясло все услышанное и увиденное, что он дорого бы заплатил за минуту покоя. Меж тем, переговариваясь с Мариеттой, он добрался до высшей точки подъема, где пора было снова занимать места в карете. Луицци вдруг усомнился, что Сатана вмешивается в его жизнь только рассказами; у него даже возникло подозрение, что нечистый, утомившись работать языком, специально подсадил его в этот дилижанс, да еще в компании с Гангерне, бывшим нотариусом и Мариеттой; его подозрение перешло в окончательное убеждение, когда шустрый толстяк весело проорал:

– Ну вот! С каждым часом все интереснее! У нашего рыдвана полетела большая ось, так что придется проторчать здесь полдня! Но мы славно повеселимся в местной забегаловке! Тут полным-полно слегка протухших яиц для омлета, который мы не без удовольствия оросим картофельной самогонкой и великолепным винцом из виноградных отжимок!

– Ничего себе! – в сердцах воскликнул Луицци. – И что, с этой бедой никак нельзя справиться побыстрее?

– Да ради бога! – ответил Гангерне. – Если вам не жалко уже уплаченных денег и вы не против потерять еще кругленькую сумму – то пожалуйста! Если вам угодно забыть о цене за место в дилижансе и залезть вон в ту почтовую берлину[154], у которой как раз меняют лошадей…

– Конечно, – нетерпеливо проговорил Луицци, – я так и сделаю, причем немедленно и за любую цену.

– Похоже, ваша мошна слишком туго набита! – И Гангерне шутливо хлопнул барона по животу.

Луицци спохватился, что и представления не имеет, сколько у него с собой денег, и быстро обшарил карманы, в которых обнаружилась приличная горсть золотых монет. У него и мысли не возникло, что только недостаток денег, а не неведомые ему обстоятельства, рожденные дьявольскими кознями, заставил его воспользоваться дилижансом. Он сообразил также, что берлина оказалась здесь так кстати только по воле Сатаны и, твердо решив идти на поводу у нечистого, приказал выгрузить свои вещи; предварительно он проверил по списку кондуктора, из чего же состоял его багаж, абсолютно неизвестный ему до сих пор. Среди вещей обнаружилась незнакомая барону объемистая кожаная папка. Решив проверить ее содержимое, когда останется один в почтовой карете, он распрощался со своими спутниками, не забыв оставить Мариетте свой парижский адрес.

Наконец в полном одиночестве Луицци открыл папку и обнаружил, что среди всего прочего в ней находятся несколько писем на его имя; он поторопился просмотреть их, тем более что все конверты оказались вскрытыми, как будто кто-то другой или скорее все-таки он сам уже читал эти письма. Первое, за подписью королевского прокурора округа N, содержало следующие слова:

«Господин барон,

факты, сообщенные вами, настолько серьезны, что я считаю своей обязанностью доложить о них генеральному прокурору департамента Тулузы. Женщина, семь лет заточенная в темнице, так что никто не мог даже заподозрить этого, – такое преступление превосходит всякое воображение. Как только я получу от генерального прокурора распоряжения о дальнейших действиях, я немедленно вас извещу.

С уважением… и проч.»

– Ага! – довольно хмыкнул Луицци. – Похоже, я выложил всю подноготную капитана Феликса; посмотрим, что из всего этого вышло. – Он сунул руку в папку и достал следующее письмо, которое начиналось таким образом:

«Сударь, вы подлец…»

– А! Наверное, – предположил Луицци, – доблестного капитана возмутило, что я не захотел оставить безнаказанным его проделки! – Не задерживаясь на этой приятной идее, Луицци продолжил чтение:

«Вы вынудили меня убить невинного юношу и опозорили женщину, носившую мое имя; если вы не трус, то немедленно должны ответить мне за свое недостойное поведение.

Дилуа».

Эти строки озаботили Луицци куда сильнее, чем первое письмо, и он загорелся желанием узнать, как же он ответил на вызов. В поисках письма, которое поведало бы ему, что получилось из этого дела, он обшарил всю папку, но не нашел больше ничего, кроме старых счетов и докладов управляющего. При беглом просмотре ему показалось, что все это время он вовсе не пренебрегал своими денежными интересами, действуя весьма удивившим его самого образом. Перебирая и пробегая глазами многочисленные документы, барон обнаружил лист бумаги, обгоревший так, как будто его вырвали из пламени в тот момент, когда пламя уже охватило его:

«…перед смертью несчастная Люси открыла мне тайну моего рождения; и так случилось, что именно вы, вы, Арман, погубили и обесчестили меня. Небеса справедливы.

Софи Дилуа».

Новые сведения, почерпнутые Арманом из собственных документов, окончательно завели его в тупик того немыслимого лабиринта интриг[155], в который он попал; впору было призывать Сатану для очередных объяснений; но, во-первых, барон не был в полной уверенности, что Дьявол разъяснит все без обиняков, и, во-вторых, ему требовалась хоть небольшая передышка от беспрерывных треволнений последних часов. Он решил отложить все дела до прибытия в Париж: там он и узнает, что вышло из его доноса на семейство Бюре, каким образом он ответил на вызов господина Дилуа и почему госпожа Дилуа называла его по имени, будто он был ей братом… или любовником?

– Вот это да! – Мелькнувшая фантазия весьма польстила самолюбию барона. – Забавно, если в тот отрезок жизни, из которого я ни черта не помню, мне удалось добиться близости с госпожой Дилуа; а что, я еще и не на такое способен! Может, я стал вымаливать прощение за глупую несдержанность и получил нечто большее? А ведь она хороша и мила, как ангел, эта госпожа Дилуа; и я, должно быть, славно провел время… Дьявол, как же все это случилось? Какое гнусное положение! Не иметь ни малейшего воспоминания о счастье, очевидно, полном упоения, если учесть, сколько зла я причинил женщине…

Луицци остановился на этой мысли и, захваченный ею, продолжал беседовать сам с собой:

– Черт возьми! Хотел бы я однажды подарить себе такое счастье… Обладать женщиной, оскорбив перед тем ее самолюбие, разрушив ее любовь и положение в обществе, – вот поистине восхитительный триумф! И если когда-нибудь мне удастся разыскать госпожу Дилуа, то я непременно затащу ее к себе… Впрочем, только если это уже не произошло.

И он воскликнул с досадой:

– И правда, жаль! Дьявол меня побери со всеми потрохами, если я отдам ему еще хоть один день моей жизни, пусть он даже предложит мне послушать истории столь же ужасающие, как у преподобного Мэтьюрина[156], или столь же тоскливые, как у господина де Буйи[157].

– Я запомню твои слова, – раздался вдруг голос, прошелестевший от одной портьеры кареты к другой и до такой степени напугавший Луицци, что еще добрых два часа он не смел ни пошевелиться, ни молвить хоть слово ни вслух, ни про себя.

Меж тем путешествие барона продолжалось без каких-либо серьезных неприятностей, и двадцать пятого февраля 182… года он прибыл в Париж, полный решимости выбросить из головы все случившееся в Тулузе, вернуться к своей обычной жизни и предоставить судьбе раскрытие тайны событий, свидетелем и участником которых он стал с тех пор, как повелся с Сатаной.

Еще одно казавшееся ему неколебимым решение состояло в том, чтобы как можно реже вызывать Дьявола, а главное – ни под каким предлогом и ни для какой цели не пользоваться полученными от него сведениями; и, чтобы не нарушить эту договоренность с самим собой, он обещал себе не общаться ни с кем из своих недавних попутчиков.

Луицци подумывал окунуться в привычную для молодого холостяка парижскую круговерть и для того возобновить прежние парижские знакомства. И чтобы не нарушить данное себе слово, вечером после приезда он ограничился лишь отправкой по назначению писем Фернана, и в первую очередь того, что было адресовано господину де Марею, поскольку об этом послании ему напомнили особо.

Луицци рассчитывал таким образом избежать ненужных встреч и потому весьма удивился, когда на следующее же утро лакей доложил о визите господина де Марея. Гость показался Луицци красавцем-щеголем – не больше; барон без излишних подробностей сухо поведал ему про знакомство с Фернаном и дуэль. Но где-то было предрешено, что Луицци не удастся так легко, как он думал, порвать ту невидимую нить, которая связывала его с Дьяволом. И вот господин де Марей, друг одержимого бесом Фернана, воспылал небывалыми дружескими чувствами к Арману, и поскольку бедняга барон, как человек светский, не умел отделываться от надоедливых типов, то он позволил новому знакомому увлечь себя на весь день в Парижское кафе, в Итальянский театр, в парк – одним словом, туда, где любят проводить время холостые господа.

Он позволил также препроводить себя в дом, где принимали господина де Марея, и вскоре пришел к выводу, что благодаря чудесному стечению обстоятельств познакомился с очень богатым, очень знатным и весьма недалеким малым, способным ввести его в гостиные, где Армана до сих пор никто не знал и посещение которых создаст ему репутацию человека добропорядочного и во всех отношениях безупречного.

Луицци не подозревал, что в этом кругу, так же как и в любом другом, он столкнется с событиями, которые только распалят его любопытство и бросят в лапы Сатаны, и что в его положении лучше было бы иметь дело с откровенным пороком, чем с гнусностями, которые прикрываются лицемерием и ложным подобием добродетели. Стоит, однако, заметить, что Луицци еще не задумывался об истинной цели своего договора с Дьяволом и что исключительная судьба не поставила его вне всеобщего для людей закона, который гласит, что нужно прожить жизнь, прежде чем о ней судить, и осилить дорогу, прежде чем ее выбрать[158].

Происшествие, из-за которого возобновились регулярные свидания Луицци с его наставником, не заставило себя долго ждать.

VIII

Три кресла[159]

Два дня спустя после прибытия в Париж Луицци вступил в узкий круг людей, а именно в круг закулисных финансовых воротил. Поймите меня правильно: речь идет не о финансистах-либералах времен Реставрации, соревнующихся в богатстве с несметными состояниями аристократии, не о новоиспеченных богачах, отделывающих шелками и золотом свои апартаменты, где после особенно удачных сделок происходят грандиозные торжества с участием брокеров и менял, не о той новоявленной знати, которая, желая создать фамильную галерею, просит запечатлеть себя на охоте, не стесняясь к портретам членов семьи добавить изображение кучера или псаря, не о тех нуворишах, чьи многочисленные драгоценности, нагроможденные в несколько этажей на их разодетых и кичливых женах, никогда не придадут им того очарования и величия, которых истинная аристократка добивается одним наклоном головы, а артистка Оперы – тоненькой ленточкой, с любовью вплетенной в волосы. Мы говорим о людях, сколотивших свои капиталы гораздо раньше; они начали наживаться еще при Директории[160], вовремя присоединившись к крайне приятному поглощению национального имущества[161] и прочих радостей жизни.

В самом деле, Франция, пришедшая к Директории через ужасы революции и террора, явно походила на войско, с боями пересекшее страну, изрезанную гибельными пропастями и ощетинившуюся штыками вражеских засад; эта армия, потеряв в сражениях лучшую часть своего авангарда, прорвалась наконец в дружественный город, где оказалась в сытости и безопасности и получила, хоть и ненадолго, передышку. Бог мой, какое блаженство: вновь обнять друзей, гулять вовсю, пить и есть до отвала, смеяться и обниматься, танцевать – руки вверх, руки вниз, все враз и все вместе, не заботясь о туалетах, манерах и поступках, не обращая ни малейшего внимания на косые взгляды и сплетни, ибо все вокруг вовлечены в ту же круговерть.

Все носятся, бегают и суетятся под бравурные марши оркестра, под звон бокалов и золотых монет на игорном столе; грандиозный карнавал, чудесный разгул, когда память служит оправданием и зашитой от воспоминаний, ибо если бы вас попробовали уязвить: «Ну и набрались же вы вчера!» – то вы преспокойно бы отпарировали: «Да-да, припоминаю, вы упились в стельку».

И если бы одна женщина вздумала заметить другой: «Ваш наряд вчера в Опере выглядел весьма вольно…» – то другая, нимало не смущаясь, возразила бы: «А вы появились в Лоншане[162] чуть ли не в одной сорочке…»

А если бы первая спросила: «Что, малыш Трени стал вашим любовником?» – то ей бы ответили таким образом: «Я же не у вас его увела!» – и т. д. и т. п.

И тысяча других, совершенных в безумном упоении поступков, которые мы оставим на совести этих дам, большей частью превратившихся в безобразных, набожных и добродетельных старух.

Произошло же все следующим образом.

В то прекрасное время, столь прозрачное и откровенное, в страну возвратились полчища эмигрантов. Многие из них были еще слишком юными, когда покидали Францию, и большинство провело самое золотое время, от восемнадцати до двадцати пяти лет, в лишениях, нищете и подчас в плохой компании. С необычайным рвением новоприбывшие устремились в этот феерический мир, что давал возможность прикоснуться к столь недосягаемой ранее полуобнаженной роскоши Оперы. А денег-то им явно не хватало; их состояния, потрясенные, а то и разрушенные конфискациями, еще не были восстановлены или возвращены. И потому они занимали у мужей, чтобы потратиться на жен, закладывая свое будущее, чтобы позолотить настоящее.

Позднее, когда всеобщий угар несколько развеялся, когда классы начали оформляться, а капиталы, укрепившись, разложились по полочкам, дворяне Сен-Жерменского предместья[163] не смогли полностью порвать со своими кредиторами, задолжав им, с процентами, огромные суммы. Можно моментально пустить на ветер миллионы, но отдавать их – ох как это непросто и не скоро! Возврат долгов пережил Империю. Финансовые воротилы времен Директории мало-помалу отошли от дел, плавно перепоручив их смекалистым маклерам, использовавшим сей источник для накопления того капитала Реставрации, о котором говорилось выше, но так и не переняли ни невежества, ни нравов этих лавочников.

Привыкнув к громким именам и к огромному политическому влиянию, они решились допустить в свои гостиные только самых знаменитых биржевиков и толстосумов, и в результате у них собирались как люди, чьи предки сотворили древнюю Францию, так и создатели ее новейшей истории. Позднее, в эпоху Реставрации, эта финансовая верхушка полностью повернулась в сторону Сен-Жерменского предместья и связалась с дворянской элитой самыми тесными узами, быстро переняв у нее надменность, огромные претензии и, в частности, роскошно обставляемую и чисто внешнюю благочестивость. Правда, в этом обществе редко появлялись истинные аристократки, но зато часто попадались мужчины из самых высших слоев общества, которые сохранили деловые или дружеские связи с капиталистами этого круга. Во многих семьях подрастали прелестные девушки и юные красавцы, обладавшие очертаниями лиц и рук древнего дворянского рода, несмотря на то что титула графа или барона их папаша удостоился подчас только при Империи, и сиятельные вельможи принимали в них интерес с таким само собой разумеющимся покровительственным превосходством, что никому и в голову не приходило доискиваться до его причин.

Итак, из всех гостиных, что казались Луицци подходящими для становления необходимой ему чистейшей репутации, он предпочел дом госпожи де Мариньон, или просто Мариньон – как говорили те, кто удостаивался чести быть принятым в ее доме или оказывал ей честь своими визитами. Госпоже де Мариньон в то время (182… год)[164] было от пятидесяти до шестидесяти лет: очень высокая, довольно стройная, хотя и изрядно костлявая, с прекрасно сохранившимися зубами, пергаментным лицом, в неизменном чепце, изысканно открывавшем седые, тщательно уложенные волосы, со сверкающими глазами, острым носом, тонкими губами, всегда туго зашнурованная и стянутая, она никогда не украшала себя ничем, кроме как душегрейкой из великолепной ткани всегда одного и того же покроя; она столь открыто признавала себя пожилой женщиной, что мужчины уважали ее за силу воли, а ровесницы ненавидели всей душой. Злые язычки ехидно замечали, что добровольный отказ от каких бы то ни было притязаний не совсем искренен, что таким образом госпожа Мариньон (здесь предлог «де» обычно опускался) только мстит тем, кто, в отличие от нее, сумел сохранить свои прелести и, несмотря на возраст, еще пользуется успехом.

Госпожа де Мариньон устраивала многолюдные приемы, благодаря чему Луицци получил возможность завязать ценные знакомства и теперь с полным правом приветствовал у Итальянцев[165] или в Опере самых блистательных господ из тех, что занимают наилучшие ложи. В целом же в этом доме царили весьма строгие порядки: например, музыка исполнялась только профессиональными артистами, ибо госпоже де Мариньон, у которой подрастала необычайно талантливая дочка ослепительной красоты, самодеятельность представлялась опасной. Платные певцы развлекали приглашенных, которым возбранялось развлекать друг друга собственными силами. Желающие играли в вист по пятьсот франков на кону, но хозяйка никогда не потерпела бы крупного проигрыша; здесь часто давали обеды, редко танцевали и никогда не ужинали.

Все в этом доме казалось столь упорядоченным, правильным и выдержанным, что Луицци пока не приходило в голову разузнавать о каких-либо тайнах общества, в которое он, человек совершенно новый[166], вошел как по маслу благодаря своей знатности, состоянию и великолепным манерам. Но одно маленькое событие разбудило его любопытство и заставило взяться за колокольчик из потустороннего мира.

Однажды вечером, прямо во время арии, которую исполняла госпожа Д., в дверях гостиной неожиданно, запретив слугам докладывать о себе, появилась женщина лет тридцати; мужчины, толпившиеся у дверей, посторонились, и она прошла к просторному полукругу кресел, из которых незанятым оставалось только одно, напротив пианино. Незнакомка, сделав знак извинения госпоже де Мариньон, кивнувшей ей не вставая и с явным раздражением, пересекла салон и села на свободное место.

Луицци заметил, что появление женщины произвело определенный эффект, от него не укрылись также ее резкая бледность, заметно увядшая красота и совершенная элегантность[167].

Но куда большее впечатление на него произвел тот факт, что две дамы, сидевшие справа и слева от кресла, к которому направилась новая гостья, тут же поднялись и быстро прошли в соседнюю комнату, где уединились картежники. Музыкальная пьеса еще не закончилась, и потому оскорбление было очевидным. Оглушительный скандал разразился при полном молчании действующих лиц, спрашивающих и отвечающих друг другу только при помощи взглядов; забытая слушателями певица механически закончила арию.

Прозвучал последний такт, и госпожа де Мариньон также вышла, чтобы присоединиться к двум женщинам, так жестоко оскорбившим новоприбывшую. Как хозяйка дома, она вполне могла бы все загладить, присев рядом с обиженной и поболтав с ней несколько минут о том о сем; но, несмотря на ее заметную и крайнюю досаду, казалось, даже в собственном доме она не смела взять на себя такую ответственность.

Луицци уже был отдаленно, то есть самым обыкновенным для великосветских салонов образом, знаком с женщинами, позволившими себе столь странную выходку. В кресле справа только что сидела сорокапятилетняя баронесса де Берг, известная своей фанатичной набожностью и тесным общением с церковниками, бывшими в моде; она славилась своей благотворительностью, поддержкой учебных заведений и безупречным образом жизни. С другой стороны сидела госпожа де Фантан. Ей было пятьдесят лет, но, несмотря на годы, она была на удивление миловидна – настолько, что позволяла себе не скрывать свой возраст. О ней практически ничего не было известно, если не считать того, что все знали о ее крайне неудачном первом замужестве, в результате которого она рассталась со своими детьми. Поговаривали также, что союз с господином де Фантаном навряд ли утешил ее после несчастий первого брака, и удивлялись, что пролитые слезы не оказали никакого воздействия на ее внешность. Ко всему прочему к ней, как и к госпоже де Берг, все испытывали глубочайшее уважение за героический стоицизм, с которым они сносили все беды, а также за великолепное воспитание, данное ими своим отпрыскам: у баронессы был сын, а у госпожи де Фантан – дочь.

Луицци решил оставить пустые размышления на сей предмет, правильно полагая, что ничего интересного таким путем не разузнает, и самым непринужденным тоном, каким только ему удалось, спросил у ближайшего соседа, кто же эта гостья, так оскорбительно брошенная между двумя опустевшими креслами.

– Силы небесные! – услышал он в ответ. – Это же графиня де Фаркли.

– Но я ее не знаю…

– Внебрачная дочь маркиза д’Андели[168].

– А-а! – протянул Луицци с видом человека, не узнавшего ничего нового после содержательной лекции.

– Да-да, – его собеседник уже начал терять терпение, – та самая Лора де Фаркли, о которой так божественно говорят: «Кто хочет лавров, ищите Лору»[169]. Вам ясен каламбур?

– Вполне. Мне кажется, история ее похождений была бы очень занятна…

– Да вам все ее расскажут!

– Именно, именно так. – В разговор вмешался известный в то время щеголь, славившийся идеальными стрелками, складками и узлами своих туалетов. Он говорил не поворачивая головы, словно застыв в ошейнике накрахмаленного белого галстука. – Вы справедливо полагаете, что ее историю могут рассказать только все, все вместе, ибо никто не знает ее целиком.

– Но, – возразил первый собеседник Луицци, – вот вам, пожалуйста, пример: господин Косм де Марей. Он был, говорят, ее любовником и, я думаю, в состоянии дать нужные сведения барону.

– Ба! – фыркнул другой. – Косм, как и все остальные, знает только своего предшественника и последователя…

– А может быть, и напарника…

– Весьма возможно, но он не принадлежит к людям, строго ведущим учет; и он не столь силен в арифметике, чтобы делать сложные подсчеты.

– Но я хотел бы тем не менее его выслушать… – настаивал Луицци.

– Ах, дорогуша, – воскликнул один из фатов, – уж лучше я перескажу вам «Тысячу и одну ночь»[170]. К тому же еще раз позволю себе повторить, что никто, кроме самой госпожи де Фаркли, не поведает вам ее историю; а для верности ей нужно каждое утро выпускать новое издание своих похождений, исправленное и, главное, дополненное.

Луицци пропустил мимо ушей последнюю прелестную шуточку, ибо, когда ему объявили, что только сама госпожа де Фаркли может поведать ему о себе, тут же понял, что самым полнейшим образом узнает все от того, кто столько раз удовлетворял его любопытство.

Но, чтобы этот новый опыт принес ему больше пользы, чем предыдущие, Луицци решил сначала узнать о госпоже Фаркли от нее самой. Ему хотелось услышать, что и как она будет говорить о себе. Он полагал, что, станет ли эта женщина бравировать своим постыдным поведением или же попытается скрыть его под лживой маской и сделать вид, что оскорбления ею не заслужены, другого такого случая, чтобы исследовать порок в его наивысшем развитии, ему может не представиться[171].

Не откладывая дела в долгий ящик, барон пересек заполненную мужчинами гостиную и, раскланиваясь с женщинами, мало-помалу приблизился к госпоже Фаркли и сел рядом с ней. Женщина не могла не посмотреть на того, кто занял пустующее место. Этот жгучий взгляд, быстрый и пронизывающий, внушил Луицци какой-то необъяснимый страх; ему показалось, что уже не первый раз он испытывает на себе чары этих глаз, у него даже мелькнула мысль, что он видел это бледное и утомленное лицо тогда, когда оно было еще юным и непорочным.

Однако, покопавшись в памяти и не найдя ничего связанного с этим мелькнувшим видением, барон решил завязать разговор, благо зазвучавшая в это время музыка служила вполне естественным предлогом для начала беседы. Не успел Луицци произнести первую, ничего не значащую фразу, как в гостиной вновь появилась госпожа де Мариньон. Когда она увидела барона рядом с госпожой Фаркли, на ее лице невольно отразилось чувство явного неудовольствия. Тем не менее она подошла к госпоже Фаркли и сказала совершенно непринужденно:

– А я вас ищу, милая моя госпожа Фаркли! Хотела бы спросить, что вы думаете об этой кашемировой шали, которую я собираюсь подарить племяннице: у кого еще такой изысканный вкус, как у вас! Никто лучше вас не понимает в этом деле!

– К вашим услугам.

– Я злоупотребляю вашей любезностью…

– Ну что вы, вовсе нет.

– Да, кстати, а как поживает господин д’Андели?

– Как всегда, сударыня; как счастливый человек.

– Он постарел?

– О да, ровно настолько, чтобы продолжать веселиться ночами напролет на балах; сегодня он ждет меня в Опере.

– Вот кого называют настоящим отцом!

– Да, поистине, он замечательный!

Во время этого короткого разговора госпожа Фаркли, засобиравшись, взяла с кресла шарф, веер, букет – весь этот очаровательный арсенал женщины в бальном наряде. Как только она покинула гостиную вместе с госпожой де Мариньон, как явились госпожа де Фантан и баронесса дю Берг; вскоре вернулась и госпожа де Мариньон, но уже одна. Нельзя прогнать незваную гостью более откровенно, чем это было проделано с госпожой Фаркли. Луицци оставался на месте и поднялся из кресла только при виде пожилых недотрог. Те поблагодарили его за любезность так сухо, что он никак не мог сомневаться в неуместности своего поведения. А госпожа де Мариньон выразила вслух то, о чем говорили гневные взгляды ханжей; проходя мимо Луицци, она как бы невзначай обернулась с видом презрительного удивления:

– Как! Вы еще здесь? А я думала, вы давно в Опере, на свидании…

Эти слова загнали Луицци в тот тупик, который подчас превращает мужчину в самого злобного из всех существующих на свете зверей.

Поначалу он всей душой воспротивился грязному обвинению, брошенному госпожой де Мариньон в адрес госпожи де Фаркли.

«Ничего себе! – возмутился он про себя. – Старая карга полагает, что этот весьма безразличный ответ на весьма безразличный вопрос является приглашением? Она хочет сказать, что я могу найти госпожу де Фаркли этой ночью в Опере и, мало того, – мне назначено свидание! Да нет же, не может быть; не существует женщины, способной на подобное бесстыдство! Госпожа де Мариньон ослеплена предубеждением, заставляющим ее придавать гнусный смысл самым невинным словам. Поведение госпожи де Фаркли могло быть довольно легкомысленным, в какой-то мере даже предосудительным, но чтобы бросаться на шею первому встречному – нет, от этого она очень далека! Госпожа де Фаркли и так достаточно молода и элегантна, чтобы быть уверенной в своей желанности и привлекательности. Она никак не заслуживает таких упреков, ибо, в конце концов, она увидела меня в первый раз… Я для нее не более чем ничего не значащий незнакомец…»

Поток благих мыслей, переполнявший разум Луицци, вдруг разом прекратился – он заметил, что все вокруг шушукаются, явно обсуждая именно его, барона, поведение; и мысли его круто повернулись.

«А, черт! – воскликнул он про себя. – Какой я глупец! Неужели я один приписываю женщине скромность, которая вовсе ей не свойственна? Неужели и на этот раз, как уже бывало, я упущу возможность провести несколько часов в свое удовольствие из-за моего слишком доброго мнения о других и боязни дурной славы? Слишком часто я обманывался ложными подобиями добродетели! Хватит щепетильных сомнений, которые исходят от меня самого, ни от кого более! И для полной ясности – марш в Оперу!»

Чего только не породила в мужских сердцах эта боязнь остаться в дураках! Сколько раз она заставляла мужчин идти на подлое и трусливое предательство там, где они могли не поступаться своей честью! Покинув салон госпожи де Мариньон, Луицци совершил одну из таких низостей, придав нелестным домыслам о женщине определенность и достоверность. Все слышали слова хозяйки гостиной; за Луицци следили, и один из тех хлыщей, что так мило рассуждал о госпоже Фаркли, притворившись, что также покидает вечеринку, пропустил барона вперед и отчетливо услышал, как выездной лакей прокричал кучеру: «В Оперу!» Бездельник тут же вернулся и поведал об этом компании из четырех или пяти близких друзей, захохотавших достаточно громко для того, чтобы общество заинтересовалось причиной столь неуместного веселья. Вначале они отнекивались:

– А, да так, ничего! Глупая шутка, только и всего! Бедный Луицци – у него был столь торжествующий вид… Славный малый, честно говоря, но не более того…

– Что-то случилось? – заинтересовалась госпожа де Мариньон.

– А, да так… Не стоит и повторять.

– Вы говорили о господине де Луицци?

– Не более чем о других.

– Что, он уехал?

Один из весельчаков утвердительно кивнул, столь многозначительно ухмыльнувшись, что вся компания заново покатилась со смеху.

– Но в чем дело, в конце концов? – продолжала настаивать госпожа де Мариньон.

– Он отправился на бал в Оперу, – ответил тот же господин, нажимая на каждый слог, чтобы придать своим словам совершенно определенный смысл.

– Какой ужас! – с негодованием воскликнула госпожа де Мариньон. – Какой скандал!

– К тому же дурного тона, – добавил Косм де Марей.

– Да! – обернулась к нему госпожа де Мариньон. – То ли дело вы, вы хоть как-то прикрывались…

– Да что вы! Чистая клевета, истинный бог! – фатовски подбоченился де Марей.

– Я клевещу? Вы еще смеете отрицать?

– Ну нет! – заступился за товарища один из его друзей. – Вы клевещете на него только в том, что он что-то скрывал: де Марей никогда не прятался!

– Ах, господа, господа! – произнесла госпожа де Мариньон тем тоном, что состоит из показного возмущения и тайного удовольствия, которое доставляет старой притворщице злословие, достигшее цели.

Она вернулась к своим подругам, и между ними завязался оживленный разговор, к которому поспешили присоединиться еще несколько гостей; по мере того как в своем рассказе госпожа де Мариньон переходила от бесстыдного приглашения госпожи Фаркли к поспешному отъезду господина де Луицци, удивление выражалось все более резкими восклицаниями. Самые строгие судьи использовали в отношении изгнанной гостьи словечки, которые можно услышать разве что в подворотне. Если бы Луицци стал свидетелем этой беседы, то сделал бы небольшое открытие, а именно, он узнал бы, насколько преувеличено мнение о сдержанности в выражениях в определенных кругах. Так, женщина, которая и слушать не станет лишь слегка вольную историю, окутанную туманом самых изысканных слов, снесет и даже сама ввернет куда более крепкие словечки, если нужно оскорбить другую женщину или заклеймить порок. В данном случае благовоспитанность позволила госпоже де Фантан зайти так далеко, что дальше некуда.

– Да-да, – поддакнула она госпоже де Мариньон, – похоже, эта дамочка пришла сюда, чтобы заняться делом, привычным для некоторых особ в местах общественных гуляний[172].

– Но, сударыня… – возразил было мужчина, достаточно немолодой для того, чтобы помнить госпожу де Фантан еще совсем юной.

– Да-да, сударь! – воскликнула госпожа де Фантан, раздраженная тенью несогласия со справедливостью своего приговора. – Да, сударь, госпожа де Фаркли пришла в эту гостиную, чтобы заняться здесь…

– Ой-ой-ой! Не говорите так, – продолжал пожилой мужчина, заглушая своими восклицаниями роковое слово, которое, хотя и не было услышано, было тем не менее произнесено.

Впечатление от этих событий в гостиной госпожи де Мариньон было столь сильным, что, как ни старались певцы, сменявшие друг друга у рояля, их так никто и не услышал. Может ли даже самая чудесная музыка соперничать со злыми языками?

И тем не менее здесь произошло нечто совершенно необычайное.

Когда всеобщие пересуды достигли своего апогея, за роялем появился мужчина, одетый во все черное, с худым и скуластым лицом, выпуклым, узким лбом, тонкими насмешливыми губами и глубоко запавшими, хищно блестевшими из-под густых бровей глазами[173]. Как только он дотронулся до клавишей, все немедленно обернулись к нему. Словно по струнам инструмента ударили железным когтем, а не молоточками, обитыми войлоком. Рояль кричал и скрежетал под страшными пальцами. Вид пианиста приковал всеобщее внимание, вызванное вступлением; и тут насмешливо-зловещий голос заставил слушателей слегка содрогнуться – он начал арию о клевете из «Севильского цирюльника»[174].

Слово «клевета» прозвучало со столь мощным сарказмом, что все разом, как по мановению руки, умолкли. Певец продолжал с дикой мощью органа и столь язвительной интонацией, что все общество замерло в неподвижности. Во время пения он не сводил пронзительного взгляда с главной троицы, состоявшей из баронессы дю Берг, госпожи де Фантан, снова занявших свои кресла, и госпожи де Мариньон, севшей на место госпожи де Фаркли словно для того, чтобы очистить его от грязи: так воздвигают крест на месте кровавого преступления.

Этот насмешливый, оскорбительный взгляд, казалось, настолько напугал госпожу де Мариньон, что она вжалась в спинку кресла, судорожно вцепившись скрюченными пальцами в подлокотники. Она как будто опасалась, что грозный музыкант выстрелит в нее из немигающих глаз огненной стрелой, которая пригвоздит ее к месту. Наконец, когда певец перешел к заключительной части арии, последняя фраза которой с такой энергией живописует крик боли оклеветанного и злорадство клеветника, он придал своим словам настолько жуткое выражение, а голосу – настолько потрясающую мощь, что задрожала хрустальная посуда и сердца слушателей затрепетали. Всеми завладело чувство неизъяснимой тревоги и какого-то напряженного ожидания.

Прогремел финал, и в гостиной на несколько мгновений воцарилась мертвая тишина, певец быстро раскланялся и скрылся за дверью.

Вместе с ним улетучились и чары; госпожа де Мариньон вскочила и, обратившись к музыканту, руководившему организацией концерта, спросила, кто выступал. Тот не сказал ничего осмысленного, а только предположил, что этот человек был любителем из гостей самой же госпожи де Мариньон. Тогда хозяйка салона поинтересовалась у присутствующих, не привел ли кто-нибудь из них неизвестного до сих пор артиста, желая вывести его в свет. Но никто его и знать не знал. Бросились за ним – но поиски закончились неудачей, а с пристрастием допрошенные лакеи заявили, что в течение последнего получаса никто из гостиной не выходил. Все встревожились, и, пока гости пребывали в состоянии смутного беспокойства, слуги обыскали весь дом, но безуспешно. Тем временем госпожа де Мариньон не переставала спрашивать у окружающих:

– Но кто же этот странный певец?

– Честное слово, – сказал один из упомянутой выше компании хлыщей, – это, должно быть, какой-то искуснейший мошенник…

– Если только не сам Дьявол! – пытаясь развеселить компанию, жизнерадостно прокричал старикан, которому недавно никак не удавалось заткнуть поток фантазий госпожи де Фантан.

Простое предположение, такое обыденное и спокойно принимаемое, как правило, в любой беседе, вдруг заставило побледнеть госпожу де Мариньон, и в необычайном волнении она обронила:

– Дьявол? Какая мысль…

И она поспешила удалиться. Минуту спустя дворецкий объявил, что хозяйке нездоровится. Комнаты быстро опустели, и гости разъехались с необычайной тяжестью на душе.

Тем временем Луицци оказался на маскараде в Опере[175] – на этом поле битв между красивыми частями тела, ибо где, как не здесь, в самом деле, побеждают гибкие и тонкие талии, стройные ножки и изящные ручки.

Создано немало легенд о страстях, порожденных этими второстепенными прелестями и мгновенно скончавшихся при виде малосимпатичного, разрушающего все прекрасные мечты лица. Но, с другой стороны, только на маскараде мужчина может испытать необыкновенные чувства – если раньше он отворачивался от женщины с некрасивым лицом, то теперь он обнаруживает в ней чарующие детали, которых раньше не замечал.

Насколько такая женщина в гостиной уступает соперницам, чьи совершенство и свежесть затмевают неправильные черты или не совсем чистый цвет ее лица, настолько она превосходит их на балу в Опере, где взоры мужчин, не в силах проникнуть сквозь маску, ищут и находят достоинства, которыми, как правило, пренебрегают. Все это в какой-то мере испытал и Луицци. Женщина в домино резко остановилась при встрече с ним и пристально вгляделась в его лицо. Всего несколько секунд, и маска последовала за чредой фланирующих. Луицци стоял у входа в фойе Оперы, а домино прогуливалось по коридору, идущему вдоль лож бенуара. Луицци не спускал с нее глаз, восхищаясь плывущей обворожительной талией. Маска обернулась на Луицци, и гибкий стан женщины мягко изогнулся подобно шелковой нити. Луицци застыл на месте, желая получше рассмотреть маску, когда она будет возвращаться. Нельзя было не залюбоваться ножками женщины: точеные и стройные, они просвечивали сияющей белизной сквозь черный шелк чулок, легко и упруго вышагивая в свободных атласных туфельках; лента, которая обвивалась вокруг лодыжки, открывала плавные округлости ниже колен. Женщина прошла несколько раз перед алчно пожиравшим ее глазами Луицци. Мягкая, слегка покачивающаяся походка, изящная талия, изысканность всей ее внешности настолько поразили барона, что он невольно сделал шаг, чтобы получше все разглядеть. Незнакомка заметила его и, словно опасаясь быть узнанной, резко прижала болтающееся кружево полумаски к лицу. Ее руку стягивала перчатка, но эта белоснежная перчатка, резко выделявшаяся на фоне черного костюма, только подчеркивала утонченность и элегантность ее праздных рук. Луицци, ошеломленно спрашивая себя: «Кто же эта красавица?» – застыл на месте, пока она ходила туда-обратно мимо него. В конце концов до него дошла вся смехотворность такого неприкрытого и нескончаемого внимания, и он собирался уже сдвинуться с места и заняться поисками госпожи де Фаркли, как вдруг маска оставила прогуливавшегося с ней мужчину и быстро подошла к Луицци; приподнявшись на носках, она совсем тихо спросила:

– Вы ведь господин де Луицци, да?

– Да.

– Ровно в четыре я буду ждать вас в фойе под часами; нужно поговорить.

Луицци не успел ничего ответить; незнакомка быстро удалилась, а тут как тут возникший Косм де Марей уже ядовито скалил зубы:

– Ну-с, и во сколько же вас ожидает это наслаждение?

– Какое еще наслаждение?

– Черт вас разорви! То самое, что собирается вам дать госпожа де Фаркли.

– Как?! Так это была госпожа де Фаркли?

– Собственной персоной.

– Но в салоне госпожи де Мариньон она произвела на меня более чем спорное впечатление, а здесь…

– Здесь она неотразима, не правда ли? О да, и прекрасно это осознает, потому-то она и назначает свидания в Опере. Вот вы и попались!

– Кто, я?

– Ладно! Не стройте из себя скромника! Похоже, ваши шансы весьма высоки. Госпожа де Мариньон просто в ярости; но поскольку вам все равно уже не бывать у нее, то я бы посоветовал вам соблюдать пунктуальность с Лорой, она не любит ждать; к тому же она многого стоит, слово чести!

– Вы так полагаете?

– А как же! Все так говорят.

Косм удалился, и Луицци разыскал глазами госпожу де Фаркли. Она спускалась по одной из лестниц, что ведут в зал; свет люстр высветил ее во всем великолепии. Кто-то обратился к ней на ходу: она обернулась для ответа, и в это мгновение Луицци опять изумился гибкости, изысканности и грациозности ее движений. Арман снова повторил про себя: «Да она просто восхитительна!» Затем он взглянул на часы: едва-едва пробило половину второго, и предстояло еще целых два с половиной часа ожидания! Луицци почувствовал нетерпение, удивившее его самого.

«Ну вот! – подумал он. – Что это я так разволновался из-за женщины? Неужели она так глубоко проникла в мое сердце? Может, я влюбился? В женщину, принадлежавшую чуть ли не всему свету, так что едва ли не постыдно обладать ею, а впрочем, и не обладать тоже? С ума сойти! А меж тем у меня еще довольно много времени, чтобы стоять здесь, как вкопанному болвану, и смотреть на нее! Нужно найти какое-нибудь занятие».

В это время госпожа де Фаркли вновь прошла мимо него, подмигнув с заговорщическим видом. И снова она показалась ему необычайно грациозной, и сердце его неровно забилось.

«Что ж! – продолжал он диалог с самим собой. – Участь моя решена: фаворит на один вечер. И пусть! Но я не хочу показаться ей таким же неуклюжим, как другие; она крепко запомнит эту интрижку! Мои предшественники едва ли в курсе всех ее приключений; должны же быть у нее и совершенно тайные связи! И я заставлю ее раскрыться, но предварительно позволю ей думать, что она имеет дело с простачком!»

Не медля, он выбрался из толпы, достал магический колокольчик, встряхнул, и вот уже с ним под руку идет некий господин в черном…[176]

– Я здесь, – проговорил Сатана. – Что ты хочешь?

– Я хотел бы знать историю женщины…

– Которую с таким позором прогнали из салона госпожи де Мариньон?

– Да.

– И для чего тебе это нужно?

– Для того, чтобы, прежде чем услышать ее собственный рассказ, узнать о ней сначала от тебя. Да и просто интересно, до какой дерзости может дойти женщина в своем стремлении обмануть мужчину…

– Что ж, ты прав; ты сейчас одной ногой в новом для тебя мире; будет весьма небесполезно узнать о нем побольше, чтобы не попадать то и дело впросак; но урок окажется неполным, если сначала я тебе не поведаю историю двух женщин, подстроивших изгнание госпожи де Фаркли.

– Ты, безусловно, наговоришь про них кучу пакостей?

– Я Дьявол – заруби себе это на носу; и не мне судить, сколько чести или позора принесли им их же поступки; но ты никогда не узнаешь истинную цену госпожи де Фаркли – совершенно пропащей согласно молве, пока не поймешь, чего стоят госпожа де Фантан и баронесса дю Берг, весьма уважаемые в свете.

– Хорошо, уговорил, – согласился Луицци.

Они вошли в пустовавшую ложу; а в это время проходивший неподалеку Косм де Марей сказал своему приятелю:

– Ба! Да ведь это тот самый чудак, что пел на концерте у госпожи де Мариньон; а ведь она так хотела знать, кто же это такой! Вполне возможно, Луицци прекрасно знает его, раз сидит с ним в одной ложе…

– Получается, что барон его и привел?

– Во всяком случае, он вполне на это способен – Луицци ведь понятия не имеет о приличиях!

IX

Первое кресло

И Дьявол начал свой рассказ:

– Двадцать пять лет назад госпожу дю Берг[177] величали девицей Натали Фирьон. Она родилась в семье состоятельного, как князь, поставщика, господина Фирьона, обладавшего не только изысканностью манер и утонченностью в речах, но и величайшим искусством всучивать взятки. Я знаю, как этот ловкач покупал все, что ему вздумается, и не только женщин, причем не давая им ни малейшего повода полагать, что они продались. Должностные лица, судьи, генералы, чиновники получили от него миллионы, нимало не сомневаясь, что они заработаны честным путем; ему же в ответ они оказали немало, как они говорили, совершенно бескорыстных услуг, ибо плату за них получали окольными путями.

Не воображайте, мой дорогой барон, что подкуп – дело элементарное. Можно без особых хлопот купить лакея, жандарма или уличную девку за сумму, оговоренную заранее и принимаемую запросто; но депутат, писатель или светская львица требуют деликатного обращения, бесконечного такта, ловкости и настойчивости. Если когда-нибудь вы войдете в общество нынешних принцесс, я вам расскажу весьма занятную историю об одной коронованной особе, продавшейся с потрохами торговцу модными товарами. Это лучшая из всех известных мне историй!

– Как-нибудь потом, – прервал его Луицци. – А сейчас я хотел бы наконец перейти к госпоже дю Берг.

– Понятно, лишь бы побыстрее добраться до госпожи Фаркли. Как я уже говорил, господин Фирьон был величайшим во Франции мастером по части проталкивания своих проектов; многие кичатся тем, что могут купить за деньги все, что только душа пожелает, но только он один мог утверждать это без малейшего преувеличения. А потому он с необычайной легкостью обещал, а затем давал то, что у него просили. Чего бы ни пожелала его единственная и ненаглядная дочурка – никогда и ни в чем она не знала отказа. На все ее просьбы господин Фирьон отвечал: «Сделаем!» – и покупал Натали новые наряды и платья, картины и дома, а то и вовсе какую-нибудь заморскую диковину.

Кое-кто порой пытался сопротивляться его способности добиваться всего что угодно, не понимая, что для него это – просто страсть. Стоило ему только ввязаться в борьбу, почувствовать трудности на пути к выполнению своих обещаний – он загорался еще больше. А потому этот человек, который удовлетворял собственные прихоти практически беспрепятственно, добровольно взвалил на свои плечи заботу по выполнению любого каприза Натали. Он любил рассказывать, какие преграды ему пришлось преодолеть, сколько понадобилось ловкости, сообразительности и хитрости для того, чтобы достать своей крошке то, что она требовала. Наивысшим своим достижением, просто шедевром, он называл приобретение мопса – единственной отрады старенькой немецкой баронессы. Некий сиятельный князь, узнав об этой сделке, предложил ему за собачку пост посла в Санкт-Петербурге, но господин Фирьон отказался. «Передайте Его Светлости, – сказал он, – что я не настолько высокороден, не настолько беден и не настолько глуп, чтобы стать хорошим послом». На этом политическая карьера господина Фирьона закончилась.

Меж тем, пока он грезил в сладостном тумане великих достижений, Натали день ото дня впадала в тоску и задумчивость. На место причудливых капризов, выражаемых по любому поводу, словно для того, чтобы испытать отцовское послушание, пришли продолжительные томные взгляды в заоблачные дали, грустные вздохи в лад с дуновением ветерка и беспричинные жалостные восклицания: Натали исполнилось шестнадцать.

Господин Фирьон встревожился и обрадовался одновременно. Встревожился потому, что его ненаглядное чадо сохло на глазах: на бледном личике явно просматривались несомненные круги от бессонницы и следы от слез. Впервые в этой душе, до того невинно-тиранической и своевольной, появилась печаль. Может быть, ею овладела мечта о замужестве? Господин Фирьон лелеял такую надежду: он ожидал, что из дочерней грусти родится весьма необычайное требование, которое он с великим праздником на сердце выполнит.

Вздумай она полюбить принца, то у него вполне, по его расчетам, хватит миллионов, чтобы купить ей коронованного отпрыска. Если же она будет вздыхать по человеку женатому, то у него достанет сил и возможностей, чтобы устроить развод и сделать свободным ее избранника. Я уже говорил, что господин Фирьон явно обезумел на этой почве и стремился устроить дочке все желаемое скорее только ради собственного удовольствия, чем к радости Натали. Итак, Фирьон ждал и молча готовился. Достаточно хорошо зная свое чадо, он не сомневался, что ему придется преодолевать определенное сопротивление. Натали, не лишенная изящества рослая красавица, была создана для того, чтобы вызывать любовь и желания, но не для того, чтобы их испытывать. В младенческой голове на не в меру развитом теле не было места ни для всепоглощающих идей, сбивающих разум с правильного пути, ни для приступов нервической горячки, приводящих к тому же результату. Необъятный эгоизм надежно защищал ее от нежных сердечных привязанностей, которые топят холодность самых суровых натур и сгибают самые непокорные. Потому Фирьон был уверен, что ему не миновать амбициозных и тщеславных пожеланий.

Все благие предположения славного папаши были опрокинуты одним-единственным обстоятельством, о котором он и не подумал, – воздействием литературы современной эпохи.

– Неужели? – удивился Луицци.

– А вот увидишь, дорогой[178], – ответил Дьявол, со счастливой ухмылочкой наблюдая за ловкими действиями карманника, который в мгновение ока изъял золотые часы у щеголя, увлеченно изучавшего сквозь лорнет маску в ложе второго яруса. – Увидишь.

Прокашлявшись, он продолжил:

– Одна из самых изумительных глупостей, выдуманных людьми, звучит так: «Хотел бы я, чтобы меня любили таким, как я есть!» Спросите у тех, кто проникновенным тоном повторяет эту фразу, что они под этим понимают, и после не очень навязчивых настояний с вашей стороны они придут к неслыханно абсурдным выводам.

«Я не хотел бы, – скажут они, – быть любимым за то, что я богат, ибо такая любовь корыстна.

Я не хотел бы, чтобы меня любили за красоту: такая любовь глупа.

Я не хотел бы, чтобы меня любили за ум – такая любовь рассудочна.

О, – кричат они, загораясь энтузиазмом к чистой любви, – я хочу, чтобы любили меня! Да-да! Если бы я был беден, уродлив и глуп – вот тогда я желал бы любви; ибо настоящей любовью является та, что обращена не к деньгам, красоте и уму, но единственно к душе».

Мужчины той эпохи были особенно заражены этой манией, не мешавшей им, впрочем, испытывать глубочайшее презрение к женщине, которая воспылала бы страстью к именно такому неотесанному пеньку, каким они хотели бы стать.

Начались тупоумные салонные пересуды, в которых стремление быть любимым по-настоящему почиталось за высший писк; я твердо уверен, что именно эта зараза породила на свет сонм романсов, а также сказок и комических опер, где в качестве главных героев выступали принцы и принцессы, переодетые в пастухов и пастушек. В результате взаимное воздействие общества на литературу и литературы на общество превратило простую манию в бред, психоз, сумасшествие.

Меж тем Натали день ото дня тосковала все больше; господин Фирьон встревожился не на шутку. Хотя малейшее слово Натали было для него непререкаемым законом, он никогда не спешил предугадывать ее желания; на сей раз, однако, он изменил своему обычаю. Как-то вечером на пышном празднестве, где Натали блистала в окружении самых покорных и льстивых существ мужского пола, она вдруг, без видимой причины, разразилась жуткими рыданиями, а затем бросилась отцу на грудь, громко крича:

«Уведите меня отсюда! Не могу больше! Мне плохо, я умираю!»

Эта шумная истерика напугала Фирьона, он решил, что причиной всему страсть и ревность, и на руках унес в экипаж чуть ли не потерявшую сознание девочку. Но едва Натали осталась наедине с отцом, как, разойдясь пуще прежнего, она первым делом растоптала свой цветочный венок и девичьи украшения, а затем разорвала в клочья шикарное платье из индийского муслина – весьма экзотичного наряда в эпоху континентальной блокады[179]; не переставая буянить, она повторяла:

«О! Как я несчастна!»

«Что с тобой? Чего тебе не хватает?» – спрашивал обеспокоенный папаша.

«Мне не хватает того, чего вы никак не можете дать».

«А именно?»

«Ах, папенька, я хочу истинной любви!» – воскликнула Натали с торжествующим видом.

Господин Фирьон опешил – ответ сводил на нет все его расчеты. Невозможно купить душу, любящую бескорыстно. Нельзя заплатить за вещь, которая просуществует не больше секунды после продажи. Все финансовое искусство господина Фирьона пропадало втуне при таких условиях, и, отлично это понимая, он опустился до самых тривиальных уговоров:

«С чего ты взяла, что по-настоящему тебя никто не любит? Тебя, такую юную и милую… Умную и богатую!»

«Потому-то я так и мучаюсь, – вздохнула Натали. – Сын герцога де… надоел мне своими ухаживаниями; он всего-навсего рассчитывает на приданое, с помощью которого сможет вновь подзолотить свой заплесневевший герб. Полковник В. меня просто обожает. Пожалуй, он бескорыстен… Но он будет выгуливать будущую жену с тем же чувством гордости, с каким носит новенькую гусарскую форму – лишь бы его супруга была эффектнее жены презираемого им генерала Б., – этого ему вполне достаточно. Еще куча поклонников усердно увивается за мной, отчего я краснею и за них, и за себя, ибо ни один не испытывает той истинной страсти, что идет от сердца к сердцу, у каждого есть та или иная причина, чтобы якобы любить меня, постыдная или просто легкомысленная. Вот если бы я родилась в нищете, вот тогда бы нашлась у меня родственная душа! О! Как счастливы неимущие! Вот кто по-настоящему уверен в чувстве, которое внушает любящему сердцу!»

Натали еще долго продолжала в том же духе, и впервые Фирьон, совершенно выбитый из колеи неожиданным капризом дочери, не мог ответить, что все пустяки и завтра же он достанет ей желанную штуковину.

И все-таки отец надеялся, что это всего-навсего очередной каприз, который пройдет так же, как и большинство ее мимолетных фантазий. Но, к удивлению господина Фирьона, Натали, которая раньше никогда долго не мечтала об одном и том же, вбила себе в голову эту дурацкую манию и вскоре уже ни с кем не могла общаться без отвращения. Здоровье девушки ухудшалось, вплоть до опасности для жизни. Господин Фирьон, вложивший в ненаглядную наследницу все свои чаяния и сладкие грезы о ее будущем знатной дамы, забыл обо всем ради спасения дочери и решил сыграть в поддавки с ее влечением к чистой и настоящей любви.

Он тайно вывез дочку на воды в Б., где под именем Бернара поселился в более чем скромном домике. Здесь они не имели ни роскошного выезда, ни прислуги. Одна-единственная женщина обслуживала отца и дочь; одевшись попроще, они гуляли пешком, и если бы какой-нибудь парижский щеголь и обратил на них внимание, то наверняка сделал бы вид, что не узнал. Впрочем, никто и не думал их замечать, и то, что Фирьон считал подходящим лекарством для дочери, вызвало только резкое ухудшение.

– Вот видите, – твердила Натали отцу, – вот вам очевидное доказательство лживости всех этих прилипал! Я не стала ни дурнее, ни глупее, чем была в Париже, но никто и не думает за мной ухаживать, потому что теперь я с виду небогата. О! Какое же это страшное несчастье – с созданным для любви сердцем не найти никого, кто мог бы его понять!

Фирьон не знал, что и сказать, ибо на этот раз, как ни крути, дочка говорила истинную правду. Тем не менее он старался воспользоваться каждым удобным случаем, чтобы выставить ее в выгодном свете, и загорался неподдельной признательностью к любому мужчине, едва бросившему сколько-нибудь благосклонный взгляд на Натали, угодливо улыбался и надоедал бедняге на каждом шагу. Он так бездарно играл эту новую для себя роль, что вызвал только нелестные толки. Дошло даже до того, что окружающие стали избегать их общества, сочтя за низкопробных интриганов. Вскоре отец и дочь утратили уверенность в себе; Фирьон даже поглупел с виду, а Натали как-то подурнела и потеряла былую ловкость движений.

Знай же, мой дорогой барон, что успех окрыляет, подобно вину: благодаря успеху мужчины становятся умнее, а женщины – красивее. Некоторые же мужчины и женщины умеют жить, только если все хорошо: малейшая неудача отупляет первых и малейшее невнимание обезображивает вторых. Эти люди похожи на беговых лошадей: как только им не удается пробежать за три минуты вокруг Марсова поля[180], они из классных скакунов превращаются в старых кляч.

Меж тем сезон подходил к концу, а ни один мужчина не перекинулся с Натали и словом; и тут в Б. появился некий дворянчик из Керси, барон дю Берг[181], решивший растратить на водах остатки немалого состояния и хилого здоровья.

Круглый сирота, барон посвятил свою хрупкую и нежную натуру разгулу и страстям за игорным столом. Еще совсем молодой – ему едва стукнуло двадцать пять, он плутовал в картах и завоевывал женщин без малейших признаков переживаний; сердцебиение его не учащалось ни от стыда, ни от любви – порочность его не знала предела. В то же время дю Берг являлся человеком достаточно незаурядным, ибо при первой же встрече проявил к Натали особое расположение. Завязать знакомство оказалось делом нетрудным: он представился и был принят.

Миловидная, небогатая и страдающая девица – вот единственно возможная победа, на которую дю Берг мог рассчитывать в качестве совершенно разоренного человека. Он принялся усердно ухаживать за Натали, окружив ее заботами и знаками внимания, и вскоре девушка решила, что она наконец нашла то, о чем так долго мечтала, – неподдельную любовь к ней самой. Она вновь расцвела, лучилась счастьем и резвилась вовсю; теперь отца страшила ее восторженность. Дю Берг сопровождал ее повсюду, она думала и говорила только о нем. Мысленно она уже вступила в брак с бароном, связывая только с ним все свое счастье, величие и торжество. Фирьон, ясно понимавший, чего стоил дю Берг в нравственном, физическом и денежном отношениях, делал вид, что ничего не видит и не слышит. Но поскольку он так и не постиг нравственную и физическую ограниченность собственного чада, то не знал, до какого градуса может дойти ее экзальтация. Бедный добрый папаша! Напрасно он беспокоился!

Обожать существо с таким характером, как у Натали, означало любить ни за что. Она требовала любви безоговорочной, совершенно бескорыстной, настораживаясь, даже когда дю Берг говорил обычные слова о ее красоте. А поскольку у нее не возникало ни малейшего желания уродовать свою внешность для того, чтобы испытать на прочность любовь дю Берга, она изо всех сил выказывала дурной характер, дабы установить всеобъемлющее господство над будущим мужем, что, впрочем, в той или иной степени делают все женщины. Само собой, дю Берг недолго терпел ее капризы, и вскоре его частые исчезновения ясно показали, что и он предпочитает любить женщин за что-то. Это невнимание вызвало у Натали повторный приступ недуга – ведь она любила дю Берга не столько из тщеславия, сколько от отчаяния.

– Да ну?! – удивился Луицци. – Разве можно любить от отчаяния?

– Безусловно. Натали сбилась на ложную дорогу и с упрямством неразумного ребенка, свойственным недалеким умам, шла по ней напролом, несмотря на пыль и ухабы; тем не менее она была рада встретить человека, который помог ей свернуть с гибельного пути. Потому она так разъярилась, когда дю Берг посмел отвернуться от нее. Это был удар по самолюбию – нет ничего более страшного для женщины, и Натали заболела не на шутку. И тогда Фирьон отправился к врачу.

– Чтобы излечить Натали? – спросил Луицци, зевая.

– Да нет – дю Берга.

– Дю Берга?

– Да-да, он нанес визит одному из тех эскулапов, что славятся умением помочь пациенту поскорее переправиться на тот свет.

Фирьон с наивным видом поведал доктору всю правду – и о собственных миллионах, и по какому капризу любимой дочки он их скрывал. В данном случае Фирьону понадобилась вся его находчивость, ведь обманывать с помощью правды – дело непростое. Затем, не давая времени собеседнику на то, чтобы прийти в себя, он рассказал ему, что дочка наконец встретила именно такого мужчину, о котором мечтала, и назвал его имя.

«Как? Дю Берг?!» – поперхнулся от изумления эскулап.

«Да-да, – не краснея, врал дальше Фирьон. – Он смертельно болен! И я дам сто тысяч франков тому, кто вылечит его!»

«Что-что? Смертельная болезнь? – сразу навострил уши доктор, услышав про сто тысяч. – Какая еще смертельная болезнь? Легкое воспаление в груди – не более того. И если он будет следовать моим предписаниям, то через пару месяцев будет как огурчик!»

«Что ж, – сказал Фирьон, – действуйте. Лечите его как хотите, но сохраните мой секрет. Я в вашей власти…»

«Доверьтесь мне. Тайна пациента – закон для истинного целителя!»

«Очень на вас надеюсь…»

Мудрый Фирьон был прав; его откровенность оправдала себя на все сто процентов. Едва он ушел, как врачеватель, свято хранящий тайны больных, рванул к дю Бергу и пересказал ему все, что узнал от мнимого господина Бернара.

В эту минуту Дьявол умолк, пристально вгляделся в Луицци и, казалось, совершенно отвлекся от собственного рассказа.

– Вы, дорогой мой Луицци, человек рассудительный и, как все разумные люди, согласитесь только с тем, что вполне объяснимо логически – величайшая тайна интуитивных озарений вам неведома[182]. Вы отнесете к фантастике чудесные открытия, совершенные с помощью незнакомого вам чувства, которое есть не что иное как инстинкт. А потому вы вряд ли поймете, как дю Берг воспринял эти новости.

– Они должны были показаться ему по меньшей мере неправдоподобными, – решил Луицци. – Дю Берг, конечно же, отверг предположение, что существует мультимиллионер, который прячется из-за такой безделицы…

– Да ничего подобного! – с усмешкой прервал Луицци Дьявол.

– Однако он несомненно удивился, что столь влиятельный и богатый человек, как Фирьон, соглашается выдать за него свою дочь…

– Неплохо подмечено! Ну а дальше?

– Дальше? Он подумал, видимо, что родительская любовь настолько ослепила доброго папашу, что он решил пойти дочурке навстречу и…

– Плохо! – оскалился Сатана. – Просто безобразно!

– В конце концов, – разозлился Луицци, – я тебя не затем сюда звал, чтобы ты загадывал мне ребусы! Ну-ка выкладывай, что было дальше!

– Дю Берг, не будучи таким обалдуем, как ты думаешь, – я ведь говорил тебе, что порочные инстинкты были у него на высоте, тут же, и абсолютно верно, предположил, что Фирьон обратился к сомнительному врачевателю только затем, чтобы наверняка избавиться от нежелательного женишка…

– Что?! – ужаснулся Луицци.

– Дю Берг нашел положение вещей весьма занятным и привел в боевую готовность свою артиллерию. Предупрежденный о роли, которую должен был играть, он вновь приударил за Натали, убедив ее в конце концов, насколько это только возможно, что любит ее по-настоящему, то есть исключительно за ее драгоценную душу. Натали, совершенно осчастливленная этой победой, пришедшей, когда она уже забыла и думать об успехе, решила достойным образом вознаградить столь бескорыстную, истинную и сильную любовь и объявила отцу, что дю Берг – единственный мужчина, с которым она согласна связать свою судьбу.

Вопреки всякому здравому смыслу, Фирьон не сказал ни слова против, отложив только бракосочетание на два месяца – за это время, согласно его расчетам, стараниями подобранного им палача дю Берг должен был благополучно отойти в мир иной. И действительно, барон день ото дня бледнел, заметно слабел и, несмотря на все старания, никак не мог скрыть от Натали истинное состояние своего здоровья. Бедняжка отчаивалась от всего сердца, обвиняя злой рок; она весьма забавно и изобретательно, на мой взгляд, кляла судьбу, которая ополчилась на несчастную девушку, лишь бы отнять у нее единственную надежду на счастье в этом мире. Впрочем, – обронил Сатана, взяв щепотку табака, – вы, люди, очень часто прибегаете к словам абсолютно бессмысленным и употребляете их с восхитительной легкостью! Например, судьба. Так вот! Объявляю во всеуслышание, что если кто-нибудь объяснит мне, что именно род людской подразумевает под словом «судьба», то я буду ему верным слугой, даже если он никогда не имел прислуги или сам ходит в лакеях, – два верных шанса, чтобы я почувствовал себя последним негром!

Дьявол напустил на себя задумчивый вид, а Луицци, до сих пор так и не проявивший интереса к его рассказу, с досадой проронил:

– Твое Сатанинское высочество сегодня явно не в ударе; никак не возьму в толк, какие выводы можно сделать из твоих дурацких россказней.

Дьявол, жестко уставившись на Луицци, усмехнулся:

– Ты что, веришь в добродетель госпожи дю Берг?

– По меньшей мере до сих пор ты не сказал ничего, что могло бы заставить в ней сомневаться.

– А ты поверишь, если я скажу, что женщина, так бесцеремонно обидевшая сегодня вечером другую женщину, повинна в отравлении и прелюбодеянии?

– Кто? Госпожа дю Берг? Быть такого не может!

– Ха! Все происходило не совсем обычным образом… и осталось в тайне между ней и мной. Потому-то я и хочу, чтобы ты все узнал.

– Что же получается – нет правды в этом мире?

– Нет правды, кроме истины.

– Но кто знает ее, Господи?

– Я, – вскричал Дьявол. – Я знаю истину, и я открою ее тебе. Слушай же меня внимательно, постарайся не упустить ни слова.

Так вот, дю Берг собирался вот-вот отдать концы, Натали горевала, а Фирьон поздравлял себя с успехом; но новый каприз Натали приставил нож к горлу отца. К несчастью, Натали вычитала в романе еще одну готовую формулировку для выражения своих чувств. Вот она: «О! Если уж мне не суждено принадлежать ему, то я хочу носить его имя! Оно будет вечно ублажать священными звуками мой слух! Каждый раз, когда ко мне будут обращаться, я буду вспоминать о потерянном сердце и о счастье, на которое могла рассчитывать».

Большего Натали и не требовалось; она мигом испекла новую прихоть, с которой не могли справиться никакие укоризненные увещевания батюшки:

«Если он умрет, не обвенчавшись со мной, то я покончу с собой на его могиле… Я хочу носить его имя… Я хочу его имя! Пусть оно останется как залог истинной любви!»

Натали настолько воспламенилась этой идеей, что поспешила запастись ядом, дабы быть во всеоружии для ее осуществления. Фирьон, после некоторых консультаций с самим собой, обратился, в обход шарлатана, которому доверил заботы о здоровье дю Берга, к известному и умелому врачу. Знаменитый доктор, разузнав через местного аптекаря о предписаниях и рецептах коллеги несчастному барону, без малейших колебаний заявил, что дю Берг – труп.

С радостью на сердце и вероломными слезами на глазах Фирьон поспешил объявить Натали, что согласен на все.

«Черт возьми! – рассуждал Фирьон. – Женщина, ставшая вдовой через два дня после венчания, вдовой-девственницей, – это как раз то, что нужно Натали!»

Короче говоря, в назначенный для бракосочетания день дю Берг, которому открыли настоящее имя невесты, но который якобы не подозревал о размерах ее приданого, прибыл в церковь на носилках. Умирающего поместили в свадебное кресло, где он и получил благословение кюре в тот момент, когда всем казалось, что он вот-вот испустит дух. Однако у него вполне еще хватило сил на дорогу в жилище Фирьона, где его бренное тело возложили на ложе Гименея[183] (в стиле той эпохи), которое должно было стать его смертным одром.

В глазах Натали все происходившее казалось не лишено определенной поэзии, которой она отдалась всем сердцем, а потому батюшка счел нужным удалить ее из комнаты умирающего, опасаясь вредного воздействия на рассудок дочери агонии новоиспеченного муженька, хотя кончина оного и была заранее предопределена. Но как только Натали почуяла его намерение запретить ей вернуться в комнату больного, она завизжала столь пронзительно, что Фирьон счел за лучшее оставить ее в покое.

Освободившись от родительских пут, Натали сразу же направилась к роковой комнате, объявив, что останется там наедине с мужем. Наступил вечер. Какая прелестная ночка предстояла молодоженам! Поймешь ли ты чувства юной и прекрасной девушки перед лицом первой и святой любви, готовой вот-вот упорхнуть на небеса? Ты только представь себе такую сцену: она стоит на коленях у постели обожаемого существа, последним усилием выдыхающего: «О Натали, как я люблю тебя!» Какой душещипательный спектакль! Ты видишь, как счастлив этот человек подле милой женушки? Она скрашивает последние мгновения его жизни, рассказывая, как богата на самом деле и как он мог бы жить, купаясь в роскоши и усладах? Что может сравниться с таким драматическим наслаждением – развивать тему прекрасных чаяний у ложа полутрупа по мере того, как он с каждым мгновением теряет надежду на их осуществление? Клянусь преисподней, которой я правлю, то была бы самая прекрасная и желанная для Натали развязка! Какой эффект рассказ об этом спектакле произвел бы по ее возвращении в Париж! И этот спектакль был рядом, за дверью спальни дю Берга…

Ох уж эта женская ненасытность! Неутолимая жажда женской природы – извлечь из любой ситуации все отвратительное и зловещее, что только можно, подталкивала Натали; она открыла дверь и захлопнула ее за собой. Дю Берг…

– Отдал душу? – с проницательным видом спросил Луицци.

Дьявол посмотрел на него жалеючи.

– Дю Берг, – проронил он с расстановкой, – развалившись в глубоком кресле, потягивал из бутылочки бордо, дымя толстенной сигарой и одновременно насвистывая арию «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…»[184].

«Какая неосторожность!» – воскликнула Натали, увидев вино.

«Превосходное вино! – Дю Берг встал и выбросил окурок в окно. – Это лучшее, что есть у моего дорогого тестя, если, конечно, не считать вас и его миллионов…»

Развязность и жизнерадостность дю Берга ошеломили Натали; пока она недоумевала, барон решительно обнял ее за талию:

«Неплохой сюрприз я тебе приготовил, ангелочек ты мой! Ну-ну, не надо строить из себя недотрогу, крошка! Я женился не для того, чтобы со мной обращались хуже, чем с любовником. Будь умницей!»

«Ах! – прорезался наконец голос у Натали. – Вы предали моего отца!»

«Я предал вашего отца? Что вы хотите этим сказать, малышка? Разве не вы категорически требовали от него дохлятину вместо мужа? Или вы с ним в сговоре?»

«Каком еще сговоре?»

«А, черт! Так вот… – Дю Берг умолк на мгновение и сделал еще один глоток, – так вот, буду говорить начистоту, дабы не омрачать в дальнейшем жизнь нашего семейства. Во-первых, ваш батюшка, будучи весьма неглупым и благоразумным человеком, не стал бы отдавать единственное чадо за такого проходимца, как я, без яростного противодействия. Да кто я такой, чтобы жениться на его дочери? Игрок, развратник, мошенник!»

«Мошенник?» – вскричала Натали.

«Да, вот совсем недавно я провернул небольшую аферу на пару тысчонок гиней[185], и ваш отец слишком дрожит за честь своего имени, чтобы не замять это дело. У нас есть еще время – переводной вексель попадет на глаза господину Э. не раньше чем через месяц, и наш общий теперь уже папенька погасит все протесты, оплатив эту несчастную бумажку».

«Жулик!» – прошептала Натали; все услышанное настолько шокировало ее, что она с трудом воспринимала происходящее.

«Не думаю, что ваш отец в курсе этого последнего обстоятельства; но, как бы то ни было, он знает обо мне достаточно и ни за что не выдал бы вас за меня, если бы не надеялся, что смерть избавит его от такого зятя вскоре после свадьбы».

«Батюшка предвидел вашу смерть?» – спросила Натали, по-прежнему не в силах двинуться с места.

«Он не только предвидел, старый лис! Он весьма ей способствовал».

«Что, он хотел вас убить?»

«Нет, нет, я этого не говорил. Он слишком хорош, чтобы влипнуть в такую гадость; но он нанял лекаря, который все взял на себя. Весь ассортимент лекарств, прописанных этим недоучкой, хранится у меня. А если я что позабыл, то мне поможет аптекарь… Так что, полагаю, господин Фирьон не откажется оплатить небольшой счет, если только он дорожит честью…»

«Получается, – пробормотала Натали, – что ваша болезнь, слабость и упадок сил…»

«Неплохо ведь было сыграно, а, малышка?»

«И вы знали, кто я?»

«Почти что, мой ангелочек».

«И что я богата?»

«Еще как богата, куколка ты моя!»

«И вы посмели!»

«Ха! – фыркнул дю Берг. – Еще как посмел, женушка ты моя…»

Натали отвернулась и закрыла лицо руками. Дю Берг с силой раздвинул их и внимательно посмотрел на нее. Она плакала.

«Вы плачете, потому что я воскрес из небытия? О! А если бы я сдох, вы бы смеялись?»

Натали содрогнулась от сдавленных рыданий.

«Так вот! – уже грубым тоном продолжал дю Берг. – Давайте же объяснимся. Это так вы понимаете настоящую любовь? Вы, с дикими воплями требуя истинной любви во что бы то ни стало, хотели обожать только труп? Слава Всевышнему, госпожа баронесса дю Берг, я еще немножко жив. Так радуйтесь! У меня еще хватит сил, чтобы растратить состояние вашего папаши, если только удастся его раскрутить. Мерзкий злодей! Ну и рожу он состроит завтра поутру, когда, вместо того чтобы найти зятя при последнем издыхании, он увидит его в жарких объятиях ненаглядной дочурки! Уж я ему нарисую эту картинку!»

Захмелевший дю Берг обнял Натали. От него разило вином, и она отстранилась, объятая ужасом и отвращением.

Дю Берг бросился закрывать ставни и шторы, не прекращая бормотать:

«Ах, старикашка Фирьон, ты хотел уморить меня по-научному законно и безнаказанно… Милый тесть! Что ж, посмотрим, кто кого переживет…»

Натали устремилась к выходу.

«Ну уж дудки, голубка ты моя», – рассмеялся дю Берг, вставая у нее на пути.

«Сударь, я сейчас закричу!»

«И что? Признаетесь во всеуслышанье, что не рады чудесному выздоровлению обожаемого супруга? Эх, папаша! Дочурка вполне достойна отца!»

Словно луч адского огня промелькнул перед Натали при этих словах; содрогнувшись, она отвернулась, как бы прячась от его света.

«Сударь, – прошептала она, – нам нужно расстаться».

«Что вы сказали? Это еще почему?»

«Мы не можем жить вместе».

«Это как раз обратное тому, на что я рассчитывал».

«Никогда…»

«Есть законы, по которым жены принадлежат своим мужьям».

«Что ж! Тогда, сударь, давайте уедем, покинем Францию…»

«Дитя мое, – оскорбительно-покровительственным тоном произнес дю Берг, – все случившееся несколько замутило ваше сознание, право. Так вот, завтра мы уедем… в Париж. В глубине души я человек незлой; и если только папенька обеспечит нам с вами две-три сотни тысяч ренты, дом, загородную виллу и так далее, то я отнесусь к нему с должным уважением и даже не заговорю с ним о его недавних прожектах на мой счет».

«Вы твердо решили?»

«Совершенно. Подумайте, Натали, ведь добрых два месяца я спал и видел только это. Ну-с, дитя мое, уже ночь на дворе… Ты же любишь меня, крошка? Иди ко мне…»

«Сейчас», – почти нежно ответила Натали.

«Что ты там делаешь?»

«Ничего… Это у меня такая привычка… Я обычно прячу на ночь серьги в этот секретер…»

«Рядом с мужем можно не бояться воришек…»

«Да, конечно». – Натали улыбнулась и позволила поцеловать себя в лоб. Ее рука уже сжимала маленький флакон.

«В добрый час, сердце мое, – сказал дю Берг, – ты увидишь сейчас, как я тебя люблю…» – И он дотронулся до белоснежной шейки Натали.

«Ой! – вскрикнула она. – Посмотрите, нет ли кого за дверью…»

«Ну-ну, малышка…»

«Прошу вас».

Он отошел к двери, приоткрыл ее и вернулся к Натали; она так и стояла у секретера, бледная и дрожащая…

«Что с тобой?»

«Что-то мне дурно; подайте воды, умоляю».

«Вот же прекрасное бордо вашего папеньки; выпейте, это придаст вам сил».

«От вина мне будет еще хуже, – возразила Натали. – Но раз здесь нет другого бокала, я его вылью, а потом…»

«Ну вот еще! Переводить такое добро! Я не столь расточителен, когда хочу!»

И, схватив бокал, он осушил его одним махом.

«Ну а теперь?»

«Теперь я твоя…»

– Как! – прервал Дьявола Луицци. – Так она отдалась этому прохвосту, и юный дю Берг, ее отпрыск, не кто иной, как сын…

– Ее отпрыск, – ухмыльнулся Дьявол, – это совсем другая история; ибо трех капель синильной кислоты из флакончика Натали вполне хватило для того, чтобы барон дю Берг отбросил копыта, не сделав и шагу.

– Так-так, – пробормотал Луицци. – И что же дальше?

– Дружище, – вкрадчиво произнес Дьявол, – уже пробило три часа, не стоит заставлять ждать госпожу де Фаркли.

– Однако я хотел бы знать…

– Разве вы не знаете уже кое-что, что поможет вам в вашем любовном приключении? Теперь вы знаете, что представляет из себя добродетельнейшая госпожа дю Берг, идите же, познакомьтесь с порочнейшей развратницей по имени Лора де Фаркли.

Хмыкнув на прощание, Сатана растаял в воздухе, и Луицци остался в ложе один…

X

Как женщины заводят любовников

На пути к часам, под которыми Луицци надеялся найти Лору, ему пришлось пробираться сквозь довольно многочисленную группу юных щеголей, обступивших двух женщин, которые без передышки осыпали их насмешками; одна из них обернулась, и барон узнал госпожу де Фаркли.

Лора тут же подхватила Армана под руку и решительно провела его через веселую компанию. Щеголи расступились с нарочитой галантностью, всем своим видом показывая, что уважают эту женщину только за ее принадлежность к слабому полу, а не как личность. Едва парочка отошла на несколько шагов от компании франтов, как Лора томно спросила:

– Господин де Луицци, не так ли?

– Да, сударыня.

– И вы недавно прибыли из Тулузы?

– Да, сударыня.

– Это вас я имела удовольствие видеть у госпожи де Мариньон?

– Да, сударыня.

– А знаете ли вы, сударь, сколь шумная молва опередила вас?

– Меня, сударыня? С чего вдруг, бог мой? Я самый серый человек во Франции…

– Не серый, а скрытный, сударь; ведь говорят, вы пережили приключения, вполне достойные того, чтобы мужчина вошел в моду, если бы только все произошло не в Тулузе.

– По правде говоря, сударыня, когда я смотрю на вас, у меня нет ни малейшего желания вспоминать о прошлом.

– По правде говоря, сударь, вы неблагодарны к собственному прошлому; меня уверяли, что трудно встретить особу более обворожительную, чем бедняжка маркиза дю Валь, и женщину более обаятельную, чем эта молоденькая купчиха, госпожа… госпожа… как ее?

– Клянусь, мне нечем хвастаться, я хотел бы позабыть обо всем, даже если бы не был рядом с вами.

– Сударь, нехорошо так говорить; вот оно – мужское благородство и справедливость! Не подумайте, я не считаю, что любовные привязанности должны быть вечными; жизненные интересы, честолюбие могут увлечь мужчину далеко от любимой женщины, и вряд ли он всю жизнь будет хранить нерушимую верность – такое просто невозможно; но если, разлюбив или же просто оставив, он поливает женщину грязью или становится ей врагом – это, по-моему, отвратительно и недостойно!

– В подобных преступлениях я нисколько не замешан, – возразил Луицци. – Уверяю, что никто не испытывает столь глубочайшего, как я, уважения к двум женщинам, о которых вы только что упомянули.

– Ха-ха-ха! Вот еще анекдот! – Госпожа де Фаркли рассмеялась, мягко откинувшись назад, а затем оперлась посильнее на руку Луицци, давая ему таким образом прочувствовать всю хрупкую эластичность своего тела, невыразимо сладострастно и непринужденно пружинившего при каждом шаге.

– Что вы хотите сказать, сударыня? Почему анекдот? Что смешного в том, чтобы уважать женщин, заслуживающих почтения?

Госпожа де Фаркли уже обеими руками обхватила руку Луицци, так что прижалась грудью к его плечу, и прошептала на ушко:

– Вы, барон, маленький ребенок.

Она произнесла эти слова тоном снисходительного превосходства, и в устах такой женщины, как госпожа де Фаркли, обращавшейся к такому мужчине, как барон де Луицци, они могли означать только следующее:

«Вы не представляете, чего стоите на самом деле, и теряете все шансы на успех только потому, что чересчур скромны».

По крайней мере, именно так воспринял ее слова барон, тем не менее возразивший:

– Ребенком я являюсь еще в меньшей степени, нежели героем анекдота.

– Ну хорошо, вы не смешны и вы не ребенок – прошу прощения за некоторую неточность; просто вы какой-то ненастоящий, а вернее, не совсем естественный.

– Я знаю наверняка только то, что я недалекий провинциал, ибо теперь вовсе ничего не понимаю.

– Ну что ж! – Госпожа де Фаркли необычайно ловко продолжала кокетничать с бароном, так сказать, физически: в ход пошли соблазнительные изгибы тела, особые интонации голоса, изящно и вовремя снятая с прелестной ручки перчатка, чуть приподнятый кончик маски и полуоткрытые сладострастные губки, поигрывающие над девственно-чистыми зубами – в общем, тысячи и тысячи маленьких женских хитростей, позволяющих мужчине рассмотреть прелестницу в самом выгодном свете. – Ну что ж! – повторила Лора. – Поясню, что я имела в виду. Господин барон, вы человек порядочный в глубине души, и к вам я испытываю нешуточную благодарность: вас лично, в отличие от других, не ввело в заблуждение то, что случилось сегодня вечером. И потому-то я осмелюсь дать (ибо вы еще достаточно молоды) совет, который пойдет, надеюсь, во благо… Если только вы ему последуете. Так вот: вы не умеете ни признать, ни опровергнуть связь с женщиной, а меж тем именно в этом и состоит искусство любовных интриг. Я позволю себе взять ваше собственное поведение как пример: только что я говорила о двух дамах; держу пари, хотя я и не знаю всего, что было на самом деле, – вы обладали только одной из них; и что ж! Вы отделались одной банальной и ничего не значащей фразой и о первой, и о второй! Если ваши слова имеют какой-то смысл, если они хоть в какой-то мере правдивы, то вы оскорбили одну из них, поставив обеих на одну доску – и ту, что совершила ошибку, и ту, что ни в коей мере не виновна; если же эта фраза, как я уже сказала, банальна и ничего не значит, то вы опять-таки нанесли оскорбление женщине, что не поддалась на ваши притязания, поскольку не встали на защиту ее чести.

– А если ни одна из них ни в чем не виновата – что тогда? Что я должен был сказать?

– О! – живо откликнулась Лора. – Не будем изменять постановку вопроса! Я же предположила, что одна из них все-таки согрешила… В этом случае, вы считаете, ответили достойно?

– Да, сударыня. Ведь сдержанность – одна из самых больших добродетелей… в свете по меньшей мере.

– О! И именно с ее помощью можно обесчестить практически любую женщину. Все становится известно о подобных приключениях, все, до малейших деталей, сударь; когда нет никаких сомнений в любовной интрижке, а мужчина громогласно ее отрицает, то женщины испытывают к нему признательность, и совершенно напрасно. Вообразите, завтра их отношения изменятся, и, вполне возможно, мужчине припишут другую интрижку; и тогда, сами понимаете – поскольку в первый раз никто не поверил в его протесты, продиктованные той добродетелью, что вы называете сдержанностью, то никто не поверит и в том случае, когда эти протесты обоснованны.

– Но тогда, сударыня, – возразил Луицци, – получается, что в первом случае нужно говорить правду? – И, проникновенно заглядывая в глаза госпожи де Фаркли, барон добавил: – Думаю, в свете найдутся женщины, для которых такая теория таит в себе немало опасностей…

– Как знать, сударь, – ничуть не смутилась госпожа де Фаркли, – как знать, скольким женщинам стоит опасаться абсолютно точной истины? Сударь, один любовник – это как точка отсчета, как единица в жизни женщины; если найдется хотя бы один хлыщ, который похвастается тем, что на самом деле ему не принадлежало, то мнение общества смело прибавляет к этой единице нолик, считая в сумме десять. Можете быть уверены, сударь, что в арифметике старых волокит один настоящий любовник плюс один хвастун равняются десяти выдуманным.

Луицци, подумав, что госпожа де Фаркли защищает сама себя в довольно недвусмысленной форме, решил продолжить без особых околичностей:

– Вы, сударыня, конечно, представляете, куда может завести ваша система счисления; исходя из нее, второй хвастун, равный еще одному нулю, умножает молву о женщине еще в десять раз, а третий доводит количество предполагаемых любовников и вовсе до тысячи?

– По правде говоря, сударь, – продолжала госпожа де Фаркли, – я знаю женщин, которым ни разу, если уж вести точный подсчет, не посчастливилось отдаться тем, кому они принадлежали согласно светской болтовне; но я знаю и куда более безрадостные судьбы.

– Однако трудно в это поверить, – усомнился Луицци.

– Надеюсь доказать вам, что говорю правду. Есть женщина, которой приписывают связь со всеми подряд, а на самом деле она не имела ни одного любовника!

– Так уж и ни одного? – лукаво усмехнулся Луицци.

– Да, господин барон, ни одного, – твердо повторила Лора. – Даже вы и то…

Такой неожиданный переход порядочно смутил Луицци, и он ответил с некоторой неловкостью:

– Но я не столь высокого мнения о себе, сударыня…

– И совершенно напрасно, сударь; вы, может быть, единственный человек, ради которого можно было бы позволить клевете хоть разок превратиться в правду.

– И конечно, я имел глупость развеять эти благие намерения?

– Я не готова ответить вам сегодня, сударь; меня ждет отец, мне пора.

– Но когда-нибудь мы еще увидимся? – с надеждой в голосе спросил Луицци.

– Сегодня суббота; в понедельник в Опере состоится последний бал, и если вы соблаговолите прийти сюда в этот же час, то, может быть, я скажу вам что-нибудь более определенное… Если только мой разговор с отцом не заставит меня встретиться с вами раньше.

И госпожа де Фаркли удалилась, оставив Луицци в сильном замешательстве. Он обернулся и вдруг обнаружил, что компания малознакомых щеголей вовсю потешается над ним. В их числе оказался и господин де Марей, который заметил с плохо скрываемым презрением:

– Похоже, приятель, вы теряете слишком много времени.

– О чем вы? Будьте так любезны объяснить, – взвился барон.

– Дружище, два маскарада только ради госпожи де Фаркли, – право, это чересчур. (Вы уж простите нас великодушно, барон, но мы слышали, как вы условились о следующем свидании.) И я буду вас считать последним идиотом, если завтра в полдень вы не принесете ей тысячу извинений за то, что никак не сможете быть здесь в понедельник.

Луицци задумался буквально на какую-то секунду; затем, желая окончательно оправиться от растерянности после необычной беседы со странной женщиной, он твердо взглянул на наглеца и решительно произнес:

– Господин де Марей, а не слишком ли много вы на себя берете? Неужели вам удавалось добиться большего за счет меньших усилий?

Господин де Марей заметно смутился при этих словах; но барон не совсем понял, что заставило так побледнеть светского хлыща – то ли стыд оттого, что его прилюдно уличили в обмане, то ли благородное негодование от обвинения во лжи. Приятели де Марея, похоже, склонялись к последнему предположению, ибо, дружно вскричав, начали уговаривать приятеля:

– А! Вот это да! Вот это здорово! Не сердись, ради всего святого! Луицци просто невозможен, честное слово! Он, видно, верит в целомудрие нашей милой Лоры, которая готова выйти замуж в третий раз! Знайте же, дорогой барон, она похоронила уже двух муженьков!

Де Марей, который в первый момент, казалось, уже собирался вызвать Луицци на дуэль, вдруг взял себя в руки и, протянув руку барону, добродушно заявил:

– Право, Арман, не нужно так петушиться из-за этой курочки, куда более вредной, чем откровенная потаскуха; ведь она самым недостойным образом умудрялась скомпрометировать своих поклонников. Ее первый супруг был убит из-за нее на дуэли; за ним последовал в могилу и второй, и вовсе не ее заслуга в том, что многие из здесь присутствующих не перерезали друг другу горло из-за неприступной недотроги, в отношении которой нам хватило ума сначала объясниться, прежде чем дойти до крайностей. Так вот, господин барон: госпожа де Фаркли назначила вам свидание на понедельник, то есть на последний день карнавала. Прекрасно! Если во вторник утром еще не остынет ваше желание драться за ее честь – то в этот день я весь к вашим услугам, но только в этот день – поймем друг друга правильно. Ибо я твердо убежден, что всему свое время и место, а потому уже в среду, перед лицом Великого поста, я не отвечу на ваш вызов, ибо лично для меня огонь праздничных безумств превратится в пепел.

– Честное слово, – нерешительно и смущенно ответил Луицци, крайне недовольный собой и всем светом и раздраженный своим вечным непониманием происходящего. – Честное слово, я не могу сейчас ответить ни да, ни нет… Отложим все до утра… до вторника.

– До вторника! – повторили юные балбесы, покатываясь со смеху. – Надеемся, вы не откажетесь угостить нас во вторник славным обедом? А госпожа де Фаркли окажет, так и быть, нам небывалую честь, соблаговолив сесть с нами за стол?

Такая убежденность напрочь спутала мысли Луицци; его угнетала мысль, что в свете с таким презрением отзываются о женщине, казалось бы вовсе не заслуживавшей такого отношения. Он вернулся домой в твердой решимости впредь полагаться только на свои собственные впечатления, когда дело касается мнения о ком-либо, и, подведя этот разумный итог дня, сладко заснул.

Но не суждено ему было долго оставаться столь мудрым; очень скоро новые события опять сбили его с толку[186].

Наутро, не успел он встать с постели, как камердинер вручил ему утреннюю почту; одно из писем, от госпожи де Мариньон, до крайности удивило барона и стилем, и содержанием.

Вот это письмо:

«Милостивый государь,

господин де Марей, прежде чем представить вас в моем доме, испрашивал на то моего позволения. Ваше имя, столь уважаемое и почитаемое в обществе, не настолько, должна вам заметить, влиятельно и весомо, чтобы вы позволяли себе до такой степени злоупотреблять оказанным вам доверием. Несомненно, певец, которого вы безо всякого предупреждения привели в мой дом, необычайно талантлив, но соблюдение определенных приличий, как я понимаю, выше каких бы то ни было достоинств и выше каких бы то ни было имен; даже такого блестящего имени, как ваше, господин барон, явно недостаточно, чтобы пренебрегать общепринятыми правилами поведения в приличных домах. Впрочем, достаточно разъяснений. Извините великодушно женщину, которая по возрасту годится вам в матери, за совет, что по молодости лет когда-нибудь окажется вам полезным. Примите мои искренние сожаления, но я не могу более считать вас в числе лиц, своим присутствием оказывающих честь моей гостиной».

Когда до Луицци дошел смысл прочитанного письма со столь недвусмысленным отказом от дома, он подскочил на постели и заорал в величайшем возмущении:

– Ну и ну! Я что, совсем сдурел или спятил? Какого еще, к черту, певца я приводил к госпоже де Мариньон? В чем я нарушил приличия, чтобы вот так хлопать дверью у меня перед носом? В том, что сел рядом с госпожой де Фаркли? Значит, она публичная девка, а я только пешка в ее руках? Что, на нее и посмотреть уже нельзя? А уж заговорить – так это и вовсе значит скомпрометировать себя? А! Я должен выяснить все до конца!

Размышляя в таком духе, он нашел перо, намереваясь ответить госпоже де Мариньон, но, не успев написать и строчки, вдруг решил, что такая дерзость по отношению к нему заслуживает сурового наказания.

– Так-так! Значит, меня обвиняют в том, что я посмел сесть рядом с госпожой де Фаркли? Что, черт возьми, – теперь мы оба неприкасаемые? Ну что ж, госпожа де Мариньон, я осмелюсь дать вам чисто сыновний совет: когда такие твари, как баронесса дю Берг и госпожа де Фантан, – ваши самые близкие и дорогие подружки, то не стоит быть столь разборчивым в выборе людей, что приходят к вам в гости!

Оживившись, он продолжал размышлять:

– А сама госпожа де Мариньон, в конце концов, что из себя представляет? Откуда она взялась? Что за жизнь она прожила? Я должен знать! И немедленно! Тогда не я, а она у меня будет просить, как великой милости, почтить своим присутствием ее салон!

Луицци звякнул колокольчиком, и тут же пред ним возник Дьявол.

– Мессир Сатана, – твердо заявил барон, – никаких предисловий и рассуждений. И без диссертаций о нравственности или безнравственности. Ты расскажешь, и сейчас же, окончание истории жизни баронессы дю Берг, а затем о госпоже де Фантан и госпоже де Мариньон!

– Выходит, я должен поведать тебе три истории подряд, три повести о жизни женщин? Не много ли? Это займет недели три, никак не меньше, так что дай мне какую-нибудь отсрочку.

– Нет, я хочу, я требую, чтобы ты начал немедленно! А не то этот колокольчик, обладающий даром ужесточать твои вечные муки, сделает их столь невыносимыми, что ты забудешь об отсрочках! Начинай же, я весь внимание!

– Начать-то не сложно, а вот дойти до финала – дьявольски непростое дело. Что ж, я готов, если только ты скажешь, когда мне закончить мой рассказ: я просил у тебя три недели…

– Я не дам тебе и трех дней, бес!

– А мне и не потребуется больше двух, – ухмыльнулся Дьявол. – Сегодня у нас воскресенье и, кажется, уже полдень; так вот, во вторник к этому часу ты будешь знать все, что тебе нужно, о госпоже де Фаркли; и когда твои дружки придут требовать от тебя объяснений, ты встретишь их во всеоружии, а также сможешь дать достойный ответ госпоже де Мариньон, ибо будешь в курсе того, что хочешь сейчас знать.

– Вот это разговор! – согласился Луицци. – А поскольку нам предстоит долгая беседа, то потрудись начать немедленно.

– Больше того, я возьму на себя труд подсократить свой рассказ, – продолжал Дьявол, – но только если ты сам мне помо-жешь.

– Это каким же образом?

– Не прерывая меня ни на секунду и позволив мне излагать на свое усмотрение.

– Согласен!

Луицци оставался в постели, а Дьявол, расположившись в просторном кресле, дернул звонок и приказал явившемуся камердинеру:

– Барона ни для кого нет дома. Вы меня хорошо поняли? Ни для кого!

Камердинер исчез, и Дьявол, со смаком раскурив сигару, обернулся к Луицци и произнес:

XI

Продолжение рассказа о первом кресле

Святая привязанность

– Тебе приходилось читать Мольера?

– Ты злоупотребляешь моим терпением, кровопийца. Я, кажется, не просил тебя углубляться в литературные экскурсы. Переходи же к госпоже дю Берг!

– Не извольте сомневаться, господин барон, перейду.

– Я и не сомневаюсь, только давай без скучных околичностей.

– Ты сам же удлиняешь их до бесконечности.

Луицци подавил раздражение и процедил сквозь зубы:

– Ладно, продолжай как тебе угодно, аспид, только покороче.

– Так вот, читал ли ты когда-нибудь Мольера?

– Да я его помню чуть ли не наизусть.

– Ну-с, раз так, то ты должен был отметить, что этот сочинитель презабавных комедий обладал далеко не шуточным умом; дошло ли до тебя, что, хотя он не стеснялся изъясняться по любому поводу в самых вольных выражениях, в глубине души оставался совершенно чист; уразумел ли ты, что сердце этого остряка и насмешника было сердцем законченного меланхолика?[187]

– Да-да-да-да, – быстро и запальчиво проговорил Луицци, словно понимая, куда клонит Дьявол. – Да-да, ну и что из того?

– Ровным счетом ничего. Но позволь тебя спросить еще, заметил ли ты у автора необыкновенного ума, чистой души и меланхолического характера такую фразу в пьесе под названием «Мнимый больной»[188]: «Господин Пургон обещал устроить так, что я сделаю своей жене ребенка»[189].

– Да, я помню эти слова, но не вижу…

– А ты вообще мало видишь, – прервал барона Дьявол. – Но если когда-нибудь соберешься опубликовать свои мемуары, то не забудь поставить эту фразу в качестве эпиграфа к анекдоту, который сейчас услышишь.

– О ком?

– О баронессе дю Берг, разумеется.

– Ну наконец-то!

– Так вот, – неторопливо продолжил Сатана, – на чем мы остановились в прошлый раз? Ах да, дю Берг благополучно отошел в мир иной, и Натали некоторое время неподвижно стояла, глядя на труп; первое, о чем она задумалась, стоит ли признаваться в содеянном отцу. Такая неординарная девушка, как Натали, не могла долго мучить себя сомнениями: она узнала секрет своего отца, но отец никогда не узнает ее тайну, ибо она промолчит. Ей понадобилась недетская выдержка, ведь пришлось провести всю ночь подле трупа, раздеть его, уложить в кровать – словом, сделать все возможное для того, чтобы первый, кто заглянет поутру в ее комнату, решит, что она спала рядом с мертвым.

В общем, думаю, тебе не покажется необычным тот факт, что смерть дю Берга не вызвала ни малейшего удивления – его закопали на самых законных основаниях, никто даже не поинтересовался причинами его смерти, в том числе и Фирьон, ровным счетом ничего не заподозривший. Он поверил также в отчаяние своего дитяти; ему хотелось только пролить свет на одно-единственное обстоятельство, которое его интриговало: умер дю Берг только стараниями нанятого им шарлатана или же беднягу доконала необдуманно подаренная ему первая брачная ночь.

Вскоре Фирьон получил однозначный ответ на эту загадку.

На следующее утро после похорон дю Берга он вошел в погруженную в полумрак комнату дочери, задернувшей все шторы, ибо после кончины единственного в этом мире любимого существа она не желала больше видеть свет земной. Именно такого рода словами она приветствовала батюшку, который выслушивал ее с видом сокрушенного горем человека и отвечал в том же духе; и вдруг Натали, не переставая рыдать, обронила фразу по меньшей мере странную для столь юной девицы:

«Ах, если бы он оставил после себя залог своей нежной любви! Тогда я могла бы обожать похожее на него существо!»

Папаша Фирьон, стремясь замаскировать хитрющими предосторожностями, сколь живо его интересует этот вопрос, произнес невинным тоном:

«Бедное мое дитя, а есть ли какая-нибудь надежда? Может быть, счастье не так уж невозможно?»

Натали в упор взглянула на батюшку и ответила решительным голосом, в котором уже не оставалось места слезам и жалобам:

«Нет, папенька, нет у меня такой надежды. Но есть другая, которую вы несомненно поймете, ибо кто, как не вы, знает, что такое любовь к ребенку».

Фирьон насторожился, поскольку никогда толком не знал, до каких пределов могут дойти капризы его ненаглядной. Ее неожиданный тон не на шутку перепугал Фирьона; но, спрятав поглубже свои настоящие чувства, он ответил самым отеческим тоном, на который был способен:

«Очень рад, что у тебя еще есть надежда. Не сомневаюсь, что она достойна, разумна и не основана на несбыточных фантазиях, которые принесли бы необычайное счастье, если бы только сбылись».

«Вы правы, отец мой, – проговорила Натали, придав словам и лицу наивозможно сентиментальное выражение. – О! Как вы правы! Теперь я знаю, что любовь – это только мечта; это горькая, эгоистичная страсть, чью божественную сущность искажают гнусные расчеты. Клянусь, батюшка, отныне я наглухо закрываю душу свою перед напрасными чаяниями. Нет, я не хочу больше ни любить, ни быть любимой; но есть в этом мире святая привязанность, которая своим величием и глубиной намного превосходит любовь и которой я хотела бы посвятить свою жизнь. Папа, папенька! – разрыдалась Натали. – Ваша нежность ко мне открыла мои глаза на самую сильную страсть; отец, я хочу ребенка!»

Фирьон чуть не грохнулся со стула, услышав такое заявление, поразившее его не столько смыслом, сколько манерой, в которой было высказано. С трудом оправившись от волнения, он ответил:

«Ладно, дитя мое! Пройдет положенный срок траура, и если ты так хочешь, то после десятимесячного срока, положенного по закону вдовам, прежде чем они снова могут выходить замуж, я куплю тебе другого жениха; я немедленно примусь за поиски подходящей партии».

Внимательно выслушав отца, Натали взглянула на него с видом глубокомысленного любопытства и, тоном клиента, уточняющего у адвоката смысл текста закона, который, как он думает, вполне можно обойти, спросила у Фирьона:

«Но почему, отец, женщинам положена эта отсрочка перед новым замужеством?»

Фирьона, казалось, несколько смутила такая постановка вопроса; но он принадлежал к мужчинам, полагающим, что женщина может и должна знать, как трудна жизнь, полная обязательств перед писаными законами. Потому, услышав откровенно-невинный вопрос дочери, он решил дать столь же откровенное разъяснение:

«Так вот, дитя мое, в течение десяти месяцев после смерти мужа может родиться ребенок, ибо, как правило, беременность не продолжается более девяти месяцев; поскольку ребенок является ребенком усопшего супруга, то мудрость закона в том, чтобы женщина не заключала новый брак, пока не будет уверена в своем положении относительно семьи, которую она покидает, а также семьи, в которую собирается войти».

Натали пребывала в глубокой задумчивости, пока Фирьон продолжал разглагольствовать в том же духе:

«Это связано с соображениями наследства, раздела имущества и другими вопросами, разъяснение которых потребовало бы слишком много времени».

«Насколько я вас понимаю, батюшка, – заговорила вдруг Натали, – если я стану матерью в течение десяти месяцев, то мой ребенок будет носить фамилию дю Берг».

«Н-да, безусловно…» – Фирьон явно пришел в замешательство.

«Я хочу сказать, с точки зрения закона», – уточнила Натали.

Фирьон перестал что-либо понимать, а вернее, попросту испугался развивать эту тему; потому он решил повернуть разговор в другое русло:

«Завтра мы уезжаем; вернемся в Париж, где пруд пруди достойных тебя и твоего состояния мужчин; они введут тебя в самое наивысшее общество, и радости самолюбия заставят тебя забыть о счастье в любви, от которой тебя теперь так воротит».

«Отец, не нужно мне никакого другого имени, чем имя единственного любимого мной мужчины».

«Но тогда, – сказал Фирьон, вынужденный покинуть последние оборонительные рубежи, – что же ты имеешь в виду?»

«Отец! – возопила вся в слезах вдовушка-девственница, падая на колени. – Отец, я же сказала, что хочу ребенка!»

– Кровосмешение!!![190] – воскликнул Луицци.

– Вы, милый мой барон, глупец! – вспыхнул Дьявол. – Не имеете ни малейшего понятия о многообразии жизни и воспитаны на современной литературе наихудшего пошиба; превращаете в какую-то мерзкую гнусь сцену, которая кажется мне просто занятной, не более того; никакого кровосмешения здесь и в помине не было.

– Что ж, посмотрим, – нетерпеливо сказал Луицци. – Так чем же тогда закончилась эта трогательная беседа отца с дочерью?

– Эта трогательная беседа закончилась ровно через две минуты, – недовольно фыркнул Сатана, – которые я потерял из-за твоей тупоумной реплики; а поскольку каждое мгновение нашего разговора бесценно, я оставляю за собой право опустить ее концовку; впрочем, я, так и быть, расскажу о некоторых ее итогах.

– Я весь внимание; слушаю тебя, кровопийца. – Барон смирился, пообещав себе более не прерывать повесть Дьявола, какой бы экстравагантной она ему ни показалась.

– Так вот, – продолжал Дьявол, – на следующий день папаша Фирьон решил в одиночестве прогуляться по окрестностям Б.; он шел прямо по полям, дружески заговаривая со встречными крестьянами. Первый, лет сорока пяти, оказался уж очень уродливым и хилым, и Фирьон поспешил с ним распрощаться. Второй, толстый и весьма могучий на вид коротышка, был неприлично бедным и грязным. Мимо третьего, шестидесятилетнего старикашки, Фирьон прошел быстрым шагом. Он подумывал уже о возвращении, но вдруг заметил здоровенного парня от силы лет двадцати пяти; любо-дорого было смотреть, с каким рвением тот пахал, что говорило о необычайно крепком здоровье, и каким мощным голосом пел, что выдавало прекрасно развитую грудную клетку. Молча изучив его, Фирьон подошел к детине поближе и произнес…

– Как! – вскричал Луицци, потрясенный неприкрытой откровенностью ситуации. – Как? Вот так прямо все и выложил?

– В отличие от вас, – не удержался от подковырки Дьявол, – Фирьон отличался недюжинным умом. Он сказал симпатяге следующее:

«Приятель, вы не хотели бы заменить одного человека?»

«Заменить? Кого? И зачем?»

«Одного моего племянника, попавшего под рекрутский набор».

«Спасибочки, – ответил детина, – но я, во-первых, невоеннообязанный, как единственный сын вдовы, а во-вторых, не испытываю ни малейшего желания заниматься за кого-то делом, которое и мне самому вовсе не по нраву. Да тут в округе до черта бездельников, готовых решить вашу проблему, папаша».

«Не думаю, что это будет легким делом, – возразил Фирьон, – ибо мой племянник – парень хоть куда, а генералы наверняка будут возражать, если вместо мускулистого здоровяка им подсунут какого-нибудь заморыша».

«Эт точно, – подбоченился крепыш, выставив грудь колесом, – я тоже так думаю, как вы говорите, и уж в любом случае это обойдется вам недешево».

«А! – сплюнул Фирьон. – Цена меня мало волнует. Такому молодцу, как ты, я спокойно отвалю тысчонку экю».

«Охотно верю, – пахарь взял в руки мотыгу, снова принимаясь за работу – великолепный предлог для того, чтобы слушать, делая вид, что далее продолжать разговор бесполезно. – Охотно верю, вашество, но тут неподалеку есть вдовушка, которая расщедрится на большее, если я соглашусь заменить ее усопшего супруга».

«О! – не смутился Фирьон. – Я, кажется, оговорился: я имел в виду две тысячи экю».

«Неплохой дядюшка у вашего племянника». – Словно не слыша, парень ковырялся в земле, насвистывая какой-то старомодный мотивчик.

«Три тысячи», – набавил Фирьон.

«Это подошло бы тому краснорожему толстяку, что живет по другую сторону дороги».

«Четыре», – невозмутимо предложил Фирьон.

Батрак наконец оторвался от сохи и пробормотал, уже явно потеряв контроль над собой:

«Сколько же это денег – четыре тысячи экю?»

«Ровно двенадцать тысяч франков».

«Двенадцать тысяч! Лакомый кусочек! А какой процент это будет приносить в год?»

«Шестьсот франков».

«Шестьсот франков! – Парень почесал голову, словно что-то подсчитывая. – Это получается – три франка и пять су в день?»

«Не совсем, – возразил Фирьон, поднаторевший в расчетах, пока потом и кровью зарабатывал свои миллионы, – три франка и пять су в день составляют приблизительно тысячу двести франков в год».

«Ну хорошо! – сказал крестьянин. – А для ренты в три франка и пять су в день, то есть в двенадцать сотен ливров в год, – сколько для этого нужно денег?»

«Примерно двадцать четыре тысячи франков».

«Если у вас есть такая куча денег, то я в вашем распоряжении».

«Так по рукам?»

«По рукам».

«Тогда мы сейчас же пойдем к врачу».

«Это еще зачем?»

«Приятель, я не собираюсь приобретать кота в мешке, а ведь тебе придется проходить призывную комиссию, и я не хочу, чтобы тебя забраковали из-за какого-то скрытого порока».

«Виданое ли дело! – возмутился поселянин. – Слушайте, сударь, я человек честный, и у меня все в порядке как с душой, так и с телом, понятно? И мне нечего скрывать, совершенно нечего».

«Что ж, я просто в восхищении, – возвел очи к небу Фирьон, – тогда вперед!»

И, не распространяясь более на эту тему, Фирьон отвел мужлана к самому известному и знающему медику на водах.

В этом месте Дьявол прервал свой рассказ и спросил Луицци:

– Ты больше не прерываешь меня?

– Просто мне все кажется ясным, – ответил Луицци, – и я не нуждаюсь в дополнительных разъяснениях.

– Ну-ну! И что же тебе кажется ясным?

– Мессир Сатана, – начал Луицци, – есть вещи, о которых нечистый может сколько угодно говорить или думать, но человек светский окажется в сильном затруднении, чтобы выразить их приличными словами… Все, что ты мне тут наврал, настолько выходит за рамки…

– За рамки чего? – удивился Дьявол. – Единственно, что странно во всем этом, – то, что подобные вещи не происходят регулярно, что настоящий отец семейства не принимает хотя бы те же меры предосторожности, что государство принимает в отношении новобранцев. Ты мне напомнил по этому поводу пьесу честнейшего автора во всей вашей литературе, сыгранную несколько месяцев назад[191]. Он вздумал вставить подобную сцену в свой спектакль, но вся мужская половина партера встретила ее оскорбительным свистом как совершенно безнравственную. Я сказал: мужская, ибо по части ханжества женщины далеко позади мужчин. Почему? Да потому, что из тех трех или четырех сотен кретинов, так возмутившихся излишним беспокойством отца о здоровье будущего зятя, как минимум сто пятьдесят не прошли бы медицинского осмотра с таким блеском, как новый приятель Фирьона.

– Все это очень мило, – вздохнул Луицци, – но до развязки, по-моему, дойти не удастся, особенно с такой девицей, как Натали.

– Как раз с Натали все было проще простого. Нет ничего легче, чем внимательно прислушиваться к своим желаниям и жить в согласии с собой. Я тебе уже как-то говорил, что женщины не очень-то честны по отношению к мужчинам, но еще более лживы они по отношению к себе. Претендуя на утонченность, они обманывают самих себя; многие женщины, сделав все необходимое для собственного падения, совершенно убеждены, что были застигнуты врасплох.

– Я придерживаюсь того же мнения, – согласился барон, – но все же не представляю, как в подобных обстоятельствах девушка вроде Натали могла подготовить собственное падение.

– Милый друг, – презрительно хмыкнул Дьявол, – сочинение комедий явно не относится к твоим талантам. Есть тысяча простых и тысяча хитроумных способов достижения одной и той же цели.

– Очень даже вероятно, – заметил Луицци, – но если бесстыдство женщин и не знает границ, то вполне могли возникнуть трудности из-за общеизвестной крестьянской осмотрительности… Ведь, как мне кажется, нужно было объяснить этой деревенщине, что за двадцать четыре тысячи родительских франков он должен обаять и утешить вдовушку, похоронившую мужа только накануне. Ты это полагаешь простым?

– Задача, сформулированная таким образом, почти невыполнима, признаю. Да, простолюдины испытывают к женщинам определенного круга и презрение и почтение одинаково глупые; с одной стороны, они свято верят, что всяк, кто вхож в богатые гостиные, имеет право на любовь их хозяек, а следовательно, вправе предположить, что и они сами не хуже; но, с другой стороны, им не дано даже вообразить, что слабости этих дамочек порой заставляют их опускаться до мужчин низшего сорта. Учтя сие обстоятельство, нужно, чтобы женщины отдавались, а вернее, предлагали себя самым безусловным образом, дабы мужик посмел понять, что госпожа в самом деле хочет ему принадлежать. При такой постановке вопрос действительно был весьма непростым. Но в одном небольшом, одиноко расположенном домике, куда после визита к врачу отвел паренька Фирьон, оживленно крутилась по хозяйству бойкая служаночка, приветливо принявшая нового постояльца и ловко давшая ему понять, что его комнатушка находится совсем неподалеку от ее собственной…

– Вот это да! – поразился Луицци. – Натали согласилась на такую роль! До чего же нужно дойти, чтобы подобными средствами охмурять шелудивого деревенского остолопа!

– Дорогой барон, – вновь возмутился Дьявол, – ваша страсть к глупым комментариям поистине смахивает на болезнь. Могу вас заверить, нет порока смехотворнее – ухватить на лету какую-либо фразу или рассказ и придумать развязку, которая совершенно не соответствует действительности. Многие люди обладают этой пагубной привычкой. Уж не знаю, как с ними мирятся другие, а мне они напоминают хама, который вырывает у вас изо рта кусок хлеба или надкусывает персик, а потом развязно возвращает обслюнявленный кусок: «Ах, пардон! Это ваше, получите ваше добро! Остатки сладки, доешьте пожалуйста!» Постарайся избавиться от этой склонности, ибо она небезопасна. Когда-нибудь найдется человек, который не простит тебе испорченной концовки. К тому же, если в истории девицы Фирьон и есть что-либо пикантное или даже непотребное, то – о Всевышний! – это никак не тот факт, что она миловалась с неким красавчиком на следующий день после смерти мужа: история Эфесской матроны – ровесница Священного Писания[192], а со времен библейских человечество делается из той же плоти и крови. Что делает приключение сей девицы практически беспримерным, так это то, что она знать не знала, никогда не видела и не хотела видеть и знаться впоследствии с тем, кто дал ей самую святую и сильную из страстей – любовь матери к ребенку.

– Да ну? – не удержался Луицци.

– Ну да, друг мой. Так вот, – продолжал Дьявол, – после того как аппетитная служаночка ясно дала понять пригожему молодцу, что красивые юноши созданы для прекрасных девушек, Фирьон нашел предлог, чтобы ближе к вечеру отправить парня на часок прогуляться подальше от дома. Пока тот гулял, от крыльца отъехал один экипаж, а подъехал другой; и когда батрак вернулся, Фирьон полуночничал в гордом одиночестве, а малышка уже спала в своей комнатушке. Вскоре удалился и Фирьон, настоятельно посоветовав будущему новобранцу отправляться на боковую. Но, несмотря на полную темень, детина не ошибся дверью и попал прямо в объятия любвеобильной служанки.

– То есть в комнату, где находилась Натали? – полным изумления и благороднейшего негодования тоном произнес Луицци.

– А кто может утверждать, что там была Натали? – саркастически усмехнулся Дьявол. – Только не юный удалец, еще до рассвета покинувший спальню служанки и увезенный Фирьоном за сотню верст от тех мест.

– Ну, сам Фирьон.

– Он давно в могиле.

– Значит, все знает только сама Натали, так?

– Есть еще одно обстоятельство: спустя девять месяцев и два дня после кончины барона дю Берга в книге регистрации актов гражданского состояния третьего округа города Парижа появилась запись, удостоверяющая законность рождения господина Анатоля-Исидора дю Берга, того самого прелестного юноши, которого некоторые болваны, имевшие счастье знаться с покойным бароном дю Бергом, считают чудесным образом похожим на безвременно усопшего папашу.

– Значит, – никак не мог прийти в себя Луицци, – получается, что эта женщина…

– Эта женщина, – подхватил Дьявол, – как я уже говорил, повинна в убийстве и прелюбодеянии. Как правило, измена приводит к появлению чужих детей в семье здравствующего мужа, но более оригинальным мне кажется рождение отпрысков в семействе покойника. Так сказать, посмертный адюльтер. Это что-то новенькое.

– И никто на свете не может бросить ей в лицо обвинения в преступлениях или хотя бы в чем-то упрекнуть? – вопросил Луицци.

– Никто, только ты. Суди сам, хватит ли у тебя духа.

– А после? – задумчиво поинтересовался Луицци. – После рождения сына у нее не было никаких капризов, интрижек?

– Никаких!

– Невероятно! Быть того не может!

– Холодный ум, холодное сердце и холодная плоть – достаточные объяснения не столь уж небывалого факта. Если бы Натали родилась в другое время или же воспитывалась в строгости, то, возможно, превратилась бы в одну из тех сухих и несгибаемых аббатис, что доводят до варварского деспотизма почтение к целомудрию, в избытке дарованному им самой природой, или же в одну из добродетельных старых дев, которых можно отнести к женскому роду только как глухонемых – к роду людскому; они так же не имеют понятия о любви, как глухие – о звуках. Правда, и те и другие знают о существовании того, что им недоступно; отношения между влюбленными старые девы расценивают точно так же, как лишенные слуха – разговоры между прочими людьми; и поскольку смысл происходящего ускользает и от тех, и от других, то рождается банальная зависть. Вот почему старые девы и глухонемые почти всегда подозрительны и не знают жалости в злословии. Так что, барон, в дальнейшем старайтесь держаться подальше от этих неполноценных существ, ибо нет более вредных созданий на свете.

ХII

Маленькая подлость

Луицци собрался уже ответить на новую теорию Дьявола, как в спальню вошел камердинер и, вручив барону письмо, доложил о визите господина де Марея. Прежде чем Луицци успел напомнить лакею свой приказ никого не впускать, светский щеголь уже стоял на пороге и, указывая кончиком трости на конверт, еще не вскрытый бароном, громко смеялся:

– Держу пари – от Лоры?

– Не думаю, – раздраженно сказал Луицци, – по-моему, данный почерк мне не знаком, и к тому же я никогда не получал писем от госпожи де Фаркли.

Вдруг он обнаружил, что кресло, в котором мгновением ранее с удобствами располагался Дьявол, пусто.

– Э! Куда он подевался? – воскликнул барон в порыве удивления.

– Кто?

– Но… – пробормотал Луицци, не сразу сообразивший, как заменить то имя, которое произнести никак не смел. – Тут был господин…

– Ну-ну, барон, не валяйте дурака, – продолжал денди, – я никого здесь не видел. Кстати, прошу извинить меня за беспокойство в столь ранний час; видите ли, вчера, после вашего отъезда из Оперы, я узнал о решении госпожи де Мариньон в отношении вас, а потому нам нужно поговорить. Мне не хотелось бы читать вам нравоучения, друг мой милый, ибо между двумя молодыми людьми это не имеет никакого смысла; но в самом деле – ведь вы подпортили мою репутацию самым нелюбезным образом. Вы знаете, в каком качестве меня принимают в доме госпожи де Мариньон, знаете, что ее дочь является выгоднейшей партией, на которую давно рассчитывают в моем семействе, поэтому я, как только могу, сдерживаю себя в молодецких забавах, опасаясь, что они принесут мне вред. Согласитесь, в таких обстоятельствах компрометация невыносимо обидна.

– Право, дорогой мой господин де Марей, – Луицци оправился от замешательства, – я просто в восхищении, что вам не понравилось что-то в моем поведении, ибо получил от госпожи де Мариньон письмецо, которое способна написать только незамужняя женщина, не имеющая сыновей. Если в качестве будущего зятя вам угодно взять на себя ответственность за ее дерзость, то тем самым вы окажете мне немалую услугу.

– За чем же дело стало? – пожал плечами де Марей. – Согласен, причем независимо от нашей договоренности на вторник.

– Совершенно справедливо изволили заметить, сударь, – продолжал Луицци, – но я полагаю, что драться из-за должного почтения к госпоже де Мариньон еще более безрассудно, чем из-за моего личного мнения о госпоже де Фаркли; к тому же, учтите, завтра – последний день карнавала.

– Вы умнеете на глазах, господин барон, – презрительно обронил де Марей.

– А вы так и раздуваетесь от самодовольства, – в том же тоне отпарировал барон.

– Не больше, чем вы, господин барон, – рассмеялся де Марей. – Неужели вы всерьез полагаете, что женщина, пославшая вам любовную записочку на следующий день после того, как впервые увидела вас, не делала того же для меня, как, впрочем, и для многих других?

– Но данное письмо вовсе не от госпожи де Фаркли, – сопротивлялся Луицци, которому почерк казался почему-то все более знакомым.

– Что ж! – усмехнулся де Марей. – Возможно, я не прав, но я настолько убежден в обратном, что берусь принести любые извинения и ей и вам, если ошибся; но если письмо все же от госпожи де Фаркли, то соблаговолите принять дружеский совет: не нужно доводить дело до серьезного скандала, к тому же чреватого кровью; навестите госпожу де Мариньон, засвидетельствуйте свои глубочайшие сожаления по поводу случившегося, и никто в дальнейшем не будет показывать на вас пальцем из-за женщины, которая, клянусь, не стоит и малой толики ваших стараний.

Луицци, не отвечая, нетерпеливо надорвал конверт и, взглянув на подпись, обнаружил имя госпожи де Фаркли. Трудно передать досаду и боль, охватившие Луицци. Если бы он лучше разбирался в мужских душах, то горечь, которую он испытал, когда дурная молва подтвердилась, подсказала бы ему, что ее виновница ему далеко не безразлична. Вот что он прочитал:

«Сударь!

Боюсь, что у меня не будет возможности явиться завтра вечером в Оперу, на свидание, о котором я вас просила; но если вы настаиваете на объяснении последних моих слов, то ваше желание я могу удовлетворить сегодня же; соблаговолите только ждать меня дома в десять часов вечера».

Луицци молчал и, пораженный небывалым бесстыдством письма, позволил де Марею вырвать у него листок; денди чуть не надорвался от хохота.

– Ну надо же! – кричал он. – Такого даже я не мог вообразить! Слушайте, хотите верьте, хотите нет, но вам ни в коем случае нельзя оставаться дома; вы пойдете со мной к госпоже де Мариньон. Я шепну ей на ушко, чем вы пожертвовали, причем якобы исключительно по собственной воле, и она вам все простит.

– Пожалуй, вы правы, – промолвил Луицци. – стоит показать госпоже де Фаркли, что я ей вовсе не игрушка… Жаль только, что мне не удастся преподать ей заслуженный урок.

– Лучшим и самым жестоким уроком, – подхватил де Марей, – будет следующее: написать, что будете ее ждать, и исчезнуть.

Луицци решил последовать лишь первой половине совета, отложив решение насчет второй до вечера – мало ли что ближе к ночи взбредет ему в голову; и он ответил госпоже де Фаркли, что будет ждать.

К вечеру раздражение Луицци действительно мало-помалу улеглось: пленительная и грациозная Лора стояла у него перед глазами; он упрекал себя, что, уступив пустым светским требованиям, лишился нескольких часов весьма пикантных, как он полагал, наслаждений…

Луицци принадлежал к тем созданиям, которым самой судьбой предназначено испытывать величайшее волнение по самому безобидному поводу. Малейшая проблема становится для подобных людей полем глобальных душевных сражений. Перед уличной канавой они мнутся куда дольше, чем Цезарь перед Рубиконом[193], и, поскольку им нравятся эти терзания, в глубине души они уверены, что заняты крайне интересным делом. И барон добрых два часа боролся с желанием окунуться в неведомые приключения, наплевав на мнение общества.

Что до репутации госпожи де Фаркли, то о ней Луицци думал меньше всего. Подумаешь, какое дело – еще одной скандальной интрижкой у Лоры станет больше. Он сожалел лишь, что ему не удастся вдоволь насладиться ее разочарованием, но с противной стороны в битвах трудного для барона дня против сожалений выступали самолюбие и тщеславие.

Сожаления в конце концов потерпели поражение, но только оттого, что барон сообразил: отказ от Лоры принесет ему куда более пышные лавры, чем победа над ней. В девять сорок пять он вышел из дома, а когда прозвонил десятый час, о нем доложили в гостиной госпожи де Мариньон.

Невозможно передать эффект, произведенный его появлением именно в это мгновение: взгляды присутствующих обратились сначала на часы, а затем раздались самые благожелательные аплодисменты. Женщины приняли барона необычайно милостиво и предупредительно. Госпожа дю Берг от избытка восторженных чувств даже представила ему своего сына, барона Анатоля дю Берга. Госпожа де Мариньон протянула ему руку, тем самым как бы прося прощения за утреннее письмо; ее дочь, до того и не глядевшая на Луицци, по-свойски спросила у него совета насчет новых альбомов, присланных ей в подарок. Что касается госпожи де Фантан, то она заверила Луицци, что всегда будет польщена его визитом. Последнее приглашение несколько подправило настроение господина де Марея, весьма напуганного успехом, устроенным им же самим своему другу Луицци; он улучил удобную минутку, чтобы шепнуть ему на ушко:

– Дочь госпожи де Фантан, между прочим, – очаровательная юная барышня с немалым приданым в будущем; так что мотайте на ус, дорогой мой барон.

В упоении от своего небывалого успеха Луицци даже не заметил, как пролетело время. Никогда еще его осанка и речи не были столь значительны. В течение двух часов он царил в салоне госпожи де Мариньон; пылкие речи и удачные остроты лились из него рекой, и ровно в полночь, преисполненный восхищения собственной персоной, он удалился из того самого салона, который накануне покидал чуть ли не украдкой и с тяжелым сердцем. Хотя тогда он пытался вступиться за отвергнутую всеми женщину, а теперь как бы вернул ее еще более опозоренной.

Вот, пожалуй, почему Мольер утверждал, что человек злое животное[194].

Те несколько минут ходьбы, что отделяли жилище Луицци от дома госпожи де Мариньон, не успели отрезвить барона, и никогда до сих пор он не бросал камердинеру перчатки и шляпу, не позволял снять с себя накидку в таком прекрасном расположении духа и с такими проявлениями благодарности. Луицци, конечно, был далек от того, чтобы рисоваться перед своим лакеем, но в тот момент его так распирало от сознания собственного величия, что он не удержался от необычно экзальтированного восклицания:

– Что, кто-нибудь приходил сегодня вечером?

– Да, господин барон, – ответил камердинер. – Одна дама.

– Ах да, и правда, – изумился барон, – совсем забыл! Как же это я? И что она сказала?

– Она сказала, что будет ожидать вашего возвращения, господин барон.

– Так. – Известие несколько смутило Луицци. – И сколько же времени она прождала?

– Но, господин барон, она ждет вас в вашей комнате.

– В моей комнате?

– Да, господин барон, и я пойду предупредить ее о вашем возвращении.

– Ни в коем случае, – с гневом в голосе остановил его Луицци, – это ни к чему. Подите прочь; явитесь, только если я позвоню.

И Луицци прошел в свою комнату.

XIII

Второе кресло

Ищите Лору

Когда барон открывал дверь, в его душе преобладала довольно странная смесь ярости, досады и жалости. Эта женщина явилась к нему, чтобы уничтожить на корню успех, достигнутый им не без некоторых усилий в салоне госпожи де Мариньон; возможно, она оставалась здесь так долго, чтобы просто испортить ему настроение. Луицци готовился к встрече с разъяренной фурией, и каково же было его удивление, когда он обнаружил госпожу де Фаркли всю в слезах; когда он подошел к ней, она, сложив руки, произнесла в совершенном отчаянии:

– О, сударь! Сударь! И последний удар суждено было нанести вам!

– Мне? Сударыня! – растерялся Луицци. – Я, право, не понимаю, что вы хотите сказать и о каком ударе речь.

Госпожа де Фаркли изумленно взглянула на Армана и уже спокойнее произнесла:

– Посмотрите на меня хорошенько, барон, узнаете ли вы меня?

– Конечно, сударыня, можно ли не узнать прекрасную женщину, которую я встретил вчера у госпожи де Мариньон; затем я видел вас в Опере, а на свидание сегодня вечером я просто не смел надеяться.

– Тогда скажите, пожалуйста, – продолжала Лора, – почему вы сели рядом со мной в гостиной госпожи де Мариньон?

Луицци виновато опустил глаза и ответил со смиренным нахальством человека, не желающего хвастаться победой:

– Но, сударыня, что же тут такого необычного, если кто-то хочет с вами познакомиться.

Лицо госпожи де Фаркли исказилось; внезапно побледнев, она дрогнувшим голосом прошептала:

– Понимаю вас, сударь: мне не должно казаться странным, что первый встречный хочет затащить меня в постель!

– О! Сударыня!

– Да-да, это ваши мысли, сударь! – едва сдерживала слезы и рыдания Лора.

Но почти тут же, волевым движением как бы взяв власть над своими чувствами, она продолжала вымученно-веселым голосом:

– Да-да, это ваши мысли, сударь, но я не думаю, что вы как следует рассчитали все последствия; стать любовником такой женщины, как я, – знаете ли вы, что это очень опасно?

– Я не более труслив, чем другие, – как можно нахальнее улыбнулся Луицци.

– Вы так считаете? – усомнилась госпожа де Фаркли. – Так вот! Клянусь вам, сударь, что, если бы я приняла ваши ухаживания, у вас поджилочки бы затряслись.

– Давайте испытаем мою храбрость, – придвинулся поближе Луицци. – Тогда увидим, так ли это.

– Ну хорошо! – поднялась госпожа де Фаркли. – Я могу стать вашей любовницей, сударь; но предупреждаю – впрочем, вы уже должны были уяснить это: я падшая женщина.

– Кто это сказал? – Луицци пытался унять возбуждение госпожи де Фаркли.

– Я, сударь; я говорю это прямо, не вводя себя и вас в заблуждение. Уже много долгих мучительных лет я страдаю от всяческой возводимой на меня напраслины, и теперь я хотела бы разок оправдать эту клевету – вы мой избранник, я буду вашей, если только… у вас хватит смелости взять меня.

Столь резкое и категоричное признание ошеломило барона, и в течение нескольких минут он никак не мог прийти в себя; госпожа де Фаркли села и грустно улыбнулась:

– Я же предупреждала, господин барон, что вам станет страшно.

– Не совсем так, сударыня, – возразил Луицци, стараясь взять себя в руки. – Признаться, столь нежданное величайшее счастье просто переполнило меня, и я несколько растерялся…

– Вы лжете, сударь! – не отступала госпожа де Фаркли. – Просто вы не рассчитывали столь легко преодолеть обычное женское сопротивление, через которое я так быстро переступила.

Луицци был совершенно сбит с толку; подобное бесстыдство было за пределами его воображения, он и предположить не мог, что госпожа де Фаркли если и пожелает затеять с ним игру, то сделает это в такой час и в его собственном доме. Помолчав какое-то время, он наконец выдавил из себя:

– Сударыня, честное слово, я не совсем вас понимаю…

– Ну тогда, – пожала плечами госпожа де Фаркли, – мне не остается ничего лучшего, как удалиться; только осмелюсь предположить, – она взяла в руки перчатки, – что у вас хватит честности убедительно объявить всем, что женщина, посетившая вас в десять часов вечера и ушедшая в час ночи, не отдалась вам, как, говорят, отдавалась многим другим.

Лора поднялась, и тут Луицци наконец сообразил, каким недоумком он выставил себя в глазах своей гостьи. К тому же до него дошло, что такое пренебрежение ею, вызвавшее головокружительный успех в гостиной госпожи де Мариньон, его же собственные друзья сочтут полным идиотизмом. Не говоря уж о том, что поступок, который в десять часов вечера сойдет за пренебрежение не в самом плохом смысле слова, после полуночи превращается в натуральное скотство.

Можно отказаться от свидания с хорошенькой женщиной, но никак нельзя прогонять ее, когда встреча уже состоялась.

А потому барон взял Лору за руки и, пытаясь усадить ее обратно, произнес как можно вежливее, что до сих пор ему не очень-то удавалось:

– Мы с вами с ума сошли, оба. И говорим друг другу бог знает какие глупости. Вы, конечно, имеете полное право злиться на мое долгое отсутствие, но разве есть грех, который нельзя искупить? И разве пару часов неприятного ожидания нельзя простить за бесконечную преданность и любовь, которую вы так искусно умеете внушать?

Госпожа де Фаркли села и довольно-таки жестко произнесла:

– Забавно будет посмотреть, сударь, на ваши попытки объяснить все сумасбродством или глупостями, как вы изволите это называть.

В эту минуту Луицци посетила странная мысль; он вспомнил, как намеревался поступить, если ему удастся вновь встретить госпожу Дилуа. Обладать госпожой де Фаркли в десять часов, как только она появилась у него, то есть обладать ею точно так же, как и множество других франтов, которым она уступила или отдалась, – это было бы не так уж привлекательно; но возобладать над ней, показав предварительно, что он вроде как и не желал ее, заставить поверить всерьез в искреннюю и почти безумную страсть, до того оскорбив полным презрением, – вот что показалось Луицци оригинальным и не лишенным прелестной новизны поступком: это стоило некоторых трудов, тем более перед такой искусительницей, как госпожа де Фаркли; и с этого момента он воспылал к Лоре самой настоящей страстью, будто и в самом деле полюбил ее.

Все эти размышления промелькнули в голове барона с быстротой молнии, и, нежно склонившись к Лоре, он произнес:

– Да нет же, сударыня, нет, это было бы совсем не сложно – объяснить все сумасбродством или глупостью. Вы говорили слишком уж откровенно, чтобы я мог дать такое объяснение своим поступкам; но если бы ваши слова не были искренни, то, признаюсь, мне было бы невозможно оправдаться.

– Буду просто очарована, – пыталась улыбнуться госпожа де Фаркли, – если обнаружу, что хоть раз в жизни откровенность пошла мне на пользу; да, сударь, это будет прелестно – посмотреть, как вы попытаетесь доказать мне, что ваше отсутствие не было вызвано презрением, а все ваши последующие действия и слова не являлись еще большим оскорблением.

– Что ж, сударыня, на откровенность – откровенностью. Да, мое отсутствие и все мои последующие действия и слова – не что иное, как оскорбление.

– И вы рассчитываете их искупить? – с горечью сказала госпожа де Фаркли.

– Уж не знаю, удастся ли, – вздохнул Луицци, – в любом случае я скажу вам всю правду, и судите сами.

– Ну-с, я слушаю.

– Вы произнесли довольно страшное слово, сударыня, и я от всей души прошу у вас прощения за то, что повторю его; так вот, вы назвали себя падшей женщиной.

Слово, выскочившее у госпожи де Фаркли в горестном негодовании, заставило ее побледнеть, когда она услышала его из уст Армана; заметив это, он был тронут и попытался приблизиться к Лоре, но она остановила его легким движением руки и сказала приглушенно:

– Не обращайте внимания; я вас слушаю.

– Ну что ж! Сударыня, мне очень трудно говорить, но это слово должно вам объяснить все мое поведение.

– О да, – грустно произнесла Лора, – я прекрасно понимаю все ваше презрение! И тем не менее – редчайший случай, чтобы мужчина так жестоко бил женщину, как бы низко она ни пала, не причинившую, между прочим, ему ни малейшего вреда.

– О сударыня, как вы не правы! – воскликнул Луицци.

И, устремившись к своей цели, исполненным чувственности тоном он продолжил:

– Нет, сударыня, не это заставило меня обидеть вас. Моя грубость, презрительность и жестокость – все только оттого, что я почувствовал приближение любви; любви к вам, сударыня.

– Не может быть! – Лора не смогла удержаться от возгласа, полного надежды. – Так это только от любви?

– О да, сударыня! – воспламенившись от ломаемой им самим комедии, выпалил Луицци. – Да, сударыня, и вы должны понять, что в тот момент, когда я почувствовал зарождение этой любви, я задрожал и струсил, как вы и догадались; ибо, как вы сами сказали, вы – женщина падшая! А между тем вы прекрасны, сударыня, и ваша красота обладает той силой, что разжигает воображение; вы обладаете тем необъяснимым притяжением, что заставляет мужчин падать к вашим ногам; вы принадлежите к тем женщинам, ради которых, как мне кажется, жертвуют жизнью, и больше того – честью и положением в обществе. Вот как вы вошли одновременно и в сердце, и в мысли мои – как женщина падшая и в то же время как обожаемое создание, ради которого можно забыть обо всем. Так вот, сударыня! Еще в ту минуту, когда я почувствовал влечение к вам, я отступил, ибо просто испугался, устрашился этой любви. Первое испытанное мной ощущение сразу дало мне понять, сколь длительны будут предстоящие мучения; дай бог, если не на всю жизнь! Подобная любовь, сударыня, подобная любовь приводит к безобразной ревности, и, я полагаю, вы ее уже испытали; эта ревность относится не к будущему или настоящему, а к давнему прошлому, и никто на свете, даже сам Господь Бог, не в силах погасить ее пламя. Можно насадить на острие шпаги любовника изменщицы, можно всадить пулю в лоб бывшему любовнику, воспоминание о котором особенно омерзительно; но что нельзя убить, сударыня, так это погубленную репутацию, и невозможно начать новую жизнь, вместо той, которую я бы не назвал преступной, но растраченной зря – точно. Понимаете ли вы теперь весь ужас любви абсолютной, всеобъемлющей и к тому же оспариваемой обрывками прошлого, любовь, на которую то и дело претендуют десять, а то и двадцать, тридцать бывших возлюбленных? Это адская мука, сударыня, мука, вместо которой я бы предпочел вынести вашу ненависть.

Госпожа де Фаркли бледнела и дрожала все сильнее при каждом слове Луицци; заметив это, он продолжил уже мягче:

– Я кажусь вам несколько грубым, не так ли? Ну конечно, было бы куда учтивее, если бы я оценивал вас так же, как многие другие, то есть видел бы в вас женщину на пару ночей – не более того; но меня подавила мощь несказанного очарования, что витает в воздухе вокруг вас и в данный момент, помутив мой разум, заставляет меня говорить откровенные вещи, не предназначенные для ушей обыкновенной женщины.

Слушая, госпожа де Фаркли смотрела на Луицци с робкой радостью в глазах и опасливым восторгом, которые, казалось, ей не удавалось скрыть. Наконец, сделав отчаянное усилие, она проговорила:

– Арман, неужели вы не кривите душой? Арман, учтите, в ваших руках последняя надежда жизни, сплошь состоявшей из несчастий; подумайте, Арман, что обмануть сейчас – значит убить меня. Ответьте же, Арман, как перед Богом: любите ли вы меня? Можно ли верить вашим словам?

Барон, со страстью разыгравший комедию, не прочь был узнать, как Лоре удастся сыграть свою роль, и потому воскликнул с выспренней восторженностью:

– Да, Лора, я вас люблю! Страстью безумца, страстью, пришедшей из преисподней!

– Нет! – горячо возразила Лора. – Эта страсть внушена небом, Арман; эта любовь – искупление, и она принесет нам неземное счастье, ибо не даст вам повода краснеть или стыдиться ее.

При этих словах Луицци с трудом удержался от кривой усмешки и заерзал в кресле, ожидая услышать очередную романтическую историю, в финале которой Лора окажется непорочной, как белоснежная голубка; но госпожа де Фаркли вдруг запнулась.

– Не сегодня, Арман, сейчас уже поздно. – Она улыбнулась печально, но счастливо. – Завтра; завтра вы узнаете историю моей жизни – одного слова было бы достаточно, чтобы все объяснить, но пока я не имею права произносить его. До встречи.

Луицци не стал ее удерживать, ограничившись одним-единственным вопросом:

– Встречи?! И где, когда?

– Не здесь, – ответила Лора, – я поставлю вас в известность. Ибо отныне я могу войти в этот дом только в качестве баронессы де Луицци.

Арману едва хватило самообладания, чтобы не расхохотаться тут же, при Лоре; но, обходительно проводив гостью, барон не удержался от громкого смеха:

– Умора, да и только! Не переборщил ли я со своими хитростями? Уж слишком большой успех! Госпожа де Фаркли в качестве баронессы де Луицци! Либо я великий комедиант, либо эта кукла держит меня за полного идиота!

Луицци еще не закончил свой внутренний монолог, как вдруг узрел Дьявола в том самом кресле, из которого тот неожиданно исчез еще утром; Сатана как ни в чем не бывало дымил не докуренной поутру сигарой.

– Ба! И ты здесь! – опять покатился со смеху барон. – Каким ветром тебя унесло сегодня утром?

– Думаешь, ты не настолько мне надоел, чтобы терять время, будучи третьим в твоей содержательной беседе с господином де Мареем?

– Ах да, ты прав, бес. Я уж и забыл, как этот нахал посмел обратить тебя в бегство. А что теперь тебе здесь надо?

– Мне? Ты же сам просил меня рассказать тебе кое-что… о госпоже де Фантан, кажется…

– Ну вот еще! – фыркнул Луицци. – Не очень-то она мне нужна – опять какие-нибудь душещипательные скандалы? Я начинаю полагать, что жизнь женщин только из них и состоит. Признаться, мне все это порядком надоело.

– Барон, – Дьявол не отступал, – вы понаделали немало глупостей ради того, чтобы вынудить меня на длительные повествования, когда мне вовсе того не хотелось; берегитесь – вы можете совершить еще большую ошибку, отказавшись выслушать меня сейчас, когда я в доверительном расположении духа. Смотрите – уже час ночи; у вас есть еще часок, чтобы вытерпеть мой рассказ, и еще час, чтобы…

– Мессир Сатана, – прервал Дьявола Луицци, – я лично хочу спать. К тому же у меня пропало всякое желание высказывать нелестные замечания по адресу госпожи де Мариньон и мне нет никакого дела до госпожи де Фантан; а потому, прошу тебя, оставь меня в покое.

Сатана послушно исчез, и Луицци улегся спать, довольный, как торговец, вовремя возвративший кредит, или как полковой капеллан, заставивший впервые исповедаться дюжину старых солдафонов.

XIV

Продолжение рассказа о втором кресле

Последнее письмо

Проснувшись в понедельник, Луицци обнаружил в изголовье письмо следующего содержания:

«Арман,

вы даже представить себе не можете, до какой степени я счастлива; счастлива оттого, что нашла наконец человека, которому могу довериться полностью и который способен понять меня; это счастье настолько помутило мой разум, что, оставив ваш дом, я почувствовала, как душа моя преисполнилась робкой надеждой, и, хотя я когда-то поклялась раскрывать свои тайные помыслы лишь настолько, насколько мне самой это будет выгодно, я не в силах далее сдерживаться. И вот я вам пишу. Это довольно необычное признание, ибо оно не содержит имен действующих лиц; но ваше сердце, ваша память и сожаления – не хочу говорить об угрызениях – должны подсказать вам, о ком идет речь. Так вот, Арман, вам, и только вам, ибо вы признались в любви ко мне, я рассказываю историю моей жизни.

Припоминаете ли вы наш странный разговор вчера в Опере? Я вам сказала тогда, что женщина, единственный раз забывшая о долге, возможно, не вспомнит о нем еще и тысячу раз? Так вот. Сейчас я хочу вам поведать, каким образом женщина, ни разу не оступившись, может низко пасть в глазах общества только из-за невероятного стечения обстоятельств».

– Ха! – фыркнул Луицци, прочитав эти строки. – Оригинальный и весьма искусный ход! Хотелось бы только, чтобы эта история не оказалась пятидесятым переизданием произведений госпожи де Фаркли! Или ради меня она придумала что-нибудь новенькое?

Сделав это глубокомысленное замечание, Луицци удобно устроился в кресле, словно завсегдатай читальни, которому удалось достать наконец последнюю модную новеллу или роман.

Вот как начиналась эта новелла или, может быть, роман.

«Вам, наверное, известно, что я – внебрачная дочь маркиза д’Андели; я же не видела его до того самого дня, когда беды и несчастья поставили уже на моем имени клеймо позора. Вы, должно быть, не знаете моей матери, и я сама знаю только ее прежнее имя. Она принадлежала к знатному роду в Лангедоке; еще совсем юной вышла замуж, но ее супруг, вынужденный участвовать в военных походах, оставил молодую жену в одиночестве с маленькой дочерью на руках. Любовь к маленькому существу не могла удовлетворить ее страстную натуру; она встретила маркиза д’Андели, и они полюбили друг друга. В то время он занимал какой-то высокий административный пост в том городе, где жила моя мать. Но времена переменились, и за полгода до моего рождения им пришлось расстаться. Матушка родила меня в крестьянской хижине, где она пряталась подальше от людских глаз. Помогавшая ей повитуха отнесла меня к женщине, которая кормила и воспитывала меня до пятнадцати лет, ни словом не обмолвившись об обстоятельствах моего рождения; говорили, что она нашла меня на пороге собственного дома и взяла к себе из жалости. Я, конечно, верила, ибо у меня не было ни малейшего повода сомневаться в истинности этих слов.

Итак, мне исполнилось пятнадцать лет, когда первая дочь моей матери вышла замуж. Не стоит рассказывать, как она узнала о моем существовании, но однажды у ворот нашего нищего домишки я узрела карету одной из самых уважаемых и богатых дам нашего города. Последовал разговор, и, к великому сожалению, она сообщила мне лишь частичку правды: что я дочь знатной особы, которая приходится ей родственницей; что она сожалеет о ее ошибках, но не смеет осуждать. Я не знала тогда, что речь шла о матери моей собеседницы, ее имя внушало мне глубокое почтение, и я полагала, что только высокомерие, присущее всем людям с положением, воспрепятствовало этой женщине раскрыть мне правду о моем имени. Вообразите же мое удивление, когда она добавила буквально следующее:

„Ваша мать не остановилась в своем беспутстве. Оставшись вдовой, она опозорила свое вдовство точно так же, как опорочила брак: она бросила еще одного ребенка. Еще одно дитя будет жить в нищете, еще одно дитя будет ввергнуто в бедствия, которые, скорее всего, не найдут сочувствия, подобного тому, что выпало на вашу долю; примите же девочку к себе. Это ваша сестра – станьте же ей матерью, иначе она погибнет. Я обеспечу вас содержанием, о котором вы и мечтать не смели“.

И я согласилась, Арман, согласилась.

И вот первое в моей жизни доброе дело принесло мне первую беду.

Мне было пятнадцать лет, и я была красавицей. Никто никогда не поверил бы, что в таком юном возрасте можно из жалости взять к себе чужого ребенка, как это сделала когда-то для меня шестидесятилетняя женщина, и, даже не подумав приписать мне хоть капельку добродетели, все обвинили меня в грехе. Я стала матерью этому несчастному созданию, и меня в самом деле посчитали его родительницей.

По счастью, в нашем доме бывал один порядочный человек, который прекрасно знал, что при моем образе жизни такой грех был просто исключен. Он пренебрег всеми грязными слухами и удостоил меня чести носить его имя. Мой отец, узнавший наконец о моем существовании, отплатил ему, если только подобное доброе дело можно вообще отблагодарить деньгами, дав за мной весьма немалое приданое. В итоге какое-то время я прожила в относительном счастии и почти в уважении, а вернее, клевета и ложь на какое-то время позабыли обо мне.

Но вскоре произошло еще одно событие, приведшее, а вернее, предуготовившее остальные мои беды. Папаша, имени которого я не знала, отец моей маленькой сестренки, которую я любила как собственное дитя, несмотря на все принесенные ею неприятности, так вот, тот же самый человек набезобразничал еще в одном семействе; и прекрасная дама, доверившая мне сиротку, поведала мне, что еще один юноша брошен, как и я когда-то, и прозябает в нищете.

Я, прекрасно представляя весь ужас жизни в полном одиночестве, без любви и привязанности к родным и близким, согласилась помочь юноше; я приняла его в дом своего мужа, устроив на почетную должность в фирме, – в общем, у него появилась семья. И это второе доброе дело принесло мне еще большие несчастья. Некий франт, вместо того чтобы поблагодарить меня за то, что я сделала, который должен был бы сказать мне: „Как я благодарен вам за все, что вы сделали для этого бедняги!“ – так вот, этот человек необдуманно пустил грязный слух, упрекавший меня за помощь бедному юноше. По городу молнией разошлась его сальная шуточка – оказалось, что я выручила сироту не просто так, что он стал моим любовником… Когда эта молва дошла до моего мужа, оскорбив его честь, он в бешенстве вызвал юношу на дуэль и убил; через несколько дней он понял, как заблуждался, и потребовал удовлетворения от прохвоста, оклеветавшего его жену и заставившего пролить невинную кровь».

В этом месте Луицци прервал чтение в полном смятении; все это слишком походило на его собственные приключения в Тулузе, и внезапный страх обуял его. Но, сопоставив даты, вспомнив, что прошло всего два с небольшим месяца, как он неосторожно сыграл злую шутку с честью госпожи Дилуа, он успокоился. А затем – ведь люди, как правило, с необычайной изобретательностью находят оправдания собственным некрасивым поступкам и с искусством, не знающим пределов, осуждают других – подумал:

«Госпожа де Фаркли, видимо, в курсе моих тулузских похождений, а потому использует их, вставляя в свой роман, лишь бы заставить поверить меня в эти сказки; слишком грубая хитрость – меня этим не проймешь!»

Освободившись от беспокойных мыслей, Луицци снова принялся за чтение:

«Меж тем, еще до первой роковой дуэли, испугавшись до дрожи в коленях, я прибежала к той даме, что открыла мне тайну моего рождения и имя моего отца; поначалу, от безграничного отчаяния, я обрушилась на нее с упреками за то, что она привезла именно ко мне малышку, ставшую причиной стольких страданий; но только слезами я могла ответить ей, когда она воскликнула:

„Эта малышка – ваша сестра! Это… это наша с вами сестра!“

„Как это – наша?“

„Да-да, все мы, все трое, вышли из лона одной и той же нагрешившей всласть женщины!“

Благородная и святая мученица, несчастная сестра моя, которой нет больше на этом свете! Имела ли я право плакаться тебе на собственные злоключения, когда ты поведала мне тайну своей жизни?

Но в тот момент я еще не знала всего и спросила:

„Но что стало с ней самой? С мамашей, породившей все наши несчастья?“

„Ее нет во Франции. Я и знать не хочу, что с ней, под каким именем она теперь скрывается, и да хранит нас Бог узнать его когда-нибудь! Но, – продолжала она, – это еще не все. Самое ужасное – это то, что человек, который погубил тебя, является братом спасенного тобой сироты…“

Я поспешила домой, но поздно: юноша был уже мертв. Тогда-то в горячке я и написала то роковое письмо, которое стало достоянием гласности. Я покинула дом своего мужа, а позже узнала, что он нашел смерть во второй дуэли, уже зная о моей полной невиновности.

Теперь, Арман, теперь вы должны понимать смысл письма, которое я тогда написала вам и которое до вас, видимо, не дошло, ибо вы так и не ответили мне… Но теперь-то вся эта история не является для вас загадкой, ведь так? Вы должны уже догадаться обо всем. Не буду излагать полностью признания моей несчастной сестры – увы! – бедняжка открыла мне все. Ни слова больше! Уж слишком много болезненных воспоминаний связаны с этими событиями; и сегодня, сейчас, Арман, я не хотела бы предаваться бесполезным взаимным упрекам».

Луицци протер глаза – может, он еще спит? Бред какой-то! Он словно грезил наяву, преследуемый беспрерывно сменяющими друг друга призраками; он встал, прошелся по комнате, пытаясь найти какое-нибудь объяснение прочитанному, и пришел к выводу, что или он сам не в своем уме, или сошла с ума женщина, писавшая ему. Наконец, лишь бы отвлечься от переполнявшей его мути, он продолжил чтение:

«Началась еще одна эпоха в моей жизни. Мой батюшка, узнав обо всех моих несчастьях, призвал меня к себе; он увез меня в Италию, выдал замуж за господина де Фаркли, переменил даже имя, данное мне при крещении, дабы никто не проведал о моем оклеветанном прошлом. Но в Милане один наш землячок, Гангерне, опознал меня, и пару дней спустя все знали… нет, не истинную историю моей жизни, а лишь ее лживое, искаженное подобие. Меня оскорбили и изгнали из высшего общества. Мой новый муж пытался защитить мою честь, но также погиб. Теперь вы понимаете, что женщина, о которой говорят, что из-за ее распутного поведения погибли два мужа и один любовник, вполне может считаться падшей, а значит, и обращаться с ней будут соответственно? Всё! На этом я останавливаюсь. Вечером, сегодня вечером, придете ли вы на свидание? Со мной будет и батюшка, и я добьюсь – он простит вас. И может быть, согласится даже рассказать, что стало с моей матерью. Он обмолвился как-то, что она жива, и, мало того, он думает, что знает, как заставить ее впредь заботиться о брошенной когда-то дочери…

Любите же меня, Арман, любите; меж нами – реки слез, и, несмотря на планы и обещания батюшки, вы – моя единственная надежда.

Лора».

Луицци чувствовал, что теряет разум; мысли безумным хороводом кружились в его голове, он не мог ни успокоить, ни хоть как-то упорядочить их, и в отчаянии он воскликнул:

– О! Нет, не могу больше ждать – это невозможно, я бесповоротно сойду с ума!

И тут же, в бешеном истеричном порыве, он с силой встряхнул магическим колокольчиком. Дьявол не появился, но дверной звонок, как показалось Луицци, отозвался зловещим эхом. Ледяные мурашки заставили его застыть в кресле, а в комнату легко впорхнула госпожа де Фаркли.

– Лора! Лора! – вскричал барон. – Ради всего святого, объясните, что все это значит? Или же я рехнусь! Лора, кто вы? Как вас звали раньше?

– Вы еще спрашиваете? – кокетливо усмехнулась госпожа де Фаркли. – Ах! Быстро же вы забыли свои грешки!

– Лора, пожалейте, скажите же, кто вы? Как вас звали, когда вам привезли несчастную сиротку?

– Софи. Вы ведь знаете, что незаконные дети не имеют фамилий.

– Но… А когда вы вышли замуж?

– Софи Дилуа.

– Так это вы? Но ведь прошло только два месяца… Этого не может быть! – закричал барон. – Не может быть…

Дверь комнаты открылась, и лакей вручил барону еще один конверт. Не в силах совладать с естественным порывом, Луицци тут же вскрыл его и прочитал:

ПРОСИМ ВАС ПОЧТИТЬ СВОИМ ПРИСУТСТВИЕМ ПОХОРОННОЕ ШЕСТВИЕ, ОТПЕВАНИЕ И ПОГРЕБЕНИЕ ГОСПОЖИ ДЕ ФАРКЛИ, КОТОРЫЕ СОСТОЯТСЯ В ПОНЕДЕЛЬНИК УТРОМ… ФЕВРАЛЯ 182… ГОДА.

Луицци, похолодев, выронил письмо и, с совершенно подавленным видом, обернулся к женщине, стоявшей рядом с ним. Она растаяла, словно невесомое облачко дыма, и перед его взором предстала сатанинская личина нечистого, пылающая злорадной ухмылкой, уже причинившей Арману столько горя… Луицци в ярости хотел было наброситься на него с кулаками, но нечеловеческая сила словно пригвоздила его к месту.

– Может, объяснишь мне наконец, аспид, что это за страшный ребус?! – заорал Луицци, изнемогая от бешенства и отчаяния.

– Объяснить? Нет ничего проще. Элементарная арифметика, не более того, – захохотал Сатана. – В тысяча семьсот девяносто пятом году, в возрасте шестнадцати лет, госпожа де Кремансе родила самое что ни на есть законное дитя; девочку назвали Люси. В тысяча восьмисотом году она разрешилась от греховного бремени; ребенка окрестили Софи. В тысяча восемьсот пятнадцатом году, уже будучи вдовой, она родила еще одну незаконную дочь, ту самую, которую ты имел честь видеть в доме госпожи Дилуа; впрочем, ты вполне можешь подарить ей свою фамилию, ибо она является дочерью не кого иного, как твоего собственного папаши, достопочтенного барона де Луицци.

– Так это моя сестра!

– А Шарль, между прочим, – бесстрастно продолжал Дьявол, – еще один внебрачный ребенок, брошенный твоим отцом, благородным бароном де Луицци. – И добавил, хихикнув: – Твой братик…

– Но… ведь все они были живы всего два месяца назад; тогда же я видел и Софи… А сегодня она уже снова замужем и изменилась до неузнаваемости… А! Этого не может быть, я тебе говорю, все ты врешь, мерзкий пес!

– Нет, хозяин, сейчас я тебе говорю истинную правду. Я обманул тебя раньше.

– Как! – выдохнул Луицци.

– Ты помнишь самую первую нашу встречу? Ты еще собирался не растрачивать впустую дни и месяцы своей жизни… Ха! Нужно быть полным кретином, чтобы довериться мне хоть раз!

– Ты сказал, что забрал у меня шесть недель…

– Я отнял у тебя семь лет.

– Семь лет!

– Да. Семь лет, как погибла Люси, семь лет назад убиты господин Дилуа и Шарль – твой младший брат; семь лет прошло с тех пор, как ты угробил всех троих одной изящной шуточкой.

– А Лора? Что случилось с Лорой?! – Страшные перемены никак не укладывались в голове Луицци.

– Лора? Прошло всего двенадцать часов, как она отошла в мир иной – несчастная мученица! Сам Всевышний не предъявит к ней никаких претензий по ту сторону могилы. Своим вчерашним поступком ты уничтожил еле тлевшую надежду женщины; она пришла к тебе, чтобы поведать о своей жизни, которую тебе вовек не понять, и прекрасно разобралась, почему ты не стал ее ждать и ради кого ты ею пожертвовал. Двенадцать часов назад ты убил еще одну женщину, благородный дон Луицци.

– Но я же видел ее здесь ночью…

– Ха! – чуть не подавился со смеху Дьявол. – Это был не кто иной, как я, собственной персоной. Мне стало в некотором роде жаль это несчастное существо, и я решил разыграть тот спектакль, который имел бы место, если бы только она тебя дождалась. Кажется, я безупречно сыграл свою партию, не так ли?

– А письмо?

– О! Это мой почерк. Дарю – можешь воспроизвести этот шедевр беллетристики в своих бессмертных мемуарах.

– Какой же я подлец… – всхлипнул Луицци. – Сколько гнусных преступлений! И я не могу их искупить!

– Можешь. – Дьявол обласкал Луицци взглядом, словно кокетка, соблазняющая недотепу. – Можешь, если только… как подобает порядочному и уважающему себя мужчине, сделаешь две вещи: во-первых, возьмешь на себя заботу о бедной дочурке твоего папаши, которую несчастная Софи отдала в монастырь, – подумай сам, сколько страданий принесет ей этот мир, судя по горестной участи ее сестер; во-вторых, очистишь Софи от грязи, вылитой на нее друзьями госпожи де Мариньон, и отомстишь за оскорбление, нанесенное в ее гостиной и ставшее причиной трагедии; вот только хватит ли у тебя на все это пороху, мой хозяин?

– О! Дай мне только такую возможность! – бешено завопил Луицци. – И я искуплю зло злом же – ибо теперь я понимаю: добро мне недоступно! Расскажи только об этих тварях, столь безжалостно унизивших несчастную, которую я добил…

– Я рассказывал тебе уже как-то об одной из них…

– А вторая?

– Вторая? – Дьявол неспешно перекинул одну ногу на другую и только затем продолжил: – Та самая, о которой я хотел тебе рассказать всю правду в час ночи, когда Лора еще была жива? Я тогда еще готов был верить, что тебя несколько интересует ее судьба…

– Да, да! – воскликнул барон.

– Да? – все тянул Дьявол. – Эта история заставила бы тебя бегом бежать к Лоре, просить прощения, клятвенно обещать свое покровительство и, может быть, спасти ее от смертельного отчаяния – если бы только ты соизволил меня выслушать.

– Да! Да!!! – исступленно заорал барон. – Говори же, говори, что она из себя представляет…

XV

Третье кресло

Дьявол неторопливо устроился поудобнее, словно собирался начать долгий рассказ, и только затем небрежно проговорил:

– В тысяча восемьсот пятнадцатом году госпожа де Фантан еще носила имя госпожи де Кремансе.

– Ее мать! Мать Софи? И всех остальных? О ужас!!! – Луицци пробрала дрожь при мысли о такой извращенной низости.

Дьявол опять зашелся от сатанинского хохота, а Луицци, совершенно уничтоженный и разбитый, изнемогая от наплыва безумия, потерял сознание.

Конец второго тома

Том третий

I

Верные слуги[195]

На сей раз Луицци оставался без сознания целых тридцать шесть дней. Если учесть, что все это время он ничего не ел, то, естественно, первое, что он почувствовал, придя в себя, был зверский голод. Барон хотел позвонить, но не смог шевельнуть ни рукой, ни ногой.

«Что за черт, – волновался Луицци, – опять я упал? Но кажется, я не бросался в окно, как в тот раз; общий паралич – не иначе…»

Арман вновь попробовал повернуться, но обнаружил, что крепко привязан к кровати. Он тихо позвал, но никто не откликнулся. Только женщина, что сидела в изголовье и увлеченно размачивала приличных размеров бисквит в большом стакане подслащенного вина, лениво обернулась, бросила на больного недовольный взгляд, а затем спокойненько отправила печенье в рот, сделала добрый глоток вина, аккуратно поставила стакан, взяла книгу и принялась читать, повторяя вслух каждую фразу. Арман хотел было как следует протереть себе глаза, дабы убедиться, что действительно проснулся, но, как говаривала славная женщина, так любившая сладости вкупе с вином, привязан он был «наглухо».

– Пьер! Луи! – закричал барон. – Луи! Пьер!

В ответ раздался лишь короткий смешок и звон бокала.

– Луи! Пьер! Канальи! Кто-нибудь, эй! – с новой силой завопил Луицци.

– Боже, вот малохольный! – пробормотала женщина.

И, ничуть не тревожась, она взяла огромную губку, что плавала в ведре с ледяной водой, и грубо прижала ее к лицу Армана. Этот способ лечения возымел свое действие: барон решил, что самое время пораскинуть мозгами. «Ну хорошо, – подумал он, – по всей видимости, я был болен, и скорее всего – нервной горячкой; но, должно быть, я уже здоров, ибо чувствую только некоторую слабость во всем теле, а мыслю вроде бы достаточно ясно. Я прекрасно помню все, что со мной случилось, и могу пересказать».

И, перебирая про себя воспоминания, словно нищий, подсчитывающий на ладони медяки, барон громко заговорил:

– Да! Помню, прекрасно помню: госпожа де Фантан – это госпожа де Кремансе, Лора – это госпожа Дилуа; бедняжка, она умерла от отчаяния, я убил ее! О Сатана, Сатана!

– Ну сколько можно, – заворчала сиделка, – опять начинается! Вот одержимый!

Наконец оторвавшись от книжки, она позвала:

– Господин Пьер! Господин Пьер!

Пьер, закутанный в хозяйский халат, появился на пороге, невозмутимо размачивая реймсское печенье в добротном шампанском из запасов барона.

– Что такое? Что-нибудь случилось, госпожа Умбер? – заикаясь и пошатываясь, спросил лакей.

– Он опять бредит. Нужно кого-нибудь послать за пиявками. Господин Кростенкуп говорил, что, если опять начнется бред, нужно поставить штук семьдесят на живот и налепить горчичники на икры и на пятки.

– А стоит ли тратиться на пиявок и горчичное семя? – усомнился Пьер. – У барона, конечно, много звонких монет, и господину Кростенкупу не жалко чужих денег на рецепты для аптекаря.

– Здоровье не может стоить слишком дорого, господин Пьер; это первейшее благо на свете, – наставительно произнесла госпожа Умбер.

– Ну и что? Лучше я буду болеть всю жизнь, чем отдавать по тридцать су за каких-то мерзких пиявок.

– Да, верно, господин Кростенкуп сам составляет счета. Последний раз, когда мы с ним лечили одного одинокого старика, пиявки стоили всего тринадцать су за горсть. Правда, покойник был всего-навсего биржевым зайцем, которому только три раза удалось обанкротиться.

– Ну уж ему-то было что намазать на хлеб!

– Не слишком жирно, господин Пьер. Порой ему и на опохмелку не хватало.

– Кажется, барон успокоился. Разве нельзя избавить его от кровожадных пиявок?

– Ну что вы! Я же говорю, он бредит! Опять начал свои сказки про прекрасных дам. К тому же ведь уже уплачено. Нельзя же не забрать у фармацевта купленный товар…

– Знаете, мне вовсе не жалко кошелек барона, просто мне кажется, нужно пощадить его шкуру. Взгляните на его пузо: оно и так все в дырках, как старая шумовка. Будто на него напала пиявочная оспа. Поставьте пиявок в счет, но не ставьте их ему на живот.

– Что ж, ваше распоряжение будет выполнено в точности, господин Пьер. Вот только как бы господин Кростенкуп не раскусил все завтра: ведь он будет искать дырки – он их каждый раз считает. А потому возьмите, пожалуй, сотню пиявок вместо семидесяти – ведь не все они впиваются в тело как положено…

– И вы заберете их себе, госпожа Умбер, чтобы они затем пользовали других клиентов?

– Нет! Я отпущу их гулять по улицам с тросточкой в руке!

– Скажите, госпожа Умбер… Меня гложет одна мыслишка…

– У вас еще и мысли иногда бывают?

– Вы так много занимались с больными… Вы когда-нибудь видели, как эти гады занимаются любовью?

– Замолчите, грязное животное! – тоном возмущенной недотроги воскликнула госпожа Умбер. – Идите, делайте, что вам велят, и заодно пришлите мне стаканчик винца и печенье. А то у меня пупок уже к позвоночнику прилип.

– Может, шампанского?

– Благодарю, но я терпеть не могу пену – у меня от нее в животе бурчит. Пришлите то же, что и раньше.

– Бордо?

– Да, бордо.

– У вас, однако, забавный вкус. Право, это вино для несмышленых птенчиков, только сон нагоняет.

– Кстати, не забудьте о кофе. А то действительно что-то я такая вся сонливая…

– Ну что ж, прекрасно! Сейчас я сам все принесу. Вот только отправлю Луи к фармацевту.

– Это кучера-то? Да он, поди, еще не проспался!

– Ну и прекрасно! Вот в таком-то виде он и нужен! Никто не правит лошадьми лучше, чем он в мертвецки пьяном состоянии, а уж немножко винца вовсе не помешает ему дойти куда надо пешочком.

– Я смотрю, вино и вам не во вред; что-то вы так разлюбезничались…

– Я? Неужели я выпил лишнего?

– Вовсе нет; но ваши глаза блестят, как распахнутые настежь окошки в ночи.

– А это чтобы лучше вас видеть, госпожа Умбер, – пробасил лакей, приближаясь к сиделке, которая, вопреки обыкновению, вовсе не походила на старую каргу. Этакая аппетитная и весьма дородная пышечка от силы тридцати лет – слишком хороша для господина Пьера.

– Э! Э, господин Пьер! Вы слегка расчувствовались от винца…

– Ах, вам бы хоть капельку моих чувств…

– А что скажет господин Умбер?

– А это еще кто такой? Неужели он существует?

– Вы уж извините великодушно, но да, существует. А где, как вы думаете, я взяла это имя – Умбер? В справочнике вычитала? Или, может быть, откопала в корзине старьевщика?

– Не сердитесь, прошу вас. Ведь на этом свете далеко не все женщины замужем.

– Возможно; но я вовсе не из их котеории – понимаете, господин Пьер?

– А! Какая разница! Разве господин Умбер может нам сейчас помешать? – И Пьер вплотную придвинулся к сиделке.

– Ну вот что! Отправляйтесь-ка в аптеку, кобелина неумытый! И не вздумайте обхаживать меня потом таким манером, а то я прилеплю парочку самых злых пиявочек прямо на кончик вашего красного носа!

– Они от этого только подобреют, да и вы тоже…

– Не говорите глупостей!

– Я предпочитаю их делать.

Здесь Луицци не удержался от раздраженного возгласа:

– Ну и прохвост!

Любвеобильный ухажер вдруг застыл с озадаченным видом и только через несколько секунд заржал, приговаривая:

– Ну и дурак же я! Совсем забыл, что он чокнутый!

– Зато у него гораздо больше здравого смысла, чем у вас, – воспользовалась моментом сиделка. – Слышите – полночь пробило; скоро фармацевт закроет аптеку, и где тогда наши пиявки?

– Бегу. Одна нога здесь, другая там. Но я вернусь! – ответил Пьер.

И он вышел, послав госпоже Умбер нежный воздушный поцелуй.

– Ну и ну! – профырчала сиделка. – Уж если бы я и захотела любовничка, то выбрала бы порасторопнее, чем этот красномордый пузан!

Это рассуждение ничуть не помешало госпоже Умбер прибрать столик, стоявший у постели больного, и придвинуть к нему поближе два удобных кресла: она явно рассчитывала провести еще какое-то время в обществе галантного лакея.

Пусть не удивляется читатель молчанию Луицци в течение почти всей этой беседы; ведь не впервые он оказался в подобной ситуации, когда позади у него был временной разрыв безо всяких воспоминаний. Влажная губка, леденившая ему лоб, и предстоявшая пытка семью десятками пиявок однозначно предупредили барона, что не стоит громко возмущаться и орать – в этом случае обращаться с ним уж точно будут как с сумасшедшим. Кроме того, он понимал, что, будучи в неведении относительно событий после предыдущей встречи с Дьяволом, он может ляпнуть какую-нибудь глупость, и тогда его заслуженно сочтут безумным; поэтому он предпочел хранить молчание и, прислушиваясь и размышляя, искал выход из затруднительного положения, в котором нежданно-негаданно оказался; удобный момент настал, по его мнению, когда он остался наедине с госпожой Умбер, и, дабы доказать ей, что он в полном здравии, вежливо произнес:

– Госпожа Умбер, прошу вас, дайте водички.

– Боже! Бочка ненасытная, а не человек! – взорвалась сиделка. – И пяти минут не прошло, как я давала вам пить.

– Простите, госпожа Умбер, – заискивающе продолжал Луицци, – но прошло намного больше пяти минут… Вот уже добрых полчаса я слушаю, как вы болтаете с Пьером.

– Ну и ну! – Госпожа Умбер подняла повыше свечу, чтобы получше рассмотреть барона. – Вот это да! Так говорит, что можно подумать, будто он в своем уме.

– Со мной все в порядке, госпожа Умбер; я могу это доказать. Будьте добры, развяжите мне одну руку, я попью сам, без вашей помощи.

– Ну да! Как же! Опять та же песня! Я вас давеча пожалела, и что же вышло? Лекарство полетело мне в нос, а кроме того, вы помяли мой чепчик за шестнадцать франков, совсем новехонький, в позапрошлом году купленный! Так что вот – пейте и молчок!

– Клянусь вам, госпожа Умбер, клянусь, – не сдавался Луицци, – я не сделаю вам ничего плохого; уверяю вас – я в своем уме.

– Прекрасно, прекрасно. Тогда пейте и спать!

– Что случилось? – в комнату вошел Пьер с двумя бутылками под мышкой; в одной руке он нес полную сладостей салатницу, в другой – тарелку с печеньем.

– Ничего, – обернулась госпожа Умбер, в этот момент подносившая Луицци чашку с целебным отваром, – опять у него одно из его просветлений; просит развязать.

– Не вздумайте! – воскликнул Пьер. – Вы что, не помните, каких трудов нам стоило не так давно уложить его обратно в постель? Лично я отведал целую дюжину хороших пинков!

– Ты получишь еще больше, холуй, – разъярился Луицци, – дай мне только выздороветь.

Лакей встал в ногах у хозяина; по-прежнему держа бутылки под мышкой, а салатницу и тарелку в руках, он в упор взглянул на барона и, скорчив трезвую, но оттого еще более мерзкую рожу, изысканным тоном ответил:

– Неплохие чаевые! Премного вам благодарен, господин барон.

– Ах ты, мразь! – Луицци рассвирепел и с неимоверным усилием попытался вырваться из пут.

В рывке он нечаянно толкнул плечом чашку, которую протягивала ему госпожа Умбер, и перевернул ее. Сиделка гневно закричала:

– Вы что, Пьер, взбесились! Разве можно так дразнить слабоумного? Это последняя чашка отвара, я берегла ее, чтобы ему хватило на всю ночь; а теперь мне придется опять готовить снадобье… если только он не обойдется.

– Ба! Конечно, черт его раздери, перебьется! – откликнулся Пьер.

– Вам легко говорить! А он будет вопить ночь напролет, что хочет пить, и я не смогу поспать ни минутки! В конце концов, это не займет много времени: чайник уже на огне, сейчас я брошу туда целебные травы, и все будет готово.

– Один момент! – прервал ее Пьер. – Нам самим нужна горячая вода, чтобы растопить вот этот кусочек сахара.

– Зачем?

– Затем, что, кроме бордо, я принес заветную бутылочку коньяка; сейчас мы быстренько сварганим в салатнице огненный коктейльчик[196], а затем выпьем его без особых церемоний.

– С ума сойти! Вы пристрастились к горячему пуншу? Это пагубная привычка! Он сожжет вашу душу и тело, вы мигом сгорите, словно стог сена!

– А я и так уже весь горю. – Лакей адресовал госпоже Умбер вызывающую улыбку.

– Опять вы за свои глупости? – жеманно отозвалась сиделка.

– Ну что вы, я ничего такого не имею в виду; смотрите, каким красивым синим пламенем горит наш пунш! – лукаво усмехнулся Пьер.

– И правда; только вы прямо позеленели при таком свете – ну точно покойник!

И вдруг госпожа Умбер громко вскрикнула и продолжила уже с неподдельным испугом:

– Господи! Ну и балбес же вы, Пьер! Прекратите немедленно свои штучки! Мне страшно, ну в самом-то деле!

Лакей же только вошел во вкус и, задув предварительно все свечи, встал позади пламени пунша. Его лицо, освещенное зловещим огнем, приобрело зеленоватый оттенок; к тому же, ради большего впечатления от своего действа, он скорчил такую мерзкую и страшную рожу, что тут испугался бы кто угодно. Он хрипло и протяжно зарычал. Объятая ужасом госпожа Умбер завизжала:

– Ну хватит, Пьер, хватит! Зажгите свечи!

– А-у-у! – завыл лакей загробным голосом.

– Ну страшно же, Пьер! – завопила сиделка. – Ну сколько можно! Хватит дурака валять!

– А-у-у-у! – еще более замогильным тоном взвыл лакей.

– Ну вот что! Прекратите немедленно, или я сейчас позову на помощь! – Госпожа Умбер, и в самом деле дрожавшая от страха, направилась к двери.

– Вы отсюда не выйдете никогда! – зловещим голосом продолжал Пьер. – Я пришел из преисподней, чтобы забрать с собой тебя и твоего болезного барона.

– Да замолчите же, Пьер!

– Я не Пьер! Я Дьявол!

– Сатана, это ты? – закричал Луицци; его расшатанное долгой болезнью сознание легко поддалось впечатлению от разыгравшейся сцены, в которой лично для него не было ничего сверхъестественного.

Услышав его слова, лакей и сиделка завопили и бросились друг к другу, а Луицци, продолжая бредить, все кричал:

– Сатана! Явись, Сатана! Я зову тебя!

– Ну вот что вы наделали! – дрожащим голосом запричитала госпожа Умбер. – Добрую неделю у него не было таких галлюцинаций! Он опять зовет Дьявола, будто бешеные псы его искусали!

– Однако было бы весьма забавно, – сказал Пьер, тщетно стараясь принять невозмутимый вид, – забавно было бы посмотреть на Дьявола, если бы только он и в самом деле вздумал явиться!

– Тьфу! Хватит, Пьер! – Госпожа Умбер рассердилась уже не на шутку. – Или я в самом деле позову на помощь!

Она зажгла свечи, в то время как Пьер, нервно посмеиваясь, разливал готовый пунш.

– Держите. – Лакей протянул рюмку сиделке. – Пейте – это лучшее лекарство против самого страшного ужаса.

– Да и вам не мешало бы подлечиться, господин Пьер; что-то вы слегка побледнели… Налейте-ка мне еще полрюмочки… А то, когда он заорал, призывая нечистого, я так испугалась, что до сих пор поджилочки трясутся…

С этими словами она села за стол; Пьер расположился рядышком и, не забывая наполнять ее рюмку, продолжал:

– Однако вы не первый раз услышали сейчас, как барон призывает Дьявола.

– Конечно нет, черт бы его забрал совсем! – сказала госпожа Умбер, маленькими глоточками отхлебывая пунш. – В начале болезни он только это и делал.

Непрошеная галлюцинация, захватившая разум барона, рассеялась при виде неподдельного испуга лакея и сиделки; справедливо полагая, что может добиться от них послабления только путем взвешенного поведения, Луицци ушел в себя, решив спокойно слушать их беседу, что бы они там ни выдумывали; к тому же он надеялся почерпнуть из их болтовни что-нибудь полезное для себя.

– Однако что за дурная блажь! – воскликнул Пьер. – Воображает, что сам Дьявол у него в услужении!

– Бывает и хуже. Каких только чудаков не носит эта земля! Как-то почти целый год я работала у одной девицы из Гаскони, так вот она была в совершенном убеждении, что родила ребенка в подземелье, в которое ее заточили на целых семь лет!

Несмотря на свое твердое решение помалкивать, Луицци, до крайности изумленный этой новостью, не смог удержаться от восклицания:

– Генриетта Бюре![197]

Сиделка резко подалась назад, и удивленный Пьер спросил ее:

– Что с вами?

– Но ее звали именно так! – ответила сиделка. – Откуда ваш хозяин ее знает?

– А что тут такого? Он тоже родом из Гаскони, так что вполне мог быть знаком с ней. Пусть себе бормочет под нос, не обращайте внимания; лучше расскажите-ка мне эту историю.

– Я знаю только, что она прибыла в сопровождении одного из членов ее семьи. Впрочем, она была ко мне очень добра; только и делала, что с утра до вечера рассказывала мне о себе и своих переживаниях.

То, что услышал Луицци, повергло его в самый настоящий ужас; он вдруг понял, как просто с помощью обвинения в безумии спрятать в воду концы многих преступлений. А ведь он сам тоже считается душевнобольным, и вокруг него наверняка хватает людей, которым выгодно поддерживать этот миф. Он только что вырвался из царства бреда: за время болезни он мог такое рассказать о приключениях госпожи дю Берг и госпожи де Фантан! Если хоть какой-то слушок достиг их ушей, то нет никаких сомнений, что они больше кого бы то ни было должны настаивать на его невменяемости. Луицци подумал также, что теперь они нуждаются не только в этом и никто не поручится, что они не испробуют всех средств для уничтожения человека, так много знавшего об их подлостях.

Молчание, наступившее после слов госпожи Умбер, позволило Луицци некоторое время поразмышлять. Тишина прерывалась только хрустом поглощаемого печенья и бульканьем подливаемого пунша.

– И все-таки, – заговорил Пьер, – странно, что человек спятил вот так вдруг, безо всякого предупреждения.

– Неужели раньше с ним ничего подобного не случалось?

– Да нет вроде. – Пьер засомневался. – Впрочем, я работал у него всего пару недель до того, как он заболел… В общем, барон как барон, если только не считать, что иногда он запирался в своей комнате и разговаривал сам с собой.

– И это вам ни о чем не говорило? – удивилась госпожа Умбер.

– Нет, честное слово, – ответил лакей. – Совсем недавно я был в услужении у одного депутата, который целыми днями репетировал речи, стоя на трибуне перед огромным зеркалом в собственной гостиной… Все это он приказал соорудить специально для упражнений в красноречии.

– Совсем как знаменитый Голован![198] – засмеялась сиделка.

– Как раз наоборот, – возразил лакей, – это адвокат с превосходной репутацией, а у них считается, чем меньше башка, тем острее ум.

– Все равно, это выглядит глупо – человек перед зеркалом препирается сам с собой!

Луицци, почувствовав, что разговор уходит в сторону от его персоны, решил повернуть внимание болтунов на себя и попросил пить.

– Что-то сегодня жажда на него напала! – раздраженно воскликнула госпожа Умбер.

– А ведь ваш целебный отвар, который вы ему давали, мог бы прекрасно его освежить, но он пролился на простыни…

– Ах да, правда, я и забыла приготовить другой; а теперь воды в чайнике не осталось, и нужно разжигать огонь…

– Не беспокойтесь, госпожа Умбер, сейчас я все устрою. Где его травы?

– Вон там, слева, на камине, рядом с маленьким серебряным колокольчиком такой забавной формы.

Луицци резко приподнялся и увидел свой талисман. Сначала он испытал чувство глубокого удовлетворения, но, поразмыслив о том, до чего его довели доверительные откровения Дьявола, решил больше ни в коем случае не дотрагиваться до магического колокольчика. Меж тем, пока Пьер готовил снадобье, а госпожа Умбер продолжала дегустировать горячий пунш, вошел кучер с чашкой, полной пиявок, в одной руке и с огромным пакетом горчичного порошка – в другой. Его ноша, больше чем какие-либо здравые мысли, убедила Луицци в пользе сна. Он содрогнулся, представив, как применяют эти лекарства, а потому притворился спящим, дабы его преданным слугам не пришла идея прийти ему на помощь. А для полноты картины он даже слегка всхрапнул.

– Ты гляди! – обернулся к больному Пьер. – Накажи меня Бог, если он не хрипит!

– Похоже… – подтвердил кучер, подойдя к кровати.

– Быть того не может, – сказала госпожа Умбер, с трудом приподнимаясь из кресла.

– Ничего удивительного. – Пьер также не без определенных усилий приблизился к Луицци, чтобы получше его рассмотреть. – Вот уже добрую неделю он водит нас за нос; пощупайте-ка, как там у него пульс.

Госпожа Умбер встала, но горячий пунш подействовал на нее гораздо сильнее, чем она думала, а потому, шаткой походкой подойдя к больному, она стала искать пульс не на той стороне руки. Не чувствуя биения артерии, она с ученым видом сказала:

– Все, конец.

– Requiescat in pace[199], – Пьер накрыл лицо «покойника» простыней. – Теперь и мне будет что намазать на хлеб.

– De profundis[200], – прогнусавил в ответ ему кучер, – а то лошади пожрали весь овес и сено.

– Один момент, – воскликнула госпожа Умбер, – только не прикасайтесь к вещам – с меня могут спросить. Вот наличные – другое дело.

– А у него и не было наличных, – заявил Пьер.

– Ты-то откуда знаешь? – хитро сощурился Луи. – Что, шарил по ящикам в секретере?

– Говорю тебе: здесь ничего нет!

– Что ж, прекрасно, прекрасно! Пересчитай денежки как следует! Насладись ими в последний раз! Полицейские ищейки все равно их найдут! Отдавай немедленно мою долю, или я пойду в участок и все расскажу!

– Ну-ну, иди доноси! А я спрошу заодно у фараонов, могут ли лошади за шесть недель сожрать шесть полных охапок сена и двадцать мешков овса.

– Пьер прав, – сказала госпожа Умбер, – он не вмешивается в ваши аферы на конюшне, а вы, Луи, не должны совать свой нос в домашние дела!

– Э! Так вы заодно! Сколько он вам дал, чтобы вы встали на его сторону?

– Нисколько, ясно? Я честная женщина и никогда не брала ничего сверх того, что больные сами считали нужным вручить мне! Господин Пьер может засвидетельствовать: покойный барон только что подарил мне полдюжины серебряных столовых приборов в знак благодарности за заботу.

– Этo где-нибудь записано?

– Нет, ведь он привязан наглухо.

– Ну что ж, – продолжал кучер, – тогда боюсь, что если вам захочется отобедать, пользуясь этими приборами, то вы рискуете хлебать супчик без ложек, голыми руками.

– Однако он прав, – вздохнул Пьер. – Обидно до слез, что никому вовремя не пришла идея подсунуть больному текст завещания; думаю, он назначил бы пожизненную ренту каждому из нас.

– Возможно, – продолжал Луи, – ведь он, между нами, был малость глуповат; но что сделано – то сделано, забудем об этом. Давайте попытаемся придумать что-нибудь; думаю, нам удастся договориться, ведь мы – порядочные люди.

– Хорошо, – согласился Пьер, – присаживайтесь, господа; только говорите потише, нам совсем не нужно, чтобы грум что-нибудь услышал.

– Ерунда! Он дрыхнет на канапе в гостиной, и даже если проснется, то не сможет нам помешать: уж не знаю, доберется ли он до собственной постели.

– И все-таки закрой двойные двери, да поплотнее, и тогда начнем наш совет.

Луицци услышал скрип стульев – трое почтенных собеседников рассаживались вокруг стола, а чоканье рюмками дало ему понять, что дегустация огненного пунша продолжилась.

– Итак, – начал Луи, – скажи прямо, Пьер, сколько ты нашел в секретере?

– Десять тысяч пятьсот франков, – ответил лакей, – и ни сантимом больше.

– Слово чести?

– Слово чести! А ты? Сколько ты взял на сено и овес?

– Тысячу сто двадцать два франка.

– Хм, маловато что-то, – засомневалась госпожа Умбер.

– Сударыня! – возмутился кучер. – Каждый вносит, сколько может.

– Право, господа, – продолжала госпожа Умбер, – от богача с миллионным состоянием вы получили просто мизерное наследство!

– Правильно сказано, как это ни грустно, – вздохнул Луи. – Вот если бы у нас было завещание! Как бы нам его сделать?

– Я плохо умею писать, – сказал Пьер. – К тому же у покойного был не почерк, а какие-то дурацкие каракули.

– Может быть, где-нибудь есть образец? – задумалась госпожа Умбер.

– Не знаю, – ответил лакей. – Я видел его почерк, только если он просил отнести кому-нибудь записку.

Луи выругался и стукнул кулаком по столу:

– Как же счастливы образованные люди, черт бы их побрал! Подумать только, эти оборванцы, мои родители, не взяли на себя труд обучить меня грамоте, и только поэтому я могу потерять теперь целое состояние!

Несмотря на весь ужас, охвативший Луицци, который слушал этот разговор, мысль о завещании дала ему какую-то смутную надежду. В тот момент, когда Луи еще раз с силой треснул по ни в чем не повинному столу, он испустил продолжительный вздох. Трое заговорщиков испуганно обернулись и внимательно прислушались.

– Луи, Пьер, – тихо прошептал барон.

Собеседники оторопели:

– Так он еще жив.

Пьер, как наиболее твердо державшийся на ногах, подошел к Луицци и стянул простыню с его лица.

– А! Это ты, мой славный Пьер, – простонал Луицци, как бы только-только приходя в себя. – Где я? Что со мной случилось?

– Вот те раз! – пробормотала госпожа Умбер. – Можно подумать, что его соображаловка в полном порядке.

– Кто эта женщина? – спросил барон, обращаясь к Пьеру.

– Я ваша сиделка, – поклонилась ему госпожа Умбер.

– И как долго я болел?

Слуги переглянулись; полной уверенности, что хозяин окончательно пришел в себя, у них не было. Тем не менее Луи ответил:

– Вот уже шесть недель, как вы в постели.

– И все это время вы ухаживали за мной, друзья мои?

– Да, это так, – сказал Пьер. – Мы, можно сказать, не смыкая глаз, сидели над вами ночами напролет.

– Я вас отблагодарю, друзья мои, за все ваши заботы, – тихо продолжал Луицци, – вот только встану на ноги… или умру – уж очень я паршиво себя чувствую…

– Я сгонял тут давеча за свеженькими пиявками, – засуетился Луи, – не желаете ли? Может, они вам помогут?

– Навряд ли! – встрепенулся Луицци. – Прежде всего я хотел бы черкнуть пару слов своему нотариусу.

Слуги обменялись многозначительными взглядами.

– Я не боюсь смерти, – заверил их Луицци, – но ведь никто не знает, что его ждет впереди. А потому необходимо навести хоть какой-то порядок в делах. И я вас не забуду, дети мои, не забуду ни в коем случае!

Несмотря на незамысловатость, хитрость Луицци удалась вполне. Она напрямую била по алчности, а ведь нужно признать, что ради удовлетворения этой страсти люди, действуя по собственному почину, способны изобрести самые хитроумные способы, но в то же время попадаются в очевиднейшие ловушки. Впрочем, то же относится и к другим ненасытным порокам, как физическим, так и нравственным.

Желание барона уловили на лету. Но, пока Луи искал чернила и бумагу, Пьер и госпожа Умбер о чем-то приглушенно шушукались; заметив это, Луицци снова забеспокоился. В самом деле, ведь после того, как он доверит нотариусу свое завещание, мерзавцы, убежденные в выгодности для себя его посмертной воли, вполне могут попытаться ускорить благоприятный исход. И он замер, напряженно раздумывая над тем, как избежать новой опасности.

– Что-то господин барон не торопится писать, – проворчал Луи, подозрительно взглянув на Луицци.

– Ну и болван же ты! – возмутился Пьер. – Как же ему писать? Со связанными руками?

И Пьер немедленно подошел к постели больного, сдвинул одеяла и развязал узлы. Луицци с какой-то детской радостью приподнял руки; но радость его быстро угасла, ибо он заметил их страшную худобу. Больной, который день за днем наблюдает в зеркале, как чахнут от свирепого недуга его лицо и тело, с трудом отдает себе отчет о постепенном увядании своих черт; но тот, кто видит себя после долгого перерыва, внезапно открывая, до чего он дошел, часто испытывает ужас, порой еще более роковой, чем сама болезнь. Именно это произошло и с Луицци; рассмотрев свои руки, он испуганно закричал:

– Зеркало! Дайте мне зеркало!

Раболепная угодливость, сменившая совсем недавнее подлое безразличие, не позволила слугам что-либо возразить на это требование; госпожа Умбер нашла зеркало и села рядом с бароном, предоставив ему возможность как следует рассмотреть свое отражение: мертвенно-бледное, заросшее лицо, спутанные волосы, дикие, воспаленные от жара глаза, побелевшие губы, заострившийся нос; какое-то время Луицци молча созерцал сей портрет, не в силах произнести ни слова; так называемая сила духа, которой наш герой, по его мнению, обладал в избытке, вдруг покинула его, и он взвыл самым жалобным образом:

– О боже! Боже, как же так?

Затем, оттолкнув зеркало, барон опрокинулся навзничь в полном упадке сил и в самом неподдельном отчаянии; он горько плакал, не стыдясь жадно-любопытных глаз прислуги, ибо в эту минуту его гордость – причина отваги большинства мужчин – безоговорочно капитулировала перед малодушием. Верные слуги Луицци, казалось, всерьез встревожились из-за его приступа слабости, ибо госпожа Умбер проворковала наисладчайшим голосом:

– Господин барон, вы уже не желаете черкнуть пару слов нотариусу?

– Неужели я так плох? – Луицци взглянул на сиделку расширенными от страха глазами.

– Да нет же, сударь, ну что вы в самом деле! Просто никогда не помешает принять меры предосторожности; лучше уж умереть, уладив заранее все отношения с людьми и Богом.

– С Богом? – Луицци снова разрыдался. – Примириться с Богом? Никогда, никогда! Я во власти ада, и…

– Будь я проклят! – выругался Пьер. – Снова-здоро`во! Видать, мы рано обрадовались. Давайте опять его привяжем, да покрепче.

– Ой, не надо, не надо! – взмолился Луицци в самой настоящей истерике. – Не привязывайте меня, прошу вас! Я больше ничего не буду говорить, я буду молчать, только не привязывайте! Дайте, я напишу письмо.

Последняя просьба была, конечно, услышана, и Луицци взял протянутое ему перо. Но бумага расплывалась в его глазах, а рука, казалось, забыла, как надо выводить буквы; с большим трудом Луицци удалось черкнуть несколько слов, после чего, совершенно обессиленный, он упал на постель.

– Пошевеливайся, Луи, – тихо приказал Пьер, – похоже, у нас совсем мало времени.

Кучер стремглав выскочил из комнаты, сильно хлопнув дверью.

– Не оставляйте меня одного, – дрожащим голосом попросил Луицци, – не оставляйте меня одного.

Пьер и госпожа Умбер, заботливо поправив подушку и постаравшись расположить Луицци как можно удобнее, уселись рядом с больным. Они не спускали с него глаз, ловя малейшее движение своего подопечного. Еще пока барон писал, Пьер навел в комнате порядок, и, когда Луицци оглянулся вокруг, не осталось ни одного, даже самого незначительного, следа ночной попойки, свидетелем которой он был. Его разум, ослабленный болезнью и сильным шоком от грязного и бесконечного спектакля, с трудом справлялся с обрывками воспоминаний; вскоре он уже засомневался: может, все ему только привиделось в бреду? Несколько успокоившись, он впал в лихорадочную полудрему; ему грезились то его разграбленный дом, то своры огромных голодных пиявок, бросавшихся на него со всех сторон. Наконец усталость сделала свое дело: он заснул глубоким сном и проснулся только наутро, когда день уже разгорался вовсю.

Разбудил Луицци звонок у дверей его апартаментов: кто-то дергал за шнур изо всех сил. Тут же появился Пьер, нервно шепнув госпоже Умбер:

– Это нотариус.

Секундой позже вошел Луи, и сиделка тихо ответила на их безмолвный вопрос:

– Он спит.

Барон решил воспользоваться заблуждением слуг, чтобы увериться в истинности всего происшедшего этой ночью, и навострил уши.

– Долго же ты ездил, – раздраженно сказал Пьер кучеру.

– Да, я не нашел нотариуса у него дома; мне сказали, что он отправился на концерт в Сен-Жерменское предместье, и пришлось мне мчаться с Бульваров на Вавилонскую улицу[201]. Там я попросил вызвать его, но выездной лакей заявил мне, что в гостиных его нет, и я собирался уже возвращаться, как один кучер, мой приятель, помог: он сказал, что видел, как уезжала карета этого проклятого нотариуса, и даже слышал, что тот приказывал отвезти его на Королевскую площадь[202], где один из его клиентов устроил роскошный бал. Я прискакал туда, но никак не мог дождаться его: вчетвером или впятером они резались в экарте[203]. Пришлось проторчать там еще целых полтора часа: должно быть, партия была уж очень азартной. Наконец я поймал его на выходе, и вот он здесь, весь как был, в шелковых чулках и цилиндре.

– Это все, конечно, хорошо, – заметил Пьер, – лишь бы барон не впал опять в беспамятство: вот все, что нам сейчас нужно.

– Он ничего не заподозрил? – спросил Луи.

– Нет, – ответил Пьер. – Он думает, что мы не отходили от него ни на шаг.

В эту минуту в гостиной послышались голоса, и в гостиную вошли доктор Кростенкуп и нотариус Башелен.

– Я со всей ответственностью утверждаю, – говорил доктор категоричным тоном, – что это исключено. Болваны-слуги приняли спокойную фазу психоза за возвращение рассудка. Здесь мы имеем дело с острым и прогрессирующим воспалением головного мозга, так что поверьте моему опыту: до выздоровления еще очень и очень далеко.

– Какого дьявола! – мрачно проворчал нотариус. – Какого дьявола тогда меня побеспокоили? Подняли в такой час! Я полночи корпел над делами клиентов и уверяю вас, мало приятного подниматься ни свет ни заря!

– Конечно, вы абсолютно правы, – продолжал врач, – но все же ваш визит, по-моему, совершенно бесполезен.

– Очень жаль, – вздохнул нотариус. – Однако давайте посмотрим, как чувствует себя наш дорогой барон.

Они приблизились к постели больного, и Луицци открыл глаза, чтобы рассмотреть врачевателя, которому доверили заботу о его здоровье. Перед ним стоял человек очень высокого роста, с совершенно лысым черепом, хотя совсем еще не старый; в одежде его чувствовался особенный изыск, а в манерах – некоторая театральность. Он пристально всматривался в лицо Луицци, слегка хмуря брови; наконец доктор уставил на больного палец и глубокомысленно изрек:

– Смотрите: скулы резко выдаются; лицо багрового цвета, опухшее; глаза покраснели и блестят от возбуждения; глазное яблоко беспрерывно вращается; дыхание неровное, прерывистое; кожа шелушится – все признаки налицо, болезнь в самом разгаре.

– Позвольте, – скромно вставил Луицци, – мне кажется, вы ошибаетесь…

– Вот! Видите? – широко улыбнулся господин Кростенкуп. – Явный бред! Он говорит, что я ошибаюсь.

– Уверяю вас, доктор, – продолжал Луицци, – я в полном порядке; и лучшим доказательством нормального самочувствия будут следующие доводы, побудившие меня обратиться к нотариусу.

И барон рассказал врачу все: и каким образом ухаживали за ним его верные слуги, и какие планы они строили на случай его смерти.

– Господи боже ж ты мой! – вскричала госпожа Умбер. – Во дает! Да у него, похоже, совсем мозги расплавились! Я всю ночь тихонечко просидела с ним одна; разве что мне пришлось разбудить Луи – он спал в прихожей.

– Убедиться в нашей порядочности очень просто, – заявил Пьер, побагровевший от благородного гнева, – достаточно посмотреть, все ли на месте в секретере и шкафах.

– Хорошо, хорошо, – успокоил их господин Кростенкуп, – у вас нет никакой нужды защищаться: и так очевидно, что у барона не все дома.

– Сам ты дурак! – не выдержал Луицци, стремительно приподнявшись на своем ложе.

– Как, вы его отвязали? – испугался доктор, увидев это невольное движение.

– Само собой! А как бы еще он писал своему нотариусу? – мигом нашлась госпожа Умбер.

– Ну так привяжите его обратно, и немедленно! – приказал доктор.

– Вы не посмеете, мерзавцы! – с нарастающей яростью закричал Луицци.

– Торопитесь же! Не обращайте внимания на его безумные вопли.

– Что происходит? Что случилось? – забормотал внезапно разбуженный шумом нотариус; утомленный бурными делами прошедшей ночи, он мирно проспал в мягком кресле весь рассказ Луицци.

– Видит бог, – ответил ему врач, – горячка одолевает его сильнее прежнего.

– Господин Башелен, – крикнул Луицци, – помогите же! Это умышленное убийство!

– Вот, смотрите, – сказал господин Кростенкуп. – Классическая картина полного психоза.

– Я требую другого врача, – продолжал Луицци, – а этого шарлатана я и знать не знаю! Грязный интриган! Господин Башелен, я в руках негодяев, которые хотят нажиться на моей смерти!

– Крепче, крепче привязывайте, – командовал доктор, в то время как Луицци сопротивлялся, как только мог. Наконец последние силы оставили барона; хрипя от гнева, он уронил голову на подушку, совершенно ослабев и задыхаясь.

– Бедняга! – проговорил нотариус, с сожалением глядя на Луицци. – Что делает болезнь! А ведь совсем недавно он выглядел молодцом! Какое прекрасное наследство получат Кремансе!

– Ни за что! – крикнул Луицци. – Никогда семейство, к которому принадлежит эта гадина, госпожа де Фантан, не получит моего состояния!

– Ну вот! Тронулся окончательно! – удовлетворенно произнес доктор. – Вам лучше удалиться, сударь. Упоминание о завещании только вредит ему.

Нотариус, с жалостью посмотрев на несчастного, вышел и унес с собой его последнюю надежду.

Доктор проводил нотариуса взглядом и тут же обернулся к госпоже Умбер:

– Ну-с, а какое действие оказали на больного этой ночью пиявки и горчичники?

– Я их не ставила, ведь ночь прошла очень спокойно.

– Хм, крайне сомнительно. Никогда еще его пульс так сильно не бился. Немедленно поставьте, и никак не меньше сотни!

– Хорошо, будет сделано, господин доктор, – поклонилась госпожа Умбер.

– Вечерком я загляну еще, – уже в дверях добавил доктор, – посмотрим, как пойдут дела.

Как только он исчез, слуги молча переглянулись, как бы спрашивая друг друга, что делать дальше, и по знаку Пьера все вышли, оставив сраженного барона наедине с его мыслями.

Итак, он оказался в руках невежественного врачевателя, который обязательно доконает его своими назначениями, и во власти слуг, чьи преступные планы безуспешно пытался разоблачить. Теперь, конечно, они заинтересованы в его гибели, дабы избежать сурового наказания. Луицци чувствовал, что обречен. У него не было никакой возможности уведомить друзей; к тому же – мог ли он назвать кого-нибудь своим другом? Его участь, без всякого сомнения, предрешена. Лакей, кучер и сиделка совещаются в прихожей, как бы поаккуратнее добить его, ибо теперь это стало для них первейшей необходимостью. Что будет? Что делать? К кому обратиться за помощью? К Дьяволу? Луицци еще претила мысль о новой встрече со слугой из преисподней: разве не он всему виною? Разве не лукавый вверг барона в эту ужасную переделку! И вполне возможно, он выручит его – и теперь только для того, чтобы окунуть с головой в еще более мерзкую кашу! И все-таки Сатана – его единственный шанс. Помощи от людей не приходилось ждать никакой, и потому Луицци позвал нечистого. Но тот не явился, и барон был вынужден признать, что лишен и этой надежды. В самом деле, его могущественный колокольчик недосягаем, а иного средства заставить повиноваться своего потустороннего раба, так же как и холопов, сделанных из плоти, у него не было.

В отчаянии Луицци не видел иного выхода, как получить помощь от беса, а теперь, когда этот путь к спасению оказался недостижимым, барон ни о чем другом и думать не мог. Он горько укорял себя, что не воспользовался теми моментами, когда слуги еще подчинялись, и не завладел драгоценным талисманом. В яростном исступлении он закричал:

– О! Я отдал бы десять лет жизни, лишь бы колокольчик оказался у меня в руках!

– Правда? – Дьявол тут же появился рядом с его кроватью.

– А! Сатана, друг, выручай! Освободи!

– И ты отдашь мне десять лет?

– Тебе мало того, что ты уже отнял у меня?

– Мало. Ты же столько глупостей понаделал.

– Это ты, бес, меня попутал.

– Повинуясь твоим желаниям.

– И пряча от меня истину.

– Не говоря тебе ничего, кроме истины. Барон, уясни себе наконец одну вещь: тот, кто создал этот мир, – искусный творец. Если он дал людям веки, то для того, чтобы яркий свет солнца не слепил их. А если он наделил их невежеством, страхом и легковерностью, так затем, чтобы они не сошли с ума и не стали идиотами от ошеломляющего света истины.

– Если все так, как ты говоришь, то мне не стоит тебя ни о чем спрашивать?

– Твое дело.

– Могу я найти выход из этого дурацкого положения?

– Можешь.

– Хорошо! Дай мне только мой колокольчик.

– Ну уж нет, сто тысяч чертей! Как-нибудь в другой раз! А сейчас я волен поступать как мне вздумается.

– Почему ты тогда появился?

– Только потому, что ты предложил мне выгодную сделку.

– Это грабеж!

– Тебе виднее.

– Десять лет жизни, – простонал Луицци. – Ни за что!

– А зачем они тебе? Что они тебе дадут? Почему ты так дорожишь своим никчемным существованием?

– Именно потому, что, пока они ничего толком мне не дали, я хотел бы с умом провести остаток жизни.

– Что ж, – удовлетворенно хмыкнул Дьявол, – в обмен на эти слова я дам тебе один совет. Ты высказал сейчас одну из самых непреложных истин; человек так цепляется за свою жизнь только потому, что находил ей не самое лучшее или же скучное применение; он непременно верит, что завтрашний день принесет ему то, что ускользнуло накануне, и все время гонится за тем, что уже осталось позади.

– Ты не изменился, мэтр Сатана: по-прежнему читаешь морали. Так что же за совет ты хотел мне дать?

– Женись, – ответил Дьявол.

– Мне? Жениться?

– Да-да, мой господин. Если бы ты не был сейчас один, ничего бы страшного с тобой не произошло.

– Ты приготовил мне еще один капкан, не иначе.

– Я предлагаю тебе сделку, не больше того. Обещай жениться, и я вытяну тебя из этой мерзкой постели, больше ничего от тебя не требуя.

– На ком? Боюсь, твой выбор приведет меня к жалкому прозябанию.

– Ты выберешь сам; я не стану вмешиваться ни в коем случае.

– Ты знаешь, не умею я выбирать.

– Честное сатанинское, я не совсем все взвесил, но обычно мне везет. Ты пустой, слабый, но богатый, так что запросто попадешь в объятия интриганки.

– И какой срок ты мне даешь?

– Полгода.

– А если через полгода я так никого и не выберу?

– Тогда я заберу у тебя десять лет.

– Но если я женюсь, тебе-то какая от этого выгода?

– Я покупаю себе свободу, – засмеялся Дьявол. – Жена найдет тебе столько дел, что у тебя больше не будет охоты заниматься мной. Ты спесив и, найдя ее весьма хорошенькой, будешь ревновать – огромная забота. Ты не отличаешься сильной волей, значит будешь выполнять ее малейшие капризы; ты богат, это даст ей право на такое количество причуд, что ты перестанешь отнимать у меня время.

– Ты пользуешься случаем, кровопийца. Посмотрел бы я на тебя, если бы сейчас у меня в руках был колокольчик!

– Как видишь, не такой уж я Дьявол, как говорят; и я иногда поступаю как человек.

– Твой совет, я больше чем уверен, – коварная ловушка.

– Святой Павел говорил: «Melius est nubere quam uri»[204] – «лучше вступить в брак, нежели сгореть от желания».

– Так что, неужели мне суждено загнуться на этом ложе?

– Кто знает, кто знает.

– Ты слишком хитер, Сатана, – засмеялся Луицци. – Я поймал тебя в твои же собственные сети; ты просил у меня десять лет, значит, я проживу еще никак не меньше!

– Да! Но как? Не забудь – ты всецело в руках врача, который считает тебя безумцем.

– Придется ему признать обратное.

– Веришь ли ты, что Генриетта Бюре тронулась умом?

– Вот те раз! – воскликнул Луицци. – Так ты полагаешь, что я закончу свои дни в приюте для душевнобольных?

– И более разумные люди, чем ты, сгнили там заживо.

– Ты клевещешь на общество, нечистый.

– Насколько это клевета – будешь судить сам…

– И когда?

– Может, завтра, может, через десять лет – это зависит от решения, которое ты сейчас примешь.

– И вот еще что… Скажи, вся эта грязная возня около меня этой ночью – была ли она на самом деле или все это мне привиделось в бреду?

– Ты прекрасно все видел и слышал.

– Меня тошнит от этого безобразия, – пожаловался Луицци.

– Ты просто болен, барон, да и вкус твой весьма извращен…

– Как, проповедник порока, ты смеешь защищать подобную мерзость? – возмутился барон.

– Да ладно тебе! – ухмыльнулся Дьявол. – Что я! Лучше меня это сделают другие изящные источники!

– Что еще за источники?

– Самые изысканные и добродетельные, дорогуша. – Дьявол фыркнул, словно учуяв нечто дурнопахнущее. – Если бы только ты обладал возможностью узнать заранее, какая литература будет пользоваться успехом через несколько лет…

– Во Франции? – спросил Луицци. – У самого культурного и остроумного народа в мире?

– Да, господин, вот именно – у самого культурного и остроумного в мире. Франция породит произведения о трущобах[205], чердаках и пивнушках; героями романов станут дворники, старьевщики и мелкие перекупщицы, говорящие на непотребном жаргоне; их души станут подвластны самым низким порокам, а портреты будут походить на дурацкие и злые карикатуры…

– И ты утверждаешь, что найдутся любители такой макулатуры?

– Все будут глотать эти шедевры – великосветские дамы и белошвейки, прокуроры и биржевые клерки.

– Они будут в цене?

– Нет, подобной чепухи я никогда не скажу. Данное чтиво похоже на уличную девку – ее презирают, но за ней бегают.

– Но это же совсем разные вещи.

– Отнюдь. Такова суть всех легкодоступных удовольствий. Чтобы удостоиться любви утонченной женщины, нужно обладать возвышенной душой и острым умом; необходимо умение радоваться одному незначительному слову, взгляду, жесту, чему-то неуловимо-изящному, святому и значительному. С ночной бабочкой же все не так: наслаждение летит к вам галопом, открыто, разнузданно и без стеснений, так что для его достижения не требуется никакого труда; оно бросается на шею, возбуждает, увлекает и сбивает с толку. Наутро приключение вгоняет в краску, а вечером все начинается сначала. То же самое и в литературе: никто не признается первому встречному, что увлекается нездоровым чтивом, но тем не менее все глотают его ночами напролет.

– И в этих произведениях будут сцены, подобные той, что я видел сегодня ночью?

– А разве ты не собирался издать мои мемуары?

– Неужели ты считаешь, что и для такой грязи в них есть место?

– Почему бы и нет? Я слишком далек от людского рода, чтобы чувствовать разницу между пороками аристократов и неотесанных плебеев. Для того, кто видит человека насквозь, ровно никакого значения не имеет одежда, которой он прикрывает свое уродство. Ты видел алчность в самом низком ее проявлении; не хочешь ли увидеть ее и в другом обществе?

– А что ты называешь другим обществом?

– О! В нем довольно много этажей; но вся разница между ними только в умении хранить тайны.

– Иными словами, на верхних этажах куда лучше владеют искусством лицемерия, чем внизу… Это еще больший грех.

– Дружище, – усмехнулся Сатана, – лицемерие, если правильно на него смотреть, – величайшее благо человеческого общества.

– Вот те раз!

– Представь себе, барон: вот город, пораженный чумой; если недальновидная администрация оставляет на улицах завалы из трупов и больных, если его атмосфера пропиталась смертью, а воображение жителей – страхом, то нет никакого сомнения, что через короткий промежуток времени эпидемия скосит три четверти населения; но если, наоборот, отцы города заботятся об уничтожении всяких следов бедствия, если умирающие – в больницах, а мертвецов быстро увозят и сжигают, то эпидемия приводит к минимальным жертвам. А порок очень похож на чуму. Его миазмы растлевают нравственную атмосферу: вы это называете плохим примером. Так что не брани понапрасну лицемерие, исцеляющее порой людские язвы; это как бы нравственное здравоохранение общества.

– А что же тогда добродетель?

– Добродетель, хозяин, – это прежде всего здоровье.

– Да где ж его взять?

– Ищи.

– Как же я могу его найти после всего, что ты мне тут наплел? Кто мне докажет, что лживые одеяния притворства не прячут жуткий недуг?

– А ты смотри под одеждой.

– То есть ты хочешь сказать, что мне нужно внимательно слушать твои басни. Но пока я вижу в них только подлые преступления…

– Это потому, что не я выбирал сюжет.

– Но если когда-нибудь я встречу невинное создание… Ты ведь запросто обольешь его грязью в своих гнусных рассказах!

– Я никогда не обманываю и не клевещу – это оружие слабовольных трусов.

– Ну раз так, мессир Сатана, раз уж ты достоверно обещаешь мне рассказать всю правду о любой женщине, которую я повстречаю… Тогда я согласен на сделку, предложенную тобой, но только при одном условии: мне нужно два года на то, чтобы сделать свой выбор.

– Ну, так и быть. Пусть будет два года. – Дьявол согласился, но не без видимых колебаний.

– Договорились?

– Договорились.

– Тогда излечи меня, и немедленно!

– Ну уж увольте, барон, – недовольно фыркнул Сатана. – Ты же прекрасно знаешь, что я не берусь за физически невозможные вещи.

– Так ты меня обманул?

– Ты все так же недоверчив, ибо и сам лжив до мозга костей. Так вот, через три недели ты будешь здоров просто до неприличия.

– И как же?.. – изумленно вопросил Луицци.

Но Дьявол уже исчез.

II

Успешный курс лечения

Луицци крайне разочаровало внезапное исчезновение Сатаны; но обещания лукавого несколько успокоили его, и, трезво посмотрев на вещи, он понял, что положение не такое отчаянное, как он воображал, и что перед ним вовсе не жуткие чудовища, порожденные страхом, но вполне преодолимые препятствия. Тем временем вернулась госпожа Умбер; Луицци ожидал увидеть в ее руках посудину с пиявками и кипу готовых к употреблению горчичников, но вместо этого она принесла небольшой поднос с чашкой бульона и стаканом великолепного на вид вина. Как уже было сказано, Луицци давно мучил волчий голод, а потому этот поднос подействовал совершенно однозначно: голод внушил барону здравую мысль – уговорить потихоньку сиделку и оторвать ее от заговора слуг; не зря ведь говорят, что именно в желудке находится гений большинства мужчин. И он обратился к госпоже Умбер:

– Спасибо, милая, вы принесли мне такой прекрасный завтрак!

– Вам? Ну что вы, сударь, вы слишком больны, вам нельзя еще кушать…

– Вы опять станете обращаться со мной как с идиотом?

– Господи боже мой! – воскликнула госпожа Умбер. – Да ведь я прекрасно понимаю, что господин барон в своем уме, но так же верно и то, что я не могу позволить себе дать ему еду. Мой долг состоит в точном исполнении предписаний врача…

– Конечно, сударыня, – поддакнул Луицци, – но это не к вашей выгоде…

– Я действую не только из соображений о выгоде, господин барон.

– Тем хуже для вас, сударыня! Ибо, если вы соблаговолите подать мне сейчас эту чашку бульона, то я заплатил бы за нее как за чашку жидкого золота.

– А вдруг доктор Кростенкуп узнает?

– Да пусть сердится! Я тут же выставлю его за дверь!

– Скорее это он выставит меня за дверь и приставит к вам старую злую каргу, которая будет скрупулезно выполнять его указания.

– Вы правы, госпожа Умбер; я ничего ему не скажу. Только дайте мне ваш изумительный бульон.

Госпожа Умбер, взболтнув чашку, нерешительно произнесла:

– Нужно будет еще сказать ему, что вы приняли все лекарства…

– Обязательно скажу, госпожа Умбер. Дайте же мне бульон.

Сиделка взяла чашку и подошла к барону.

– Но есть еще Луи и Пьер… Они могут донести, что мы не выполнили всех предписаний, – в замешательстве пробормотала госпожа Умбер и поставила чашку обратно на поднос.

– Я им все прощу, если только они не проболтаются; но дайте же мне бульон, а то я сейчас сдохну от голодных колик!

– Пейте аккуратно, по крайней мере.

– Да-да, конечно.

– Подождите, я развяжу ремни – они вам мешают…

– Дай вам бог всего хорошего, госпожа Умбер, вы славная женщина…

Луицци мигом проглотил желанный напиток, настолько подкрепивший его, что вместе с теплом в желудке к нему вернулись все надежды на лучшее.

Уже ближе к вечеру заявился доктор Кростенкуп и строгим голосом спросил, точно ли следовали его указаниям.

– Ах, доктор! – воскликнул Луицци, завидев его. – Я сегодня испытал нечто необычайное! Представьте, у меня словно пропала какая-то пелена, застилавшая раньше глаза. Что-то ужасно грызло в груди и пребольно жгло ноги.

– Отлично, отлично! – сказал доктор, задумчиво насупив брови. – Это подействовали пиявки и горчичники. Ну а дальше?

– А потом, доктор, чем яростнее наступала боль, тем больше прояснялось в голове, и вскоре у меня появилось такое чувство, будто я выбрался из темной ямы.

– Ну наконец-то! – радостно воскликнул доктор Кростенкуп. – Теперь жизнь ваша вне опасности, господин барон! Остается только неукоснительно придерживаться той же методы: еще две сотни пиявок и пятнадцать наложений горчичников, и вы будете в состоянии вскочить на горячего жеребца!

– Я надеюсь на вас, доктор, – покорно сказал Луицци.

– И особенно настоятельно я предписываю строгое соблюдение диеты.

– И в чем состоит эта диета?

– Никакой еды, только целебный отвар!

– Ни крошки хлеба?

– Ни даже стаканчика подслащенной воды! Самая легкая пища для вас – это неминуемая смерть.

– Смерть? – встревожился Луицци.

– Да, мгновенная и неотвратимая!

– Вот это да! – чуть не рассмеялся барон.

– Новое кровоизлияние в мозг, опять бред, буйство, размягчение мозжечка, кома и затем – смерть.

«О Мольер!» – воскликнул про себя Луицци[206].

– Госпожа Умбер, вы хорошо все поняли?

– Конечно, конечно, господин доктор.

– Тогда до завтра.

Он ушел, а на следующий день принес с собой большую коробку пилюль и запечатанную бутылку.

– Вот что должно ускорить ваше выздоровление. Вы должны каждый час принимать по таблетке и по кофейной ложечке этого ликера.

– Обязательно, доктор, уверяю вас.

Как только господин Кростенкуп удалился, госпожа Умбер принесла Луицци огромную чашку бульона, которую тот проглотил с детским восторгом.

Таким образом пролетела неделя; доктор Кростенкуп наведывался каждый день, утром и вечером, не переставая настаивать на точном приеме своих пилюль и успокоительной микстуры, что неукоснительно выполнялось: каждый час очередная порция снадобья выбрасывалась в окно. Барон уверял доктора, что чувствует себя все лучше от этих чудодейственных лекарств, а потому не может не следовать его указаниям. Тем не менее как-то под конец недели он отважился спросить у доктора разрешения на маленькую чашечку бульона.

– Бульона?! – Доктор встревоженно вскрикнул. – Ни в коем случае! Вы что, хотите свести на нет благотворное действие всех моих стараний? Тогда уж выпейте сразу мышьяк – и то будет лучше.

– Но, видите ли, доктор, – продолжал Луицци, улыбаясь, – вот уже неделя, как я пью бульон.

– Вот те раз! – воскликнул доктор, но похоже было, что он не слишком удивился.

Поразмыслив, он продолжил:

– Все понятно. Просто пилюли и сироп сгладили ядовитый эффект губительного питания. Я в восторге от ваших слов, ибо это является доказательством их еще более невероятной силы, чем я думал.

– Таким образом, я могу продолжать пить бульон?

– Да, но только разбавленный большим количеством воды и с удвоенной дозой пилюль и микстуры.

– Хорошо, доктор, будет сделано, – ответил Луицци.

И, едва доктор оказался за дверью, барон крикнул торжествующим голосом:

– Госпожа Умбер, пожарьте мне добрую отбивную! И не забудьте, что теперь нужно каждый час выкидывать в окно по две таблетки и две ложки его отравы. Пусть себе считает!

На следующее утро господин Кростенкуп был восхищен, как даже на глаз заметно поправляется больной благодаря двойной дозе лекарств.

Еще через неделю Луицци начал ту же комедию.

– Доктор, – сказал он, – а не кажется ли вам, что настало время разрешить мне по котлетке или же по крылышку цыпленка в день?

– Ах, что вы, господин барон! Пока еще нет. Испытывать пищеварение тяжелой пищей, нарушить работу нервных бугорков желудка, которые напрямую сообщаются с мозгом, – это значило бы вернуть болезни всю ее прежнюю ярость.

– Вы так считаете?

– Я абсолютно убежден в этом. Это истина даже для самых невежественных врачевателей, аксиома всей медицины.

– Ну-ну… А вы знаете, доктор, ведь я уже целую неделю наслаждаюсь вкусом отбивной по утрам.

– Чудеса, да и только! – Доктор Кростенкуп оторопело вытаращил глаза. – И что вы чувствуете?

– Ничего, кроме неописуемого блаженства.

– Удивительно! Никакой тяжести в мыслях?

– Ни малейшей.

– Никакого звона в ушах?

– Никакого.

– Никаких призраков?

– Да нет же, я вам говорю, ничего, абсолютно ничего.

– Просто невероятно!

– Что именно?

– Непреодолимая мощь моей микстуры и таблеток. Судите сами, барон, несмотря на нарушения предписанного мной режима, вы почти что выздоровели! Еще раз удвойте дозу – четыре пилюли в час и две столовые ложки сиропа перорально.

– И я могу продолжать… в смысле котлет?

– Гм! Насчет этого я не знаю.

– Но ваши снадобья столь чудодейственны!

– Полкотлеты.

– А микстура столь могущественна!

– Ну ладно – одна котлета, но не больше! Договорились?

Затем доктор позвал сиделку:

– Госпожа Умбер, смотрите, жизнь барона – в ваших руках. Я разрешил сейчас давать ему по одной котлетке, маленькой котлетке, разумеется, и хорошо прожаренной; следите, чтобы он не потреблял в пищу ничего более того, ни крошки хлеба. И ничего сырого, никаких овощей и фруктов.

– Конечно, господин доктор.

Кростенкуп вышел, и Луицци, сбросив одеяла на пол, вскочил с радостным криком:

– Госпожа Умбер, приготовьте-ка обед из трех блюд, а главное – винегрет и артишоки с острым соусом.

– Ах, господин барон, будьте же благоразумнее. – Сиделка опустила глаза и покраснела.

– Что, – спросил Луицци, – вас пугает мой нехитрый туалет? Как мне кажется, ничего нового для вас в нем нет.

– Это уж точно, ничего особо удивительного, господин барон, – подтвердила госпожа Умбер с улыбкой, покачивая головой и глядя на Луицци с неподдельным восторгом.

Барон обнял госпожу Умбер; в это время вошел Пьер, и барон подумал, что в исступленной радости от ощущения совершеннейшего здоровья он становится соперником собственному лакею. Эта унизительная мысль заставила его принять властный вид.

– Похоже, господин барон выздоровели окончательно, – льстиво заметил Пьер.

Вскоре накрыли стол, и Луицци отменно отобедал. Прошло еще семь дней. Однажды утром доктор застал барона на ногах и сказал ему, блаженно улыбаясь:

– Эге-ге, господин барон, теперь-то, я думаю, вы признаете эффективность принятых мной предосторожностей, когда я запретил вам кушать более одной маленькой котлетки в день?

– Полноте, доктор, вот уже неделю, как я казню сам себя прекрасным жарким, отменным рагу и всеми возможными разновидностями овощей и фруктов.

– Неслыханно! Немыслимо! – вскричал доктор, забегав по комнате размашистыми шагами. – Какое блестящее завершение моей диссертации! Да, – здесь доктор вытянул из карманов весьма объемистую рукопись, – вот она; эта работа принесет мне славу и счастье. Здесь история вашей болезни и выздоровления. Завтра же я отправлю ее в Академию наук; не может не удивлять чудесный результат моего курса лечения, несмотря на все препятствия, созданные самим больным. Ибо вылечить вас, если бы вы в точности следовали моим указаниям, было бы слишком просто; но ваше исцеление вопреки беспрестанным нарушениям предписанного режима – вот ярчайшее доказательство бесподобнейшего действия моих пилюль и моей микстуры. Их будут помнить потомки: пилюли Кростенкупа, настойка Кростенкупа! Завтра я объявлю о них во всех газетах. Позвольте мне упомянуть ваше имя, барон; это единственное вознаграждение, которое я смею у вас просить.

– Валяйте, доктор, – рассмеялся Луицци. – Я буду очень рад узнать мнение Академии наук о ваших чудотворных снадобьях.

– Тогда, господин барон, я завершаю свой труд и с превеликим удовольствием прочитаю его вам первому. Все равно вы еще сидите дома; пока вам нельзя выходить.

– Как? – удивился Луицци. – Мне нельзя немного прогуляться? А если я приму штук восемь ваших пилюль?

– Это пожалуйста; но выходить я вам запрещаю.

Как только доктор покинул дом, Луицци открыл окно и, выбросив коробочку с пилюлями и бутылки с микстурой, оглушительно крикнул:

– Луи! Готовь лошадей!

Не помня себя от радости, он схватил звонок, чтобы вызвать лакея. Тут же появился Дьявол.

– Кто тебя звал, бес? – удивился барон.

– Ты.

– Ах да, действительно, – спохватился Луицци, – в спешке я схватил не тот звонок.

– Что ж, ладно! Ну-с, что скажешь о славном докторе Кростенкупе?

– Никогда бы не подумал, что медицина такая идиотская штука.

– Н-да-с, твой лакей прав, – хмыкнул Дьявол, – ты совершенно здоров – к тебе вернулось прежнее зазнайство.

– И в чем же оно выражается?

– Я спрашивал тебя о докторе, а не о медицине в целом. Да, глупость человеческая всегда и везде одна и та же – вы любите распространять на явление в целом ошибки отдельных индивидуумов: на религию – грешки священников, на правосудие – промахи судей, а на науку – невежество ее адептов.

– Возможно, – нетерпеливо сказал Луицци, – но сейчас у меня нет никакого желания выслушивать проповеди.

– Может, ты хочешь выслушать тогда какую-нибудь историю?

– Пока нет, только в нужный момент; ты помнишь, что обещал мне? Если я встречу чистую и светлую женщину, ты должен рассказать мне всю правду о ней.

– Я это сделаю.

– А ты уверен, что сможешь?

– Дитя ты неразумное! – молвил Дьявол с холодной яростью. – Думаешь, я не знаком с ангелами? Ты забыл, что я когда-то жил на небесах?

– По-твоему получается, что чистое и невинное создание я найду только на небесах?

– Не знаю, не знаю. Ищи, – засмеялся Дьявол, – ищи, мой господин, но не забудь, что у тебя всего два года.

– А ты не забывай, нечисть, что я могу сейчас опять взять в руки колокольчик…

– У меня память получше, чем у тебя, – заметил Дьявол, – ведь я сдержал свое слово – вернул тебе здоровье.

– Ты? Разве ты не отказался вмешиваться в мое излечение?

– Физически – да, но в духовном смысле…

– Это как же?

– С помощью гнусной человеческой природы. Кто, по-твоему, внушил госпоже Умбер идею окунуть тебя обратно в пучину бреда, угостив тебя противопоказанным бульончиком? А кто всячески поддерживал тебя в желании не повиноваться твоему лекарю?

– Твой анализ валит наповал. Я и забыл уже о подлости этих лакейских душонок.

– Просто ты считаешь их гораздо ниже себя, чтобы вот так взять и умереть ради их выгоды; хотя ты сам ничуть не лучше: примитивной шутки ради ты позволяешь шарлатану опереться на твое имя, чтобы затем травить общество омерзительным ядом!

– Я их выгоню.

– Барон, барон, – вздохнул Сатана, – и правильно поступишь, ведь ты унижался и плакал перед ними, а потом вы вместе сыграли школярскую шутку с твоим врачом, причем ты был зачинщиком; в результате они презирают тебя.

– Презирают? Хамы! – зашелся от гнева Луицци.

– Барон, – заржал Дьявол, – мало кто в мире удостаивался такой чести…

– Что ты хочешь этим сказать?

Но Сатана с хохотом исчез, бросив на Луицци издевательский взгляд. Не прошло и четверти часа, как барон появился на Елисейских Полях[207] в роскошном экипаже; стоял полный неги теплый весенний день, и Луицци повстречал многих бывших друзей, одних в прогулочных колясках, других верхом; но никто, казалось, не хотел его узнавать. Госпожа де Мариньон, проехав мимо с господином де Мареем в открытой коляске, демонстративно отвернулась. Луицци вернулся домой в яростной решимости мстить и мстить. Тогда-то ему в первый раз пришла в голову мысль спросить список лиц, навещавших его во время болезни. Список состоял из двух имен: господина Гангерне и госпожи де Мариньон.

III

Платоническая любовь

Маркиз

Луицци был оглушен увиденным, особенно отсутствием в списке других имен. Господин де Марей ни разу не справился о его здоровье, и теперь барон не сомневался, что тот был заодно с госпожой де Мариньон, высокомерно оскорбившей его на Елисейских Полях; барон тут же принялся обдумывать способы отплатить. Человек наедине с собой не может избежать злых мыслей, а уж тот, кто находится в сношениях с Дьяволом, и подавно. Господин де Марей скоро должен жениться на девице де Мариньон – нельзя ли увести невесту у него из-под носа? Луицци долго размышлял на эту тему и пришел к выводу, что может осуществить такое похищение, если только сам встанет в ряды претендентов на руку девицы; но, несмотря на необходимость в двухгодичный срок найти себе жену, он не испытывал ни малейшего желания связываться с кругом людей, который, как он знал, скрывал столько отвратительных преступлений.

Воображением барон не блистал, и, возможно, он так и остался бы со своими планами злобной мести без всякой надежды на их исполнение, но в этот момент ему доложили о визите господина Гангерне.

– Отличный денек, барон! – заверещал балагур прямо с порога. – Говорят, вы были страшно больны? И что я вижу? Барон розов и свеж, как спелое яблочко!

– Да, я окончательно поправился.

– Прекрасно, прекрасно! Ну-с, что скажете о Париже, друг мой? Какой город, какая блестящая публика, какой гомон на улицах! Поистине, страна богов!

– А также богинь, не правда ли, господин Гангерне?

– Это вы о женщинах? Ах, барон, здешние женщины дьявольски холодны. Где черные блестящие глаза, где призывная поступь наших тулузских девиц!

– Так что же вы делаете в столице?

– Как! – Гангерне выпучил глаза. – Я вам не говорил? Я приехал на свадьбу.

– И вы тоже… – неосторожно проговорился Луицци.

– Вот это да! Вы женитесь? И на ком же?

– О! На самом совершенстве, – соврал барон. – А вы?

– Я не говорил, что женюсь. Я приехал на свадьбу своего сына.

– У вас есть сын? Что-то мне не приходилось слышать до сих пор о госпоже Гангерне.

Балагур расцвел счастливой улыбкой:

– Но не могу же я жениться на женщине при живом муже!

– Ничего себе! – воскликнул Луицци с отвращением. – И что же, ваш отпрыск носит теперь имя, которое ему не принадлежит?

– Уж вы извините меня великодушно, но оно принадлежит ему по праву; он его купил.

– Купил? Но как?

– Не очень дорого. Это такой пройдоха, ну весь в меня – уверяю вас! Вы знаете пьесу господина Пикара под названием «Найденыш»?[208]

– Да, кажется, не так давно я даже видел ее на сцене.

– Так вот, мой сын решил действовать по ее рецепту. Писаный красавец, он довольно долго играл роль Элевью[209] где-то в провинции. Женщины сходили по нему с ума. Как-то, оставшись без ангажемента, он по дороге в Париж погостил у меня в Тулузе. Славно мы тогда покутили! Едва он уехал, как я получил письмо от старого друга, большого, я вам скажу, зубоскала. Мы познакомились еще при Империи, когда он был в Тулузе вместе с маршалом Сультом[210]. Так вот господин Риго пригласил меня попировать от души в свой замок Тайи, что около Кана[211], и между прочим сообщил, что у него на выданье племянница и внучатая племянница с двумя миллионами приданого.

– Два миллиона? – Луицци недоверчиво хмыкнул.

– О, это еще одна презабавная история, – громко захохотал Гангерне. – Дело в том…

– Я вам верю; но давайте не будем смешивать ее с первой.

– Ну хорошо. Так вот, я не мешкая черкнул пару слов сыну, желая, чтобы он принял участие в авантюре. Если мы правильно все разыграем, написал я ему, то ты получишь одну из краль; приготовим же великолепный фарс для моего закадычного дружка Риго! Меня смущало только одно обстоятельство: то, что мой сынок звался коротко – Гюставом, а Риго уж очень хитрый мошенник и к тому же сам вышел из простых, а потому для своих дорогих племянниц наверняка хочет муженька с громким именем.

– Поразительно, – развел руками барон.

– Ба! Чего ж тут удивительного? – возразил Гангерне. – Все хотят выбраться из своего болота, не важно каким образом. Точно так же девицы не очень строгого поведения всегда дают прекрасное воспитание своим дочерям.

– Вы полагаете? – засмеялся Луицци.

Гангерне надул щеки, попыхтел немного и продолжил мелодраматическим тоном:

– Зная мели и подводные камни, не так уж трудно предотвратить крушение другого корабля.

– Возможно; ну так где же ваш отпрыск нашел себе имя?

– А, сейчас… сейчас. Так вот, когда он получил мое письмо, он собирался подписать ангажемент в Опера-Комик[212]. Там подвизался один презабавнейший тип, глава группы клакеров[213].

– Они есть везде.

– Да, но этот весьма своеобразен. Короче говоря, то был не кто иной, как маркиз де Бридели.

– Маркиз де Бридели, из Тулузы?

– Младший из четырех сыновей того маркиза де Бридели, которого вы имеете в виду. Он учился в семинарии, но с началом революции скинул сутану, и, в то время как его отец и три брата вступили в армию Конде[214], он отважно сражался за республиканцев. Отец и братья погибли, и он стал маркизом Бридели, но не больше того. Храбрый как лев, он получил крест за Аустерлиц[215], но так и не смог достичь даже капральского чина и остался рядовым, ибо надирался четырнадцать раз в неделю, за исключением разве что дней больших сражений. Уволенный в тысяча восемьсот пятнадцатом году, он стал профессиональным старым солдатом.

– Это что же за профессия?

– Неужели не знаете? – Гангерне принял воинственную позу ворчуна-ветерана и грозным голосом продекламировал: – «Старый солдат Империи, маршировавший по всем столицам Европы, сто тысяч чертей! Да здравствует Наполеон! Отважный француз, патриот до гроба! Получивший на поле битвы орден и двадцать ранений! Да здравствует император!» С этими словами и послужным списком, более-менее соответствовавшим истине, он в течение двух или трех лет собирал монеты по сто су с изображением императора у всех бонапартистов, офицеров, генералов и т. д., которым он представлялся.

– Забавная профессия.

– И очень известная, не так ли? – усмехнулся Гангерне. – Но вскоре его одолели конкуренты, и тогда он занялся прямо противоположным делом, а именно: ремеслом последнего отпрыска великого, но разоренного рода.

– А это что такое? – поинтересовался Луицци.

Гангерне приподнялся на носках в высокомерной и в то же время изящной позе, лицо его вытянулось и приняло презрительное выражение, и он прогундосил себе в нос:

– «Маркиз де Бридели! Самоотверженный сторонник короля, вроде как вознагражденный этим скромным знаком отличия (в этом случае алая ленточка Почетного легиона[216] превращалась в алую ленточку ордена Святого Людовика[217]), вечно преданный Бурбонам, несмотря на их неблагодарность». Таким манером вполне можно вытянуть у роялистов немало наполеондоров[218] с изображением царственного лика Людовика Восемнадцатого[219].

– И опять все испортили конкуренты?

– Да нет, подвело слишком частое использование этого метода добывания денег. Наш маркиз работал весьма споро: за три или четыре года он успел выдоить весь Париж. Он мог бы продолжить свое дело в провинции, но уже не мог жить без Парижа; какое-то время он состоял на побегушках у продавцов контрамарок, пока наконец не стал во главе банды клакеров в театре, в который собирался поступить мой сын.

– Ну наконец-то! – вздохнул Луицци. – Вот мы и добрались! Так что же сделал ваш сорванец?

– Получив мое письмо, он, недолго думая, нашел маркиза, пообещал ему тысячу экю, если де Бридели женится на своей привратнице и признает его своим сыном. Маркиз согласился, и теперь сын господина Эме-Зефирина Гангерне и Мари-Анны Гаргаблу, в девичестве – Либер, является его сиятельством графом Бридели!

– Он красив, ваш сын?

– Элевью, настоящий Элевью.

– И обходителен в манерах?

– Вылитый Элевью, барон.

– Здесь стоит немного пораскинуть мозгами, господин Гангерне.

– Вы так думаете, господин барон?

– Не знаю, не знаю… И когда вы едете к этому своему приятелю, господину…

– Риго? Дней через семь или восемь; нужно время, чтобы приодеть папашу-маркиза. Мы берем его с собой – пусть попьянствует с Риго; он очарует его своими подвигами во славу французского оружия. Мамочка же сошлется на недомогание. Неплохой фарс, не правда ли?

– Забавный, и весьма, – помедлив, согласился Луицци.

Гангерне приподнялся, и барон воскликнул:

– Как, вы уже уходите?

– Время позднее; мне нужно встретиться с Гюставом в ресторане. Мы идем сегодня на «Двух каторжан» в «Порт-Сен-Мартен»[220]. Маркиз снабдил нас билетами.

– Если бы я не был так болен, – сказал Луицци, – то, может быть, присоединился бы к вам. Я много слышал об этой пьесе.

– Говорят, спектакль просто блестящий. Один бывший каторжник, узнав о сокровенных тайнах одного из своих бывших корешей, вынуждает его…

– Выдать за него свою дочь, – быстро продолжил Луицци.

– Нет, ибо действие происходит уже в день свадьбы. Навряд ли можно сделать пьесу из того, что вы мне только что сказали.

– Кто знает, не получится ли что-нибудь поинтереснее, чем пьеса… – продолжил Луицци, поглощенный собственными мыслями о мщении.

– В самом деле, если знаешь чей-либо секрет, то очень просто заставить его идти по нужному тебе пути.

– Верно! – радостно воскликнул Луицци. – Приходите же завтра, поболтаем.

– Тогда до свидания, барон.

– Вы уж извините, прошу вас, господин Гангерне, что не могу сам прийти к вам. Ведь я выхожу из дома пока еще с большой оглядкой.

Гангерне удалился. Как только Луицци остался один, он звякнул колокольчиком; тут же явился Дьявол с толстой папкой под мышкой.

– Ты откуда? – спросил Луицци.

– Я только что подготовил брачный договор; что из него вышло, ты, возможно, когда-нибудь узнаешь…

– Так это мой договор?

– Я же сказал, что не буду вмешиваться в твои дела; разве только рассказать то, что тебе потребуется.

– Ты, конечно, знаешь, зачем я тебя призвал?

– Знаю, – ответил Сатана, – и одобряю. Ты начинаешь понимать наконец, что значит жить на этом свете; хочешь ответить злом на зло.

– Не учи, бес. Я делаю то, что мне хочется.

– Ну-ну, – презрительно ухмыльнулся Дьявол.

– Ах ты холоп! – вскричал барон.

Дьявол раскатисто захохотал.

Барон гневно встряхнул колокольчиком, и Сатана тут же оборвал свой смех.

– Мне нужна история жизни госпожи де Мариньон.

– Прямо сейчас?

– Немедленно, и без пространных комментариев.

– Может, не стоит этого делать? Ты уверен, что это необходимо? С моей колокольни мир уж очень мал, ты даже не представляешь, что тебе предстоит узнать.

– Опять какие-нибудь ужасы?

– Возможно.

– Преступления?

– Я тебе что, какой-нибудь сочинитель мелодрам?

– Ты, наверное, Аполлон среди господ беллетристов.

– Я царствую над злом, барон. А все нечистые помыслы оставляю людям.

– Однако ты мог бы стать неплохим литератором, ибо у тебя есть самое главное из их качеств – тщеславие.

– Главное мое достоинство – умение творить зло, а все ваши писатели лишь следуют моему примеру; что до оправданий, то они с этим справятся не хуже меня.

– Ты как всегда остроумен, мессир Сатана.

– А ты прекрасно понимаешь, что я не сочиняю пошлых мелодрам.

– Ну хватит, прошу тебя, – поморщился барон, – начнем же!

– Как скажешь. – И Сатана начал свой рассказ.

IV

Госпожа де Мариньон

– Госпожа де Мариньон – дочь некой госпожи Берю. Чтобы понять дочь, нужно прежде всего узнать мать. Госпожа Берю была замужем за господином Берю, а чтобы понять женщину, не мешает сначала познакомиться с ее мужем. Так вот, господин Берю, необычайно талантливый скрипач, играл в Опере. Он не был, однако, профессиональным артистом – в то время искусство еще не стало ремеслом. В 1772 году у музыкантов не всегда находилась мелочь даже на кусок хлеба. Порой господин Берю посмеивался над своей нищетой, частенько она приводила его в ярость; но никогда он не кичился своей бедностью, не корчил из себя несчастную жертву обстоятельств. Искусство, это скрытое божество, которое каждый великий человек лепит в соответствии с собственным разумением, еще не превратилось в религию и не имело своих святых и мучеников. Берю, великий скрипач, долго месил дорожную пыль, бегая по частным урокам; крылатый гений не возносил его над грязью сточных канав, в которой утопали его стоптанные башмаки. Он ходил в потрепанном платье, но не в пышных лохмотьях. Его скрипка была только инструментом и кормилицей, а не божественным гласом, с помощью которого он отдавал толпе свою душу, и не неиссякаемым источником, который давал пищу его вдохновению лучами гармонии, похищенными у хора ангелов.

Парик Берю вечно был взъерошен, но не от исступленных озарений, а только потому, что ближайший цирюльник отказывался как следует им заняться. Берю не стеснялся откровенно признать себя первой скрипкой своего времени, но ответил бы идиотским взглядом тому, кто сказал бы: «Ты обладаешь редким даром – Бог доверил тебе частичку великой тайны! И когда эта частичка поет и плачет на послушных и верных тебе струнах, мужчины цепенеют, а женщины предаются самым сокровенным мечтам, ибо ты можешь пробудить тот вечный отзвук, что пробуждается в нас всякий раз, когда гений, этот небесный глашатай, сосланный на землю, начинает свою чарующую, хотя и непостижимую, речь». Если бы кто-нибудь высказал все это господину Берю, тот не понял бы вовсе, о чем речь. В отличие от сегодняшних молодых артистов, Берю не превращал свой талант метафизического и воображаемого Пилада в реального и скучающего Ореста[221] и не до конца осознавал собственное величие. Когда начинались разговоры о музыке, он становился пылким спорщиком, красноречивым, гневным, резким и безжалостным. Яростный поклонник Глюка, Берю почитал Пиччини за недоумка[222], бесчестного прохвоста и воришку; в общем, ему не было чуждо сумасбродство, присущее каждому страстному поклоннику музыки. Это был поистине великий музыкант[223], и наилучшее доказательство, которое я могу привести, – то, что его талант противился успеху так же успешно, как и нищете.

В 1770 году господин Берю женился на девице Финон, хозяйке дома, в который молодые придворные с удовольствием захаживали на ужин и партию в карты. Барышне в ту пору уже стукнуло тридцать; для нее шикарные приемы и роскошные туалеты были естественным образом жизни, а то и первоосновой, и она выгодно торговала собственной красотой, дабы обеспечить себе все прелести жизни. Как женщина умная, она умела уступать и научилась пользоваться красотой других ради покрытия издержек по дому, которые ей одной стали не по карману. И все-таки, дабы не привлекать слишком пристального внимания господина лейтенанта полиции, она сочла благоразумным найти себе мужа, который обеспечил бы ей стабильное положение в обществе. Поиски оказались делом нелегким: нужен был человек, которого не только не смутит сомнительная репутация дома, но и не испугают похождения ее хозяйки, ибо, хотя Финон уже не была богиней пожилых домовладельцев и юных маркизов, она вполне могла еще очаровать какого-нибудь доброго толстого откупщика, который охотно оплатит ее счета, или же дворянчика из Сен-Луи[224], пусть бедного и пообносившегося, но достаточно благородного для того, чтобы позволить сопроводить ее на спектакль или поцеловать ручку на прогулке.

До нее дошли разговоры о Берю, скрипаче с жалованьем в тысячу двести франков в год; все знатные господа давно знали его, так как он не раз исполнял скрипичные партии в их маленьких домашних оркестрах. Финон решила, что музыкант в ее доме не станет той фигурой, с которой будет обязательно всех знакомить и которая способна вызвать у кого-либо неприязнь, и если он хоть немного уживчив, то с ним вполне можно будет поладить.

Она пригласила господина Берю и после первой же встречи рассудила, что он подходит ей во всех отношениях. С величественным безразличием он пропустил мимо ушей все насмешки, которыми милое общество осыпало его персону и внешность. С редкой и невозмутимой отвагой он набросился на еду и вино и к концу ужина набрался так, что ему предложили немного отдохнуть.

Днем позже господин Берю уже стал женатым человеком. Это великое событие затронуло разве что его внешность. Жена нашла ему хорошего портного и парикмахера, а тысячу двести франков жалованья оставила в его полном распоряжении. Узы Гименея не изменили положения вещей: дом новобрачных по-прежнему служил местом свиданий модных женщин с самыми богатыми и родовитыми мужчинами, а господин Берю все так же блестяще играл на скрипке в Опере в дни представлений и развлекался у Прокопа[225] в свободные вечера. Ни разу он не снизошел до ответа на шуточки своих товарищей относительно его женушки, ни разу даже виду не подал, что понимает, о чем болтают завистники; он продолжал музицировать и напиваться все с тем же величественно-хладнокровным видом. Через несколько месяцев остроумие самых рьяных насмешников притупилось о его безучастность, новые эпиграммы появлялись все реже, но через год после свадьбы Берю был объявлен законным отцом только что родившейся малютки. По этому случаю на каминной трубе в кабачке у Прокопа появилась эпиграмма следующего содержания:

Берю сказала мужу, торжествуя:

– Мой друг, поздравить с дочкой вас хочу я!

– Меня? – всерьез опешил славный малый. —

Как величать ее? Вот случай небывалый!

– Она, мой друг, Берю. Все по закону.

Менять что-либо здесь не вижу я резону.

– Какой же титул ей носить, как подрастет она?

– Что за вопрос, мой ангел? Буржуа!

– Пусть так, а кто нам подарил прелестное дитя?

Ответ был краток: «Ну конечно я!»

Берю, появившись в кабачке, как обычно, направился прямо к камину; несколько раз он прочитал из конца в конец эпиграмму, поглаживая горячую трубу, на которой висел листок бумаги. Его лицо не выразило ровно никакого чувства. Он взял свою шляпу, которую перед тем положил на мраморную поверхность камина, затем трость, прислоненную им к ближайшему стулу, и, беззаботно насвистывая некий мотивчик, занял место за любимым столиком. Один из завсегдатаев, раздосадованный цинизмом подобной невозмутимости, закричал во весь голос:

«Эй, господин Берю! Что вы там прочитали такого интересного?»

«Сударь, я не умею читать», – ответил Берю с присущим ему восхитительным спокойствием.

«Зато слух у вас должен быть в полном порядке; давайте я вам прочитаю, что здесь написано».

Берю устроился поудобнее, сделав вид, что приготовился внимательно слушать, а завсегдатай продекламировал самым высокопарным слогом те десять злобных строчек, которые я тебе уже привел.

«Хм! И это висит на трубе?» – проронил Берю, почти что угрожающе смерив взглядом насмешника.

«Да, сударь», – продолжал шутник, набычившись и явно готовясь к перебранке.

«Ну что ж, – крякнул Берю, допивая уже пригубленный им стакан ликера, – пусть там и остается».

– Неужели бывают такие мужья? – прервал Дьявола Луицци.

– Конечно, хозяин, и среди самых знатных господ в том числе, поверь. Будь я депутатом, я бы немедля внес на рассмотрение законопроект о регулировании продвижения по службе государственных чиновников: одну треть должностей я бы давал за выслугу (то есть за бездарность), еще треть – по протекции (то есть за взятки), и, наконец, последнюю треть я отдал бы женщинам (то есть, я хочу сказать, их мужьям-рогоносцам).

– Хорошенькое у тебя получилось бы правительство!

– А другого у вас никогда и не было, уважаемый барон; и именно потому, что все это не записано в законах, но существует на практике, дела идут как по маслу.

– Ну ладно, ладно, давай вернемся к Берю.

И Дьявол продолжил:

– С такой отважной невозмутимостью ничего нельзя было поделать; потому всякие шуточки и эпиграммы прекратились вскоре после столь триумфального для Берю испытания. Все пошло по-старому, если не считать появления в доме ребенка. Девочку нарекли Оливией. Она росла незаметно; никто, ни в гостиной, ни среди прислуги, не утруждал себя вниманием к ней; она впитывала в себя и теорию лакейского плутовства, красочно оформленную самым гнусным жаргоном, и практику утонченного разврата, выражаемого в невинных и жеманных словах. В десять лет Оливия не умела ни читать, ни писать; зато, окруженная льстивой обходительностью мужчин с самыми лучшими манерами, она, балуясь в гостиной, где собирались наиболее выдающиеся поклонники изящных пороков, щебетала в изысканнейших выражениях и болтала обо всем на свете с совершеннейшей грацией, неожиданно перемежая свои речи самыми несуразными репликами из репертуара привратницкой, чем успешно вызывала в обществе сумасшедший хохот.

Меж тем в доме госпожи Берю все перевернулось: муж скончался от несварения желудка, усугубленного апоплексическим ударом, а ее саму свалила оспа. Она поборола болезнь, отдав ей последние остатки своей красоты, которая когда-то интересовала весь Париж, а вернее – интересовалась всем Парижем. Только теперь госпожа Берю обратила внимание на свое чадо и обнаружила, что девочка хороша собой; тогда она решила заняться ее образованием. Оливия познала всего две вещи – музыку и орфографию; первая научила ее владеть обворожительным голосом, а вторая позволила переносить на бумагу те тщательно отделанные фразы, которые она слышала в салонных беседах матушки.

По-моему, Оливия знала все, что должна знать женщина; ибо к этим достоинствам прибавилось еще умение поражать изяществом туалетов и божественной походкой. Один из самых явных изъянов нынешних элегантных женщин – это неумение правильно ходить; подавляющее большинство томно вышагивают, воображая, что если они с болезненным видом переставляют ноги, якобы привычные только к коврам в роскошных апартаментах и шикарным экипажам, то это свидетельствует об изнеженности, а следовательно, о богатстве. Они глубоко неправы – одна из самых ярких прелестей женщины состоит в четкой, легкой и резвой походке.

Только женщина с такой походкой может решительно и внезапно вскинуть голову при нечаянной встрече, приветствовать знакомого легким наклоном головы, причем стремительность движений не позволяет сделать поклон более глубоким, а следовательно, неловким и чересчур церемонным; только при такой походке может блеснуть, без капельки бесстыдства, тот выразительный взгляд, который вспыхивает и сверкает, как молния, и, подобно молнии, длится всего мгновение; только у такой женщины может возникнуть то покоряющее выражение широко распахнутых глаз, которое заставляет мужчину покачнуться, словно что-то острое кольнуло его прямо в сердце. Нынешним женщинам все это неведомо: сегодня в моде вялые кивки, томные покачивания талии и слегка затуманенный взор, который еще издали упирается в чужое лицо. Потому-то и ваша сентиментальная литература отдает бесцветной и бессильной бульварщиной, и действие всех современных историй о любовных приключениях от начала до конца длится не более суток, словно в классической комедии…[226] Осанка женщины – причина или следствие вашей литературы? Этогo я сказать не могу; но нужно признать, что между ними есть явная зависимость.

Оливия обладала острым умом и ярким музыкальным дарованием, умением одеваться и безукоризненной походкой; словом, она была само совершенство. Единственно, в чем отказала ей природа, так это в той самобытности, что присуща богатым от рождения людям; к счастью для нее, плохое воспитание вполне возмещало сей недостаток. В противном случае, не будь свойственных ей крутых переходов от самого изысканного тона к самым площадным выражениям, Оливия, бойкая, славная и неглупая девчушка с, пожалуй, единственным недостатком – некоторой худосочностью, была бы лишена той пикантной и неожиданной прелести, которая подстегивает и доводит страсть до исступления. Это придавало ей особый шарм, который в глазах добросовестного наблюдателя объяснял куда лучше, чем несомненная красота и прочие достоинства, ее поразительный успех.

Первого марта 1785 года Оливии исполнилось пятнадцать лет.

В то время она была стройной, возможно, немного худощавой барышней; представь себе высокую, но еще девичью грудь, тоненькие руки с маленькими, но изящными пальчиками, узкие ступни, хрупкие лодыжки, удлиненное и почти бесцветное личико. Было очевидно, что она из тех женщин, которым суждено стать первыми среди красавиц, но которые достигают совершенства с некоторым опозданием, поскольку природе, как и человеку, требуется некоторое время для того, чтобы завершить работу над созданием шедевра.

В тот день мамаша Берю, необычайно потратившаяся ради того, чтобы отпраздновать как следует день рождения дочери, устроила торжественный ужин. Пригласили ровно дюжину мужчин[227] – самых знатных и богатых, в общем – самую что ни на есть элиту из завсегдатаев дома. Ужин прошел великолепно, в самых вольных, если не сказать распущенных, беседах. Гости, перебивая друг друга, рассказывали о своих похождениях, выдуманных или всамделишных, с самыми известными дамами королевского двора и финансового мира, ниспровергая на глазах пятнадцатилетней девушки, которой самой судьбой было предписано стать куртизанкой, самые высокие репутации и самые уважаемые имена; они, не стесняясь, рассказывали ей, каким образом можно провести мужа и, что намного забавнее, как можно жить с двумя, а то и больше, любовниками. Девочке с успехом внушали презрение к тем баранам, что смеют называться порядочными людьми, так что у нее не должно было остаться ни малейшего желания попасть в отару. И вот, когда казалось, что не только вино, но и красноречие всех приглашенных иссякло, маркиз де Биланвиль, советник короля, во имя которого он блестяще выполнил немало деликатных поручений в некоторых государствах, подал хозяйке знак удалить барышню. Госпожа Берю увела Оливию, несмотря на протесты и настоятельные просьбы гостей, и вскоре вернулась одна. Тогда маркиз поднялся и, приняв позу оратора, который собрался поразить собравшихся длинной речью, произнес:

«Дамы и господа! Я хочу предложить вам договор. Надеюсь, у вас хватит благоразумия принять его».

«Ну-ну, посмотрим», – ответили ему.

«Все мы просто в восхищении от дочери госпожи Берю, блистательной госпожи Берю; и я прошу внимательно меня выслушать, ибо сейчас я обращаюсь в первую очередь к ее нежным материнским чувствам, – тогда вы вполне оцените мое предложение. Оливии пятнадцать лет – прекрасный возраст, милостивые государи, тот возраст, когда барышни уже тянутся к любви. Тем не менее, если только вы правильно меня поймете, мы не будем потворствовать этому влечению: мы дадим ей отсрочку на год».

«Что это значит? Это еще почему?» – раздались удивленные возгласы.

«Я хочу сказать, милостивые государи, что цветок нужно срывать в самом расцвете».

– Какая мерзость! – воскликнул Луицци. – Порок без какой-либо маски!

– Совершенно обнаженный – это верно, – согласился Дьявол. – Недаром ведь я старался втолковать тебе, что лицемерие – великое благо.

– Ладно, – Луицци пожал плечами, – ты похож на переполненный бурдюк. Малейшая дырочка – и вода вырывается со свистом. Уж не думал, что в тебе столько педантизма – ты пускаешься в пространные рассуждения при самом незначительном замечании. Не иначе как для тебя Лафонтен сочинил басню про педанта и школяра[228].

Луицци умолк; Дьявол тоже не открывал рта.

– Ну-с, – сказал Луицци, – чем ты там занимаешься?

– Слушаю твои наставления и мотаю на ус – прямо как в этой самой басне.

Луицци прикусил губу и с досадой проворчал:

– Продолжай.

– Итак, – возобновил свой рассказ Дьявол, – маркиз пояснил:

«Я хочу сказать, господа, что никто из нас в течение года не должен добиваться Оливии. Через год – сколько угодно, но не раньше. Давайте же дадим друг другу слово чести, что не будем ухаживать за ней двенадцать месяцев, к концу которых арена откроется, и дай бог счастья тому, кто выиграет приз, ибо он получит самую совершенную и законченную красоту».

«Но кто знает, маркиз, – воскликнул виконт д’Ассембре, – кто может знать, где я буду через год? Это только Богу ведомо, и я абсолютно с вами не согласен. К тому же, пока мы будем щелкать клювом, какой-нибудь шустрый малый не из нашей компании запросто оставит нас с носом. А я, например, завтра отправляюсь в армию».

«Господа, господа, – проговорила госпожа Берю с чопорностью, присущей некрасивым женщинам, – вы забыли, при ком говорите».

«Совсем наоборот, – возразил ей маркиз де Биланвиль. – Зная вас как крайне рассудительную женщину, я уверен, что вы со мной согласитесь».

«Э нет! – продолжал виконт. – Наша милая Берю не захочет ждать и не будет ждать, ведь у нее не осталось ни су за душой. Я прекрасно знаю состояние ее кошелька, а потому готов вручить ей немедленно сто тысяч ливров наличными».

«О! О! О! – откликнулся толстяк, молчавший до этого момента. – Сто тысяч – неплохая сумма! Но я готов дать пятьсот».

«Наличными?» – широко раскрыла глаза госпожа Берю.

Толстяк, крупный откупщик соляного налога[229], запнулся.

«Я вручу вам деньги только через год, – продолжил он, – так как я согласен с маркизом – нужно подождать».

«Ну конечно, его денежная светлость, сам господин Либер, мешок, до отказа набитый золотыми монетами, хочет подождать!» – возмутился виконт.

– Либер! – воскликнул Луицци. – Мне знакомо это имя, не так ли?

Но Дьявол на этот раз не обратил никакого внимания на реплику барона, а вернее, не пожелал его слышать, и продолжил изложение длинной речи виконта, обращенной к откупщику. Вот ее заключительные слова:

«Помолчал бы лучше, милостивый государь, господин Либер, – не мог утихомириться виконт, – ведь ты только и делаешь, что ждешь, когда уйдет в мир иной твоя женушка, которая выцарапала бы тебе глаза, если бы только услышала о возможности существования на этом свете твоей любовницы. Наверное, ты нашел ей хорошего врача, раз ты так уверен, что через год будешь свободен?»

«Итак, – прервал его наконец маркиз, – двое согласны на отсрочку. А вы, аббат? Вы должны быть с нами, так как вы никак не можете обладать Оливией, прежде чем не уверитесь, что получите епископат».

«И правда, я совсем не против подождать», – согласился аббат.

«Ну хорошо! Ладно, – смирился вдруг виконт, – я принимаю ваше предложение, но с одним условием. Поймите: жирдяй Либер уведет нашу Оливию! Это ясно как божий день. Разве не так, мамаша Берю? Ведь он переплатил раз в шесть больше, чем ты стоишь. Ни один громкий титул, никакое имя или происхождение, никакой самый блестящий ум не сможет противостоять этой денежной прорве. А потому я предлагаю: пусть каждый из нас положит у нотариуса по сто тысяч ливров. В сумме это составит миллион двести тысяч, поскольку нас здесь двенадцать. Так вот! Если через год Оливия выберет одного из нас, она получит эти двенадцать сотен тысяч ливров. Таким образом мы все вместе преподнесем ей огромную сумму. Ну как, пойдет?»

«О да! Это то, что надо!» – единогласно ответили ему.

«Да-да», – подбоченился откупщик.

«Отлично! Но учти, господин денежный мешок: все мы дадим слово чести, что не добавим ни одного экю к этой сумме. И ты лично получишь сто палочных ударов, если положишь сверху хотя бы ломаный грош».

«Тогда я выхожу из игры», – заявил Либер.

«Ну нет! – возразил королевский советник. – Это нисколько не прибавит нам шансов! Ибо, участвует он в нашей игре или нет, мало что изменится».

«Если только не сумма, не так ли? – с яростью проговорил откупщик. – Ладно, я остаюсь; но обещаю, что, хотя и не сделаю ничего сверх того, что сделаете вы, я уведу барышню у вас из-под носа».

«А меня вполне устроит, даже если это случится! – захохотал виконт. – Не пройдет и дня, как на твоей голове будут красоваться рога!»

«А это мы еще посмотрим», – пробурчал делец.

«Посмотрим, да еще как! – подхватил виконт. – Дай бог здоровья Оливии! И твои интересы, милая Берю, нисколько не пострадают, ибо ты будешь получать ежемесячно шестьдесят тысяч ливров – проценты от миллиона и двухсот тысяч».

Госпожа Берю, в восхищении от такого благоприятного поворота судьбы, кивнула, а Либер опять нахмурился:

«А если кто-нибудь из нас умрет?»

«Да ради бога; это только пойдет на пользу тем, кто останется в живых. Уж кто-кто, а ты должен уметь считать, деляга…»

«Получается что-то вроде тонтины…»[230]

«Совершенно верно. Берю, можешь привести Оливию».

Берю еще не успела подняться, как в гостиную впорхнула Оливия и выпалила с видом взбунтовавшейся баловницы:

«Я вам не маленькая девочка, матушка. Мне уже пятнадцать, и я не понимаю, почему мне нельзя ужинать допоздна вместе со всеми».

«Простите, барышня, – наставительным тоном произнес советник, – но мы здесь обсуждали одно оч-чень серьезное дело, которое быстро наскучило бы столь возвышенной натуре, как ваша…»

«Браво! – воскликнул виконт. – Военные действия развязаны. Оливия, прошу тебя, если уж захочешь когда-нибудь любовника, то держись подальше от чиновников».

«И лучше даже не смотрите в сторону военных», – добавил советник.

«Но почему?» – спросила Оливия.

«Потому что если такая красавица пожелает иметь двух любовников, – захохотал толстяк Либер, – то вояка порубит соперника на кусочки, а законники упекут его в Шатле».

«И все поделит парочка честных откупщиков, не так ли?» – продолжил маркиз.

«Лучше уж иметь пятьдесят процентов из ста в хорошем деле, чем вовсе ничего».

«Оно и видно, – закричал виконт, – уж ты со своей женой никогда не имел больше одного процента!»

«И правда, – согласился Либер. – Я стараюсь, насколько это возможно, не ввязываться в сомнительные аферы».

«Боже мой! – воскликнул виконт. – Как ты похож на беднягу Берю! Только тот умом был побогаче».

В таком примерно духе развивалась беседа; Оливия наблюдала за гостями с любопытством и конечно же с какой-то тайной заинтересованностью – уж очень она была собранна и внимательна.

Дело в том, что Оливия прекрасно слышала весь разговор лучших друзей матушки. Они и представить не могли, насколько она развилась; девушка вполне уже созрела, что я мог бы прекрасно доказать, пересказав ее мысли: в тот момент она только и мечтала, как бы обвести вокруг пальца всех этих противных дядек. Окруженной ревностными ухаживаниями дюжины сластолюбцев, ей было бы непросто обмануть их, если бы она обратила свой взор на человека их круга; но, в то время как они пристально следили друг за другом, Оливия решила взглянуть шире и нашла того, кого искала, в лице учителя музыки.

Этот ладно скроенный, небестолковый белозубый паренек лет эдак тридцати неплохо бы смотрелся в роли любовника, – по крайней мере, так решила Оливия. Но грубое естество этого плебея так выпирало через напускную парадную оболочку, что Оливии ни за что не удалось бы в него влюбиться, если бы не матушка. И в самом деле, Берю, заметив, с какой тщательностью Оливия прихорашивается перед каждым визитом учителя, тут же встала на стражу ее невинности. Теперь господин Брикуэн приобрел всю притягательность запретного плода. Кровь Евы, моей первой любовницы, заговорила в сердце Оливии.

– Что-что? Евы? – чуть не поперхнулся Луицци.

– Ну да, а ты как думал? Ее муж такой же рогоносец, как и многие другие. Каин был от меня![231] – гордо воскликнул Дьявол и продолжал: – Так вот, Оливия, на несколько дней лишенная возможности видеть господина Брикуэна и почувствовать всю его несносность, вскоре стала находить его крайне обворожительным. Мэтр Брикуэн не был слишком большим фатом, чтобы не заметить чрезмерное внимание барышни; он почувствовал, что его обожают, но, несмотря на всю красоту Оливии, этот пройдоха еще имел наглость заставить себя ждать. Вскоре голова девушки окончательно вскружилась, и она совершенно обезумела от любви к учителю. Они обменялись нежными признаниями, и прошло немного времени, как бдительность госпожи Берю оказалась напрасной.

Неделю спустя у Оливии не осталось никаких иллюзий. Во время ежевечерних собраний людей, придававших своей порочности элегантные формы, в чьих насмешливых речах всегда находилось место для того льстивого восхищения, которое развратники питают к настоящей красоте, она почувствовала досадную разницу между теми, кого хотела обмануть, и тем типом, ради которого их обманула. Брикуэн оказался классическим любовником падшей женщины: грубым деспотом, падким на оскорбления; то и дело он угрожал раскрыть секрет Оливии, если только она не повиновалась его малейшим прихотям, и вскоре превратился для нее в сущее наказание; бедная девушка, чистая сердцем, но с испорченным рассудком, не переставала повторять себе:

«Конечно, у меня будут еще любовники; но никогда и ни за что я не буду больше любить!»

Так прошел этот несчастный год; и когда Оливии на таком же праздничном ужине, как и год назад, пришлось объявить о своем выборе среди двенадцати соискателей ее руки, она сказала уверенным голосом:

«Я выбираю господина откупщика».

«Через два дня, – восторженно вскричал богатей, – через два дня, царица моя, ты будешь хозяйкой лучшего особняка во всем Париже!»

Гости удивленно загомонили; виконт же промолчал, но во время вечеринки улучил минутку, чтобы поговорить с Оливией наедине.

«Тут что-то нечисто, – сказал он, – ты выбрала этот раззолоченный пузырь, но вовсе не корысти ради! В твоем возрасте это выглядело бы более чем странно. Что-то здесь кроется. Раз тебе необходим в качестве штатного любовника недоумок, значит существует еще один, которого ты хочешь скрыть».

Под давлением виконта Оливия выложила ему все.

Через неделю Брикуэн явился на очередной урок, но уже в особняк Либера; к его глубочайшему изумлению, рядом с Оливией в этот ранний утренний час оказался вовсе не финансист. Брикуэн поднял было шум, угрожая рассказать обо всем участникам прошлогоднего сговора, но виконт для начала не без удовольствия обломал трость о несчастную спину пройдохи и лишь потом спокойно проговорил:

«Это вместо предупреждения – лучше и носа сюда больше не показывай. Что касается твоих угроз, то учти: если скажешь кому-нибудь хоть слово, то я тебе аккуратненько отрежу оба уха».

Через несколько дней виконт, повстречав финансиста, спросил его:

«Ну как, золотой телец, доволен ли ты малышкой Оливией?»

«Хм, как тебе сказать? Весьма опасаюсь, что госпожа Берю здорово посмеялась над нами…»

«А я могу тебя заверить, – ухмыльнулся виконт, резко повернувшись на носках, так что ножны его шпаги больно стукнули господина Либера по коленкам, – что смеется над тобой Оливия».

V

Элевью

На этом интересном месте рассказ Сатаны прервал сильный стук в дверь.

– Кто там? – раздраженно крикнул Луицци.

– Сударь, – ответил ему Пьер, – это господин Гангерне и маркиз де Бридели.

После непродолжительных колебаний Луицци пробурчал, не открывая дверь:

– Попросите их подождать минутку. Я приму их.

– Разве тебе не хочется узнать историю госпожи де Мариньон? – съязвил Сатана.

– Просто мне кажется, – продолжал Луицци, – что я смогу узнать о ней еще больше, если поговорю сначала с Гангерне. Ты не смог или не захотел объяснить мне одну вещь, а толстяк наверняка способен это сделать. Однако далеко не уходи.

Луицци взглянул на собеседника: черное одеяние и папка Сатаны растаяли в воздухе. Теперь он был облачен в длинное шелковое платье и туфли без каблуков; единственный завиток волос ниспадал с его бритой макушки. Лукавый невозмутимо ковырялся в зубах длинным ногтем мизинца.

– Ты что, нечистый, на маскарад собрался? – изумился барон.

– Да нет, просто мне нужно слетать на минутку в Китай.

– В Китай! – изумился Луицци. – И что тебе там нужно?

– Устроить еще один брак. Разве сегодня не пятница?

– Несчастливый день, – вздохнул Луицци.

– Ты хочешь сказать, день Венеры[232], – поправил Дьявол.

– И что же за брачный союз тебе предстоит там сотворить?

– Хочу убедить одного мандарина[233] жениться на дочери его смертельного врага, дабы прекратить многолетнюю вражду между семействами.

– Очень мило с твоей стороны, – ухмыльнулся Луицци, – и ты думаешь, тебе это удастся?

– Очень даже надеюсь, черт меня забери! Этот брак должен привести к великолепным результатам.

– Заставить забыть о взаимной ненависти – это вполне можно назвать добрым делом… И ты хочешь его совершить?

– Просто-напросто я смотрю далеко вперед. От этого брака родится десять детей; пятеро встанут на сторону отца, а остальные переметнутся в лагерь семейства матушки. Отсюда смута, распри и затем – братоубийство.

– Ну и змей же ты! – выдохнул Луицци.

– Разве ты только что не восхвалял мою добродетель?

– Надеюсь, твои коварные интриги развалятся на полпути.

– Надеяться не вредно, – осклабился Дьявол, – по крайней мере, жених уже отправил к невесте сватов.

– Да ну? – недоверчиво хмыкнул барон. – Кажется, я читал не так давно в книге одного ученейшего географа, что в Китае семейство невесты засылает к жениху сватов, а не наоборот.

– Что ж, он не слишком врет, ваш ученый муж: хотя бы сваты фигурируют в этом деле – и то хорошо. Большинство ваших академиков отмечают города на месте болот, а пустыни там, где высятся древние города, так что тот, о ком ты говоришь, вполне заслуживает уважения.

– Не забудь – скоро я призову тебя обратно.

– Я же сказал, я только на минутку в Пекин и обратно.

Дьявол исчез, а Луицци попросил впустить господина Гангерне и маркиза де Бридели. Последний, и в самом деле весьма миловидный юноша, не вынимавший пальцев из пройм своего жилета, был бы просто совершенством, если бы не самая малость: слишком вычурная прическа, слишком много золотых цепочек и пуговиц с бриллиантами, а также слишком громоздкие перстни.

После обычных приветствий Луицци несколько смутился: как навязать разговор, ради которого он принял Гангерне? Ведь он не знал, говорил ли Гангерне сыну, что посвятил барона в их тайны. Тем не менее отступать было некуда, и Луицци, решив действовать напролом, обратился к Гюставу:

– Так вы покидаете театр, сударь?

– Эх, господин барон! – воскликнул юноша, переместив напомаженные руки в дебри своих карманов. – Разве человеку, обладающему хоть каким-то талантом, есть место в театре в наше время?

– Но, как мне кажется, там найдется место кому угодно.

– Вот именно, – осклабился Элевью, – ибо там нет никого. Посредственности нынче в моде, а мне не хватает склочности, чтобы с ними бороться.

– Но я думаю, – продолжал Луицци, – публика ценит настоящие дарования, а не склоки и интриги.

– Да, господин барон, однако для этого публика должна знать, что такое настоящий талант.

– Но ведь руководители театра заинтересованы в том, чтобы нанимать одаренных артистов…

– Да бросьте вы, в самом деле! Что они, бюрократы, понимают в искусстве? Единственное, в чем они смыслят, так это в искусстве подхалимажа! А зависть к сопернику у некоторых индивидуумов, претендующих на первые роли, просто непередаваема! Вот пожалуйста – всего за неделю до того, как я нашел своего отца… вы ведь, должно быть, в курсе, какое счастье свалилось мне на голову в виде дорогого папаши, маркиза де Бридели?

– Да-да. – Луицци переглянулся с Гангерне, который, как это было ему свойственно, смачно заржал.

– Так вот, как я уже говорил, пару недель назад я зашел к директору Опера-Комик. Он был в немалом затруднении: первый тенор отказался играть в вечернем воскресном спектакле, что означало потерю четырех тысяч франков. Мы обсуждали некоторые пункты нашего договора, в то время как посланный им врач обследовал тенора в его уборной, дабы освидетельствовать состояние здоровья… О голосе речи не было – он уже давным-давно отморожен. Так вот, мы уже почти пришли к соглашению, как вдруг пришел режиссер, заявивший, что первый тенор соглашается петь, но только небольшую одноактную пьесу.

«Все ясно! – воскликнул я. – Он знает, что я здесь!»

«Возможно, сударь, – поддакнул мне режиссер, – он видел, как вы входили в театр».

«Так вот, – продолжал я, – хотите, я заставлю его петь?»

«Еще бы! Вы оказали бы мне неоценимую услугу!» – взмолился директор.

«Тогда попросите его спуститься», – велел я.

Вскоре явился тенор с непередаваемо кислым выражением на физиономии. Я скромно держался в углу.

«Не могу петь! – заявил он с порога. – Я переутомился и, более того, – нездоров!»

Не обратив на эти слова ни малейшего внимания, я начал восходящую гамму от до нижнего до до самого пронзительного: до ре ми фа соль ля си до ре ми фа соль ля си до до до, что получилось у меня тогда совсем неплохо; тенор, бросив на меня уничтожающий взгляд, заявил:

«Завтра я буду петь в двух больших спектаклях».

– Бесподобно! – воскликнул Луицци.

– Так вот, господин барон, вы просто не поверите мне, если я скажу, что минутой позже этот болван директор отказал мне в ангажементе на тысячу экю; и это после того, как я своей гаммой спас его от убытка в четыре тысячи франков!

– Почему же, я верю, – возразил Луицци, слух которого еще терзала двойная гамма Элевью.

– Конечно, ведь все очень просто, – изящно поклонился Гюстав, – бедняга директор в полном рабстве у негодяя тенора!

– Очень даже может быть, – поспешил согласиться Луицци, – но я так и не спросил у господина Гангерне, чем вызван ваш визит в такой час?

– Во-первых, – заговорил Гангерне, – мне не терпелось представить вам графа де Бридели – проходя мимо, я заметил горящие окна и решил, что вы еще не легли; к тому же я хотел попросить вас хранить как можно крепче секреты, которые я доверил вам сегодня утром. Уж я-то знаю, какой вы правдолюбец…

– Я? Ну что вы! Клянусь, что не скажу ни слова ни одной живой душе, даже здесь присутствующему графу де Бридели…

– А в чем, собственно, дело? – произнес граф.

– Навряд ли это дело вас позабавит, сударь, – несколько свысока ответил ему барон и повернулся к Гангерне: – Но если вы желаете, чтобы я хранил как следует ваши секреты, то ответьте мне на один вопрос. Вы когда-нибудь слышали о некоем господине Либере, финансисте?

– Ба! – радостно заорал Гангерне. – Слышал ли я о своем шурине?

– Так я и знал, – сказал Луицци, – значит, это брат госпожи, как ее… Гаргаблу?

– Марианны Гаргаблу, в девичестве Либер. Антуан Либер, жирдяй из Тараскона[234], в котором смешались крови Прованса и Нормандии, то есть скупость и непомерная хвастливость, замешанные на хитрости и алчности.

– Настоящий Тюркаре[235], как мне сдается.

– Вылитый Тюркаре! Ведь он держал жену в черном теле, лишь бы забавляться в охотку с девицами, и напрочь не хотел вспоминать о сестре, помиравшей с голоду.

– Ну что ж! Надеюсь, – продолжал Луицци, – я смогу поведать о нем кое-что новенькое…

– Да ведь он уж помер!

– Ну тогда я, видимо, могу сообщить вам кое-что о его капиталах… Весьма вероятно, что они достанутся истинным наследникам господина Либера.

– То есть мне! – закричал Гюстав, загоревшийся при упоминании о миллионах дядюшки.

– Разве вас это касается, ваше сиятельство? – пренебрежительно обронил Луицци.

– Вам лучше знать, господин барон, – заметил Гангерне. – Ну вот что, – обернулся он к графу, – хватит жестикулировать! Господин Луицци в курсе!

– И с удовольствием войдет в ваш сговор, – улыбнулся Луицци.

– К тому же, – вспомнил Гангерне, – дело со стариканом Риго далеко еще не решено! Он дает два миллиона приданого, но кому?

– Племяннице, насколько я понимаю. Ведь так вы мне сказали?

– Э-э нет! Риго – бо-ольшой оригинал! Он подарил два миллиона, но никто не знает, кому именно – матери или дочери. Он поставил условие: они должны выйти замуж в один и тот же день, и только при выходе из церкви нотариус вскроет тщательно запечатанный пакет, который вручил ему папаша Риго.

– Черт возьми! – восхитился Луицци. – Неплохой номер он выкинул!

– Это, конечно, так, но ведь речь-то совсем не о том. Каким образом нам могут перепасть миллионы дядюшки Либера?

– Я скажу вам завтра. А пока сходите на «Двух каторжан». Изучите эту пьесу как следует, не хуже чем «Найденыша».

– А-а, понимаю, понимаю! Есть, наверное, некий секрет, который прорвет приличную дырочку в денежном мешке?

– Ну, примерно так. Что ж, приятного вам вечера. А я ожидаю сейчас кое-кого… Нужно навести последние справки.

– Тогда пока, до завтра, – попрощались два Гангерне, из коих один граф, и направились к выходу.

Луицци звякнул колокольчиком, вызывая Дьявола.

– Наглеешь на глазах, если не сказать хуже! – взъерепенился Дьявол, не успев появиться.

– Я? – только и смог вымолвить Луицци, ошарашенный столь резким выговором.

– Ты, кто же еще! Каково? Вот уже целых двадцать минут, как я вынужден околачиваться в прихожей.

– Уж больно ты шустрый, – с ненавистью в голосе произнес Луицци. – Ты уже покончил с твоим мандарином?

– Как и ты с твоими Гангерне.

– Ты посеял зло и пожнешь преступления…

– Неплохая мыслишка для такой дурьей башки, как твоя. Я посеял добро, дабы собрать хороший урожай злодеяний. И проповедую примирение, лишь бы еще ярче разгорелась ненависть.

– Это, конечно, шедевр, но я мало завидую его славе.

– Ты отлично продвигаешься в том же направлении, так что тебе не остается ни малейшего повода для зависти.

– Ты хочешь что-то сказать относительно моего проекта о женитьбе господина Гюстава Гангерне на мадемуазель де Мариньон?

– А что тут скажешь? Мне кажется, это просто очаровательная подлость.

– Ничего себе! – хмыкнул Луицци. – Это не больше чем месть… скорее даже небольшая мистификация.

– Я знаю: люди обожают давать своим преступлениям звучные и высокопарные названия, приятные и не соответствующие истине. Ты уже неплохо начал в этом разбираться; еще немного – и, подобно Гангерне, назовешь все недурственным розыгрышем.

– Ты хочешь отговорить меня от осуществления моего плана?

– Я не собираюсь ни отговаривать, ни способствовать тебе в этом деле.

– Однако именно так ты сделаешь, если расскажешь мне до конца историю госпожи де Мариньон.

– Бедняжка! – воскликнул Дьявол столь жалостливо, что заставил Луицци покатиться со смеху.

– Конечно же она вполне достойна твоей жалости!

– Бедная, несчастная женщина! – склонил голову Дьявол.

– Не смеши, лукавый. Да ты, никак, растрогался!

– Ты прав. Я что-то становлюсь чувствительным, а ты, наоборот, все более толстокожим. Мы оба выходим за рамки обычного для нас амплуа.

– Вернись, однако, к твоей роли, а вернее – к твоему рассказу.

– Что ж, я готов.

VI

Продолжение рассказа о госпоже де Мариньон

– Прежде чем ты узнаешь, какова была Оливия в высшем свете, я хотел бы сделать несколько общих замечаний об особенностях ее мышления. Она начала жизнь модной женщины с весьма своеобразным душевным заблуждением: она вообразила, что знает о любви все. В ребяческом капризе, бросившем ее в объятия Брикуэна, были и тревоги, и надежды, и необузданные сцены ревности, и какие-то мгновения удовольствия, которые так легко в любовном угаре спутать со счастьем; затем пришли сожаления и слезы. Первое приключение представилось ей всем, что есть в любви. Еще неопытная Оливия легко впала в заблуждение, составив себе совершенно неверное понятие об этой страсти.

Итак, неглупая и не лишенная рассудительности девочка дала себе слово, как я уже говорил, никогда больше не попадаться. Можно удивляться, и совершенно справедливо, что в шестнадцатилетней душе не осталось места для пылких иллюзий, смутных желаний и томных мечтаний, которые со временем открыли бы ей истинный смысл любви, но тем не менее это так.

В другой ситуации, особенно в другую эпоху, Оливия рано или поздно осознала бы свою ошибку; но какое представление о любви могло быть у дочери госпожи Берю? Что она могла понимать под словом «возлюбленный»? Ведь с точки зрения ее матери, любовь являлась коммерцией, доступной тем, кто обладает красотой. В окружающем ее мире понятие «любовь» рассматривалось как сделка по продаже наслаждений, по условиям которой состояние и лесть вполне заменяли страсть любовника, а верность в постели – сердечную нежность любовницы. Не нужно также забывать, что развращенное общество, в котором с детства вращалась Оливия, самым наивным образом отражало обычные для конца восемнадцатого века нравы[236]. Сенсуализм[237], отрицание любых правил и моральных обязательств самодержавно правили в одряхлевшем обществе, и Оливии, даже если бы она смогла выйти из порочного круга, в котором росла, было бы еще труднее избежать всеобщего разложения, вырвавшего из ее столь юного сердца самый яркий цветок – веру в любовь.

Тем не менее Оливия нашла замену любовным переживаниям, почти всегда причиняющим в молодости, пока она длится, бесконечные страдания, но о которых всегда сожалеют потом, когда лучшие годы позади. Она компенсировала их привычкой к блестящему обществу, изысканным вкусом, мгновенной и смелой оценкой событий и людей, какой-то страстной привязанностью к обсуждению важных проблем человечества, обязанной той философии, которой Энциклопедия[238] служит постоянной школой; и в кругу разнузданного волокитства, где любовников меняли как перчатки, – странным увлечением интеллектуальными забавами и остроумными беседами, умением пользоваться точным словом и в результате – репутацией необыкновенной женщины.

Не то чтобы Оливия, достигнув расцвета своей красоты, избежала власти пылкой и требующей своего природы, но, нужно заметить, она никогда не объединяла в одном и том же мужчине выбор разума и выбор сердца[239]. Почти всегда она имела возлюбленного, чьим именем, положением или удачей могла гордиться, и в то же время еще одного, ничего подобного от него не требуя, но тщательно скрывая связь с ним. Она отдавалась обоим, но с той разницей, что первого она заставляла долго ждать своего благоволения, а второму уступала легко. Между любовниками было и еще одно существенное отличие – она принадлежала первому, а второй принадлежал ей.

Все юные годы Оливии прошли под знаком этого двойного распутства. Финансист приумножил капиталы за счет средств, врученных ему обществом двенадцати, и вскоре Оливия, быстро меняя расположение к князьям, послам и откупщикам, сколотила себе одно из скандальных состояний, позорящих общество, в котором это возможно.

Когда грянула революция, Оливия, находясь в Англии, крутила роман с одним лордом, который тратил на нее больше, чем позволяли доходы от его огромных владений. Она собралась было во Францию – спасать имущество от конфискации[240], но в это время волна эмиграции вынесла в Лондон всех ее парижских друзей. В этих новых обстоятельствах Оливия продемонстрировала свои лучшие качества: ум, доброту и благородство. Она сократила наполовину свою обычную свиту, лишь бы приютить у себя всех этих разоренных господ, причем никто не смог бы обвинить их в том, что они сели на шею княжеской содержанке; затем, еще больше сократив собственные расходы, она начала тайком помогать наиболее обнищавшим. У нее хватило такта и деликатности даже на то, чтобы согласно заведенному порядку требовать у них залога; и, сомневаясь в возврате своих подарков, она прилагала все возможные усилия, дабы заставить всех поверить, что она всего-навсего дает взаймы.

Меж тем любовники быстро, как и раньше, сменяли друг друга, но Оливия, по-прежнему тщательно выбирая явных возлюбленных, все ниже опускалась в отборе тайных; и, возможно, она погибла бы, окончательно запутавшись в пагубных привычках, если бы не вызванная лондонским климатом болезненная апатия, поставившая ее жизнь под нешуточную угрозу. Поскольку старания врачей оказались напрасны перед лицом черной меланхолии, которая практически истощила силы ее организма и уже затронула ее рассудок, то было решено, что Оливия во избежание смертельной опасности должна покинуть Туманный Альбион.

Друзья-эмигранты советовали ей ехать в Италию; впрочем, в этом совете преобладало своеобразное чувство зависти. Вынужденные оставить неотесанным выскочкам, изгнавшим их из Франции, свои состояния, высокие посты и Отчизну, они приходили в полное отчаяние при мысли, что эти кровавые выродки, как они их называли, узурпируют еще и их развлечения. И конечно, они имели полное право для опасений, так как добродетель Оливии была еще более шаткой, чем устои древней монархии. Оливия не послушала своих приятелей: она хотела вновь увидеть Париж, Париж, отличный от того, что она когда-то знала, управляемый другими людьми, движимый совсем другими идеями и веселившийся на других празднествах; ибо я уже перешел к тому времени, когда в Люксембургском дворце заседала Директория[241].

Оливия без труда добилась своего исключения из списка эмигрантов; а остатки состояния, которые она не забыла захватить с собой из Англии, обеспечили ей благополучие, позволявшее ей по собственному разумению распоряжаться собой и ставить условия при заключении сделок.

Несмотря на то что ей было уже под тридцать, Оливия представляла собой образец красоты столь возвышенной и чистой, что самые титулованные щеголи наперебой начали ухаживать за ней; эта роскошная и притягивающая взгляды женщина стала заметной фигурой как на мало что скрывающих от глаз празднествах в Лоншане, так и на окутанных тайной балах в Опере и у Фраскати[242]. И все-таки она не могла вернуть ни прежнего здоровья, ни былой раскованности и легкости мысли.

Приступы меланхолии и уныния с каждым днем все учащались; и как-то зимним вечером 1798 года ее лишь с большим трудом уговорили прийти на небольшой прием, устроенный одним из крупнейших армейских поставщиков. Оливия маялась, не находя себе места: из всех приглашенных женщин она одна не старалась блеснуть остроумием, не кокетничала, словно не радуясь жизни. А из мужчин только один казался столь же равнодушным и холодным, словно его утомляло бессмысленное веселье вокруг него. Ему было около тридцати пяти лет; звали его господин де Мер.

Он славился не всегда обдуманными поступками, продиктованными страстной натурой. Еще совсем зеленым юнцом он покинул семью, уехав с любимой женщиной в Голландию, и оставил на радость младшему брату отличное состояние. Его любви и обожания хватило года на три, пока он не увидел, с какой легкостью предмет его страсти перешел к другому. Первое разочарование подтолкнуло его на путь самого постыдного распутства; человек неглупый, знатного происхождения, с положением и в общем неплохим характером, он утонул в бесчинствах наихудшего сорта. Вернувшись во Францию, господин де Мер вошел в хорошее общество и вскоре опять увлекся женщиной, которой посвятил всего себя без остатка. Вторая страсть оказалась более сильной и менее почтительной, чем первая, но точно так же была предана. Когда это случилось, господину де Меру стукнуло двадцать семь.

Как и в первый раз, отчаяние призывало его к отмщению; но теперь он не захотел быть просто жертвой, а решил заставить всех женщин платить за грехи двух представительниц своего пола и посвятить отныне свою жизнь своеобразному развлечению: соблазняя самых добродетельных, по общему мнению, женщин, он бросал их на следующий день после падения. И счастье, и надежду он связывал с этой убогой местью, вскоре, однако, весьма его утомившей; через два года такой жизни он видел в зеркале еще молодого, но изможденного ненавистью ко всему женскому роду человека. Революция вырвала его из состояния глубокого отвращения к самому себе, в котором он пребывал, и направила его способности на благо общества. В 1792 году он в числе добровольцев от своей провинции ушел в неизвестность, чувствуя необыкновенную радость и неведомый еще трепет при звуках барабанной дроби.

В то время фортуна с жадностью заглатывала всех, на кого только могла положить глаз, и господина де Мера также не миновали ее милости. К 1798 году он уже стал бригадным генералом[243] и не находился в то время в действующей армии в более значительном чине только по причине серьезного ранения, вынудившего его лечиться в Париже.

Оливия была самой старшей из приглашенных на эту вечеринку женщин, точно так же как господин де Мер был самым старшим из присутствовавших мужчин. Их посадили за стол далеко друг от друга, ибо за Оливией вовсю ухлестывали пылкие юноши, а господин де Мер являлся предметом ухаживаний надоедливых и обезумевших от подступающей старости дам. Ни те ни другие не возымели никакого успеха. Оливия и генерал с жалостливым презрением наблюдали лихорадку любовных признаний – эту чашу оба уже испили до дна. Оливия была слишком хороша собой, чтобы ответить любовью некоему молодому человеку, по страстности вполне достойному встать в один ряд со стареющими дамами, обожающими давать уроки любви целомудренным юношам, а господин де Мер уже не настолько стремился к удовольствиям, чтобы рисковать еще одним разочарованием.

Настал вечер, и случай, а вернее, обоюдное желание уединиться свело их в удаленном салоне. Господин де Мер многое знал об Оливии, она же никогда о нем не слышала; он завязал разговор, но не с тем почтением, с которым обращаются к обладательнице незапятнанной репутации, а с утонченной сдержанностью, подобающей воспитанному мужчине в беседе с женщиной изящного круга. Поначалу они обменялись замечаниями о том, как мало они приняли участия в общем веселье, причем оба приписали это досадному состоянию здоровья, так как полагали, что являются достаточно исключительными личностями в этом обществе, чтобы говорить о неполадках в душе. Поскольку обоих не очень-то интересовал как собеседник, так и собственное «я», то они вскоре перевели разговор на общую для того времени тему. Войны Республики и блистательные победы Бонапарта[244] занимали тогда умы, и господин де Мер восхищался ими с жаром и энтузиазмом, которые свидетельствовали о том, что в его пороховницах куда больше пороха, чем он сам считал. Литература, театр и искусство начали тогда свое новое восхождение, и Оливия говорила о них с чувством меры, но с интересом и превосходным знанием предмета, что уличало ее сердце в куда большей восприимчивости к тонким переживаниям, чем она хотела бы заставить поверить.

Несколько часов этой невыносимо длинной вечеринки пролетели незаметно для собеседников, с несколько необдуманным удовольствием и увлечением слушавших друг друга; наступившая тишина подсказала им, что празднество подошло к концу, и оказалось, что они давно пропустили тот момент, в который согласно своему теперь уже степенному образу жизни им надлежало бы откланяться; пришлось расставаться. Господин де Мер, которому еще несколько недель предстояло провести в Париже, не хотел упустить случай слегка развеять скуку вынужденного безделья общением с женщиной, которая показалась ему весьма интересной и неглупой, и в самых лестных выражениях испросил у Оливии соизволения навестить ее. Нисколько не смутившись, она благосклонно ответила: «Сударь, я буду счастлива видеть у себя столь выдающегося человека, как вы, даже не зная вашего имени; но мне все-таки нужно знать, как вас величать, дабы не удивиться неожиданному визиту, если, конечно, вы, паче чаяния, не забудете вскоре о просьбе, которую только что высказали».

«Ну что ж, сударыня, если завтра вечером вам доложат о визите господина де Мера, соблаговолите ли вы принять его?»

«Господин де Мер! – взглянула на него Оливия. – Обладатель сего имени отныне не нуждается ни в каких рекомендациях для того, чтобы его с радостью приняли».

Как видите, оба без малейшего стеснения выразили испытанное ими взаимное удовольствие от встречи, и поскольку оба полагали, что надежно защищены от всякого кокетства или же обольщения, то так же спокойно выслушали друг друга. Ни тот, ни другая не испытывали никакого волнения при воспоминании о проведенном вместе вечере. Оливия за весь следующий день ни разу не вспомнила об обещании господина де Мера, который если и припомнил, что намеревался прийти к ней, то только потому, что этот визит казался ему более забавным времяпрепровождением, чем представление в Опере или же бестолковая вечерняя толчея в приемной одного из Директоров[245].

Пробило девять часов вечера; у Оливии сидел Либер, тот самый толстяк-финансист, которого она выбрала давным-давно, еще в шестнадцатилетнем возрасте, а теперь вновь взяла в официальные любовники, поскольку более покорного и бессловесного раба, чем он, трудно было найти среди тех, кто когда-либо царствовал над ней. Огромное состояние, нажитое им за счет глубокого кармана королевской казны, еще больше возросло, когда он смог поживиться на казенных деньгах Республики, и Оливия пользовалась его мошной, удовлетворяя свои бесчисленные капризы, все более властные и безграничные, ибо они исходили не из тщеславия или любви к удовольствиям, а из банальной скуки. В ту минуту финансист, ставший недавно поставщиком, расписывал прекрасные перспективы новой аферы, а Оливия от безделья и вредности забавлялась, всячески стремясь показать ему, как глупо выглядит его начинание, хотя в глубине души была твердо убеждена, что инстинкт стяжательства Либера превосходит ее любые, даже самые разумные, доводы.

Они чуть было не поссорились, когда доложили о визите господина де Мера. Оливия раздосадовалась; хотя буквально весь Париж знал о том, что она является любовницей Либера, тот факт, что такой человек, как господин де Мер, застал ее с толстяком, привел ее в сильное раздражение. Тем не менее она приняла его с той непринужденностью, что говорит скорее о привычке, чем о действительном добром расположении к гостю; беседа началась с обсуждения празднества, на котором они встретились. Оливия с усмешкой и некоторым смущением, а генерал с откровенным презрением отзывались о вчерашних сотрапезниках. Обоих стесняло и коробило присутствие финансиста, которое слишком много говорило об истинном положении Оливии в обществе.

Наконец Либер засобирался, и, как только он попрощался, Оливия сказала:

«Похоже, вы заблудились, генерал. Вы, наверное, думали, что приглашены в гостиную, где застанете многолюдное собрание, блестящих собеседников, а попали к несчастной и совершенно одинокой женщине, которая проводит таким образом бо`льшую часть своих вечеров…»

«Я пришел к вам, сударыня, и только к вам», – возразил генерал.

«Но я оказалась не одна – это вы имели в виду?»

«О нет, сударыня, конечно же нет. Должен признаться, я вовсе не намеревался вмешиваться в интимный разговор…»

«Даже не знаю, как понимать ваши слова».

«Просто я крайне удивлен, что мне удалось застать прекрасную Оливию одну».

«Одну?»

«Ну конечно. Как мне показалось, она обладает слишком возвышенным умом, чтобы удовлетвориться общением с посредственностью».

Оливия грустно, но слегка насмешливо улыбнулась:

«Если бы я была такой откровенной кокеткой, как вы полагаете, я бы ответила, может быть, что была одна только потому, что ждала вас. Честно говоря, это значило бы кривить душой, а я уже давно не утруждаю себя ложью».

«Так вы не ждали меня, сударыня?» – с притворно-изумленным видом произнес господин де Мер.

«Могу поклясться, сударь, я совершенно о вас позабыла».

«Крайне благодарен вам за прямоту, хоть она и мало лестна для меня».

«Возможно, еще более нелестна, чем вы думаете, ибо я крепко озабочена одной проблемой – как избежать слишком навязчивых типов».

«Вот это да! – воскликнул генерал, давно уже так не веселившийся. – Язвите? Вы не так естественны, как вчера, я могу и рассердиться!»

«Все потому, наверное, что я тоже рассержена».

«И чем же?»

«Тем, что вы пришли».

«В самом деле? Соблаговолите объяснить, почему?»

«А вы не приметесь слишком рьяно за мной ухаживать?»

«Боже упаси! Я давно бросил утруждать себя чрезмерным фатовством».

«Хорошо, я, так и быть, поведаю вам о причине моего недовольства. Я встретила вас вчера, в совершенно невыносимой компании; вы, как и я, откровенно скучали среди всеобщего веселья; это был великолепный, такой тихий и приятный вечер, что я даже не заметила, поверьте, это уже многого стоит для меня, как пролетело время, – вы же не замечали, как теряете свое, – а это, конечно, что-нибудь да значит для вас. Когда-нибудь я бы вспомнила об этом вечере, да и вы тоже. Можно не сомневаться, что это воспоминание имело бы весьма бледный вид по сравнению с множеством других из вашей жизни и было бы весьма бесцветным для меня, если бы я стала разыскивать его среди бурных лет моей юности, но в том пустом существовании, которое я веду теперь, да и вы, похоже, тоже, оно заняло бы весьма значимое место».

«Тогда почему? – уже с неподдельным удивлением прервал Оливию генерал. – Почему же вы желаете, чтобы все пропало втуне?»

«О! – воскликнула Оливия. – Не нужно всех этих древних как мир куртуазностей. Я стою гораздо больше или куда меньше. Волшебство пропало, потому что вы пришли и застали меня с господином Либером; я почувствовала, что вы судите обо мне по моему положению, более того, я знаю, что вы осуждаете меня».

Пока Оливия произносила эти слова, генерал внимательно смотрел на нее, уже совершенно очарованный ее поистине королевской красотой, истомленной то ли физической, то ли душевной болью и оттого еще более трогательной.

«Из всего, что вы мне сейчас наговорили, я не понимаю только одного – вот этого пустого существования, о котором вы упомянули».

«Сама удивляюсь, – согласилась Оливия, – и нельзя сказать, что я не способна заставить самых блистательных поклонников падать к моим ногам; успехи некоторых знакомых мне женщин позволяют поверить, что это никак не миновало бы меня, если бы только я снизошла до такого желания. Но скажите, пожалуйста, зачем мне все это? Ради пустословия? Если честно, то всем этим я слишком давно избалована. Ради клятвенных заверений… в любви? Но если еще честнее, то все эти заверения, по крайней мере в доступной моему взору части общества, давно потеряли былое значение и привлекательность, так что меня уже не соблазнишь новыми испытаниями и новыми уроками любви».

«Любви? – прервал Оливию господин де Мер. – Но вы говорите вовсе не о любви. И мне кажется очень странным, что я не нашел ее здесь».

«Как? – искренне удивилась Оливия. – Но ведь, ей-богу, я только что вам сказала, что давно отказалась от нее».

«Простите меня великодушно, – ласково улыбнулся господин де Мер, – но я думаю, что вы говорили вовсе не о любви».

«Но о чем же?»

«Уж не знаю, как вам объяснить…»

«О! Говорите прямо, – оживилась Оливия. – Говорите все как есть. Я умею слушать, я женщина добрая, более того, чтобы вы не смущались, напомню вам, что я женщина уже немолодая…»

Господин де Мер, кивнув, еще раз улыбнулся и продолжил:

«Хорошо, я скажу, но только повинуясь вашим желаниям. Как мне кажется, вы отказались вовсе не от любви, а, судя по вашим же словам, от того, что на нашем грубом солдатском языке называется любовными похождениями».

«О! Понимаю, – засмеялась Оливия. – Но признаюсь, я еще более рьяно готова отринуть то, что вы имеете в виду под словом „любовь“, чем то, что вы называете похождением».

«Должно быть, она причинила вам немало страданий!» – проговорил генерал.

«Да, – несколько стыдясь и почти что с отвращением ответила Оливия. – Эта любовь принесла мне немалую боль, боль унизительную, отвратительную и позорную; я любила по-настоящему всего один раз, но хотела бы забыть об этом».

«Вот-вот! И я тоже, – подхватил генерал, – как я настрадался от любви! Ужас! Самые святые мои чувства были обмануты, самая безграничная моя преданность была оскорблена и оплевана, а вера и обожание той, которую я любил всей душой, оказались лишь игрушкой в ее руках, и все-таки… и все-таки память моя не отягчена этими муками».

«В самом деле?» – Оливия, судорожно схватившись за подлокотники кресла, с непритворным удивлением взглянула на генерала.

«Неужели вам непонятны мои чувства? – продолжал генерал со все большим воодушевлением. – Разве не очевидно, что в бедности и истощении сердце с великим счастьем вспоминает о том времени, когда его переполняли упоительные стремления и благороднейшие надежды? Любить! Любить, знать, что рядом есть живая душа, которая впитывает все, что вы делаете доброго и прекрасного ради ее счастья. Чувствовать, что есть слабое существо, которое вам верит и вверяет свою судьбу, засыпает и пробуждается в полной безмятежности под вашей надежной защитой. Если же ваша возлюбленная связана другими обязательствами, то ожидание или раскаяние сводят вас с ума; она дышит вами точно так же, как вы живете ее дыханием, понимает вас с полувзгляда, когда вы молчите, лучше вас чувствует, о чем вы думаете; ее счастье дороже для вас, чем жизнь, и, наконец, она держит ваше сердце в том постоянном ощущении счастья и желания, что расширяет пределы вашего существования и выводит на безграничные просторы радости или страданий! О сударыня, вы кривите душой, вы не можете отказываться от подобных воспоминаний, или же вы никогда не любили!»

При этих словах Оливия прижала руку к сердцу, будто услышала что-то неведомое и скорбное. Она немо взирала на господина де Мера, ее глаза словно зажглись новым ярким светом, сквозь который она не могла еще отчетливо разглядеть своего собеседника, но наконец она тихо произнесла размеренным голосом:

«И вы любили вот так… Именно так?»

«И вас, несомненно, любили именно таким образом, – продолжал генерал, – или по меньшей мере вы испытывали когда-либо чувства, подобные тем, о которых я только что говорил».

Оливия, опустив глаза, покраснела. В этот момент она стыдилась сама себя, погрузившись в сожаления о собственной жизни, погубленной в наслаждениях. Желая отбросить грустные мысли, она возобновила разговор, почти что прерванный ее молчанием:

«Вы так предаетесь воспоминаниям, вы, еще совсем не старый… И вы считаете, что страсть, которая так хорошо вам знакома, не овладеет вами вновь?»

«Надеюсь, что нет, – улыбнулся генерал, – но тем не менее я не стал бы зарекаться! Для этого мне нужно только повстречать женщину, подобную вам, которая не постесняется взять на себя труд превратить меня в пылкого влюбленного».

«О, – воскликнула Оливия с поистине ребяческим восторгом, – как бы я хотела влюбить вас в себя!»

«Это здорово бы позабавило вас, не правда ли?»

«О, не говорите так, – с мольбой в голосе сказала Оливия, – клянусь вам, что мне было бы крайне неловко превращать подобные чувства в игрушку. Я нередко валяла дурака и смеялась почти надо всем, но никогда, уверяю вас, мне не пришло бы в голову издеваться над столь серьезной страстью».

«Тогда вы, должно быть, очень жалостливы, – заметил генерал, – если ни разу не обрекли на страдания жертв внушенной вами страсти?»

«Если я и внушила кому-нибудь что-либо подобное, – подумав, ответила Оливия, – то сама не понимала этого».

«Значит, вы никогда не разделяли таких чувств?»

«Никогда!»

Простодушный тон, которым тридцатидвухлетняя женщина произнесла это слово, поразил в свою очередь господина де Мера; он пристально взглянул на нее, словно желая убедиться, не ломает ли она комедию; но удивление Оливии выглядело настолько искренним, что сомневаться в ее чистосердечии было никак невозможно. Генерал долго сидел молча, восхищаясь выражением лица Оливии, казавшейся на первый взгляд столь опытной в разного рода переживаниях, тогда как сейчас в ее глазах не было ничего, кроме невинного изумления юной девицы, слушающей первое признание в любви, столь поразившее ее новизной ощущений. Оливия молчала, а господин де Мер продолжал ее рассматривать; наконец она взглянула на него и с болью в голосе воскликнула:

«Однако вы причините мне еще немало горя!»

«Да что вы? Каким образом?»

«Не могу сказать, но привычный для меня образ жизни, уже и так с трудом выносимый, станет совершенно невозможным, а человек, только что так вольготно чувствовавший себя в этом доме, давно, впрочем, мне отвратительный, теперь будет внушать мне только стыд, и все удовольствия, которые еще недавно казались мне всего лишь легкомысленными, отныне будут казаться чудовищными; то, что я считала пресыщенностью, на самом деле происходит от пустоты души».

«И вы отказываетесь заполнить ее?»

«В мои-то годы, – усмехнулась Оливия. – В мои годы полюбить, и полюбить как дитя, было бы безумием или – еще хуже – выглядело бы просто смешно».

«Это ни в коем случае не смешно, сударыня, – возразил генерал, – если женщина столь прекрасна, как вы, и в сердце ее – неподдельные чувства».

«Если бы вам сказали… – продолжала Оливия, – если бы вам предложили выставить на всеобщее осмеяние те бурные эмоции, о которых вы недавно мне поведали, – можно не сомневаться: вы ни в коем случае не согласились бы».

«Я? Сударыня, клянусь, я благословлю тот день и час, когда смогу почувствовать то, что испытывал когда-то; и должен сказать вам всю правду: мне кажется, за все то время, что сердце мое молчит, за весь этот период покоя оно вновь обрело всю свою молодость, мощь и восторженность».

Генерал говорил и смотрел на Оливию, как бы давая понять, что именно с ней он связывает надежду на возрождение былых страстей. Прикрывая смущение, она засмеялась:

«Ну-ну, мой генерал, хватит ребячиться! Вы забываете, что для любви мы уже немолоды; юные баловни, с которыми мы провели вчерашний вечер, и то лучше владели собой, чем мы сейчас. Давайте же, право, поговорим о чем-нибудь другом: о вас, например; я полагаю, впереди вас ждет слава…»

«Может быть, начнем все же не с меня?» – возразил генерал.

«Нет-нет! Что говорить обо мне? Я предала забвению прошлое и не хочу смотреть в будущее. Скучная, неинтересная жизнь – вот все, что мне остается. Я смирилась с этим или же еще смирюсь. То ли дело вы – у вас впереди блестящая карьера: вы уже свершили немало великих дел, и еще более великие вам предстоят. Как это прекрасно – иметь возможность вписать свое имя в историю Франции, а то и всего мира! И у вас есть такая возможность, так же как и у других мужчин. Любовь приходит и уходит, а честолюбие остается. Поистине, вы счастливый человек!»

«Однако, – продолжил ее мысль генерал, – поверьте: честолюбивые помыслы становятся куда более целеустремленными, когда знаешь, что есть сердце, которое живо интересуется твоими успехами».

«Ну вот, – улыбнулась Оливия, – вы уже совсем превратились в юношу. Вы вновь во власти пылких безумств прекрасной молодости и прекрасных иллюзий».

«Но почему бы и вам не последовать моему примеру?»

«То, что так хорошо идет вашему возрасту, плохо выглядит в моем».

Оливия проговорила эту фразу с видимым волнением и страданием на лице и, прежде чем генерал успел произнести хоть слово, отчаянно позвонила и стала прощаться:

«Я прогоняю вас… прогоняю сегодня, поймите меня правильно. Я не прошу вас прийти снова, но я всегда дома. А сейчас мне нужно побыть одной, я нездорова. Уж очень меня утомила вчерашняя вечеринка. Прощайте…»

Конечно же Оливия лукавила: вовсе не вечеринка утомила ее, а вернее, привела в столь сильное волнение. Что же тогда заставляло ее лгать?

Генерал поцеловал ручку Оливии, которую в первый момент она в порыве чувств не хотела давать, и вышел, оставив ее наедине с нелегкими мыслями.

Луицци предельно внимательно слушал рассказ, отмечая про себя, с каким жаром Дьявол излагал историю Оливии.

– Я понимаю, – улыбнулся он, – почему ты хочешь представить мне эту женщину в менее гнусном свете, чем она того заслуживает. Что ж, и правильно делаешь, ибо я не вижу во всей этой истории ничего, кроме множества распутных похождений, которые кончаются смехотворной страстишкой потаскухи.

– Злобный недоумок! – вспылил Дьявол с резкостью, заставившей Луицци вздрогнуть. – Не суди никогда о людях и поступках по тому глупому подобию, что возникает в твоей дурной голове! Ты не видишь разве, что женщина эта подошла вплотную к самому страшному и достойному жалости несчастью?

– Да ну? – хмыкнул Луицци.

– Да! Величайшее несчастье – растерять все иллюзии относительно прошлого, ужасное горе – осознать, насколько, конечно, может осознать человеческий разум, что ошибку никогда не исправить; а ведь эта страшная наука, возможно, так и останется для нее неведомой, в то время как твой покорный слуга владеет ею во всей ее сокрушительной полноте. Разве ты можешь понять, жалкий, бесчувственный чурбан, что такое потерять возможность жить на небесах и быть приговоренным к мерзости и грязи преисподней? И если уж говорить только об Оливии, в состоянии ли ты понять все отчаяние, которое охватит ее, когда она откроет для себя, что могла бы любить и быть любимой – что считается вашим земным раем, а вместо этого всю жизнь только и делала, что торговала любовью, что означает у вас самое низкое падение?

– Я прекрасно понимаю, почему ты так сочувствуешь этой женщине, – презрительно обронил Луицци, – ее сожаления отдаленно напоминают пожирающие тебя угрызения.

– С той разницей, – продолжал Сатана, – что я сам выбрал себе участь, а за нее выбирали другие.

– Безусловно, Оливии стоит подумать на эту тему.

– Боюсь, что и тебе когда-нибудь придется над ней поразмыслить.

– Ты расскажи, что думала об этом твоя любимица: это избавит меня, может быть, от будущих ошибок и сожалений.

– Что ж, слушай, – вздохнул Сатана, – и попробуй понять меня, если сможешь.

Итак, Оливия осталась одна, удивленная неведомым ранее смятением, прижав руку к сердцу, которое то болезненно сжималось, то билось учащенно; она испытывала одновременно и счастье, и беспокойство, страшилась своих чувств и отдавалась им с радостью, ввязавшись наконец в инстинктивную битву души, которая захвачена первой любовью и с ужасом сопротивляется ей, понимая, что скоро полностью покорится страсти, куда более могущественной, чем ее собственная воля. Внутренняя борьба, которая продолжается долго у юной девы, в душе такой женщины, как Оливия, должна была быстро уступить место иным чувствам. Девственница, которая всем своим существом кипит от пламени первого желания, вызванного любовью, удивляется ему не больше, чем Оливия, но, не зная, к чему может привести эта страсть, она не остерегается ее. Для девушки первая любовь – как первое опьянение с неведомым еще похмельем; Оливии же, наоборот, казалось, что, как и всякое другое, это опьянение приведет к отвращению. Горе мужчине, который прикладывается к кубку с уверенностью, что, как только он опустошит чашу с вином, на его губах останется зловонный и омерзительный привкус! Горе той женщине, которая не может позволить себе поцелуй без мысли, что он опротивеет ей прежде, чем закончится!

Таковы были мысли Оливии в тот час. Любовь для нее вовсе не означала надежду на счастье; дать волю своим светлым чувствам, стать любовницей господина де Мера означало для нее лишь безусловное и взаимное разочарование. Всю ночь Оливия провела то в опасениях, то в небывалом очаровании от нежных ощущений, в которых при воспоминании о беседе с генералом купалась ее душа, словно путник, измученный лихорадкой и сплином[246], нашедший наконец сверкающее белизной благоухающее ложе, где впервые после долгого напряжения он может отдохнуть.

Вскоре в эти душевные переживания вмешался здравый смысл и подсказал Оливии решение, показавшееся ей разумным. Больше всего Оливия боялась выставить себя на смех и, чтобы избежать этого, решила уклониться от страсти, весьма забавной для всех ее знакомых; но она не хотела, чтобы кто-нибудь заметил ее страх, а потому, не желая ни скрываться от господина де Мера, ни испытать еще раз внушенное им смятение, подумала, что будет небесполезным на какое-то время возобновить свой былой, полный развлечений образ жизни, дабы наваждение в лице господина де Мера оказалось в нем лишним.

Таким образом, на следующий день генерал уже не застал Оливию одну, как, скорее всего, рассчитывал. В ее гостиной собрались те немногие хорошо воспитанные мужчины, которыми располагал в то время Париж, и несколько роскошнейших женщин, служивших предметом самых скандальных пересудов. Одна из них уже привлекала раньше внимание генерала; когда-то он соблазнил ее за несколько дней и бросил через несколько часов, так что ее злоба еще не угасла. С любым другим мужчиной она испробовала бы самый утонченный в подобных обстоятельствах план женской мести: влюбить в себя того, кто ее унизил, чтобы затем в свою очередь унизить его отказом в самой оскорбительной форме; но эта женщина считала, что слишком хорошо знает генерала, чтобы подобный номер прошел гладко, а потому, как честный противник, решила отомстить лобовой атакой по всему фронту.

Нет ничего легче, чем перевести разговор в гостиной на неистощимую любовную тему. Госпожа де Кони, как звали эту женщину, так и сделала, и после нескольких вводных общих фраз обрушилась с резкой критической речью на мужчин, распутством изничтоживших в себе всякое благородное чувство, почтение и жалость, и приписала им последний из пороков – низость.

Генерал, с изрядной долей презрения терпевший гневный пафос госпожи де Кони, не смог, однако, не вздрогнуть при ее последних словах; заметив это, она, обращаясь уже прямо к нему, продолжила полным иронии тоном:

«Да-да, генерал, самой распоследней низостью является та, что совершается по отношению к женщине. Я вовсе не утверждаю, что самая недостойная подлость заключается в уничтожении ее репутации, ибо если женщина чиста, то она найдет веские доводы, чтобы защитить свою честь – ведь есть еще на этом свете порядочные люди, способные выслушать ее и понять; если же женщина не заслуживает никакого уважения, то причиненное ей зло не так уж велико, к тому же у нее всегда остается шанс найти в новом возлюбленном если не возвышенную душу, то по меньшей мере отважное сердце, которое заставит оскорбившего ее негодяя отвечать за свои слова».

Что ни говори, а генерал подвергся столь внезапному и страстному нападению, что никак не мог скрыть свое смятение. Он побледнел, инстинктивно стиснул зубы и готов был провалиться на месте, ибо Оливия прекрасно все слышала и заметила его смущение.

Госпожа де Кони умолкла, задохнувшись от ярости. Не думай, однако, что, воспользовавшись этим словом, я имел в виду, что ее упреки адресовались генералу в запальчивых выражениях ополоумевшей женщины, чьи слова пронзительным криком вырываются из глотки, а глаза того гляди вылезут из орбит; нет, весь ее монолог был произнесен в лукавом и насмешливом тоне, с томно опущенными длинными ресницами. Только еле уловимое подрагивание губ и едва ощутимая дрожь в голосе выдавали, что гнев, находивший выход в таком сдержанном виде, разразился бы ураганом, если бы не крепкая узда, которую вы называете приличиями высшего света. Именно в этом, то есть в передаче страстей, большинство ваших писак – авторов новомодных романов – кажутся мне особенно неумелыми. В каком бы мире и в какое бы время ни жили их герои, эти бумагомаратели всегда заставляют их выражаться самым энергичным образом, извергаться по любому поводу подобно вулкану, забывая, что под спудом ваших цивилизованных нравов пламя его редко вырывается наружу, и он чаще всего рокочет и ворчит, но не позволяет огню и лаве выплеснуться наружу.

Оливия слишком хорошо знала свет, чтобы не понять, какая дикая злоба таится под маской насмешливого пренебрежения госпожи де Кони; но, нисколько не стремясь укрощать ее, а, наоборот, желая узнать, до какого градуса кипения ее гостья может дойти, она спросила:

«Разве существует еще большая подлость, чем та, чей портрет вы нам нарисовали?»

«Безусловно, – госпожа де Кони опустила руки на подлокотники кресла и взглядом снизу вверх смерила генерала, стоявшего у камина, – эта подлость состоит в том, чтобы, воспользовавшись громким именем, некоторым личным обаянием и умом, а также даром объясняться на языке сердца, сблизиться с женщиной, женщиной, поймите меня правильно, ранее незнакомой, с которой до того наш подлец никогда не встречался, а значит, она никак не могла как-то затронуть его интересы, чувства или тщеславие, с женщиной, которую он мог бы и не заметить, но вместо того заранее видит в ней жертву, заранее решает причинить ей боль. И, как я уже сказала, он сближается с ней и поначалу очень ласково с ней обходится, она гордится тем, что за ней ухаживает столь видный мужчина; он нарушает ее покой ради любви, которой она не искала, вырывает ее из безмятежной размеренной жизни ради беспокойных страстей, давно уже избегаемых ею; он предлагает безграничную преданность и убеждает в искренности этой преданности; женщина счастлива оттого, что ее любят, и он убеждает ее, что она должна позволить себе еще большее счастье – любить; ее разум бунтует, пьянеет, сбивается с толку, и вскоре он добивается от этой женщины того, что хотел; а на следующий день он исчезает – без какого-либо предлога, без малейшей ссоры или упреков, без оправданий или какой-то необходимости; ее бросают, и любовь, которая еще теплится поначалу, сменяет стыд, страшное ожидание и непроходящее недоумение – ведь она не знает, в чем ее вина; и наконец приходит уверенность, что ее покинули самым недостойным образом, даже не потрудившись довести дело до логического конца. А он тем временем уже увивается за другой юбкой, затевая точно такую же подлость, ибо именно это я называю самой низкой и грязной подлостью; и я уверена, что вы, генерал, придерживаетесь того же мнения».

Возможно, впервые последствия любовного приключения обсуждались в этом кругу в сколько-нибудь серьезном тоне; возможно, в других обстоятельствах в ответ на горький стон госпожи де Кони раздались бы шуточки и прибауточки; и наверно, первой начала бы смеяться Оливия, а генерал с помощью смеха легко ушел бы от сурового обвинения, но интонации госпожи де Кони подавили всякое легкомыслие в гостиной. Оливия слушала ее речь, не спуская сосредоточенного взгляда с господина де Мера, и, хоть она и не произнесла ни слова, он прекрасно видел, что она весьма напугана перспективой подобного несчастья. Меж тем генерал не мог не попытаться хоть что-нибудь возразить, как бы жалко это ни выглядело, и сказал:

«Что же вы хотите, сударыня? Сердце легко обманывается, и частенько любовь сменяется быстрым разочарованием; желание, которое внушает красивая и умная женщина, может ввести в заблуждение и показаться истинной любовью; а когда желание угасает, можно обнаружить, что, кроме него, ничего и не было».

«И элементарной порядочности тоже, – продолжала госпожа де Кони. – Ничего не было, вы говорите, кроме разочарованного мужчины, который собирается причинить боль ничего не подозревающей женщине; не осталось даже капли благовоспитанности, чтобы по меньшей мере завуалировать учтивостью самое низкое и позорное из оскорблений! О! Вы правы, не осталось ничего, ровным счетом ничего, кроме негодяя, обожающего бить слабого, кроме мужлана, научившегося оскорблять с завидной изысканностью».

«Сударыня, – побагровев от гнева, воскликнул генерал, – чтобы так хорошо разбираться в подобного рода людях, нужно быть с ними знакомым. Вы осмелитесь их назвать?»

«Думаю, – госпожа де Кони взглянула на Оливию, – этим я оказала бы неоценимую услугу некоторым женщинам; но я еще не зашла так далеко в своей предупредительности».

На этом разговор закончился, так как госпожа де Кони спешно засобиралась и ушла.

Как только она удалилась, беседа вновь приобрела фривольный тон, и кое-кто из приглашенных откровенно поднял на смех разъяренность госпожи де Кони. Только Оливия, Оливия, которая днем раньше с превеликим удовольствием отпустила бы несколько колкостей насчет такого отчаянного монолога, оставалась серьезной, и даже более чем серьезной – печальной. Поздравляя себя за принятое накануне решение, она испытывала ужас при мысли о той опасности, которой могла подвергнуться, и в то же время сожалела о столь резком разочаровании в человеке, чьи слова, несмотря на то что она не позволила ему убедить себя, так сильно взволновали ее.

Со своей стороны, генерал обнаружил, что глубоко уязвлен осмотрительностью Оливии по отношению к нему, и почувствовал какое-то мучительное раздражение, в котором он не хотел себе признаться. Это раздражение все нарастало, и он решил, что должен попытаться найти оправдание похождениям, которыми ославил себя, и, выбрав момент, когда гости, разделившись на несколько групп, оставили Оливию одну, подошел к ней и произнес:

«Вы, должно быть, весьма нелестного мнения обо мне после филиппики госпожи де Кони…»

«Вовсе нет, – с прямодушным видом ответила Оливия, – не очень-то меня расстроили ее песни: излишек легковерия вполне объясняет такое поведение. Меня удивило другое: ваш ответ…»

«И что именно в моем ответе?»

«Что можно ошибиться в чувстве, которое зовется любовью; что желание может дать богатейшие эмоции, переживания и упоение, но, как только желание угасает, не остается более ничего. Это правда?»

Господин де Мер ответил только после продолжительного раздумья:

«Нет, сударыня, неправда. Не должно быть правдой, хотя мне кажется, что я все это испытал. От недостатка честности в душе, требовательности к себе или, скорее всего, от беспечности».

Оливия, огорошенно взглянув на генерала, переспросила:

«От беспечности?»

«Да-да, иначе не скажешь. Никто не станет опасаться своих чувств, какими бы сильными они ни были, когда нет того внутреннего ощущения, которое сопутствует только любви, того ощущения, которое, если, конечно, речь идет об истинной любви, предупреждает и говорит вам: „Будь осторожен!“ О нет, Оливия, когда любят или когда угроза настоящей любви только-только возникает на горизонте, ошибиться никак невозможно».

«Вы в этом уверены?»

«Выслушайте меня, – вздохнул генерал, – и, пожалуйста, не смейтесь. Вы, должно быть, подметили, в каком затруднительном положении я оказался совсем недавно, а также мое раздражение и откровенное унижение. Всего несколько дней назад, случись со мной то, что случилось сегодня, я был бы крайне доволен. Я бы гордился, ибо достаточно настрадался сам, тем, что мне удалось причинить кому-то такую же боль, как когда-то причинили мне, и, поверьте, мне вполне хватило бы яду, чтобы обратить в свою пользу все грязные выпады госпожи де Кони, оставив ей унижение и насмешки. И что же? Сегодня я – посрамленный, застигнутый врасплох, израненный и презренный горемыка».

«И как можно объяснить такое превращение?» – спросила Оливия, надеясь с помощью господина де Мера разрешить и собственные сомнения, ибо в любом другом случае и ее нисколько не задели бы и тем более не заставили бы грустить недавние события в гостиной.

«Очень просто, – продолжал генерал. – Дело в том, что меня унизили в присутствии некой персоны, в чьем уважении я испытываю крайнюю нужду; в том, что мне необходима вера этой персоны в мою искренность; в том, что сердце мое разорвется, если потеряет ее доверие; просто я понял сейчас, что люблю этого человека, ибо, если бы это было не так, ничего подобного со мной не случилось бы».

«Как странно!» – взволнованно воскликнула Оливия.

«Один из верных признаков, исключающих ошибку, это высочайшее уведомление, которое говорит: „Ты уже не хозяин над собственной душой, она тебе не принадлежит больше; она так мало принадлежит тебе, что если внушит страх той, которой она предназначена, то ты окажешься во власти отчаяния и стыда“».

«Вот так же, – сказала Оливия, собрав все силы, но так и не сумев придать своему голосу и выражению глаз ту насмешливость, с которой, как ей казалось, должны были прозвучать ее слова, – вот так же когда-то вы ломали комедию наедине с госпожой де Кони?»

Генерал прикусил губу и ответил, поднимаясь и откланиваясь:

«Возможно».

Он покинул гостиную, а Оливия ушла к себе, чтобы хоть минутку побыть в одиночестве; переступив порог своей комнаты, обессиленная и перепуганная женщина упала в кресло, прижала к сердцу яростно сжатый кулачок и крикнула во весь голос, словно желая освободиться от тяжести, которая сдавила грудь:

«Господи! Боже! Похоже, я люблю этого человека!»

– Оливия? Полюбила? – прервал Дьявола Луицци, покатившись со смеху. – Ха! Представляю, что это была за любовь!

– Самая юная, святая и светлая, – возразил Сатана, – ибо эта блудница уже забыла о чистоте души под слоями бесчестья, о той чистоте, которая утрачивается без радости, но и не без боли, но которую в тот момент она вновь обрела. Да, случилось так, что куртизанка влюбилась, но не так, как влюбляются в десятый по счету раз, а как юная девушка в пылком порыве души, как Генриетта Бюре! С такими же счастливыми долгими минутами созерцания и мечтательности. Однако подобная любовь падшей женщины еще чище, чем у потерявшей голову девушки.

– Странно все это, – задумчиво произнес барон.

– Ну-с, слушай дальше, – в голосе Дьявола появились почти что человеческие нотки, – слушай.

Оливия и в самом деле полюбила генерала, а господин де Мер по-настоящему влюбился в нее; но, смущенные и удивленные своей страстью, оба старательно избегали друг друга. Господин де Мер вскоре уехал в армию, и почти полгода они не виделись.

Они повстречались вновь в Опере, узнав друг друга с противоположных концов зала с первого взгляда. Генерал, обретший веру в себя за время долгого отсутствия, смело прошел к ней в ложу, полагая, что найдет ее такой, какой она была до их знакомства. Действительно, красота ее просто ослепляла, а наряд и украшения поражали самым изысканным вкусом; весело улыбаясь, она пожала его руки с очаровательной простотой. Прелестное прощение, которое никогда не сможет изобразить самая изощренная кокетка!

«Здравствуйте! – Она одарила его нежной и прекрасной улыбкой. – Как я счастлива вновь видеть вас! Как много я хотела бы вам сказать! Я в восхищении от ваших подвигов в бессмертном походе Бонапарта! Я же говорила, что вас ожидает блестящая и доблестная карьера, и я так признательна себе, что угадала, какую славу вы обретете на этом пути!»

В радостном голосе Оливии чувствовались слезы; генерал, взволнованный и удивленный, ответил:

«Благодарю за награду, сударыня! Для меня она дороже ордена, полученного на поле боя! Ваше одобрение – это не просто одобрение, это сбывшаяся надежда, которую я пронес через сражения, надежда, что вы не забудете меня».

«Забыть вас! – воскликнула Оливия. – Вы слишком громогласно о себе напоминаете тем, кто вас знает».

«Ну что вы! И более отважные солдаты, чем я, участвовали в походе».

«Может быть, но о них не вспоминали так, как о вас».

Заиграла музыка; генералу пора было уходить.

«Когда вас можно увидеть?» – спросил он.

«В любое время. Я по-прежнему всегда одна».

«И по-прежнему скучаете?»

«Да нет, скучать приходится меньше, – тихо ответила она, – но вот горевать, может быть, больше… Приходите, мы обо всем поговорим».

На следующий день генерал застал Оливию в полном одиночестве; но оба были настороже, и неожиданные эмоции, как накануне, им уже не грозили. Разговор начался спокойно. Оливия с удовольствием расспрашивала генерала, интересуясь каждым часом, каждым поворотом великих битв, в которых он принимал участие; наконец генерал сказал:

«Но давайте же поговорим о вас. Что вы делали все это время? Чем заняты сейчас?»

«Это нехорошо – вам, счастливчику, расспрашивать меня, бедную, несчастную женщину. Чем я занята? С виду я все та же, что и раньше, то есть держусь подальше от общества или же ищу его только там, где оно достаточно многочисленно, чтобы не докучать. Как я устала от одиночества, от ссылки в общество, которое нынче мне кажется достойным презрения, но презирать которое тем не менее я не имею ни малейшего права… Еще я много думаю об одном генерале, который причинил мне немало боли, и только в этих мыслях нахожу утешение».

«Оливия, это правда?» – прервал ее господин де Мер.

«Да, правда; я люблю вас. О! Я могу без всякого опасения признаться вам в этом. Но до чего доведет меня любовь? Стать вашей женой? Невозможно, я знаю… Поверьте, я говорю совершенно искренне: у меня нет ни малейших притязаний. Стать вашей любовницей? Никогда, Виктор, и ни за что».

«Вы знаете мое имя?» – удивился генерал.

«Я поинтересовалась у госпожи де Кони».

«Так вы любите меня, – повторил господин де Мер, – вы любите меня и считаете, что я недостоин вас; это я-то, кого интересует только то, что вы обо мне думаете; ведь вы прекрасно поняли меня вчера, когда я поблагодарил вас от всей души за награду, и вы так же прекрасно поняли меня только что, когда я рассказывал, с каким рвением пытался доставить вам с помощью людской молвы тот маленький кусочек славы, который не решился бы сам бросить к вашим ногам. И вы думаете, что я не стану добиваться всей вашей любви без остатка?»

«Нет, – Оливия отвернулась в сторону, – ибо вы и так получили все, что в моей любви есть чистого и святого. Не просите у женщины большего, не нужно этого, не вгоняйте меня в краску; поймите, для меня это будет даже не бесстыдством, а просто позором. Не отнимайте того счастья, что вы мне подарили».

«С ума сойти! – Генерал улыбнулся. – Разве вы не прекраснее любой женщины на свете?»

«Вы находите меня прекрасной? – продолжала Оливия, улыбнувшись и обласкав Виктора взглядом. – Что ж, тем лучше: и вы тоже, – рассмеялась она, – вы тоже кажетесь мне красавцем, просто непревзойденным, правда; этот большой лоб, опаленный солнцем Италии, этот шрам, словно венчающий его мужественным ореолом; да… да, вы прекрасны, и я люблю вас».

Генерал подошел к Оливии и взял ее за руки; она спросила:

«Вы надолго в Париж?»

«На два месяца».

«Два месяца! Это много для того, кого ждут великие дела…»

«О! С вашей помощью они пролетят незаметно!»

«Нет, не скажите. Я уже не так свободна, как раньше. Сейчас я кругом в заботах: обнаружились родственники моего отца, прозябавшие в нищете, в том числе и две юные девушки. Я взяла их к себе на воспитание, этим я и занята».

Она умолкла, а затем печально вздохнула:

«Я сделаю их добропорядочными женщинами. Итак, как видите, мы сможем встречаться иногда, не очень часто; тогда-то и поболтаем еще, как сегодня».

Руки Оливии, пока она произносила эти слова, оставались в его ладонях… Виктор, жадно слушая и пожирая ее глазами, нежно притянул ее к себе.

Но Оливия вдруг резко высвободилась, вскрикнув:

«Нет, Виктор, нет! Одной победой больше – разве это имеет для вас какое-либо значение? Не ставьте на кон дружбу ради минутного триумфа: ведь я могу возненавидеть вас, Виктор, а то и еще хуже – могу вас разлюбить…»

Затем, глядя на него с любовью, она быстро прильнула к нему на мгновение, поцеловала в лоб и воскликнула с прелестной радостью в голосе:

«Ведь я люблю вас!»

После чего она распахнула дверь, отступив в комнату, в которой ее юные воспитанницы упражнялись на фортепьяно.

«Прощайте, – сказала она генералу. – Настал час нашего урока. Теперь я словно мать семейства, которая принимает старых друзей в тесном семейном кругу».

Господин де Мер удалился. Я не мог бы лучшим образом выразить испытываемые им чувства, кроме как прихватить с собой письмо, которое он написал, вернувшись к себе:

«Оливия, как я благодарен вам за вашу любовь и за то, что люблю вас! Вы даже представить не можете, как я вам признателен. Вы вернули мне жизнь, душу и будущее; я несказанно горд, верю и надеюсь на большее; я вновь стал молодым, молодым и ревнивым. Да-да, ревнивым, ибо, выходя от вас, я видел, как у вашего дома остановился экипаж одного из тех блестящих молодых людей, что были с вами в Опере, в ложе, в которую я вошел как посторонний. Оливия, на коленях умоляю вас, не обманывайте меня! Я знал и раньше, что можно начать новую жизнь, возобновить карьеру, прославиться; но только от вас я узнал, что можно возродить выжженную душу. Сердце мое того гляди выскочит из груди, голова горит, я плачу и смеюсь. Я люблю, люблю. Не лгите мне, Оливия! Не превращайте высшее счастье в презренный анекдот! Благодарю вас, благодарю вас на коленях. Любите меня, любите! Я люблю вас так, что даже боюсь вас».

Письмо осталось без ответа; лишь через несколько дней генерал решился навестить Оливию. На этот раз она была не одна: у нее в гостях оказался тот самый щеголь, которого генерал видел недавно у ее дома. Виктор явно испытывал все нетерпение и возбуждение, присущие ревнивцу, а Оливия проявила покорность, свойственную истинной любви. Она выпроводила щеголя, причем сделала это весьма неловко, настолько неловко, что на следующий день весь Париж говорил о ее новом «официальном» любовнике – господине де Мере.

Прослышав об этом, он примчался к Оливии, вне себя от огорчения и ярости; она уже знала обо всем и на гнев генерала ответила улыбкой:

«Я очень признательна, что вы так вскипели из-за моей чести; этим вы доставили мне удовольствие, самое сильное в моей жизни; но, уверяю вас, клевета нисколько меня не трогает. Я имею полное право говорить, что это ложь, причем не в свете, а самой себе: ведь я не захотела стать вашей любовницей и не буду принадлежать вам никогда».

Слово «никогда!» было правдой; это должно показаться тебе тем более удивительным, что Оливии предстояло сражаться не только со склонностью своего сердца, но и с обаянием пылкого мужчины, чей дрожащий от страсти голос и лучившийся взгляд она не могла слышать и видеть без детского волнения и трепета. И битва эта продолжалась не один день: то были упорные и мучительные сражения, из которых она двадцать раз подряд выходила победителем, сражения против исступлений страсти, ибо господин де Мер преследовал ее повсюду и непрестанно. Вынужденный вернуться в армию, он пользовался и положенным двухнедельным отпуском, и любым перерывом в военных действиях и за двести лье мчался в Париж; он появлялся у нее внезапно, когда она грезила о нем, полагая, что он где-то далеко, и говорил:

«Я прискакал из Рима поболтать с вами часок».

И тогда Оливия подавала ему руку, а потом прижимала ее к сердцу, которое прыгало от несказанного счастья; затем она не сводила с него глаз, пожирая его взглядом, который отдавал ему всю ее душу и в то же время упивался его душой, – но дальше этого дело не продвигалось, ибо она немедленно спасалась бегством, если он вдруг забывал о принятом ею непоколебимом решении. А все потому, что Оливия любила столь новую для нее любовь, любила это возвышенное, безмерное и исключительное чувство, целиком и полностью завладевшее ею, чувство, которым она буквально дышала, и она не хотела рисковать им ради минутной слабости, после которой, как она знала лучше, чем кто бы то ни было, последует столько разочарований.

Это продолжалось целых два года.

– Два года?! – изумился Луицци. – С ума сойти! Но уж конечно через два-то года…

– Через два года, – прервал его Сатана, – господин де Мер был убит. Оливия оплакивала погибшего генерала с тем же священным трепетом, с каким любила; она берегла малейшие воспоминания о нем, какие только сумела сохранить в своей памяти; затем, по прошествии года, она из любви к нему приняла решение обустроить свою жизнь и вышла замуж за единственного человека, чьей любовницей она являлась достаточно долго, для того чтобы заставить его совершить самое великое из безумств: она вышла за финансиста Либера, который выкупил земли Мариньон и превратился в господина де Мариньона.

– Ага! – воскликнул Луицци. – Инстинкт мести меня не обманул! Я ведь знал, что Оливия, куртизанка и потаскуха, – это и есть та обнаглевшая тварь, которая посмела выгнать из своей гостиной несчастную Лору! И в итоге она вышла за жалкого выскочку Либера, за мешок, набитый до отказа ворованным золотом! Достойный союз хищника и шлюхи, порожденный, видимо, непомерным тщеславием и неуемной жаждой блистать! Ага, госпожа де Мариньон, вы вполне заслужили такого зятя, как господин де Бридели, и он у вас будет, клянусь вам! Что же ты молчишь, Сатана?

– Жду, чтобы продолжить историю госпожи де Мариньон.

– Разве ты уже не подошел к концу?

– Нет еще. После свадьбы она воспользовалась состоянием мужа и своими старыми связями, чтобы создать то общество, часть которого ты видел. Она заплатила за это очень дорого, став рабыней малейших его требований. Уязвимой со всех сторон госпоже де Мариньон пришлось покорно перенести самые жестокие из унижений, но она выстрадала их терпеливо, ибо стала матерью; и нежелание краснеть перед дочерью заставило ее набросить на прошлое вуаль добродетели.

– И из-за своего прошлого она унизила госпожу де Фаркли?

– Да, мой господин. И особенно замечателен во всей этой истории тот факт, что порок и преступление, доведенные до самой последней степени мерзости, взяли несчастье и слабость за горло, заставили потворствовать своим подлым планам: то есть госпожа де Фантан и баронесса дю Берг вынудили госпожу де Мариньон изгнать Лору из своей гостиной. Но, как ты видел, если, конечно, ты еще в состоянии что-либо видеть, эта женщина смягчила оскорбление, насколько могла; ты также знаешь, что она, единственная из всех, поинтересовалась здоровьем одного несчастного, который загибался в собственной постели.

– Да ладно тебе! – фыркнул Луицци, возбужденно прохаживаясь по комнате. – Ты так и хочешь сбить меня с толку. Я опасался встретить несгибаемый характер, который стал бы неодолимым препятствием на моем пути; но Оливия как раз такая женщина, которая мне нужна: она дрожит перед скандалом и побоится некоторых напоминаний…

– Да, это так, – согласился Дьявол, – но такая женщина далеко не худшая из тех, кто причинил тебе зло.

– Прекрати, нечистый, ты все равно меня не переубедишь, – сказал Луицци. – Знаю я тебя: ты настраиваешь меня против этих мегер, лишь бы я поверил, что твое расположение к госпоже де Мариньон совершенно бескорыстно. Я ни за что не попадусь в эту ловушку; и уверяю тебя: если я и ударю по наименее виновному, то только потому, что, по крайней мере пока, я никак не могу добраться до других.

– Хорошо, – Сатана гнусно ухмыльнулся, – а хочешь, я назову тебе главного виновника среди актеров всей этой пьесы? Уж его-то память ты сможешь клеймить без всякого зазрения совести, ибо это он первым за ручку подвел юную Оливию к ее первому грехопадению.

– И кто же это?

– Помнишь ли ты маркиза де Биланвиля, этого весельчака, придумавшего позорную сделку, по которой Оливия должна была принадлежать одному из дюжины старых повес?

– Да. Ну и что?

– Когда я открою тебе его настоящее имя, ты узнаешь всю правду об этой истории; вот кого следовало бы в самом деле предать позору. Кстати, ты, наверно, знаком с этим человеком – его звали барон де Луицци.

– Мой отец!

– Да-да, твой папаша.

– Опять! Опять! – неистово повторил несколько раз Луицци.

Дьявол меж тем уже исчез.

Как наверняка подметил внимательный читатель, Луицци был уже далеко не тем доверчивым и тщеславным юношей, который радостно окунается в светскую жизнь и, не всматриваясь в нее пристально, повинуется минутным настроениям, верит в добро и собирается претворять его в дела, имеет немало душевных изъянов, но не имеет пороков, немного фат, немного насмешник, так же быстро забывает об услуге, оказанной ему накануне, как и о вчерашней ссоре, воображает, что каждый находится на своем месте, и потому никому не завидует. Но вот появился Дьявол, Дьявол, который развеял туман и сорвал маски, и Луицци взбунтовался против настоящего, как ему казалось, света. Он целиком доверился плохому советчику – ярости. Натворив, как и большинство мужчин, немало зла непреднамеренного, неумышленного, зла, если можно так сказать, невинного, он мечтал теперь о зле тщательно просчитанном, заблаговременно подготовленном и обдуманном, о зле греховном.

Необходимо также сказать, что Луицци, как почти все мужчины, из тщеславия повиновался лживым идеям и избирал ложные, но, по его разумению, правильные, а значит, и добрые пути. И, будучи обыкновенным человеком, Луицци пошел по протоптанной дорожке, ибо не обладал сколько-нибудь выдающимся умом или добродетелью, которые могли бы удержать его от ошибок или же указать верное направление. Навряд ли он был способен понять по-настоящему сильного человека, который ясно различает зло и выбирает добро, потому что знает, что добро достигается только через добро, знает, что общество уживается с пороками и преступлениями, но не принимает их, точно так же как человечество уживается с недугами и увечьями, но неохотно пускает их на порог. Провидение дало этим людям искусного проводника по имени вера, и они прямо идут на этот светоч, завидев его над горизонтом, нимало не беспокоясь о блуждающем вокруг сброде и не обращая на него внимания. Такие исключительно привилегированные души идут и идут безостановочно, и если не только они приходят к добродетели, то практически только они достигают истинного счастья.

После последней беседы с Дьяволом Луицци был весьма далек от подобных умонастроений. Его переполняла решимость осуществить свои планы в отношении госпожи де Мариньон, ибо он полагал, что набрался недюжинного опыта, наслушавшись рассказов нечистого о нехороших делах и поступках. Кроме того, раз уж занявшись мщением, он исхитрился изобрести заодно и подвох против господина Гангерне; ведь так заманчиво, как ему казалось, было бы наказать шутника его же методом, то есть беспощадно разыграть. Замысел быстро зрел в его голове, и вскоре, обточив его со всех сторон подобно драматургу, развивающему сюжет пьесы, он определил все, что необходимо для успеха, и вознамерился натравить господина Гангерне и его сына на госпожу де Мариньон, а затем отправиться к господину Риго и двум его племянницам на выданье. Луицци узнал о господине Риго благодаря случаю и считал это обстоятельство особенно благоприятным именно из-за того, что то был случай.

«Я хотел найти в изысканном обществе, – твердил он себе, – порядочных и добродетельных людей, но я обманулся. Разыскивая там чистую и достойную женщину, я скорее всего ошибусь еще не раз. Так что пойду-ка я лучше другим путем, который так внезапно открылся передо мной. Неизвестные острова отыскали люди, не представлявшие, куда их занесет. Решено. Попытаем счастья у господина Риго. Мне хватит и благородства, чтобы жениться на женщине из низов, и богатства, дабы не очень беспокоиться о правильности выбора, который мне предстоит сделать. И если я выберу бесприданницу, то тем большее у меня будет право требовать от нее почтения к имени, которое она получит, и пылкой признательности за благоденствие, что ждет ее вместо нищеты».

Вот такие раздумья одолевали барона де Луицци, когда он отправлялся на поиски честной женщины, полагаясь лишь на эгоистичные расчеты и разницу в положении, отбросив прочь и удила нравственности, и святое чувство любви к добру, присущее иным душам.

Как бы ни был Луицци предубежден против Сатаны, он все-таки рассчитывал на него как на последнее средство от опасности впасть в заблуждение. Лишенный наполовину своих добрых чувств, Луицци походил на игрока в рулетку, который, уже отдав в прожорливые руки банкомета самую ликвидную часть своего капитала, собирает остатки состояния и решается на весьма сомнительную аферу, в результате которой все-таки, как он подозревает, его могут ждать неудача и разорение; тем не менее он оставляет про запас небольшую сумму и надеется, что она, несмотря ни на что, позволит ему не только вернуться в игру, но и отыграть уже проигранное и то, что он еще потеряет. Луицци уподоблялся такому игроку, хотя думал, что скорее похож на предусмотрительного морехода, который отправляется на большом и отменно снаряженном корабле открывать новые земли, но берет с собой баркас и шлюпку, чтобы укрыться на них в случае крушения его мощного судна и попытаться найти спасение с помощью хрупких челноков.

Решившись окончательно, Луицци начал действовать со стремительностью, свойственной не стесненным в средствах людям. Уже через два дня после откровений Дьявола в отношении госпожи де Мариньон барон гнал почтовых по большой дороге на Кан. А перед отъездом он не забыл поведать господину Гангерне и его сыну то, что знал об Оливии, и вручил им рекомендательное письмо к госпоже де Мариньон. Это письмо, не лишенное определенной ловкости слога, должно было, без всякого сомнения, подействовать на нее; приведем его целиком.

«Сударыня,

ваше имя – единственное, что я нашел в книге визитов за время моей долгой болезни. Если я не пришел поблагодарить вас лично, то лишь из опасения, что мне не хватит слов, чтобы выразить всю глубину моей признательности к вам и поведать свету о столь редких в наше время доброте и снисходительности. Более того, поскольку я не осмелился доверить бумаге свою благодарность, то мне пришлось попросить одного из своих лучших друзей засвидетельствовать вам мое безграничное почтение. Зовут его – граф де Бридели, это одно из самых прекрасных имен Франции, и если только вы позволите ему представиться вам, то узнаете, с каким блеском он его носит. Печальная необходимость в чистом воздухе вынуждает меня покинуть Париж, и я уезжаю с глубокими сожалениями о том, что не могу лично сказать вам, какие чувства, какое почтение и какую признательность питаю к вашему имени.

Арман де Луицци».

VII

Два миллиона приданого

Последняя остановка

Было уже семь часов вечера, когда Луицци прибыл в Мур, маленькую деревушку в нескольких лье от Кана, где находилась последняя станция по дороге из Парижа в столицу Нижней Нормандии. Едва оказавшись перед дверью станционного двора, барон подозвал одного из кучеров и спросил, не может ли тот найти кого-нибудь, кто до наступления темноты проводит его в Тайи, поместье господина Риго. Кучер, к которому обратился Луицци, человек пожилой, худющий и измочаленный жизнью, стер о седло все то, что природа отпустила ему в той части тела, откуда растут ноги, но зато не оставил на дне бочонка с сидром свойственную нормандцам хитрость и зловредность. Вместо того чтобы прямо ответить на вопрос, он свистнул мальчишке из конюшни и спросил его:

– Эй ты, слышь, сколько отсюда до Тайи?

– А я откуда знаю? – бросил мальчишка, обменявшись неуловимой ухмылкой со стариком.

– Ничего себе! – воскликнул барон. – Вы же местные и не знаете расстояния от вашей деревни до соседнего поместья?

– Право слово, не знаю, – отвечал ему кучер, – мы, честные нормандцы, – люди простые, бесхитростные и всегда следуем прямо, не сворачивая со своего пути, а наш путь – это большая дорога. А что справа, что слева – нам до того дела нету.

– Может быть, вам будет дело до этой монетки в сто су, – не отставал Луицци, – а заодно она вернет вам память?

Кучер, обласкав вкрадчивым взглядом экю, не без издевки протянул:

– Э-э-э! Вы можете дать мне в десять раз больше, но я все равно не смогу сказать того, чего не знаю.

– В таком случае пусть мне дадут лошадей и кучера, который, возможно, лучше знает здешние дороги, чем вы.

– Навряд ли это у вас получится, – спокойно возразил нормандец, – на данный момент здесь нет никого, кроме меня, и вы не найдете других лошадок, кроме моих, а мы всего пять минут назад вернулись из Кана.

– Ну что ж, тогда узнай дорогу в Тайи, и поехали.

– И вы думаете, сударь, – нормандец отвернулся с явным намерением прекратить пустой разговор, – что я погоню несчастных животных по дрянной дороге из-за каких-то сорока пяти су в один конец? Придется вам подождать, вы не лучше других.

– А что, разве кто-то еще ждет лошадей?

– Именно так, сударь; там, в зале ожидания, трое или четверо путников, которые торопятся, кстати, не меньше вашего, но коротают время в разговорах.

– Ну что ж, раз так, – вздохнул Луицци, – поставьте мой экипаж под навес; придется ночевать здесь, а завтра на рассвете отправляться дальше: уже поздно, и у меня нет ни малейшего желания месить грязь на проселке, чтобы среди ночи нагрянуть к незнакомому мне человеку.

При этих словах кучер остановился и, все с той же кривой ухмылкой и непроницаемым взглядом нормандца, который видит тем лучше, чем меньше кажется, что он вообще что-нибудь видит, спросил:

– Вы незнакомы с господином Риго?

– Пока нет. А ты, малый, похоже, знаешь его?

– Что да, то да, ведь он любит, чтобы я его возил.

– Вот черт! И ты не знаешь, где он живет?

Вся лукавость на лице достойного уроженца Нормандии тут же пропала, уступив место выражению полного идиотизма, когда он ответил:

– Все очень просто: господин Риго приезжает сюда на собственных рысаках, а потом я везу его в Кан или в Эстрею[247], но я никогда не был в его поместье.

– И все-таки, судя по всему, ты хорошо его знаешь, а значит, ты виделся с ним не только на большой дороге. Как вы могли общаться, если ты впереди на своей кляче, а он в экипаже?

– А кабаки на что? – ухмыльнулся кучер. – Эх, славный человек – господин Риго, он всегда полон сострадания, что к людям, что к животным; разве он может равнодушно проехать мимо хоть одного кабака? Каждый раз кричит мне: «Эй, Малыш Пьер![248] Пусть твои бедные лошадки немножко передохнут!» Потом выходит из коляски и никогда не выпьет ни рюмочки водки, ни кружки сидра, не заказав мне того же, что и себе. Он настоящий честный нормандец, у которого что на уме, то на языке, и между делом мы о многом успеваем поговорить.

– И о чем же? – навострил уши Луицци, обрадованный возможностью узнать что-то хорошее о господине Риго.

– Ба! Да мы болтаем о том о сем, о тех и других, – сказал кучер, – а потом я прыгаю в седло и еду прямо, как по струнке, ибо, видите ли, меня нисколько не волнуют чужие дела.

– Получается, что вы не знаете племянниц господина Риго?

– Почему же, отлично знаю и мать, и дочь, и даже бабушку.

– Так-так, – Луицци пристально вгляделся в лицо нормандца, – и что, они и в самом деле красавицы?

– Ох-хо-хо, – вздохнул нормандец, – вот бабулька – та действительно была красавицей в свое время.

– Ну так, а дочь ее и внучка?

– Что до них, – сказал кучер, – то это дело вкуса, но вот бабушка ихняя, знаете, была просто самим совершенством, как ни посмотри.

– Так ты знал ее во времена молодости?

– Пресвятая Богородица! Конечно, ведь все мы здешние. Я вырос с папашей Риго и его сестрой. Сорок пять лет назад она была младшей горничной на этом самом постоялом дворе, а ее брат служил здесь кучером, как и я. Это уже потом они переехали в Париж, где малышка Риго быстро выскочила замуж. А ее братишка поступил в кавалерию и благодаря доскональному знанию лошадей быстро выслужился до главного кузнеца. И что еще – они славные, честные люди, истинные нормандцы навроде меня, всегда действуют прямо, без околичностей, как и я всю свою жизнь; ничего плохого о них сказать не могу.

В этот момент к Луицци, все еще стоявшему с кучером на станционном дворе, подошла служанка и поинтересовалась, желает ли он отужинать вместе с остальными путешественниками, ожидающими лошадей, или же он предпочитает, чтобы ему накрыли отдельно.

Луицци не прельщала перспектива провести вечер в одиночестве, и он ответил, что будет ужинать вместе со всеми. Он уже хотел последовать за служанкой, но кучер остановил его, заговорщицки подмигнув.

– Хоть вы и прибыли последним, – сказал нормандец, – но, если желаете, можете уехать первым. Я пройду мимо вас в самый разгар ужина, и тогда вы скажете, например, что хотите спать, а потом найдете свой экипаж вон там, за той большой конюшней, уже запряженным, и мы быстренько улизнем, так что никто ничего не прочухает.

– Но вы же не знаете дороги, – усмехнулся Луицци.

– Ничего страшного, спросим, – невозмутимо заверил его нормандец; у Луицци даже глаза на лоб полезли от такой наглости.

– Да нет, пожалуй, – сказал он, – не так уж я и тороплюсь.

– Вот это да! – уже с неподдельным изумлением воскликнул кучер. – Вы разве не собираетесь жениться?

Луицци какое-то время не знал, что ответить, настолько был удивлен в свою очередь словами нормандца, а потом соврал на всякий случай:

– Да нет, я приехал совсем по другим делам.

– Ну что ж, удачи! – Кучер отступил, с недоверием разглядывая барона.

Он вошел в конюшню, и Луицци послышалось фырканье лошадей и неясное бормотание. Арман подошел поближе к конюшне, чтобы проверить внезапно зародившееся подозрение, и услышал, как кучер проворчал совсем тихо:

– Вот и еще один стремится в Тайи; но этот, похоже, не самый большой проныра из всей шайки.

Колокольчик, возвестивший, что ужин подан, помешал Луицци услышать что-либо еще, но из этой короткой фразы он уяснил, что путешественники, с которыми он сейчас сядет за стол, несомненно, прибыли сюда с той же целью, что и он. Ну что ж, значит, в столовой он постарается как следует изучить своих сотрапезников, а сам в то же время будет остерегаться их чрезмерного любопытства.

В начале любой комедии есть страничка, которой, как правило, пренебрегают романисты, хотя она принесла бы весьма ощутимую пользу, если бы авторы вставляли ее в свои произведения. Речь идет о списке действующих лиц[249]. Я решил воспользоваться этим быстрым и целесообразным способом, чтобы ввести своих персонажей в действие, не требуя тем не менее патент на изобретение или рационализацию, как обязательно поступил бы в случае открытия львиной мази или арабских сладостей[250]. Наоборот, я отказываюсь от своего изобретения в пользу любого, кто пожелает последовать моему примеру, если, конечно, творцы бессмертных трагедий и драм, только и умеющие воровать идеи достойных романистов и кормиться за их счет, не затаскают меня по судам, как посягнувшего на их литературную собственность.

Итак, действующие лица.

Господин Риго, владелец богатейших земель в окрестностях Кана, пятьдесят восемь лет, одет в синее платье с блестящими пуговицами, светло-серые, зауженные книзу панталоны, вытканный золотом атласный жилет; волосы седые, остриженные бобриком, руки смуглые, без перчаток, ногти аккуратно подстрижены.

Госпожа Турникель, его сестра, шестьдесят пять лет, маленькая толстушка, голос хриплый, вид вызывающий.

Господин Бадор, адвокат, тридцать шесть лет, строгий, черный от головы до пят костюм, особая примета – невыносимый блеск как сапог, так и волос.

Господин Фурнишон, приказчик меняльной конторы, двадцать семь лет, красавчик, округлая бородка, котелок от Бандони, платье от Шевроля, панталоны от Ренара, жилет от Блан, рубашка от Лами Усе, сапоги от Геррье, перчатки от Буавена, галстук от Пуйе[251]; никогда не снимает шляпу.

Господин Маркуан, старший клерк нотариальной конторы, хорошенькие ножки, хорошенькие ручки, миленькое личико, красивенькое сложение, милая манера одеваться, сладенький голосок, красивый почерк, красивые волосы – словом, весь такой миленький, такой хорошенький, красивенький и сладенький…

Графиня де Леме, владелица поместья, граничащего с землями господина Риго, вдова пэра Франции, сорок пять лет, худая, высокая и плоскогрудая, высокомерная, орлиный нос, платья свои привозит из Парижа, шляпки заказывает в Кане, перчатки вязаные, крупные зубы, воспаленные глаза, лицо в красных пятнах, при разговоре частенько брызжет слюной.

Граф де Леме, ее сын, двадцать два года, одет далеко не так шикарно, как меняла-приказчик, но гораздо элегантнее, далеко не такой хорошенький, как клерк нотариуса, но намного обаятельней, роскошные усы и длинные шпоры, курит гаванские сигары, обедает в перчатках.

Госпожа Эжени Пейроль, племянница господина Риго, тридцать два года, статная блондинка, платье из белого муслина, простые шотландские чулки, ботинки, окованные гвоздями, гладко зачесанный прямой пробор, ножки и ручки редкого изящества, ослепительные зубки, большие томные глаза со слегка неуверенным из-за плохого зрения взглядом.

Эрнестина, ее дочь, пятнадцать с половиной лет, высокая и вполне сформировавшаяся девушка.

Акабила, вождь одного из малайских племен, лицо в татуировках, бритоголовый, сапоги с отворотами, кожаные короткие штаны, жокейская куртка.

Место первой сцены – в столовой постоялого двора в Муре; действующие лица – адвокат, клерк и приказчик.

Когда Луицци вошел в столовую, где находилась эта троица, они быстро спрятали в портфели бумаги, чтением которых были заняты; все трое недовольно и удивленно переглянулись, как бы спрашивая друг друга, знаком ли им вновь прибывший.

– Господа, – поздоровался Луицци, – к своему стыду, я пришел, кажется, чтобы похитить часть вашей законной собственности, ибо, боюсь, как бы ужин, приготовленный на одного, не показался хозяину этой харчевни достаточным и для двух ртов, а затем и для трех, а теперь и четырех.

– Кем бы вы ни были, – ответил адвокат с изысканным поклоном, – милости просим. Осмелюсь принимать вас, словно я здесь хозяин, – продолжал он, вглядываясь попеременно в лица клерка и приказчика, – ибо у меня есть на то неоспоримые права…

Здесь господин Бадор искусно сделал паузу в своей речи, чтобы оценить произведенное впечатление, и через несколько мгновений тишины заговорил вновь:

– Оснований для подобного утверждения у меня по меньшей мере два: я первый приехал на эту станцию, а кроме того, я, можно сказать, местный.

– Вы живете в Муре, сударь? – спросил Луицци.

– Здесь живут несколько моих клиентов, – ответил адвокат. – Сам я вообще-то из Кана, и вся моя семья родом из Кана, и, поверьте, я имею в городе некоторый вес: моя контора, может быть, и не первая в округе, но и не из разряда последних.

– Вы нотариус? – поинтересовался господин Маркуан.

– Стряпчий, – уточнил господин Бадор, – а бывало, и поверенный, и адвокат, если кто-то доверял нам представлять дело в суде. Я, знаете ли, в пику большинству моих коллег с радостью воспринял указ, который отнял у нас право выступления в суде; видите ли, я терпеть не могу эти длинные речи и не люблю болтать – от этого у меня только грудь болит, и, несмотря на огорчение и слезные уговоры клиентов, я не подписался под заявлениями коллег, протестовавшими против королевского указа. Я привлек в контору несколько молодых адвокатов, которым всячески помогал: в написании речей, достижении успеха и приобретении имени. Благодаря мне еще совсем зеленая гильдия защитников Кана подает огромные надежды; положившись на меня, эти блестящие молодые люди извлекают немалую прибыль, и все идет как нельзя лучше.

– Должно быть, – заметил господин Маркуан, – ваши клерки просто на седьмом небе от счастья, сударь. Работа достается им уже в разжеванном виде, не то что у нас, в Париже; нам приходится вести все дела за своих патронов, а они только и делают, что почивают на лаврах.

– А! Так вы, сударь, тоже из писчей братии? – презрительно взглянув на юношу, обронил господин Бадор.

– Я уже в должности нотариуса, – высокомерно покосившись на адвоката, ответил господин Маркуан.

– Честное слово, милостивые государи, – заявил барон, – поскольку я вижу, что каждый из вас считает нужным сказать, кто он и что он, то я должен ответить вам тем же: зовут меня Арман де Луицци, и я бездельник.

– Вот это я понимаю, блестящее звание! – заговорил господин Фурнишон. Выпятив грудь, он любовался своей прекрасной осанкой в небольшое зеркало на стене. – Будем надеяться, что и нас это не минует, ибо я сыт по горло биржей с ее тремя процентами.

– Вот оно что, – протянул младший клерк нотариуса, – то-то мне показалось, что я видел вас в Париже.

– О, я вас прекрасно помню, – важным голосом проронил господин Фурнишон через пухлые розовые губки, – мы как-то разыграли неплохую партию в экарте в «Сосущем теленке»[252] на славной гулянке по случаю женитьбы одного из моих друзей на дочери бывшего сапожника…

– Которая принесла ему четыреста тысяч франков приданого, – подхватил господин Маркуан, – и через полгода он купил на них должность господина де П.; великолепная партия для него, ничего не скажешь!

– Можно придумать и кое-что получше, – сказал приказчик, ласково поглаживая свой роскошный галстук.

– Но только не в наших краях, – заметил адвокат.

– А кто вам говорил о ваших краях? – встрепенулся клерк.

– И правда, – завторил ему господин Фурнишон, – разве кто-то упомянул здешние места?

– Говорят, однако, что в Кальвадосе есть невесты с немалым приданым, – сказал Луицци, усаживаясь вместе с остальными за накрытый стол.

– Что верно, то верно, – пробурчал господин Бадор, набросившись на суп столь неосторожно, что нещадно обжегся, – а у нас – только состояния в виде земельных владений или денег, положенных под два с половиной процента, но, если поразмыслить, ни одного свободного сантима, ни одного наличного су в здешних приданых не найдешь при всем старании. Заложенные и перезаложенные права на собственность – не больше того…

– Но, возможно, есть и исключения, – с преувеличенно хитрым видом вставил господин Фурнишон.

– Вы что-нибудь о них знаете? – безразличным тоном спросил клерк, брезгливо ковыряясь кончиками пальцев в останках полевого жаворонка.

– Возможно, – со значительным видом проговорил приказчик, принимаясь за огромную телячью отбивную.

– И сударь собирается отправиться туда на огонек? – фыркнул пренебрежительно господин Бадор, пристально всматриваясь в то же время в лицо приказчика.

– Нет, что вы, просто я хочу поохотиться в здешних благословенных местах…

– В мае месяце? – перебил его Луицци.

– Наверно, – подхватил господин Бадор, усмехнувшись, – дичь, которую так безжалостно преследует господин приказчик, можно бить в любой сезон.

– Не иначе, – вставил клерк, подмигнув Луицци и адвокату, – господин приказчик, видимо, собрался за оч-чень крупным зверем.

Но господин Фурнишон не понял иронии и спросил в свою очередь:

– Ну а вас, господин Маркуан, каким ветром сюда занесло?

– Мне бы хоть толику вашего счастья, ибо я здесь не ради собственного удовольствия; я приехал, чтобы осмотреть поместье по поручению одного из наших клиентов.

– Если вы только соизволите сообщить мне его название, – сказал адвокат, – то я смогу дать вам исчерпывающие сведения, ибо я прекрасно знаю все мало-мальски значительные поместья в этих местах.

– Ну да! – фыркнул клерк. – Вы же вздуете нам цену до небес.

– Ну что вы, я же не парижский транжира, – ухмыльнулся господин Бадор.

– Да, но вы также не деревенский простак, – в тон ему ответил клерк.

Это скрытое обвинение в недобросовестности сошло в разговоре за обычную и безличную остроту, и адвокат-нормандец, полагая, что он уяснил себе мотивы приезда в Мур двух парижан, уставился на Луицци. Последний казался ему самым подозрительным. В самом деле, если один сошел с дилижанса, а другой – с почтовой кареты, то этот хлыщ прибыл в великолепной берлине, запряженной четверкой отменных лошадей. К чему бы это?

– А вы, сударь? – спросил он у Луицци. – Не сочтите за нескромность, но позвольте спросить, что привело вас в наши края?

– Лично я, – ответил барон, – приехал сюда почти по тем же причинам, что и все вы; я хочу поохотиться в тех же местах, что и господин приказчик, и наведаться в то же поместье, что и господин клерк.

Адвокат от удивления опешил, а клерк и приказчик недоуменно переглянулись и сказали одновременно:

– Ба! Так вы приехали на охоту в земли господина…

– Ба! Так вам нужно в поместье господина…

– Да-да, – ответил барон, делая вид, что припоминает, – на охоту во владениях господина… как бишь его… и осмотреть поместье господина… Забавно, не правда ли? Я, как и вы, становлюсь чрезвычайно забывчив порою! Помогите же вспомнить!

– По всей видимости, вы приехали к господину Рюпену, – задумчиво произнес приказчик.

– Наверное, вы желаете посмотреть на поместье Виленвиль, – в то же время проговорил клерк; оба высказали первое, что пришло им в голову, лишь бы не показать, что они захвачены врасплох.

– Честно говоря, – изумился адвокат, – я не знаю ни господина Рюпена, ни поместья Виленвиль; нет таких в нашей округе.

– Ну, это звучит примерно так, – быстро сказали вместе приказчик и клерк.

– Да-да, – подтвердил Луицци, продолжая якобы припоминать, – Рюпен, Рипон, Рипо… Риго! Вот как его зовут, точно!

Все трое ошарашенно уставились на Луицци, а он продолжал:

– А Виленвиль – это, должно быть, что-нибудь вроде Виленвийи, Вайи… Тайи! Точно, Тайи!

– Ага, – сказал адвокат, пока клерк и приказчик приходили в себя, – так вы едете в Тайи, к господину Риго?

– Да, сударь, – подтвердил барон, – и если господа не имеют другого транспорта, то я могу предложить им места в моем экипаже; завтра поутру мы отправляемся в путь.

– Вы хотите ехать прямо с утра? – ахнул адвокат. – К десяти часам, ведь так? Вам не стоит слишком рано появляться в Тайи; в замке не встают ни свет ни заря.

– Мы поедем, как только того пожелают эти господа, – сказал барон. – Перед нами неплохой ужин, украсим же его парой-тройкой бутылочек шампанского, если оно здесь есть, и весело проведем время до утра!

– Как хотите, господа, – зевнул адвокат, – это у вас в Париже, верно, так заведено, но мы, провинциалы, не привыкли к подобному режиму. А потому я прошу вашего позволения удалиться на покой, пожелав вам доброй ночи.

И адвокат без промедления поднялся из-за стола и быстро ретировался.

– Ну что ж, господа, гульнем-с! – весело воскликнул барон. Он откупорил бутылку вина, налил приказчику, с радостью протянувшему свой бокал, и клерку, который, казалось, внимательно прислушивался к происходившему во дворе.

И в самом деле, минуту спустя они услышали шум выезжавшего за ворота экипажа. Господин Маркуан поднялся из-за стола, открыл выходившее на большую дорогу окно и проводил взглядом удалявшийся кабриолет[253].

– Что с вами? – спросил господин Фурнишон. – Что там такого интересного?

– А-а, да так, ничего, почудилось что-то, – задумчиво пробормотал клерк, – после дороги шумит в голове.

– Забавно, – сказал приказчик, – у меня тоже от этой дороги все ноги распухли.

– Что-то мне совсем не по себе, – потухшим голосом продолжал господин Маркуан, вынимая часы. («Еще десяти нет», – прошептал он себе под нос совсем тихо.) – И я прошу вашего позволения удалиться, как и господин Бадор.

– Ну что ж, делайте как господин Бадор, спокойной ночи, – сказал Луицци, – надеюсь, что господин приказчик вам не уподобится и не оставит меня наедине с тремя бутылками.

Клерк вышел, и господин Фурнишон проговорил весело:

– Что за дурацкая идея – идти спать в такую минуту? Лучше уж пить всю ночь, чем ночевать на жесткой гостиничной койке с клопами на влажных простынях!

– Честно говоря, – рассмеялся Луицци, – думаю, если этим господам и грозит простуда, то не от влажных простыней.

– А от чего? – недоуменно посмотрел на него приказчик.

– А сейчас увидите.

И действительно, не прошло и двух минут, как они узрели через окно кучера, ведшего под уздцы огромного тяжеловоза, на которого взгромоздился клерк, вцепившийся обеими руками в луку седла.

– Эй вы, чудак, куда это вы направились? – закричал приказчик.

Клерк и не подумал ответить, а приказчик, обернувшись к Луицци, задумчиво повторил свой вопрос:

– Куда этот шут гороховый держит путь в такой час?

– А! Не иначе как осмотреть те земли, на которых вы собирались поохотиться…

Господин Фурнишон грязно выругался и спросил:

– Но где он нашел лошадь?

– Полагаю, если хорошо попросить, то и вы не останетесь без гужевого транспорта.

Приказчик пулей выскочил из столовой, и до Луицци донеслись его негодующие крики во дворе, а вскоре он увидел, как за пределы постоялого двора проковыляли две клячи, запряженные в древнюю колымагу, на которой гордо восседал приказчик поверх своего необъятного багажа. Луицци позволил себе наконец рассмеяться, но его веселье вскоре прервал легкий хлопок по плечу: он обернулся и узнал старого кучера.

– Ну вот, – заговорщицким тоном произнес последний, – все трое умчались: адвокат в кабриолете, малыш-нотариус на редкостном одре, а щелкопер-приказчик – на старом рыдване. Ну а вы? Вы что, никуда не спешите?

– Твои лошади уже отдохнули? – поинтересовался Луицци.

– Осталось только запрячь их, – заверил его кучер. – Я дал им тройную порцию овса.

– Тройная порция в Нормандии заставляет шевелиться не только старых кляч, но и людей, – усмехнулся Луицци.

– Как и везде, милсдарь.

– Да, но как бы не было слишком поздно…

– Ну что вы! – воскликнул кучер. – Я знаю одну дорожку, которая вдвое сократит нам время в пути, и вы запросто их опередите, честное слово!

Луицци задумался на минуту; его мало прельщало участие в этой гонке за приданым, но уж очень заманчива была идея посмотреть на лица конкурентов при их триумфальном прибытии в Тайи, и потому он сказал:

– Слушай: даю два луидора, если первым окажусь в Тайи, но всего пятнадцать су в том случае, если буду только вторым.

– В таком случае, – сказал кучер, – нам не о чем говорить. Адвокат тоже не лыком шит – он рванул по тому же проселку и будет у замка раньше нас.

– Три луидора, если удастся.

– Нет, никак не получится, – повесил голову кучер. – В самом деле, уже поздно, как вы только что изволили заметить. Подумать только – из-за каких-то несчастных шести ливров, что дал мне этот гадкий крючкотвор, я теряю такие роскошные чаевые! Он мне за это заплатит!

– Ничего себе! – чуть не вспылил Луицци. – Так он дал тебе шесть ливров, чтобы ты придержал меня здесь?

– А! Да вы сами-то ничем не лучше! Такой же полоумный! Не говорите мне больше ничего! – Раздосадованный кучер повернулся к Луицци спиной.

– Одну минутку, эй ты, плут! – остановил его Луицци. – Не забудь, что мне нужно оказаться завтра в Тайи раньше, чем там кто-нибудь продерет глаза.

– Об этом и речи нет, – согласился кучер, – все будет в ажуре.

И действительно, еще до рассвета барон, который вечером рухнул на постель, даже не подумав раздеться, услышал, как в его берлину запрягают лошадей; он поднялся, заплатил по счету и немедленно отправился в путь.

Встреча с господами, что ужинали с ним накануне, напомнила барону одно высказывание Сатаны: «Ты видел алчность в самом низком ее проявлении; не хочешь ли увидеть ее и в другом обществе?» Он даже подумал на мгновение, что вроде бы случайная встреча с тремя соискателями выгодной партии – не что иное, возможно, как воля Дьявола, но решил, что ему следует самостоятельно извлечь урок из этого события, не прибегая к откровениям лукавого.

Вот в таких благих размышлениях пребывал Луицци, когда подъехал к закрытой наглухо решетке ворот парка Тайи, из-за которой уже издалека слышался истеричный грозный лай двух или трех собак. Сначала барон подумал, что именно его появление заставило страшных зверюг проявить бдительность, но затем справа и слева от решетки разглядел две неясные тени, слонявшиеся туда-сюда вдоль ограды. Луицци нельзя было назвать трусом, однако встреча с двумя злоумышленниками в столь ранний час, а также неистовая ярость псов внушили ему естественный страх, и он торопливо затряс решетку. Раздался звон колокольчика, и тут же две тени бегом бросились к барону. Луицци ничего не оставалось, кроме как прислониться спиной к воротам, достать миниатюрный кинжал, спрятанный в рукоятке трости, и молиться Богу или Дьяволу, но в эту минуту он узнал господ Фурнишона и Маркуана. Промокшие и продрогшие, они представляли из себя самое жалкое зрелище: лица их окоченели и посинели от рассветного холодка, а волосы растрепались и намокли от росы. Пока Луицци ошарашенно рассматривал их, не зная, что и подумать, господин Маркуан гневно прокричал:

– Звоните! Звоните сколько угодно! Сам Сатана и то вам не откроет!

– Тысяча чертей! – вторил ему приказчик в бешенстве, которое явно должно было его слегка согревать. – Мы подняли такой адский трезвон – и все напрасно! И если бы не эти шелудивые псы, то, клянусь честью, я бы взял эту стену приступом!

– Так что, господа, неужели ворота на запоре с тех пор, как вы сюда прискакали? – Луицци еле сдерживался от распиравшего его все больше и больше хохота. – Что же вы не вернулись в гостиницу?

– Каким образом, черт вас раздери? – взорвался клерк. – Я приезжаю сюда, и кучер быстренько сгружает мои чемоданы, проворчав напоследок: «Позвоните понастойчивей, вам откроют». После чего я отсчитал ему некоторую сумму, что продолжалось довольно долго, поскольку пальцы мои совершенно замерзли, и тут приезжает вот этот господин на своем жутком тарантасе. Он оказался даже еще проворнее, чем я, – заплатил пройдохе-кучеру авансом. Не успев меня разглядеть, он уже спрыгнул на землю и закричал: «Разгрузите мою карету! Ах, господин Маркуан, вы не хитрее меня! Вам не удастся первым представиться господину Риго!» Ну и так далее, еще тысяча подобных глупостей.

– Неужели? – фыркнул приказчик.

– А! Конечно, глупостей, если не сказать хуже. Представьте, господин барон, он вообразил, что я приехал сюда для того, чтобы… Но оставим это. Так вот, пока мы тут препирались, его таратайка с грохотом укатила, и господин приказчик, точно так же, как и я, остается перед этой проклятой решеткой. Я звоню раз… Два. Три! Тишина. Звоню, звоню опять… Ничего! И наконец, протрезвонив добрый час, мы поняли, что нас разыграли, проводив к необитаемому замку.

– Или обитаемому только зубастыми псами. – Тут Луицци уже не смог удержаться от смеха.

– И в результате мы вынуждены оставаться здесь. А вдруг кто-нибудь позарится на наш багаж? А унести его мы не в силах…

– Гром и молния! – зашелся от ярости приказчик. – Пусть меня повесят, если я не обломаю свою трость о спину мерзавца, который нас сюда завлек!

– О! Я подам на него в суд, – поклялся также клерк, – я ему покажу, как шутить с порядочными людьми!

– Эй, а в чем, собственно, дело? – подошел Малыш Пьер. – Вы просили проводить вас к замку Тайи, к господину Риго, и вот вы здесь.

– Этого не может быть, нам бы открыли. Мы едва не разнесли этот проклятый звонок в клочья!

– Который? – буркнул кучер.

– Черт тебя возьми! Вот этот, какой же еще? – И господин Фурнишон с бешенством дернул за цепочку, так что трезвон разнесся по всей округе, а собаки за оградой чуть не захлебнулись от справедливого гнева.

– Так это не тот звонок, – спокойно проронил кучер, – усадьба находится в доброй четверти лье, на другом конце парка, и оттуда ничегошеньки не слышно; вот что могло бы вас устроить.

И тогда Малыш Пьер нажал на небольшую кнопку, спрятанную в выбитой на приличной высоте нише.

– Боже! Ну и недотепа! – заорал господин Фурнишон, обернувшись к маленькому клерку. – Битый час вы искали другой звонок!

– А как я мог его найти, если он черт знает на какой высоте, – ответил клерк, и в самом деле по причине небольшого роста вряд ли сумевший бы достать до кнопки. – Вы, великан, могучий и ловкий, словно Голиаф[254], только ругались, как грузчик, вместо того чтобы поискать самому как следует – уж вы бы его нашли, вам стоило только руку протянуть!

– Ну разве можно быть таким недомерком? – разъярился вконец приказчик.

– Ну разве можно быть таким тупоголовым? – еще яростней ответил ему клерк.

– Господа, господа! – прокричал Луицци; он едва сдерживал судорожный смех, пытаясь найти способ успокоить распетушившихся женихов.

– Подите прочь и там смейтесь, господин барон из берлины, – вы же видите, во что превратилось мое платье и шляпа, да и сапоги уже в совершенно неприглядном виде. – И приказчик выдал своей шляпе несколько нещадных щелчков, приговаривая: – Ох уж этот недонотариус!

– Вы просто смешны, – сказал клерк, – я продрог до мозга костей и, может быть, заработаю воспаление легких из-за вашей дурости.

– Ну да, конечно, из-за моей, – саркастически усмехнулся приказчик.

– Оставьте меня в покое, – завопил клерк, уже совершенно выйдя из себя, – занимайтесь лучше своей драгоценной шляпой!

– Садитесь в экипаж, господин барон, – сказал кучер, – вон кто-то идет открывать ворота.

– Господа, – Луицци встал на подножку, сложившись пополам от неудержимого хохота, – я попрошу, чтобы вам прислали кого-нибудь в помощь и разожгли огонь, чтобы вы согрелись.

Он легко вскочил в берлину, а кучер торжественным шагом вошел на территорию парка, оглядываясь на приказчика и клерка, оставшихся у решетки на страже своих чемоданов и узлов. Пожилая женщина проводила Луицци в комнату, и полчаса спустя барон с немалым удовольствием наблюдал из окна прибытие отягощенных багажом женихов, еле тащивших свои свертки; им неуклюже пыталось помочь некое существо, напоминавшее жокея, в наполовину красном, наполовину синем костюме, крайне возбудившее любопытство Луицци.

VIII

Четыре претендента

Луицци находился в Тайи уже целых два часа, но не было никаких признаков того, что его собираются представить хозяину дома, которому Гангерне заранее отправил рекомендательное письмо. Наконец барон услышал легкий стук в дверь, и тут же в комнату вошла полная женщина лет шестидесяти, а то и больше, с лицом, испещренным морщинами, словно небольшой пруд, изборожденный утками, в платье ужасающе огненного цвета и чепчике, украшенном цепочкой бантиков из желтого атласа. Сделав глубокий реверанс, который достался ей ценой немалых усилий, она жеманно улыбнулась уголками совершенно беззубого рта. Луицци ответил ей изысканным поклоном.

– Сударь, – произнесла достойнейшая дама, – я навестила вас, чтобы узнать, всего ли у вас в достатке. Господин Риго – мой брат. Я же – в девичестве Риго, а по мужу – Турникель. К великому несчастью, в тысяча восемьсот восьмом году я потеряла мужа от прилива крови, вызванного падением с пятого этажа лесов, когда он нес по ним строительный раствор…

– А-а, понятно, – протянул Луицци, – ваш муж был…

– Зодчим, сударь. Но, поскольку он был назначен правительством на должность архитектора, а наш император любил, чтобы начальники подавали пример подчиненным, он стремился быть всегда первым во всем… Прекрасный человек, сударь. Дочь моя, как две капли воды, походит на него, но и не лишена в то же время всех моих лучших черт. Вы скоро убедитесь в этом сами, сударь. Ах, если бы не масса свалившихся на нее несчастий… В конце-то концов, это же не ее вина, да и не моя, ибо я воспитала ее как герцогиню, в неге и изобилии. Так зачем я пришла-то? Спросить, всего ли вам хватает, а то, знаете, хоть мой брат и прекрасный человек, но не совсем разбирается в знаках внимания, подобающих столь знатному гостю, как вы.

– Мне оказали великолепный прием, сударыня, – улыбнулся Луицци, – мне ничего не нужно, не беспокойтесь.

– Ох уж эти слуги, – вздохнула госпожа Турникель и, схватив салфетку, ринулась протирать пыль, – ну сущие бездельники! Им бы только жрать, пить да дрыхнуть, а до работы им и дела нет! Ну вот, например, эта комната – видите, подметена только в самой середине, а что делается вдоль стен, они и знать не желают! Ничего удивительного: если провести многие годы в обществе дикарей, как мой брат, то разве можно научиться так разбираться в людях, как я, всю жизнь прожившая с этими прохиндеями бок о бок!

– Само собой разумеется, сударыня, – промолвил Луицци и, спасаясь от облаков пыли, поднятых стараниями госпожи Турникель, бросился открывать окно.

– Будьте осторожны, – тут же отреагировала добрая женщина, – не открывайте окно, это может вам навредить: сейчас легко простудиться. Я говорю со знанием дела, ибо у меня немалый опыт по части врачевания, к тому же я изучала медицину на акушерских курсах.

– Не волнуйтесь, сударыня, я знаю отличное лекарство против всякой заразы: хорошая сигара ежеутренне…

– Вы абсолютно правы, сударь. А главное, сигара исключительно полезна для желудка. Я убедилась в этом на море, когда курила без конца из-за эскорбуты[255], замучившей всю команду.

– Вы много путешествовали, сударыня? – спросил Луицци.

– Я два раза была в Англии, чтобы повидаться с Генией и подержать на руках внучку. Гения— это моя дочка, сударь… Да вот она идет по двору, вон там, внизу.

В этот момент Луицци и в самом деле увидел под окном спешившую куда-то пышную и красивую молодую женщину. Госпожа Турникель заорала во всю мощь своих легких:

– Гения! Доброе утро, Гения!

Носящая это странное имя персона резко остановилась, подняла голову и, казалось, была сильно удивлена, обнаружив рядом со своей матушкой любопытствующую физиономию Луицци. Она поздоровалась с некоторым смущением и неуловимым знаком подозвала уже замеченное раньше бароном жокееподобное существо. С боязливым и покорным видом оно приблизилось к хозяйке, с предельным вниманием выслушало все, что та приказала, и стрелой помчалось к дверям усадьбы. Едва Луицци потерял его из виду, как дверь распахнулась и жокей галопом ворвался в комнату; подойдя к госпоже Турникель, по-прежнему стоявшей у окна, он прокричал:

– А-а-а-а, мама тама внизу, а-аа-а!

– Чего тебе надобно, чудо размалеванное? – обернулась к нему госпожа Турникель.

– А-а-аа-а, – повторил жокей, – мама тама внизу-у… Гения, Гения.

– А! Дочка меня зовет, правильно?

Жокей утвердительно закивал в сторону двери.

– Ну хорошо, хорошо. Честь имею, сударь, – поклонилась Луицци госпожа Турникель. – Через какие-то полчасика будет завтрак; не прозевайте звонок.

– О, сударыня, премного благодарен вам за заботу, – произнес Луицци.

Он проводил до дверей славную женщину, не перестававшую исполнять изысканнейшие реверансы. Едва закрыв за ней дверь, Луицци позволил прорваться наружу распиравшему его смеху и тут же услышал ответный едкий смешок; он обернулся и увидел жокея, который надрывался от смеха, передразнивая внушительные осанистые манеры госпожи Турникель. Жокей представлял из себя весьма занятное создание: лицо, целиком покрытое татуировками, прилизанные черные волосы, горящие и полные лукавства глаза, сверкающие белизной длинные и острые клыки; на вид ему было около двадцати пяти лет. Луицци оборвал свой смех и с нескрываемым любопытством уставился на дикаря. Такое пристальное наблюдение смутило жокея; он замолчал и вытянулся у стенки по стойке «смирно», уставившись на барона полным недоверия взглядом из-под бровей. Луицци не прекращал внимательно рассматривать его, и жокея все больше начало разбирать беспокойство: он задергался, стреляя туда-сюда глазами, и наконец, обнаружив в углу комнаты видимо искомую запыленную пару сапог барона, с радостным воплем схватил их и умчался с такой скоростью, что Арман не успел задать этому необычному существу ни одного вопроса.

После того как жокей исчез, барон спросил себя, уж не угодил ли он часом в приют для умалишенных; его попытки осмыслить последние и столь неординарные визиты прервал шум остановившегося во дворе замка экипажа, и он бросился к окну, предвкушая зрелище еще одной карикатуры в добавление к уже виденным. Но так уж суждено было Луицци – ошибаться почти беспрестанно. Из прибывшего экипажа вышла женщина, одетая не без определенной элегантности, и красавец-юноша. Гости едва успели ступить на землю, как к ним бегом подбежала госпожа Турникель.

– Как вы себя чувствуете, госпожа графиня? – жизнерадостно закричала она.

– Довольно плохо, – вздохнула прекрасная дама, обнимая старушку. – Как западный ветер, так голова просто раскалывается.

– Ох, и не говорите! Как я вас понимаю! – запричитала госпожа Турникель. – Ох уж эта погода! В ненастье у меня все нутро болит.

Затем она повернулась к красавчику:

– Ну а вы, сударь, как вы себя чувствуете сегодня с утречка?

– Прекрасно, сударыня, просто прекрасно, – ответил юноша, пожимая руку сестре господина Риго. – Если бы только не эта ужасная дорога – до чего ж она утомляет!

– Ох, как я вас понимаю, – откликнулась госпожа Турникель. – Помнится, пасла я в молодости коров, так попадались такие рытвины, такие ямы, что проваливалась я в грязь по колено…

– Ах, госпожа Турникель, – игриво произнес юный повеса, – какой, должно быть, очаровательной пастушкой вы были в то время! За такой Эстеллой ухлестывал, верно, не один Неморен!

Прекрасная дама знаком выразила свое неудовольствие сыну, а госпожа Турникель произнесла наивным тоном:

– А кто это такие, Эстелла и Неморен?

– Боже, – ответила дама, – да это из романа господина де Флориана[256].

– А-а, господин де Флориан! Ну как же, как же! – сказала госпожа Турникель. – Ведь я хорошо его знала, он очень даже меня уважал и читал мне вслух все свои произведения…

Возможно, беседа еще долго продолжалась бы в том же духе, если бы появление госпожи Пейроль не прервало излияния ее матушки; все вошли в дом, и буквально через минуту Луицци услышал звон колокольчика, зовущего на завтрак. Он спустился и, идя на громкий голос госпожи Турникель, легко нашел довольно мило обставленную гостиную, где уже собралась почти дюжина персон. Здесь были знакомые барону адвокат, клерк и приказчик, а кроме того, прекрасная дама и ее красавчик-сынок, прибывшие только что в экипаже, плюс еще юная особа редкой красоты, так много имевшая общих черт с госпожой Пейроль, что Луицци справедливо предположил, что это и есть внучатая племянница господина Риго, который восседал в это время в углу гостиной, с интересом посматривая на гостей.

Когда доложили о бароне, господин Риго поднялся ему навстречу.

– Тысячу раз простите, – заговорил он прямодушным тоном, – простите великодушно старого невоспитанного солдафона. Мы люди бесхитростные, как говорят, из грязи, не обучены хорошим манерам. Мне и в голову не пришло, что я должен был в качестве хозяина этого дома навестить вас, с целью узнать, как вы устроились, но мы же простые и не знаем, как вести себя в приличном обществе. Разве не так? – обернулся он к даме, прибывшей недавно в экипаже. – Ведь правду же я говорю, госпожа графиня де Леме?

Затем он опять обратился к Луицци:

– Я получил письмо от моего старого друга Гангерне, из которого вычитал о вашем приезде, господин барон; вернее, мне его прочитали, ведь мы, деревенщина неграмотная, видите ли, и буквы-то не все знаем, но тем не менее могу заверить вас, я просто в восхищении – видеть у себя самого барона Армана де Луицци! Двести тысяч ливров годового дохода, если верить господину Гангерне! Примите мои нижайшие заверения в превеликом почтении, господин барон!

И господин Риго, отойдя от Луицци, на которого устремились любопытствующие изучающие взгляды гостей, а особенно юного графа де Леме, обратился к двум парижанам – вчерашним сотрапезникам Луицци:

– Ну-с, господа, так кто из вас нотариус?

– Я, – ответил очаровашка-клерк, доставая какие-то бумаги. – Итак, приобретение особняка в Сен-Жерменском предместье уже оформлено полностью; вот контракт. Это дело целиком лежало на мне, и думаю, что провел я его не без определенной ловкости: мне удалось скостить целую сотню тысяч ливров против первоначальной цены.

– Премного вам благодарен, юноша, – сказал господин Риго, – а то видали мы всяких – только и рады поживиться за чужой счет.

– Я посчитал необходимым лично привезти вам этот договор, – сладеньким голосочком продолжал клерк, – чтобы помочь вам оценить все его выгоды…

– Вы очень любезны, – ответил господин Риго, – ведь мы, нормандцы, люди темные и ровным счетом ничего не смыслим в делах.

Затем, повернувшись к приказчику, спросил:

– Ну-с, а вы, сударь, чем обязан я вашему визиту?

– Сударь, я приехал по поводу вложений ваших средств, которые вы изволили поручить вашему банкиру…

– Разве я не велел твоему хозяину скупать трехпроцентные акции?

– Эти вложения показались ему не очень прибыльными, – заволновался приказчик.

– А я хочу трехпроцентные, – повысил голос господин Риго. – Это же ценные бумаги дворян и эмигрантов! У меня уже есть графские земли, особняк, как у герцога, так пусть же и доходы будут, как у маркиза-эмигранта!

– Однако у нас есть куда более выгодные предложения…

– Я уже сказал, чего хочу! – с горячностью в голосе воскликнул господин Риго. – Мы люди маленькие, глупые и неразумные, но пусть будет так, а не иначе.

В этот момент слуга доложил, что стол к завтраку накрыт, а маленький клерк, с хитрющим видом подмигнув барону, сказал ему вполголоса:

– Не думаю, что господин Фурнишон имеет хоть малейшие шансы на успех.

Во время завтрака Луицци отметил изысканное радушие и доброжелательность госпожи Пейроль и ее дочери, в корне отличавшиеся от манер господина Риго и его сестрички. Барон и господин де Леме разместились рядом с госпожой Пейроль, а клерк и приказчик напротив них – рядом с Эрнестиной. На одном конце стола между господином Риго и графиней де Леме восседал адвокат, на другом – госпожа Турникель. Ее соседями были два типа, о которых мы еще не успели упомянуть: один из них являлся местным кюре, а второй – сборщиком налогов. Первый был верен обету безбрачия, второй – уже женат, так что, принимая во внимание их незаинтересованность в исходе дела, им в этой сцене предстояла роль бессловесных участников.

Едва все расселись по своим местам, как госпожа Турникель, сосчитав число находившихся за столом людей, воскликнула:

– Как хорошо, что нас ровно двенадцать! Было бы на одного человека больше, я бы и завтракать не стала!

– Как? Столь благовоспитанная женщина, как вы, сударыня, – удивился адвокат, – и такие предрассудки!

– Вы называете это предрассудками? – возразил ему граф де Леме. – Я лично полностью согласен с госпожой Турникель, ведь есть столько примеров, когда великие несчастья случались из-за небрежения этими мудрыми народными приметами.

– Ну что вы, в самом-то деле, – фыркнул приказчик, – в подобную ерунду верят только невежественные монахи.

– Ну-ну, не нужно так заноситься, молодой человек, – сказала графиня де Леме, – люди самого высокого ранга придерживались того же мнения, хоть оно и кажется вам предрассудком, в том числе и королева Мария-Антуанетта[257], которой я имела честь служить еще до революции; как ее пугало это число – тринадцать!

– И я отлично это помню, – всплеснула ручками госпожа Турникель, – она сама мне об этом говорила, когда я навещала ее с депутацией от рыночных торговок по случаю рождения герцогини Ангулемской![258]

– Матушка, – быстро вставила госпожа Пейроль, пытаясь заглушить последние слова матери, – как вы насчет вот этого аппетитного крылышка цыпленка?

– Благодарю вас; я, пожалуй, прикончу эту копченую селедочку, а потом, наверно, откушаю сливок и тем ограничусь.

– Что до меня, – произнес господин Риго, – то я фаталист, как, например, великий Наполеон; да и все великие люди – фаталисты.

– Верно, верно, – заговорила опять госпожа Турникель, – я сто раз слышала это от самого императора и вот теперь говорю вам о том же.

– Ого! – не удержался Луицци. – Император, наверное, лично вам в этом признался?

– Ну а как же! Я беседовала с ним вот точно как с вами! Я…

Эрнестина прервала бабушку, предложив ей отведать взбитых сливок, а госпожа Пейроль тихонько прошептала на ухо Луицци умоляющим, но полным очаровательного достоинства тоном:

– Пожалейте мою матушку, сударь, прошу вас.

И чтобы переменить тему разговора, она обратилась к юному нотариусу, из осторожности предпочитавшему помалкивать:

– А вы, сударь, что новенького и интересного вы можете рассказать нам о Париже?

– Я совершенно ничего не знаю, сударыня, – с видом скромника ответил клерк. – Я сейчас очень занят в конторе; ведь я передаю дела младшему клерку, который должен меня заменить.

– Так-так, – спросил господин Риго, – вы что, уходите из нотариата, молодой человек?

– Да нет, сударь, – безразличным тоном ответил коротышка, – я скоро куплю одну должность, лучшую должность в Париже по этому профилю, могу вас заверить.

– И тогда-то, должно быть, вы и женитесь? – хитро сощурился приказчик.

– Возможно, – ничуть не смутился клерк. – У меня столько самых блестящих партий на примете! Нотариат, видите ли, – это карьера, которая нравится моим родителям, это надежное и достойнейшее вложение денег, а кроме того – солидная и уважаемая в обществе работа, благодаря которой можно завязать отношения с лучшими людьми в столице, а через некоторое время – значительное состояние и имя, открывающие дорогу любым амбициям, если только они есть.

– Ну уж до банковского дела вашему хваленому нотариату куда как далеко! – возразил приказчик. – Здесь можно и капитал кое-какой сколотить, и связи при работе с деньгами приобрести куда более изысканные, а что касается амбиций, то они сбываются гораздо быстрее на бирже, нежели в захудалой нотариальной конторе…

– В Париже три нотариуса являются депутатами, а четверо – мэрами в своих округах и членами Генерального совета, – живо возразил ему клерк.

– Очень даже может быть, – продолжал приказчик, – но в совете числятся и два биржевых маклера, являющихся к тому же полковниками Национальной гвардии. Граф П., бывший банкир, а сейчас – пэр Франции, начинал простым приказчиком на бирже. Вот где надо делать карьеру!

– Н-да, похоже, вы рассчитываете многого добиться на этом поприще, – заметил господин Риго.

– И для того вы также, наверное, собираетесь купить должность? – вставил Луицци.

– А чтобы оплатить ее, – продолжил господин Риго, – вы, должно быть, женитесь на приличном приданом…

– О нет, что вы! – вздохнул сентиментально приказчик, разделив восторженный и пылкий взгляд поровну между госпожой Пейроль и Эрнестиной. – О нет, если я женюсь, то только на женщине, которую полюблю по-настоящему. Меня нисколько не волнует состояние, мне нужно только любящее сердце…

– Браво! – несколько самодовольным тоном воскликнул господин де Леме. – Я совершенно с вами согласен, сударь! И честное слово, я сожалею порой о том блестящем положении, что досталось мне только по воле случая. Мне двадцать два года, и смерть отца дала мне пэрство и весьма известное имя…

– Вас это огорчает? – не удержался от вопроса барон.

– Да-да, именно так, – вздохнул господин де Леме. – Я очень опасаюсь, что если мне придется когда-нибудь жениться, то эти преимущества будут единственным поводом для моей избранницы. Знаете, среди женщин слишком много ищущих прежде всего блестящего положения в обществе, а не искренних чувств человека с действительно нежным сердцем, и, может быть, если бы я не являлся тем, что я есть, то сам охотно предпочел бы этакого маленького монстра, самовлюбленную и недалекую дурнушку, но которой судьба подарила те блага, которыми обладаю сейчас я.

– Сын мой, – наставительно произнесла графиня, – разве можно так плохо отзываться о положении, столь желанном для любой женщины с благими намерениями?

– Ох, вот в этом-то вы абсолютно правы, – отвлеклась от сливок госпожа Турникель, – приди мне в голову еще раз выйти замуж, то я лично была бы просто счастлива стать женой пэра Франции… хотя бы.

– Но меня это не касается, не правда ли, госпожа Турникель? – обворожительно улыбнулся господин де Леме. – Ведь мои финансы поют романсы…

– Сын мой! – вознегодовала графиня.

– Зачем скрывать то, что все знают? – продолжал граф. – К тому же в бедности я нахожу утешение, ибо, если я когда-нибудь повстречаюсь с женщиной, способной меня понять, то у меня будут все основания поверить, что ее соблазнили не мое имя или положение, раз она согласилась разделить мою бедность.

Последние слова явно были адресованы госпоже Пейроль, и у Луицци мелькнула мысль, что господин де Леме, будучи соседом и частым гостем в Тайи, имеет достаточно точные сведения о том, кому из двух невест предназначаются два миллиона. Желая проверить свое подозрение, он обратился к адвокату, который тоже, как ему представлялось, находился в тесных отношениях с господином Риго:

– Вы, сударь, должно быть, не питаете никакого уважения к нотариальным и меняльным конторам; смею предположить, что вы никогда не посоветуете женщине выбирать суженого в этих заведениях.

Вопрос прозвучал так грубо и прямо, что несколько смутил присутствующих, а госпожа Пейроль посмотрела на барона в совершенном удивлении, словно не ожидала от него подобного неприличия. Один адвокат сохранил спокойствие и заявил с пренебрежительной невозмутимостью:

– Лично я, сударь, считаю, что профессия человека не имеет ровно никакого значения, лишь бы, как мне кажется, его дело процветало и покоилось на стабильной основе, а не на, как это частенько бывает, иллюзиях. И еще я думаю, что мужчина должен как-то проявить себя, прежде чем думать о женитьбе.

– Отлично сказано, – только и оставалось ответить барону. – Сразу видно, вы рассуждаете как человек основательный.

– Да, сударь, и как человек, который хорошо знает людское общество и достаточно им испытан; как человек, который хорошо знает, что счастье вовсе не в роскошных праздниках и балах, в которые окунаются жены банкиров и известных нотариусов; счастье для женщины вовсе не в том, что вы называете блестящим положением в обществе, где, как часто бывает, ее же и попрекают богатым приданым. И наконец, я говорю как человек, глубоко убежденный, что счастье женщины – в тихой, честной и уединенной жизни в кругу уважаемой семьи и с мужем, который прежде всего думает о предупреждении малейших пожеланий супруги, выполняет их и не думает ни о чем, кроме нее.

Адвокат выпалил свою горячую речь, не спуская жадных глаз с лица Эрнестины, слушавшей его, казалось, с неподдельным интересом. Пока Луицци наблюдал за этим маневром, так и не поняв, кому же, матери или дочери, уготовано приданое, маленький клерк решил не оставлять без ответа трогательные теории господина Бадора:

– Это все маленькие деревенские радости, а не настоящее счастье; что же, вы считаете, в Париже нет мужчин, с удовольствием предупреждающих и выполняющих все желания своих жен?

– Да-да, вот именно, – поддакнул ему великан-приказчик; он счел необходимым на какой-то момент объединиться с клерком, дабы заступиться за столичное великолепие, несколько потускневшее после пылкой отповеди адвоката. – Вы что же, считаете, в Париже нет мужей, думающих только о счастье своих жен?

– Но в этом счастье, – продолжал клерк, – есть нечто более утонченное: вместо ваших провинциальных радостей – удовольствия куда более изысканные; вместо ваших скучных и нудных собраний – роскошнейшие балы…

– С Коллине и Дюфреном[259], – вставил приказчик.

– Вместо тоскливых вечеринок, где все в основном только и делают, что подпирают стены, – Итальянский театр и Опера…

– С господином Тюлу и Россини[260], – добавил великан.

– И вместо тоскливых сельских радостей…

– Бега на Марсовом поле[261], – опять прервал его господин Фурнишон. – Какие там великолепные лошади! А какие шикарные туалеты!

– Как все это убого, – обронил господин де Леме. – Лучше покажите мне мужчину, способного распахнуть перед своей женой двери самых изысканных салонов, и не только во Франции, но по всей Европе; который может представить ее где бы то ни было, при дворе любого великого государя, и сделает ее желанной и уважаемой повсюду, где появится с ней.

Адвокат, клерк и приказчик, конечно же, посчитали нужным отбить такую дерзкую атаку на общую им позицию разночинцев и загомонили все трое сразу, но тихое покашливание господина Риго мигом заставило их замолчать.

– Ну-с, а вы, господин барон, – обратился он к Луицци, – что вы обо всем этом думаете?

Арман приготовился отвечать, и все заинтересованно уставились на него, ибо своим молчанием он как бы добился впечатления многозначительности человека, еще ничего не сказавшего, но у которого наверняка в запасе имеются оригинальные мысли и чьи слова могут положить конец дискуссии.

– Мне кажется… – начал Луицци.

Продолжить ему не дали: уже упомянутый выше жокей торжественно внес в столовую пару до блеска вычищенных сапог и с довольным едким хихиканьем поставил их на тарелку перед Луицци.

Господин Риго взорвался от смеха. Все поспешили последовать его примеру, даже, в конце концов, и госпожа Пейроль, которая не смогла долго сопротивляться всеобщему гомерическому хохоту.

Акабила запрыгал вокруг стола словно дикая кошка, и все начали подниматься из-за стола, прежде чем Луицци успел изложить свое мнение о затронутой животрепещущей проблеме.

IX

Честное соглашение

Прошло несколько часов после замечательного завтрака, который столь своеобразно прервался благодаря Акабиле, подавшему Луицци на десерт сапоги. Барон хотел сразу же потребовать объяснений у господина Риго, но тот никак не мог дать вразумительного ответа, ибо не переставал смеяться как одержимый. Что касается госпожи Турникель, то она ограничилась следующими словами:

– Этот глупый дикарь на большее и не способен, но у Риго просто слабость к нему, он его забавляет – так что пусть себе развлекается.

Эрнестина же не принадлежала к тем девушкам, у которых можно поинтересоваться чем-либо, кроме того, что интересует их лично; она была целиком поглощена собственной персоной, фигурой и туалетом, и, похоже, ее охватило глубочайшее презрение к несколько легкомысленным и непритязательным манерам Луицци; казалось, она с большим трудом выслушивала те несколько слов, с которыми барон обращался к ней время от времени. Поэтому он обернулся к госпоже Пейроль, которая извинилась за выходку жокея в весьма обходительной манере:

– Дядюшка привез малайца с Борнео[262], желая как-то приспособить его к делу: он пробовал его в качестве грума, кучера, камердинера и бог знает кого еще. Ничего из этой затеи, конечно, не вышло, и дядюшка оставил дикарю только одно поручение: чистить и вощить сапоги. По правде говоря, господин Риго относится к нему скорее как к дрессированной обезьянке, и за хорошее поведение и добросовестное выполнение возложенной на него задачи Акабила получает от дядюшки стаканчик рома, до которого тот уж очень жаден. Сегодня ему, видимо, забыли выдать утреннюю порцию, а потому он уволок первые попавшиеся сапоги, вычистил их и торжественно поднес владельцу, дабы получить законное вознаграждение.

Луицци ничего не оставалось, кроме как удовлетвориться таким объяснением, хотя присутствие малайца в доме Риго вызывало у него какое-то смутное удивление, и вся эта история с сапогами почему-то беспокоила барона, причем он никак не мог понять, из-за чего именно. Тем не менее он продолжал свои наблюдения за всем происходящим, забавляясь мучениями мэтров Маркуана и Фурнишона, так и не определивших, за кем же им лучше ухаживать, а потому распинавшихся попеременно то перед матерью, то перед дочкой, в то время как господин де Леме отдавал предпочтение госпоже Пейроль, а адвокат старался держаться поближе к Эрнестине. Явное невнимание последней к немногим словам Луицци вынудило его тщательнее присмотреться к Эжени, и он подметил ее правдивый, серьезный и возвышенный характер, почтительность и мягкость в отношениях с матерью и дочерью и полное достоинства смирение перед нелепым положением, в которое поставил ее дядюшка. Однако Луицци уже почти сделал свой выбор: он понял, что даже если действительно встретит здесь ангела во плоти, то вряд ли ему, еще молодому, красивому, элегантному и богатому, стоит входить в подобную семью, и решил назавтра же покинуть Тайи. Его несколько смущало только предстоящее в этом случае объяснение с господином Риго, но хозяин дома сам предоставил ему великолепную возможность для этого. После обеда хозяин попросил мужчин задержаться, дабы откупорить сообща несколько бутылочек вина. Едва дамы удалились, он заговорил:

– Господа, я прекрасно понимаю, зачем вы здесь: можно выиграть пару миллионов, и все вы к этому стремитесь.

Все, кроме Луицци, протестующе вскрикнули; барон же, еще более утвердившись в своем недавнем решении, оставил за собой право при удобном случае достойно ответить на оскорбительное заявление.

– Я сказал вам всего-навсего, что вы хотите заработать пару миллионов, – что в этом такого? Так что не стройте из себя недотрог, а слушайте дальше.

– Вы, папаша Риго, – большой весельчак, – сказал адвокат, наполняя бокалы.

– Да-да, шуточка просто отменная, – поддакнули остальные, чокаясь с бывшим главнокомандующим армейских кузнецов.

– Так вот, господа, я должен сообщить вам одну весьма приятную вещь. Я начинаю уставать от нашествия оравы женихов – жениться не могут, а съедают и выпивают столько, что сил никаких нет. А потому должен вас предупредить, что я предписал племянницам в течение суток сделать свой выбор. Вот вы все передо мной – красавцы, да и только, разного возраста и разных профессий. Я отлично осведомлен на ваш счет, и все вы одинаково меня устраиваете. Так что определяйтесь и делайте свой выбор, но уж, будьте любезны, попытайтесь угадать точно, ибо я подтверждаю, что даю два миллиона приданого, но тот, кто промахнется, не получит ни су.

Юный пэр и адвокат хитро переглянулись, а приказчик и клерк побледнели от разочарования. Господин Риго снова взял слово:

– Завтра вечером выбор будет сделан, послезавтра состоится оглашение о предстоящем бракосочетании, а через недельку мы славно погуляем на двух свадьбах сразу, если только вот господам из Парижа не понадобится какое-то время, чтобы привезти свои семейные документы.

Приказчик и клерк посмотрели друг на друга уже в совершенном смятении; наконец господин Фурнишон, по глупости своей раньше сумевший справиться со смущением, промямлил:

– Могу вас заверить, сударь, я не заставлю вас ждать… Все мои документы при мне.

Присоединившись к всеобщему хохоту, господин Риго обратился к клерку:

– Ну-с, а вы, вьюноша?

– Что ж я, глупее этого индюка, что ли? – напыжившись, буркнул клерк.

– Тэк-с, что касается парижан, то они давно готовы, – подвел итог господин Риго, – нам остается только узнать мнение господина барона…

Мало кому удавалось когда-либо получить столь предметный урок, как Арману, на тему человеческой жадности. На какие только унижения не готовы пойти люди корысти ради! Душа его взбунтовалась против подобной низости, и, заступаясь за попранное человеческое достоинство, он ответил:

– Речь идет о самых святых узах, о самом важном обязательстве в жизни, и я никогда не пойду на столь постыдную сделку. Так что, господа, можете спокойно продолжать гонку за приданым, я вам мешать не собираюсь.

Господин Риго побагровел от ярости, но он почти тут же взял себя в руки, метнув, впрочем, на Луицци злобный взгляд, который наверняка встревожил бы барона, если бы он считал, что хозяин дома способен причинить ему какой-либо вред. В то же время четверо женихов закричали наперебой, что барон оскорбил их и должен ответить за свои слова.

– Тихо, тихо! – оборвал их Риго. – Если кого-то оскорбили, то прежде всего меня, и захочу ли я потребовать объяснений – это мое дело. Вольному воля, господин барон. Вам же лучше, господа, ваши шансы увеличиваются. Идемте же к нашим дамам.

Он поднялся и быстро вышел в гостиную. Адвокат и господин де Леме последовали за ним; проходя через двери, господин Бадор вынул из кармана носовой платок и выронил листок бумаги; Луицци подобрал его и хотел было уже вернуть адвокату, но в этот момент заметил, как коротышка-клерк потянул приказчика за рукав, и они вернулись в столовую. Луицци остановился и с интересом прислушался.

– Вот что, – начал господин Маркуан, – нам нужно объясниться и найти общий язык. Похоже, нас тут за дураков держат; вы только посмотрите, как прекрасно понимают друг друга адвокат и этот пэр.

– А чего тут особенного понимать? – фыркнул верзила-приказчик. – Приданое достанется госпоже Пейроль или ее дочери, тем лучше счастливчику, который угадает.

– И тем хуже тому, кто сделает неправильный выбор?

– Ну да, все очень просто.

– Уж кто прост, так это вы, дорогуша, – засмеялся клерк.

– Я? Это еще почему? – возмутился приказчик.

– А потому. И мы можем оказаться полными баранами, если бы не мой скромный опыт в подобного рода делах. Давайте объединимся, и два миллиона будут наши!

– Каким образом?

– Послушайте, вот как нам следует поступить. Предположим, что дочка выберет меня и два миллиона достанутся ей, а вы останетесь с ее матерью на руках и кукишем в кармане…

– И в самом деле; признаться, я этого здорово боюсь.

– Мне это внушает не меньший страх; но ведь есть один способ предупредить несчастье или хотя бы несколько облегчить его.

– Какой же?

– Предположим, что у одной из невест – полтора миллиона приданого, а у другой – всего-навсего полмиллиона; вас это не смутит?

– Ха! Конечно нет!

– Значит, вы уже поняли, что я хочу предложить?

– Если бы! Что-то вы темните, братец…

– Боже! Слабоваты вы в денежных делах для биржевого маклера…

– Объяснитесь же яснее!

– Ну что ж, придется вам все разжевать. Мы договоримся, что счастливый обладатель приданого уступит пятьсот тысяч оставшемуся с носом.

Фурнишон, опешив, молчал какое-то время; наконец он выдавил из себя:

– Вот так просто упустить пятьсот тысяч франков… Не многовато ли?

– А если вы не получите ни су?

– Тоже может быть, конечно…

– Ну так что, пойдет?

– Пойдет!

– Отлично, сейчас мы набросаем карандашиком черновик нашего соглашения, обсудим его, а затем я слетаю в свою комнату и мигом его скопирую. Потом я спущусь, мы его подпишем, и дело в шляпе!

– Только давайте быстрее: кое-кто не теряет времени сейчас там, в гостиной, в отличие от нас…

– Есть у вас чистая бумага?

– Чего нет, того нет, честное слово.

В этот момент появился Луицци со словами:

– Вы что-то ищете, господа?

– А-а, да так, сущую безделицу – кусочек чистой бумаги.

– Вот есть один, – безразличным тоном произнес Луицци, – только он исписан с одной стороны.

– Отлично, благодарю вас, барон; нам сгодится и обратная сторона.

Клерк начал судорожно царапать что-то на бумаге, и в это время чуть ли не бегом вернулся адвокат в сопровождении графа де Леме. Казалось, они что-то потеряли. Господин Бадор покрутился по столовой туда-сюда, после чего спросил у Луицци, который, тихонько притаившись в углу, уткнулся с поддельным интересом в газету:

– Сударь, вы не видали здесь маленький клочок бумаги?

– Кажется, он как раз вот у этих господ, – ответил Луицци.

– Ничего себе! – закричал адвокат, обращаясь к клерку. – Вы нашли не принадлежащий вам документ, и вы настолько бестактны?

– Ни боже мой, – безучастно ответил господин Маркуан. – Нам дал его господин барон, и уверяю вас, что я даже не взглянул на другую сторону…

– В таком случае, сударь, настоятельно прошу вас отдать мне его, – сказал адвокат.

Здесь он обернулся к графу и тихонько шепнул ему на ухо:

– Это наш проект договора.

– Как же вы неосторожны! – возмущенно произнес пэр.

– Ну-с, – заторопил клерка стряпчий, – что вы там черкаете?

– Один момент! – ответил коротышка. – Я же не знал, что эта бумажка принадлежит вам, и набросал на ней карандашиком несколько строк, а потому, прошу вас, дайте мне пару минут, чтобы затереть их.

Он уже начал зачеркивать, но Луицци, подойдя поближе к женихам, остановил клерка:

– Зачем же стирать, господин Маркуан? Ручаюсь, что написанное вами совершенно равнозначно тексту на другой стороне листа.

– Не может быть! – одновременно воскликнули все четверо.

– Ну же, господа! – продолжал Луицци. – Проект обязательства, составленный адвокатом и отредактированный нотариусом, – что может быть лучше? Читайте, не стесняйтесь! Уверен, вы будете очарованы вашим искусством составления документов.

В порыве любопытства клерк не устоял; он быстро перевернул лист бумаги и прочитал первые фразы:

– «Мы, нижеподписавшиеся граф де Леме и господин Бадор, договорились о том, что в случае женитьбы одного из нас на госпоже или мадемуазель Пейроль…»

– Продолжайте же, – усмехнулся Луицци.

Маркуан опять перевернул бумагу:

– «Мы, нижеподписавшиеся господин Маркуан и господин Фурнишон, в случае женитьбы…» ну и так далее…

– Ну, читайте же, читайте! – заторопил его Луицци.

Клерк неразборчиво пробормотал еще несколько фраз, читая то на одной стороне, то на другой, но затем, подойдя к определенному месту текста, написанному чернилами, четко продекламировал:

– «Упомянутые выше обязуются выдать пятьсот тысяч франков…»

Он снова перевернул листок и прочитал на той стороне, что была начеркана карандашом:

– «Обязуются выдать пятьсот тысяч франков…»

– Ничего себе! – оторопело выдавил из себя приказчик.

– Честное слово, – сказал клерк, – можно подумать, что в провинции умеют составлять договора не хуже, чем в Париже.

– И в столице, выходит, не одни дураки живут, – поддакнул ему адвокат и выхватил бумагу; внимательно рассмотрев ее, он воскликнул:

– Просто слово в слово!

– В самом деле, – подтвердил пэр, – как будто списано.

– Словно через кальку, – подтвердил приказчик.

– Умник умника видит издалека, – не без насмешки заметил Луицци.

– Ну что ж! Пусть будет так, – вздохнул адвокат, – коалиция на коалицию, двое против двух.

– Но зачем же? Зачем воевать, когда можно объединиться? – торопливо проговорил клерк. – Почему бы нам не составить договор вчетвером? Ведь если подумать, и вас обоих могут не выбрать, а тем паче нас с этим верзилой-приказчиком, и тогда все мы останемся с носом. Могут преуспеть, например, адвокат и я или же граф и я, а то и приказчик с адвокатом: всего есть четыре варианта, при каждом из которых трое оказываются в проигрыше!

– Он прав, – задумался адвокат, – сильный аргумент, ничего не скажешь. Давайте же заключим договор на четверых: тот, кто получит жену с приданым, выплатит пятьсот тысяч тому, кто женится на бесприданнице.

– А остальные двое? – взволновался приказчик.

– Что поделаешь, – пожал плечами клерк, – они ничего не получат.

– Ну нет, ну нет! – забурчал приказчик. – Нужно же хотя бы покрыть расходы… Предлагаю протянуть соломинку оказавшимся за бортом… Скажем, тысяч по десять.

– Пусть будет так, – сказал адвокат, – и давайте поторопимся, а то нас здесь застанут за этим делом. Пусть каждый сам пишет свою копию договора – так будет быстрее. Вот гербовая бумага, перья и чернила.

Он достал портфель с необходимыми орудиями труда, все сели за стол и начали писать под диктовку адвоката:

– Мы, нижеподписавшиеся, господа…

Все по очереди ответили на взгляд стряпчего, назвав полностью свои имена и звания:

– Альфред Анри, граф де Леме, пэр Франции.

– Луи-Жером Маркуан, мэтр, клерк нотариальной конторы.

– Дезире-Антенор Фурнишон, приказчик меняльной конторы.

– И Франсуа-Полен Бадор, стряпчий из Кана, – продолжал адвокат, – обязуемся…

И в течение десяти минут он диктовал, а остальные повторяли концы фраз, чтобы уведомить его, что они закончили писать.

Луицци молча смотрел на этот постыдный спектакль, не зная, негодовать ли ему или смеяться, пока легкое похлопывание по плечу не прервало его наблюдения. Он обернулся и увидел папашу Риго.

– Что это они там делают? – шепнул ему старик.

Луицци не стал говорить правду: то ли потому, что не видел никакой пользы в доносе на хищных охотников за приданым, то ли потому, что не хотел лишать себя удовольствия досмотреть комедию до конца.

– Я полагаю, они пишут любовные послания своим прекрасным дамам, – ответил он.

– Что ж, отлично! – сказал Риго. – Мне нужно сделать господам маленькое объявление…

– Жаль их беспокоить, – заметил Луицци, – ведь любовное вдохновение порой так быстро улетучивается…

– Однако, – продолжал Риго, – я не могу оставить их в неведении относительно одного фактика.

– Что-нибудь очень важное?

– Вас-то это не касается, – хмыкнул Риго, – вы же вышли из игры. Впрочем, я еще не говорил дамам о вашем отказе, так что, смотрите, я, так и быть, даю вам еще сутки на то, чтобы все взвесить.

– Я не меняю моих решений.

– Ладно-ладно, поживем – увидим, – покачал головой славный старикашка. – А пока я сообщу этим господам одно преприятнейшее известие.

– Как хотите, – сказал барон. – Я ухожу.

– Можете остаться: посмеетесь хотя бы.

С этими словами Риго двинулся в столовую. Четверо влюбленных, поставив свои подписи, как раз обменивались экземплярами договора и испуганно обернулись на голос хозяина дома.

– Прошу прощения, господа, – начал господин Риго. – Я не посвятил вас ранее во все мои планы, ибо думал, что к вам они не имеют отношения. Однако сегодня моя дорогая сестричка дала понять, что она ничем не хуже, чем ее дочка и внучка, и я хочу сообщить вам, как я рассчитываю осчастливить ее.

– Что-что? – ужаснулись четверо концессионеров. – Так это за ней вы даете два миллиона?

– Нет-нет, господа, – усмехнулся господин Риго, – я держу свое слово: два миллиона достанутся госпоже Пейроль или ее дочке. Но я решил найти еще миллиончик для госпожи Турникель. Причем здесь не может быть неудачи, ибо этот миллион я даю своей милой сестричке наверняка, то есть тот из вас, кто добьется ее благосклонности, может смело смотреть в будущее. Вам остается только решить, подходит ли вам эта партия; времени у вас навалом – до завтрашнего вечера.

И господин Риго вышел, не добавив больше ни слова к высказанному предложению. Конкуренты озадаченно замерли, разинув рты.

– Черт возьми, – наконец выдавил из себя адвокат. – Это совершенно меняет дело!

– У вас хватит смелости, чтобы пойти в атаку на старухины бастионы? – прищурился граф де Леме.

– Я лично полагаю, что это выше человеческих сил, – напыжился клерк.

– Ха! Подумаешь, делов-то! – скривился господин Фурнишон. – И не такое видали! Эх, если б только знать наверняка, что дело выгорит…

– Эт точно, – заговорил опять господин Бадор. – Но предупреждаю: навряд ли у вас что-нибудь получится. Есть на этом свете некий Малыш Пьер, который служит кучером в Муре; когда-то он был в весьма доверительных отношениях с мадемуазель Риго, еще до того, как она стала госпожой Турникель; вот он-то, я полагаю, и станет фаворитом.

– Вы уверены? – тихо переспросил господин Фурнишон.

Луицци почувствовал тошноту; но как только господин Бадор убедительно подтвердил неприступность крепости госпожи Турникель, все женихи наперебой закричали о совершенной невозможности принести себя в жертву подобной особе, и господин приказчик громче кого бы то ни было.

– Вот те раз, – тихо сказал себе барон, – а я-то думал, что у алчности человеческой есть пределы…

Как только общее возбуждение улеглось, заговорил клерк:

– Но с чего тогда вы взяли, господин Бадор, что это меняет дело?

– С того, что два миллиона не равняются трем, милый мой нотариус; с того, что кто-нибудь в конце концов унаследует этот третий миллион – и это так же верно, как то, что при таком образе жизни старина Риго через годик разорится дотла.

– Правда, правда, – задумчиво произнес Фурнишон. – И тогда он сядет нам на шею.

– Вот еще будет обуза, – добавил клерк, – об этом стоит подумать заранее.

– Но где, черт его возьми, Риго добыл свои миллионы? – с простецким изумлением на лице воскликнул приказчик.

– Да бог его знает, – ответил адвокат. – Могу только сказать, что они существуют и вложены в недвижимость, исправно приносящую доход, а также положены во Французский банк.

– Вот это да, – мечтательно произнес приказчик. – Но, в конце концов, наше дело – сторона, это его головная боль.

После чего они все вместе вошли в гостиную, где уже собрались дамы. Эрнестина, как всегда, блистала, а мамаша Турникель нацепила еще более кричащий, чем утром, нашпигованный розовыми и голубыми бантами чепчик. Знатная дама, госпожа де Леме, расточала комплименты насчет изысканного вкуса туалетов пожилой женщины и умилялась ее непроходимой глупости.

А госпожа Пейроль одиноко сидела в уголочке; она явно только что плакала, и, по всей видимости, немалых трудов ей стоило забыть о своих горестях, чтобы отвечать на любезности, которыми наперебой осыпали ее женихи. Луицци настолько пришлась по вкусу вся эта комедия, что он решил также в ней поучаствовать; расположившись подле старушки, он запел дифирамбы ее красоте и нарядам, на что госпожа Турникель отвечала какой-то детской благодарностью и бессмысленной беззубой улыбкой, перед которой попятился бы тяжелый кирасирский полк. Дело зашло так далеко, что госпоже Пейроль стало не до шуток; покраснев до корней волос, она обратилась к папаше Риго:

– Дядюшка, молю вас, попросите прекратить это безобразие. Это жестоко и просто неприлично! Прекратите если не для меня, хотя и мне просто больно видеть, как издеваются над матушкой, но хотя бы ради Эрнестины, ведь она растеряет всякое уважение к бабушке! Эта дрянная и злая выходка недостойна такого человека, как господин де Луицци…

– Почему же? – вскинул брови папаша Риго. – Кто знает, кто знает… И не такое видали.

Пожав плечами, госпожа Пейроль подошла к барону, который говорил в это время госпоже Турникель:

– Да, сударыня, истинно счастлив только тот человек, который избавился от сумасбродных вожделений юности и понимает, что лучше предпочесть зрелое сердце и испытанную душу пустым обольщениям более нежного возраста.

– Правда? – величаво обронила госпожа Турникель. – Но что вы называете сумасбродными вожделениями? Я еще не так дряхла, поверьте; здоровья у меня хоть отбавляй, а какая пышная фигура, какие ноги…

Она собиралась уже продемонстрировать прелести своих ножек, но госпожа Пейроль помешала ей и, уничтожающе взглянув на Луицци, тихо прошептала:

– Это жестоко с вашей стороны, сударь…

Луицци смущенно улыбнулся, стыдясь своего поступка, и отошел с госпожой Пейроль в сторонку, желая извиниться.

И это ему вполне удалось; он честно признался, что только хотел проучить четырех кобелей, совершенно обалдевших от запаха миллионов и потому столь упорно идущих по следу госпожи Пейроль и ее дочери. Эжени внимательно выслушала Луицци, после чего, с заметным усилием над собой, сказала:

– Сударь… Как бы поговорить с вами минутку…

– Я к вашим услугам, сударыня, – ответил Луицци.

Однако им не удалось улучить эту минутку: компания женихов тут же обеспокоилась кратким уединением Эжени и Луицци и, несмотря на заявление барона о его выходе из игры, все скопом окружили госпожу Пейроль и вынудили Армана отступить.

Вскоре настало время расставаться; Эжени вышла из гостиной, бросив на барона долгий взгляд и подав ему таким образом надежду на свидание.

X

Беспокойная ночь

Луицци вернулся в свою комнату и весьма удивился, застав там Акабилу, державшего в руках те самые сапоги, которыми он хотел порадовать барона за завтраком. После объяснения, данного ему госпожой Пейроль, Арман вообразил, что жокей явился к нему, дабы выклянчить еще стаканчик рома – обычное вознаграждение за хорошую работу.

Луицци, с любопытством разглядывая своего необычного гостя, кивнул в знак того, что согласен удовлетворить его желание, и, поскольку в комнате не было ни капли спиртного, потянулся к звонку, чтобы вызвать слугу. Но он не успел дотронуться до шнура: малаец перехватил его руку, энергично затряс головой и гортанно прорычал:

– Не, не, не!

– Почему? Ты что, не хочешь промочить горло? – Барон щелкнул себя два раза по кадыку, дабы лучше разъяснить дикарю свои намерения. – Ты же ради этого старался?

Малаец опять отрицательно замотал головой; затем он потихоньку подошел к двери, прислушался, нет ли кого за ней, и только тогда обернулся к Луицци.

Тут он начал разыгрывать не поддающуюся точному описанию пантомиму: первым делом он с изумительным совершенством изобразил прибытие адвоката на кабриолете, а потом приказчика и клерка, с трудом тащивших свои узлы и вьюки; и после каждой из этих карикатур он с презрением кривился; но вот он представил Луицци, вальяжно восседающего в берлине, запряженной четверкой отменных лошадей, галопом влетающих во двор Тайи. Далее он продолжил представление, раздувая щеки, выпячивая грудь и как бы увеличиваясь ростом, пока Луицци не понял, что дикарь принимает его за знатного вельможу; затем Акабила произнес величественным тоном, указывая пальцем на барона:

– Король! Король!

Луицци, желая досмотреть до конца это представление, кивнул, давая понять, что дикарь не ошибается. И тогда Акабила сначала бросился на колени, словно умоляя о покровительстве, а затем вскочил, встал рядом с Луицци с еще более величественным видом, как бы говоря, что когда-то был ему ровней, казалось, он указывал на что-то очень далекое; в то же время он не переставал повторять одно и то же слово:

– Король! Король!

Луицци с живым интересом следил за пантомимой и знаком предложил малайцу продолжать. Дикарь тут же забегал по комнате, указывая то на раззолоченные подсвечники, то на роскошные пуговицы на рубашке барона, то на притертую стеклянную пробку графина с отшлифованными, как у бриллианта, гранями, и сказал (ибо его жесты были так же красноречивы, как слова), что когда-то он сам обладал огромным количеством подобных предметов.

Пока барон отлично понимал все, что малаец хотел дать ему понять, и Акабила принялся рассказывать дальше. Он изобразил грозу, имитируя голосом и руками завывание ветра и раскаты грома, судно, плывущее по воле урагана, шквал, бросивший корабль на рифы, а затем человека, который из последних сил борется с разъяренными волнами и, выброшенный наконец ими на берег, теряет сознание. Луицци поначалу не мог понять толком, кого имеет в виду малаец, пока тот, изображая, как потерпевший кораблекрушение с трудом поднимается, не повторил в точности жесты и походку старого толстосума Риго. Рассказ Акабилы продолжался: вот измученный бедолага тащится по берегу, встречается с местными жителями, которые разорвали бы его на куски, если бы не некий старец, оказавший ему помощь и поселивший его в своем доме. С этого места изложение дикарем дальнейших событий стало не совсем ясным; Арман догадывался только, что речь идет об убийстве и похищенных сокровищах, но детали рассказа ускользали от него, ибо тонули в судорогах и слезах малайца. Барон собирался уже попросить его объясниться яснее, как вдруг из коридора послышался громовой голос папаши Риго, во всю мощь своих голосовых связок призывавшего Акабилу. Малаец побледнел, задрожал и хотел было уже спрятаться за портьерой, но в этот момент Риго рывком распахнул дверь и увидел его.

– Ты что здесь делаешь, обезьяна? – гневно прокричал Риго.

Жокей самым невинным образом улыбнулся и, показав на сапоги, брошенные им ранее на стул, мило произнес:

– Ром! Ром!

Господин для начала отвесил ему хорошего тумака, а затем, пинками выгоняя дикаря из комнаты, проскрежетал сквозь зубы:

– Скотина ты тупорылая, кому нужны твои сапоги на ночь глядя?

Малаец не проронил ни малейшего звука, но выразительно взглянул на Луицци, как бы желая сказать, что рассчитывает на его сдержанность. Господин Риго вышел за ним, предварительно извинившись за безобразную сцену.

– Мы, деревенские, не очень-то любим давать рукам волю, – ухмыльнулся он перед тем, как перешагнуть через порог, – но иначе разве втолкуешь этому животному, как себя вести?

Оставшись в одиночестве, Луицци размышлял какое-то время обо всем, что узнал, спрашивая себя, не следует ли ему донести в полицию о зародившихся у него подозрениях. Однако он побоялся совершить еще один неосмотрительный поступок наподобие того «доброго» дела, которое он совершил ради Генриетты и результаты которого были ему практически неизвестны, если не считать того факта, что бедная девушка оказалась в доме для умалишенных. Барон загорелся даже узнать всю правду о тех событиях, хотя, как ему казалось, он уже догадался об их основных деталях, и хотел было позвать Дьявола, но в этот момент услышал легкий стук в дверь.

Дверь распахнулась, и Арман увидел госпожу Пейроль, которая от смущения и испуга оставалась какое-то время на пороге. Барон предложил ей сесть:

– Могу я узнать, сударыня, чем обязан такой чести?

Волнение и замешательство бедной женщины были совершенно неописуемы; она пыталась извиниться, но из уст ее раздавалось только невнятное бормотание, наконец, после настойчивых расспросов Луицци, она набралась смелости и ответила, по-прежнему не поднимая глаз:

– Вы знаете о моем положении, сударь… я бедна. Смерть господина Пейроля ввергла меня в нищету, поскольку он не оставил после себя детей и его семья отспорила в свою пользу все его имущество.

– Как! – в совершенном изумлении воскликнул Луицци. – Значит, мадемуазель Эрнестина…

– Она не от господина Пейроля, – подняла голову Эжени. – Это грустная и длинная история, сударь…

– Пересказ которой вам, видимо, слишком дорого обойдется, – ледяным тоном сказал барон. – Не хочу возлагать на вас столь тяжкий труд, но готов узнать, что привело вас ко мне.

– Нет, – с грустью в голосе возразила Эжени, задетая холодностью Луицци; поднимаясь, она добавила, склонив голову: – Нет, это невозможно! Простите мне мою неосмотрительную выходку, сударь, и забудьте о ней.

– Как вам будет угодно, сударыня. – Луицци поднялся, провожая ночную посетительницу, но госпожа Пейроль, приблизившись к двери, вдруг остановилась и обернулась к Луицци.

– И все-таки, – с решимостью в голосе воскликнула она, – раз уж вы приехали сюда, то я вынуждена сказать вам кое-что. Дочь моя сделала свой выбор; господин Бадор, обратив свое внимание на нее, продемонстрировал, что он хорошо разбирается в людях: он знает, что если приданое, назначенное дядюшкой, достанется мне, то дочь моя будет столь же богатой, как и я, а если оно достанется Эрнестине, то ему ни копейкой не придется делиться с ее матерью.

– Как? Вы так считаете, сударыня? – изумился Луицци.

– Я в этом уверена, сударь. Эта беда еще только поджидает меня; но вполне может так случиться, что богатство свалится мне в руки, и, честное слово, я куда больше опасаюсь разделить его с одним из тех женишков, которых вы имели удовольствие видеть сегодня в этом доме, чем остаться при своей бедности; вы, только вы, сударь, не выказали ни алчности, ни подлой суетливости. Всего один день был у меня, чтобы присмотреться к вам, и едва ли у меня есть хоть час, чтобы рассказать вам о себе, но поскольку вы прибыли в Тайи с той же целью, что и все остальные проходимцы, которых я навидалась здесь предостаточно, то могу говорить откровенно, и потому прямо заявляю, что выбрала вас. Я говорю вам это сейчас, сударь, потому что хочу заручиться вашим обязательством: позволить мне отдать половину приданого моей дочери, в том случае, конечно, если дядюшка предназначает его именно мне.

В сильном замешательстве от такого необычного заявления Луицци все-таки решился поставить точку:

– Если бы ваш дядюшка был чуть-чуть пооткровеннее с вами, сударыня, то избавил бы вас от совершения не очень обдуманных и, по-видимому, трудно вам давшихся поступков, к тому же абсолютно бесполезных; ведь я уже объявил господину Риго, что увольняюсь из батальона добивающихся милости, которой я навряд ли достоин.

Госпожа Пейроль, побледнев, низко поклонилась и вышла, не проронив больше ни слова.

Луицци, едва оставшись в одиночестве, торопливо закрыл дверь на засов, дабы избавить себя от новых нежданных посетителей; и в большей решимости, чем когда-либо, проконсультироваться с Дьяволом относительно тайн этого дома он достал свой колокольчик и резко позвонил. Дьявол, как обычно, появился немедленно; но, против обыкновения, он явно не был расположен ни к шуткам, ни к язвительным, даже жестоким, насмешкам, которые, как правило, доставляли ему немалое удовольствие. Глаза зловеще блестели, а едкая улыбка выдавала всю его желчную надменность; суровым и резким голосом, с видимым раздражением приветствовал он Луицци.

– Ты чем-то озабочен, мэтр Сатана? – спросил барон.

– Что ты от меня хочешь?

– Неужели ты не знаешь?

– Примерно знаю. Но лучше скажи сам.

– Что-то ты сегодня уж очень немногословен, ты, такой любитель пустой болтовни.

– Видишь ли, сейчас меня волнуют не только интересы одного не очень умного барона; судьба некоего народа занимает меня куда больше.

– Представляю, какую заваруху ты ему готовишь.

Дьявол промолчал, и Луицци вновь заговорил:

– Ну-с, раз ты так торопишься, расскажи хотя бы, что там за история произошла с этим малайцем?

– Он тебе все изложил.

– То есть я правильно обо всем догадался?

– Хоть раз в жизни тебе голова пригодилась, и то уже хорошо.

– Твоя дерзость переходит всякие границы.

– Расту и крепну, условия позволяют. Прощай.

– Подожди! Это еще не все; я понял рассказ Акабилы только до того момента, как некий старик спас Риго от неминуемой смерти. А дальше?

– Этот старик был отцом Акабилы, – начал все-таки рассказывать Дьявол. – Он обладал огромными сокровищами, которые в течение столетий собирали его предки. Я полагаю, ты знаешь, что на острове Борнео находятся богатейшие залежи алмазов и других драгоценных камней. И вот современный европеец попадает в племя малайцев, которых вы презираете, потому что они без жалости истребляют чужаков, пытающихся завладеть их исконными землями; так преступления цивилизации смешиваются с преступлениями варварства. Риго, поначалу раб, а потом – друг и наперсник Акабилы, уговорил его убить отца[263] и похитить все его несметные сокровища. Он обещал привезти дикаря в сказочную страну, где тот будет купаться в удовольствиях, неведомых его народу, и в конце концов убедил. Осуществив свое подлое дело, злоумышленники благополучно бежали и на борту португальского судна добрались до Лиссабона; но, едва ступив на цивилизованную землю, они поменялись ролями: Акабила превратился в слугу своего бывшего раба, и ты видел, какую пользу принесло ему отцеубийство.

– Но почему Риго держит рядом с собой столь опасного свидетеля своего преступления?

– О, мой господин, это сверх твоего разумения. Чтобы понять Риго, нужно дожить до его лет, родиться в той же среде, что и он, и к тому же походить хоть немного в рабах.

– Что ты имеешь в виду?

– Поживи в шкуре смерда на земле мелкого дворянчика, который к тому же разорил твою семью за браконьерство, да получи не одну сотню палочных ударов только за то, что не очень проворно, по мнению хозяина, набиваешь ему трубку, – вот тогда ты поймешь папашу Риго.

– Так это месть…

– И удовольствие тоже. Ты и вообразить не можешь, какое наслаждение и радость испытывает этот человек, пиная под зад королевское отродье, наблюдая, как пресмыкаются перед ним низкие алчные душонки, которые заполонили нынче его дом.

– Да это же последняя мразь.

– По какому праву ты судишь их так строго?

– Мне кажется, что ниже пасть просто невозможно.

– Можно, еще как можно, барон.

– Неужели найдется человек, способный зайти еще дальше в своем бесстыдстве?

– Еще как найдется. Вот ты, например.

– Я? – до глубины души возмутился Луицци.

– Ты, мой господин, – вздохнул Дьявол, – если вдруг лишить тебя твоих богатств и всех тех маленьких развлечений, вполне презираемых тобой только потому, что они изобилуют в твоей жизни; ты, избалованный дворянин, полагающий, что в душе твоей нет особых стремлений, только потому, что не видишь трудностей на пути к исполнению желаний; ты будешь ползать на пузе еще искуснее всех этих охотников за приданым, если рядом будет пьянящая роскошь, добиться власти над которой не будет другого способа; ты, столь безапелляционно презирающий людей, у которых нет другой вины, кроме той, что они бедны.

– Все ты врешь, нечистый, – высокомерно возразил Арман. – Может быть, я честолюбив, может быть, и люблю богатство, но никогда, никогда барон де Луицци не опустится до того, чтобы жениться на условиях, поставленных этим негодяем, который здесь распоряжается. Никогда и ни за что я не дам своего имени женщине, начавшей свою сознательную жизнь конечно же с того, что отдалась какому-то проходимцу, который и стал отцом мадемуазель Эрнестины.

– Какой ты строгий, вы только посмотрите! – фыркнул Дьявол. – Ты забыл, что подобную ошибку совершила и Генриетта Бюре…

– Не путай, Сатана, не надо! То совсем другое дело! Генриетта – хорошо воспитанная девушка, получившая приличное образование, просто ее вполне достойные чувства были застигнуты врасплох страстью, на которую подтолкнули ее суровые нравы семьи.

– От этого ошибка еще менее простительна, ибо у Генриетты были для защиты веские средства: пример семейной добродетели, влияние здорового воспитания, а у бедной девушки из народа, которая поддается соблазну, нет этих мощных редутов, обороняющих светскую девицу.

– Лукавый, ты похож на адвоката пороков, – ухмыльнулся Луицци.

– Скорее на защитника несчастных, – с серьезным видом возразил Дьявол.

– В таком случае пиши лучше романы, а мне не нужно твоих сказок.

– Итак, – хмыкнул Дьявол, – ты твердо решил отказаться от женитьбы на госпоже Пейроль?

– Да, безусловно.

– Что ж, храни тебя Бог…

В этот момент грохот почтовой кареты, въезжавшей во двор, прервал их беседу. Сатана быстро проговорил:

– Это по твою душу приехали, барон, так что я исчезаю; ведь у тебя хлопот сейчас будет полон рот.

XI

Крах

Едва Дьявол исчез, как в комнату вошел Пьер, лакей Луицци, оставленный им в Париже.

– Какие такие важные новости заставили тебя мчаться сюда сломя голову? – спросил барон.

– Очень срочные письма из Тулузы, из Парижа и еще откуда-то; к тому же судебные исполнители пришли описывать ваши апартаменты…

– Мои?

– Ну да, господин барон.

Луицци похолодел. Банкротство не казалось ему возможным, но неприкрытая угроза Дьявола и особенно его издевательские прощальные напутствия испугали Армана. Он махнул Пьеру, чтобы тот оставил его одного, и распечатал полученные письма. Первое извещало об исчезновении его банкира. Удар был страшным, но не смертельным – ведь у Луицци во владении оставалось еще немало недвижимости, что обеспечивало ему значительные доходы.

Он вскрыл письма из Тулузы, из которых узнал, что все его владения больше ему не принадлежат. В округе появился некий человек, вооруженный не вызывающими сомнений документами, из которых неоспоримо следовало, что владения господина барона де Луицци-отца были проданы им по купчей, не засвидетельствованной у нотариуса, при условии, что покупатель предоставит Луицци-старшему пожизненное право пользования своими владениями и доходами с них.

Этот человек не воспользовался сразу полученным правом наследования, потому что, когда барон отошел в мир иной, находился в Португалии, где перепродал купчую некоему господину Риго, который и инициировал экспроприацию.

Напрасной тратой времени были бы попытки живописать ярость и страх, которые испытал Луицци, просматривая роковые письма; в какой-то момент ему показалось, что он грезит, и он резко встряхнулся, словно желая сбросить преследующий его навязчивый кошмар, потом открыл окно, будто свежий воздух мог выветрить бившийся в его голове бред; затем он вообразил, что Сатана внушил ему весь этот мрак, лишь бы наказать за резкие суждения об остальных соискателях приданого, и в диком порыве бешенства он снова воспользовался магическим колокольчиком. Дьявол тут же явился, все такой же грустный, спокойный и серьезный.

– Это правда? – закричал Луицци.

– Правда, правда, – тихо ответил Дьявол.

– Я разорен?

– Разорен.

– Это твоих рук дело, аспид! Это все ты! – заорал барон.

Разум Луицци окончательно помутился от гнева, и он бросился на Дьявола, чтобы разорвать того в клочья, однако барону не удавалось схватить ясно видимый, могучий, но подобно змею выскальзывающий из рук силуэт. Луицци, совершенно обезумев от собственного бессилия, неистово молотил кулаками неуловимое бестелесное существо, пока, изнуренный яростью и беспомощностью, не упал, задыхаясь от рыданий, стонов и слез. Боль и горечь обрушились на него, никак не затихая, и он не успел еще собраться с мыслями, как увидел перед собой Дьявола, который смотрел на него сверху вниз все с той же грустной и суровой улыбкой. Луицци, нашедший некоторое облегчение в слезах, спросил, обхватив голову руками:

– Что же делать, что же делать?

– Жениться, – ответил Дьявол, – жениться.

Когда барон окончательно пришел в себя после приступа исступленного отчаяния, он был уже один; в замке стояла глубокая тишина. Мало-помалу он начал связно размышлять, и в голове его зароились некрасивые мыслишки:

«Жениться, сказал Сатана, но на ком? На женщине, которую я только что отверг? Связаться с этой семейкой, подлость нравов которой равна низости манер? К тому же еще ничего не известно – а вдруг я выберу бесприданницу… Ведь я имел неосторожность наплевать на договор, заключенный остальными женихами. Эх, если бы можно было переиграть! Почему только жуликам все счастье?»

Словно молния блеснула в этот момент в глазах Луицци, высветив всю глубину его падения, точно так же, как во время ночной грозы зарница помогает путнику разглядеть грязную канаву, в которую он умудрился сверзиться. Луицци ужаснулся и на какое-то время обрел способность к более трезвым и чистым размышлениям.

«Нет, – сказал он сам себе, – я не пойду на такую мерзость; к тому же если подумать, то зачем мне это? Выбор Эрнестины уже сделан, как сказала мне ее мать, которую я оттолкнул. Однако, может быть, есть еще время?»

Он сосредоточился на этой идее, которая уже не так его пугала, как поначалу; затем он решил найти облегчение от страданий в самих страданиях, для чего подобрал письма, которые расшвырял ногами в приступе бешенства. Письма окончательно подтвердили факт банкротства, и барона охватило глубокое уныние, пришедшее на смену первоначальному возбуждению. Он прикинул, что его ждет в будущем: полное лишений прозябание в нищете, и обиднее всего, что он станет мишенью для презрительных насмешек всех тех, кого знал раньше. Тщеславие, самый недостойный советчик после нищеты, заговорило в нем в полный голос! И Луицци, без оглядки устремившись к злу, словно взбесившаяся лошадь, несущая к пропасти, не разбирая пути, решил-таки испытать свое счастье женитьбой. И, не раздумывая больше ни минуты, он вновь призвал Сатану, который тут же явился все в том же суровом и грустном обличье.

– Холоп, – обратился к нему Луицци с быстро нашедшейся ради нечистого дела смелостью, которую так трудно было обрести ради дела благородного, – холоп, ты можешь хоть раз не соврать мне и чтобы это пошло мне на пользу, а не во вред?

– Я делал это двадцать раз, но ты не хотел мне верить.

– Ну-с, – продолжал Луицци, – выкладывай-ка быстро, холопская твоя душа, кому из этих двух женщин предназначено дядюшкино приданое?

– Ты же говорил, что эта мерзость тебя не касается, или я ослышался, мой господин?

– Давай-ка без нравоучений, лукавый, – вспыхнул Арман, – что я, лучше других, что ли? Я же не святой! Эта роль, видно, дуракам только впору.

– Ты никогда и не был лучше других, – холодно заметил Дьявол. – Ты как был ничтожным типом, так и остался; а сейчас ты куда более подл, чем те, кого ты с таким рвением поносил, ведь они-то многие годы шли к постепенной утрате благородных чувств, шаг за шагом, через жестокий жизненный опыт: они выстрадали унижение перед богачами, нищету, беды, презрение; ты же никогда ничего подобного и на зуб не пробовал, но ты забыл о каких бы то ни было приличиях, стоило только упомянуть о лишениях, которыми они сыты по горло.

– Какая же это жизнь? – горестно воскликнул Луицци, в котором бурлили еще не совсем растерянные остатки гордости и чести.

– Обыкновенная, человеческая. Другие мучаются по двенадцать, а то и пятнадцать лет, а ты – всего четверть часа. Я украл у тебя семь лет твоего бессмысленного существования, но ты их вполне наверстал, так что можешь не плакаться.

– Тебе лишь бы шуточки шутить, немилосердный комедиант! – вздохнул Луицци. – Ну что ж, давай, доводи до конца свое мерзкое дело: лиши меня последних иллюзий, расскажи о всей глубине падения моей невесты, о всех ее пороках, не скрывая ничего, дабы я испил до дна горькую чашу моих собственных ошибок!

– Ты все-таки решил жениться? Может, тебе выгоднее будет отдать мне десяток лет твоей никчемной жизни?

– Ну да! И я очнусь нищим стариком! Нет, – твердо возразил Луицци, – нет! Кем бы ни оказалась эта женщина, я возьму ее в жены.

– У тебя есть еще в запасе почти два года. Есть и более честные способы нажить приличное состояние. Испытай судьбу!

– Ну уж нет! – в каком-то безрассудном исступлении горевал Луицци. – Что я буду делать? Что я умею делать? Наняться на жалкую и унизительную работенку к людям, которых раньше я подавлял своей роскошью? Вымаливать у них должность, с которой я не справлюсь, и моя никчемность лишь удвоит, утроит стыд и отчаяние! Нет, я хочу жениться на этой женщине, и я женюсь на ней!

– Это окончательное решение? – настаивал Сатана.

– Да, – ответил Луицци и предложил Дьяволу поудобнее устраиваться в кресле.

– Ну что ж, – сказал Дьявол, – тогда я расскажу тебе о ней, слушай.

Конец третьего тома

Том четвертый

I

Эжени

Бедное дитя

– Эжени родилась семнадцатого февраля тысяча семьсот девяносто седьмого года, а точнее, двадцатого февраля тысяча семьсот девяносто седьмого года. Некоего младенца женского пола зарегистрировали в мэрии десятого округа города Парижа под именем Эжени Турникель, как дочь Жанны Турникель, в девичестве Риго, и ее мужа Жерома Турникеля, а датой рождения вышеупомянутого ребенка было названо семнадцатое число того же месяца.

– К чему такие оговорки? – прервал Дьявола Луицци. – Разве это не соответствовало действительности?

– Я этого не говорил.

– Может, девочка совсем не та, за кого ее выдали?

– Этого я тем более не говорил. Я рассказал только о самом факте и утверждаю, что уже знакомая тебе госпожа Пейроль, чью историю жизни я собираюсь поведать, и есть та самая девчушка, что была представлена в мэрию десятого округа двадцатого февраля тысяча семьсот девяносто седьмого года.

– Ну ладно, давай дальше, – недовольно скривился Луицци, – а то, судя по тому, как ты начал, закончишь ты никак не раньше завтрашнего вечера.

– А ты поменьше меня прерывай, – посоветовал Дьявол и продолжил: – У тебя, мой господин, нет никакого представления о том, как живет простой народ; впрочем, сейчас мало кто помнит, как жили парижане в то время[264]. Сегодня даже самые бедные люди не занимают подолгу одну и ту же квартиру и меняют жилье так же просто, как одежду[265]. И как во Франции разрушено то, что понималось под провинциальностью, так из Парижа исчез дух общежития. А в ту славную эпоху, с которой я начал свой рассказ, общие интересы и образ жизни обитателей отдельного квартала заставляли говорить их: «Я люблю мой квартал, здесь я родился, здесь я всех знаю, здесь я и умру». Чувство добрососедства, присущее жителям одной улицы, еще крепче связывало квартиросъемщиков одного дома. Дом, в котором жили родители Эжени, находился на улице Сент-Оноре[266], в том месте, откуда потом проложили улочку, ведущую к Якобинскому рынку[267]. Первый этаж этого внушительного здания занимал господин Шене с женой, дочерью и сыном, а все верхние этажи были разбиты на маленькие квартирки, из которых господин Жером Турникель снимал самую крохотную. Все, что ты знаешь о госпоже Турникель, не даст тебе ни малейшего представления о ее муже. Двадцатилетний каменщик женился на Жанне Риго, когда ей исполнилось тридцать. С малых лет Жерому, как сироте, пришлось вкалывать; в восьмилетнем возрасте он уже подносил кирпичи, чтобы заработать свой хлеб. Честность и порядочность, казалось врожденные, ибо он не получил никакого воспитания, неизменно предохраняли его от дурных влечений. Поэтому к двадцати годам он уже выбился из чернорабочих; мастера доверяли ему руководство ответственными участками и ставили его в пример другим рабочим. Твердость Жерома по отношению к себе крайне редко перерастала в суровость по отношению к другим, если только речь не шла о неукоснительном исполнении обязанностей. Он принадлежал к тем славным, простым и искренним натурам, которые страдают сами, когда им приходится ударить другого; возможно, к его доброте примешивалось не то чтобы презрение к собственной профессии – он горячо любил свое дело, а нечто вроде отвращения, испытываемого им от вынужденного общения с грубыми и неотесанными хамами, с которыми можно сладить только ответной грубостью и хамством. Потому-то Жером так надеялся если не сколотить побыстрее состояние, то хотя бы накопить такую сумму, которая позволит ограничить нежелательные контакты. Происходило это стремление вовсе не от гордыни, а от повышенной чувствительности – он не презирал своих товарищей по работе, но они несколько коробили его, подобно тому как нежная утонченная ладошка болит после рукопожатия с мозолистой и крепкой лапищей. В общем, женская половина квартала Сент-Оноре величала юного каменщика не иначе как красавчик Жером. Он и в самом деле был пригож, а его склонность к уединению, грусти и печали придавала его красоте ту изысканность, которую люди его сословия из зависти старались не замечать, но которая находила полное отражение в том, что местные ребятишки называли Жерома не иначе как господин Жером[268].

В двадцать лет Жером шел по жизни словно бык, согнувшийся над бороздой, он еще не поднимал головы, ибо боялся заглянуть вперед, обнаружить, что прекрасное будущее слишком далеко, и утратить мужество; он еще не любил и не грезил о любви – это был мужчина-младенец, мужчина по характеру, но ребенок в душе. От тяжкой каждодневной пахоты его нежданно-негаданно оторвала повестка из мэрии: пришел его черед идти в армию. Жером был совершенно подавлен. Он, шаг за шагом удалявшийся от нищенского прозябания, знал лучше кого бы то ни было, что процветание никому быстро не дается. Он не мог также строить каких-либо иллюзий насчет военной карьеры, ибо не умел ни читать, ни писать; к тому же позади у него был немалый и нелегкий путь, на который ему пришлось потратить двенадцать лет, и Жером прекрасно сознавал, что отделяло подмастерье от старшего мастера и что его вынуждают круто свернуть с проторенного пути. Трудолюбие и настойчивость оказались напрасными: теперь он в том же положении, что и какой-нибудь шалопай, всю жизнь праздно шатавшийся по кабакам. И он окажется в одном строю с лодырями и прожигателями жизни? Жером считал это несправедливым. Кроме того, наряду с отважными любителями рискованных приключений, которые умеют изменить свою судьбу и не испытывают страха перед неведомым, быстро и смело отстраивают новую жизнь на обломках старой, есть люди другого сорта, чья сила заключается только в их упорстве и которые чувствуют, что не в состоянии отвоевать то, что отняла у них беда. К ним принадлежал и Жером, а потому призыв в армию вверг его в настоящее отчаяние. В полном соответствии с его характером отчаяние было глубоким, но безмолвным, оно не выливалось в проклятия и причитания, как это бывает у людей поверхностных, просто несколько дней Жером никак не мог успокоиться, снедаемый невеселыми раздумьями. Ни один из его товарищей ни о чем не догадывался, ибо он никому не докладывал о своих проблемах, прекрасно сознавая, что его не поймут. Только одна женщина уловила перемену в обычном меланхоличном состоянии Жерома, перешедшем в неподдельное уныние. Эта женщина, мелкая торговка с улицы Сент-Оноре, жила в одном доме с Жеромом, и звали ее Жанна Риго. Дверь ее квартиры находилась напротив каморки старшего мастера, и по вечерам, когда он возвращался с работы, они иногда болтали о том о сем. Она рассказывала ему о своих успехах в коммерции, и порой каменщику приходилось одалживать соседке небольшие суммы, выручая ее предприятие от разорения. Частенько Жанна подкармливала Жерома, когда его здоровье, и так-то не очень могучее, подрывалось от чрезмерного рвения на работе. Замечу также, что старуха, которую ты имел счастье здесь видеть, была в то время замечательно миловидной девушкой.

– Знаю, – фыркнул Луицци, – Малыш Пьер, который, похоже, знает ее давненько, говорил мне что-то в том же роде.

– Кучер врет, как сивый мерин, на котором он ездит. Пустозвонство, мой господин, не является привилегией только знатных персон, хотя из всех их пороков этот простой народ перенял последним. Красавица Жанна была мудрой женщиной, хотя и небескорыстной… Впрочем, поверь мне, насколько подлые нравы распространены в мире праздности и безделья, настолько же у них мало шансов проникнуть в жизнь тружеников. Эти люди поднимаются в четыре часа утра, целый день работают, возвращаются поздним вечером, чтобы наконец отдохнуть, и у них нет времени на глупости. Желания быстро пресекаются физической усталостью, и никогда, ни на миг, между работящим Жеромом и энергичной Жанной не возникало того чувственного порыва, что сводит с ума бо`льшую часть менее занятых людей. Я не имею в виду любовные грезы – Жером вполне был на них способен, но если они и мелькали в его голове, то обращались они вовсе не к этой открыто радовавшейся жизни, проворной и подвижной толстушке. Тем не менее молодые люди любили друг друга; их связывали нерушимые узы, узы не подвергаемой сомнениям порядочности. Жанна для Жерома была самой добродетельной женщиной из всех, что он знал, а Жером представлялся Жанне самым степенным, честным и аккуратным из всех рабочих, самым достойным хорошей участи.

Если бы грусть Жерома выразилась в словах, Жанна наверняка и не обратила бы на нее особого внимания, но в течение нескольких дней, вместо того чтобы остановиться на минутку у ее комнаты, вместо того чтобы дружески поздороваться с соседями, чьи постоянно распахнутые в длинный коридор двери не позволяли что-либо скрывать друг от друга, Жером без единого слова проходил в свою каморку, не отвечая на приветствия, которыми осыпали его со всех сторон.

Однажды вечером, когда он явился еще более мрачным, чем обычно, Жанна приняла нелегкое решение; подождав, пока соседи улягутся спать, она тихонько постучала в дверь Жерома. Он открыл, крайне удивленный столь позднему гостю, и каково же было его изумление, когда он обнаружил за дверью уже давно спавшую, по его мнению, Жанну! Бедняжка от волнения слишком долго объясняла причину, по которой она побеспокоила доброго соседа, невнятно пролепетала о своих подозрениях, что он потерял заработанные деньги и что она готова одолжить ему все свои небольшие сбережения, лишь бы помочь выбраться из затруднений. В первый раз кто-то выказывал Жерому совершенно бескорыстное внимание, ведь его хозяева беспокоились лишь о качестве работы. Бедный парень растрогался до слез и неожиданно для самого себя открыл славной соседке истинную причину своей печали.

Теперь загрустила и Жанна; несчастье, свалившееся на Жерома, намного превосходило все, что она могла сделать ради его спасения. Они расстались в отчаянии, не представляя, как отразить жестокий удар судьбы. Наутро сначала весь коридор, а затем весь дом и весь квартал знали, почему необычайно мрачен Жером; одни посмеивались, что такой здоровенный бугай боится идти в солдаты, другие жалели, что такой хороший работник вынужден бросать поприще, на котором немалого достиг. Жанна, внимательно прислушиваясь к пересудам, не находила в них утешения, но слова одного из соседей навели ее на глубокие размышления.

«Пресвятая Богородица! – воскликнул этот человек. – Есть только два способа уклониться от призыва: быть женатым, но он не женат, или чтобы какая-нибудь девица заявила, что нагуляла от него пузо, и потребовала от разбойника расписаться с ней. Но он ведь у нас такой скромник!»

Сосед еще не договорил, а в голове Жанны уже созрело решение. Вот он, выход из положения! Завтра же она пойдет в мэрию и заявит, что беременна от Жерома! Сказать, будто Жанна понимала все последствия такого признания, будто тщательно взвесила, что она приносит в жертву не что иное, как свою честь и добрую репутацию, – означало бы приписать милой девушке мысли, совершенно ей не свойственные.

Жанна считала, что ей предстоит, во-первых, обмануть власти, а для простого народа власть – естественный враг, обвести которого вокруг пальца не только не зазорно, но и почетно; а во-вторых, объяснить соседям, как ловко ей удалось охмурить олухов из мэрии, причем она ни на мгновение не допускала, что кто-нибудь из ее знакомых усомнится в том, что беременность – лишь остроумная выдумка.

Следующим же утром, от нетерпения встав чуть ли не до рассвета, она отправилась в мэрию и там, перед лицом всего муниципального совета, без малейшего смущения или стыда изложила свое заявление и вернулась домой, сияя от радости, но, приберегая для Жерома счастливую новость, ничего никому не рассказала. Прошло несколько дней, и каменщик получил из мэрии письмо, которое, как обычно, прочитал ему сосед. Можно представить изумление обоих, когда они узнали из письма, что мэр интересуется, признает ли Жером Турникель, что заявление Жанны Риго соответствует действительности, и если да, то готов ли он жениться на соблазненной им девушке. Жером мог сколько угодно клясться всеми богами, что это недоразумение, но не прошло и десяти минут, как все жители этажа уже знали ошеломительную новость; возмущенные соседи предлагали ни больше ни меньше как спустить обоих с лестницы и собирались всем обществом просить домовладельца показать лицемерным распутникам на дверь.

Дело в том, что у многих из этих почтенных людей были дочери, и они опасались, что пример Жанны окажется заразителен. Вечером все двери захлопнулись, и в коридоре воцарилась гробовая тишина. Жанна возвращалась домой в благодушном настроении, перевирая вполголоса популярную песенку, но при виде закрытых, как в нерабочий день, соседских дверей вскрикнула от удивления. Она позвала одних, затем других, но никто ей не ответил; приоткрылась только дверь Жерома, знаком поманившего ее к себе. Не одна пара глаз прилипла к замочным скважинам и дверным глазкам, и, когда Жанна вошла в комнату каменщика, последнее терпение добрых людей лопнуло. Двери потихоньку пооткрывались, вкрадчивый шепоток пробежал по коридору из конца в конец; поход к домовладельцу решили не откладывать. Старый сапожник и вязальщик чулок сняли рабочие халаты, вымыли руки и отправились к нему от имени всех жильцов.

Тем временем Жером расспрашивал Жанну, что же заставило ее совершить столь необычный поступок, и она простодушно все выложила: как она хотела спасти его от призыва, а заодно посмеяться над мэром. Тогда-то Жером рассказал Жанне о неутешительных результатах ее неосторожных действий. Вовсе не отчаяние или печаль, а благородная ярость и неистовое негодование обуяли оскорбленную до глубины души толстушку. Она закричала во весь голос, что повырывает зловредные языки этим сплетникам, выцарапает их слишком любопытные зенки! В тот же момент по коридору прокатился громкий топот множества ног и ясно послышался голос сапожника:

«Да, да, сударь! Вот они, голубочки, воркуют, понимаешь, в своем гнездышке!»

В дверь застучали, и Жером, опасаясь не столько праведного гнева соседей, сколько излишне разъяренной Жанны, встал на пороге, не давая ей вырваться, а соседям – ворваться в комнату. Поднялась буря возмущенных обвинений; мужчины, женщины и даже дети вопили, обращаясь к домовладельцу:

«Жанна там, у него! Она в его комнате!»

«Да, она здесь, – сказал Жером. – Ну и что?»

«А то, – ответил ему домовладелец, – что я не стану больше здесь вас держать! Я не потерплю в своем доме такого безобразия!»

«Она его любовница! Надо же, какая мерзавка! – продолжали кричать соседи. – Разбойник! Он ее обрюхатил! Выгнать его на улицу, если не женится на ней немедля!»

«Хорошо, – спокойно произнес Жером. – Я женюсь на ней завтра же, и пусть тот, кто посмеет еще хоть раз оскорбить ее, пеняет на себя – он будет иметь дело со мной».

Затем он обернулся к Жанне:

«Идите, Жанна, и не бойтесь ничего; отныне вы – моя жена, и никто вас ни в чем не упрекнет».

Вот так Жером, миловидный юноша с нежной и застенчивой душой, женился на простой и шумной пышке, объедки которой ты имел счастье сегодня видеть. Спустя восемь месяцев после свадьбы, как я уже говорил, некоего младенца принесли в префектуру и зарегистрировали как законную дочь господина и госпожи Турникель. Это бедное, чахлое создание еще долго имело хилый, бледный и крайне болезненный вид. Беззаботная, как бабочка, девочка при каждом удобном случае старалась ускользнуть из-под надзора матери, которая нещадно карала ее за малейшую шалость. По правде говоря, проказница упорно не боялась никаких наказаний, переносила все со стойкостью, еще пуще ярившей и без того крутую нравом женщину, в чьем примитивном разуме никак не укладывалось, откуда столько мужества в таком хрупком тельце; но вот наступал вечер, Жером возвращался с работы, и если он видел дочку в углу, то стоило ему только тихо спросить, посмотрев в ее грустные и прекрасные глаза: «Эжени, ты опять не была умничкой?», как девчушка, обливаясь слезами, смиренно просила прощения у папочки, но не за нехорошее поведение, а лишь за то, что расстроила его.

Жанна не могла без злобы смотреть на безусловную любовь и подчинение ребенка Жерому и бунт против нее самой и вымещала свою безумную ревность в жестокой порке. Дошло до того, что Жерому частенько приходилось вмешиваться, дабы любвеобильная матушка не забила дитя насмерть. Чтобы не давать Жанне лишнего повода к истеричному избиению своего чада, он отдал Эжени в школу, где она добилась замечательных успехов, приятно удививших и обрадовавших ее отца. Но госпожа Турникель ни в грош не ставила неведомое ей самой образование, в котором, по ее мнению, не было никакой нужды. Для нее бледное, тщедушное и дикое существо по-прежнему оставалось лишь невыносимым бременем, и когда кто-нибудь из зажиточных жильцов, случайно повстречавшись с ней на лестнице, вежливо интересовался, как поживает ее маленькая и славная дочурка, она грубо отвечала: «Понятия не имею! И в кого только уродилась этакая скелетина, рахит бы ее побрал!»

Жером, напротив, просто обожал дочку; маленькое существо стало для него единственным утешением и отрадой. Оба – хотя отец ни разу в том не признавался, а девочка скорее всего совершенно безотчетно – молча страдали от вульгарного самодурства жившей с ними бок о бок женщины, щедрой на брань и тумаки. Эжени, ребенок, что называется, с причудами, в отсутствие отца оглашала дом криками и громким смехом и заставляла разгневанную мамашу гоняться за ней по всем этажам. Бывало, она находила убежище в квартире маркиза де ля Шене, которого забавляли ее проделки. Это стало значительным обстоятельством в ее жизни, ибо горничные, обнаружив в прихожей Эжени, прячущуюся за спину лакея от бушующей на лестнице госпожи Турникель, хватали ее и принимались шутки ради одевать в самые различные платья, в которых девочка смотрелась просто великолепно – столько необыкновенного изящества было в ее хрупком тельце и ангельски наивном личике. Эжени не просто нравилось наряжаться, она даже полюбила это занятие, но не потому, что полностью отдавала себе отчет, как хороша, а потому, что наряды придавали ей вид настоящей барышни; с усилием и отвращением она натягивала потом свою грубую и скроенную без фантазии одежду. От рождения девочка тянулась к возвышенному[269] и изысканному и могла так развлекаться без конца. Однако, как только появлялся отец, она бросала все и бежала к нему. Тщетно соседские девчонки-одногодки звали ее играть; она предпочитала оставаться с отцом, читала ему главы из римской истории, совершенно не понимая, о чем там, собственно, идет речь, но радуясь тому, что отец доволен. А он сажал ребенка себе на колени и, осторожно сжимая ее малюсенькие нежные ножки и тонюсенькие ручки, тихо приговаривал: «О бедная моя малютка! Не бывать тебе женой простого рабочего, какого-нибудь скота… Ты погибнешь, не выдержишь, моя бедная малышка, пропадешь…» Несчастный юноша и сам погибал на глазах; его поэтическая душа не ведала, как передать другому свою боль, и порой он винил себя же в своих страданиях. Иногда с дочкой на руках он уходил на природу, показывал ей любимые пейзажи и вдохновенно приговаривал: «Посмотри, как прекрасно вокруг! Как здесь хорошо дышится! Поспи немножко, дитя мое…» Убаюканная, девочка засыпала на коленях отца, но порой ее будили его сдавленные рыдания. Тогда Эжени с плачем обвивала шею Жерома: «Бедный папа! Бедный папа!» А он вторил ей: «Бедное дитя! Бедное дитя!» Потом они не спеша, как можно медленнее, возвращались домой, и Жером просил Эжени: «Только не говори маме, что мы опять плакали».

Пришлось, однако, Жерому вскоре уступить категорическим настояниям жены приспособить к какому-нибудь делу силенки их никчемного ребенка. Жанна полагала, что девочка уже чересчур ученая, а вот толку от нее никакого. Эжени отдали в учение к портнихе. Здесь она также проявила редкую ловкость и сообразительность; но нескончаемый поток блестящих тканей и элегантных туалетов внушил девочке еще большее отвращение к тем нелепым и грубым нарядам, в которые обряжала ее мать. В полной лишений жизни непростая натура Эжени проявлялась только в исключительной чистоплотности и стремлении к материальному комфорту, а уж духовное богатство было ее неотъемлемой частью. Не думай, однако, барон, что ребенок, с которым так дурно обращалась мать, постоянно бунтовал против нее. Пока девочка была маленькой, она всем своим существом инстинктивно сопротивлялась чересчур явному самодурству матери, но как только ее юный разум смог воспринять понятие долга, Жером внушил ей, насколько свято материнское звание, какого подчинения и послушания оно требует, и Эжени, доверяя словам отца, безропотно приняла и подчинение, и послушание.

Эжени исполнилось одиннадцать лет, и еще ничто не предвещало, что она превратится вскоре в знакомую тебе высокую и красивую женщину; срок ее обучения подходил к концу, ей очень нравилось работать с тончайшим шелком, муслином, батистом, с вещами нежными, хрупкими и элегантными, как она сама. Но однажды соседская девчонка Тереза, обливаясь слезами, прибежала в мастерскую и прокричала, что ее отца принесли домой всего покалеченного. Эжени пулей помчалась к себе. Войдя в комнату, где они жили, она увидела Жерома, потерявшего сознание и залитого кровью. Жанна вопила и рыдала, соседи бестолково толпились вокруг, но никто не оказывал несчастному необходимой помощи. Без единой слезинки в глазах Эжени, эта девочка, которая так любила поплакать, спросила:

«Что прописал врач?»

«Поблизости никого не нашли…»

«Ну тогда я сама пойду за ним», – твердо сказала Эжени и выскочила на улицу.

И вот она уже стрелой мчится от двери к двери, всюду спрашивая врача, и, если застает медика дома, поднимается, звонит и говорит отрывистым тоном, не допускающим возражений:

«Быстрее, не медлите ни секунды! Мой отец умирает, идите на улицу Сент-Оноре, номер…»

Таким образом она разыскала в округе трех или четырех врачей и вернулась домой, только уверившись, что они придут. Вот так впервые проявился твердый, волевой и порывистый характер этой женщины, определивший всю ее дальнейшую судьбу; судить о нем ты можешь и сам, если вспомнишь, как сегодня вечером она прямо высказала тебе, какие надежды связывает с твоим появлением в поместье Риго и что думает на самом деле.

Эжени вернулась к постели изувеченного, лишь чтобы услышать из уст врачей смертный приговор. Тем не менее консилиум решил попробовать кровопускание. Девочка сама держала таз, в который лилась кровь отца. После этой процедуры Жером ненадолго пришел в себя. Он поискал глазами дочь, обнаружил ее возле постели, протянул руку и с нежностью прошептал:

«Бедное дитя!»

Тут же им овладела предсмертная горячка, и вскоре он отошел в мир иной, до последнего вздоха продолжая повторять:

«Бедное дитя! Бедное дитя!»

Жанна любила своего мужа, как могла, не задумываясь над тем, что он далеко не самый счастливый человек; она была ничем не лучше спутниц других рабочих, считавших себя вполне благополучными. Поэтому, когда раздались роковые слова: «Он умер», на нее навалилось самое неподдельное отчаяние, столь сильное, что соседям пришлось увести ее. Об Эжени, не проронившей ни звука и замершей на коленях подле постели умершего, все позабыли; целую ночь девочка провела рядом с телом покойного отца, и никто даже не побеспокоился, что с ней и как она.

Ты, барон, никогда не видел умирающих. Ты никогда не проводил двенадцать долгих, очень долгих ночных часов у тела близкого тебе человека. Тебе не понять, что значит при меркнущем свете слабенькой лампы смотреть на лицо, еще несколько часов назад улыбавшееся с любовью во взгляде, на безмолвные холодные губы, совсем недавно произносившие: «Как я люблю тебя, дитя мое!», трогать жаркой рукой ледяную длань, которая еще не так давно гладила тебя по голове, обещая вечную защиту; ты не знаешь, какой силы урок извлекается из таких жутких часов, сколько зрелости придают они разуму и смирения – душе. О! Если бы мне, Сатане, было позволено сделать людей святыми и добрыми, я бы почаще отсылал их посмотреть на умирающих и побеседовать с глазу на глаз со смертью. Конечно, в одиннадцать лет от роду не понять, что такое жизнь, но в любом возрасте можно познать горе, а Эжени горевала, да еще как! «Бедное дитя!» – слова, вырывавшиеся у отца сквозь предсмертные муки словно последнее прощание, непрестанно звучали в ее ушах. Совсем еще малышка, она время от времени вставала на носочки, с кроткой, просительной улыбкой глядела в умиротворенное лицо покойного, надеясь, что грустные слова «Бедное дитя!» прозвучат еще разочек и принесут ей какое-то облегчение; но ответа не было. О! В какое страшное отчаяние повергла ее жуткая необратимость смерти, до которой никак не достучаться, гробовое безмолвие, беззвучно повторявшее: «Все кончено, кончено, кончено!» Через тонкую перегородку, отделявшую ее от смежной комнаты, доносились жалобные рыдания Жанны и суетливые речи соседей, пытавшихся ее как-то утешить; Эжени почувствовала себя всеми брошенной, и ей показалось, что жизнь вторит вслед за смертью: «Все кончено, кончено, кончено!» И тогда она накрыла лицо отца простыней и, встав на колени, обратилась к Богу.

С самого начала потрясенный Арман немо внимал Дьяволу, но тут не удержался и вскрикнул – так торжественно и печально прозвучали последние слова падшего ангела.

Сатана взглянул на Луицци своим хищным горящим взором и продолжил:

– Она обратилась к Всевышнему, хозяин, и в молитве вскоре вновь обрела надежду; ибо Отец Небесный, видишь ли, сохранил надежду в своих руках и дает ее тем, кто просит. Несчастное дитя, она попросила Бога, и Он ниспослал ей каплю той небесной росы, которой я лишен из вечности в вечность, ибо я никогда и ни за чем не обращаюсь к Богу. Нет, нет, ни за что, я слишком горд для этого! Я ни о чем не молю, да простит мне Господь!

Если только в силах человеческих передать испытываемые тогда Сатаной чувства, то казалось, что он вроде бы не боялся богохульства, говоря о помощи, которую Всевышний оказал столь слабому и сирому своему созданию; можно было подумать, что Дьявол ищет способ возвеличить себя, утверждая, что его твердость в бунте происходит не от неумолимой необходимости, продиктованной ему Всемогущим, но от его собственной самодержавной воли Царя зла. И наконец, что он так восславляет неистощимую божественную милость, лишь дабы похвастаться теми бесчисленными преградами, которые он умело возводит на ее пути. Он продолжил:

– Итак, Эжени вошла в комнату смерти еще беспечным и легкомысленным существом, а вышла из нее прозревшим и серьезным человеком. Ей не удалось пропустить ни одного урока учителя по имени смерть: сначала на ее глазах жизнь покинула тело, а потом на ее глазах тело вынесли из комнаты, и после того, как ее оставили наедине с покойником, она оказалась наедине с пустотой и одиночеством, так как соседи не хотели отпускать Жанну прежде, чем пройдет несколько дней, а Жанна ни разу не справилась о дочери. Когда Эжени осталась одна, совсем одна, ей стало страшно, и, зарыдав, она в первый раз после смерти отца выскочила на улицу. Что ее там ожидало! Глаза, в которых отражалось куда больше любопытства, чем сочувствия; все только шушукались за ее спиной, но никто не подумал заговорить с ней; а детишки, более жестокие или, наоборот, более сердобольные, чем их родители, заявили:

«А правда, бедняжка Эжени, правда, что тебя отправляют в сиротский приют?»

Эти слова, страшно напугав Эжени, напомнили ей об одном обстоятельстве, которому до сих пор она не придавала особого значения. У отца хранилась шкатулка, ключ от которой он всегда носил с собой, и частенько он говаривал дочери: «Смотри, глупышка, здесь внутри есть некий секрет, о котором я когда-нибудь тебе расскажу»[270]. От ужаса она тут же помчалась обратно наверх, чтобы завладеть как можно быстрее этой шкатулкой, словно все, что принадлежало отцу, должно было ее защитить. Она вбежала в комнату, которую только что покинула, но ее мать оказалась уже там, она держала в руках ту самую, уже открытую, шкатулку и смотрела, как горит ее содержимое, пакет с бумагами. Эжени, совершенно интуитивно почувствовав, что ее чего-то лишают, отнимают, возможно, последнюю надежду, набросилась на мать:

– Что ты делаешь! Это мое! Все, что в шкатулке, – мое!

– Ничего твоего здесь нет, мерзавка, – ответила ей Жанна, пребольно оттолкнув. – Куска хлеба – и то нет, не заработала!

– Во-первых, – не убоялась возразить девочка, – я не ела с тех пор, как папа умер, а во-вторых, ваш хлеб, матушка, я никогда не ела и не буду есть ни за что!

Вот так в первый раз повстречались мать, после смерти мужа, и дочь, после смерти отца…

Минутой позже, первой устав пререкаться, Жанна вышла, ведь нужно было подумать о делах насущных. Несчастье бедных людей еще и в том, что у них нет возможности развеять свое горе в развлечениях. Жанна оставила дочери заботу об уборке комнаты, в которой умер ее отец.

Если когда-нибудь Эжени будет твоей, – продолжал Дьявол, – и ты увидишь на ее груди подвешенный на шелковом шнурке маленький мешочек, то не вздумай, ревнуя к предыдущим ее возлюбленным, срывать его; он таит в себе маленький обрывок простыни, на котором загустела капелька крови Жерома, – единственное, что осталось у нее от отца, самая святая вещь, перед которой она преклоняется; даже я не способен осмеять или осквернить этот культ.

Меж тем тот горделивый ответ матери насчет куска хлеба вовсе не был пустым сотрясением воздуха. Эжени вскоре после Жанны вышла, направилась к хозяйке мастерской, в которой она работала, и попросила у нее сверхурочной работы. Совсем маленькая еще девочка, дни которой и так целиком уходили на работу, продав еще и свои ночи, вернулась домой и с полным правом заявила матери: «Я сама зарабатываю себе на жизнь!»

Очень скоро оказалось, что ей приходится зарабатывать не только для себя, но и для Жанны, которая когда-то бросила свое торговое ремесло, уступив уговорам Жерома; теперь же ее место было занято, нравы и привычки в то стремительное время успели измениться, и потому ей никак не удавалось возобновить дававшее прежде какой-то доход дело. Не думай, однако, что Эжени распоряжалась сама заработанными с таким трудом деньгами – всю зарплату она без остатка отдавала матери, которая ежеутренне, отрезав ей на завтрак кусок хлеба, выделяла дочери одно су и сухо роняла: «Иди работай». Только не смейся, господин, не смейся, ты, спесивый обладатель миллионов! Не зарекайся от сумы, вскоре и ты можешь познать цену одного су! Одно су на развлечения – ничто, одно су на жизнь – это целое сокровище.

Каждый вечер бедное дитя, почти всегда приходя домой первой, готовила скромный ужин и накрывала стол на двоих, а после ужина опять принималась за работу и трудилась до утра при скудном свете свечи. Первые ночи были просто ужасными, поверь: ей пришлось шить траурные платья для себя и для матери.

Однако это обстоятельство сыграло немалую роль, и вот почему. Впервые она располагала тканью, предназначенной для нее самой, и ее инстинктивная ненависть к уродливым формам проявилась в том, что, пользуясь полной свободой, она придала своему вроде бы непритязательному платью модный и крайне изысканный фасон. Не думай, однако, что сделала она это необдуманно, в порыве слепого тщеславия: она прекрасно понимала, что рядом с Жанной, одетой в строгий наряд, будет выглядеть вызывающе, предвидела, что ей предстоит порка, и ей действительно досталось от матушки, но зато она похорошела на глазах. Вокруг нее шептались, что она, кажись, не создана для того, чтобы всю жизнь прокуковать в простых ремесленницах. В свой костюм она вдохнула всю красоту собственной души и тем была счастлива.

– Ага! – хмыкнул Луицци. – Теперь я понимаю, почему ты так возлюбил эту женщину. Ее гордыня просто поразительна, и это притом, что она пала так низко…

– Гордость не может пасть слишком низко, милый ты мой барон. Только тщеславие, как бы высоко оно ни забралось, так и норовит сползти в выгребную яму.

Луицци, молча проглотив оскорбление, махнул нечистому рукой, предлагая рассказывать дальше. И Сатана продолжал.

II

Бедная девушка

– Кажется, я уже говорил, барон, что детство Эжени закончилось, она стала взрослой. А теперь позволь мне вкратце обрисовать, что такое жизнь девушки ее сословия. Конечно, это работа, работа и еще раз работа, но это и свобода. В шесть часов утра Жанна и Эжени выходили из дома; матери, типичной женщине из народа, по-прежнему суровой и грубой, но по-прежнему честной и работящей, худо или бедно, но удавалось иногда хоть немного подрабатывать; дочка же, просыпаясь на ходу, тащилась в ателье, черпая силы лишь в той самой гордыне, которая тебе так не нравится. Поймешь ли ты, сколько добродетели в подобной целеустремленной жизни, не подвластной никаким внешним соблазнам, для которых всегда найдется время и место? Ибо, за недостатком благоразумия, барышни вашего круга растут под неусыпным надзором матерей, не говоря уж о всяческих чисто физических препятствиях, не оставляющих им времени на то, чтобы испытать странное желание побеседовать с кем-нибудь часок с глазу на глаз, да так, чтобы никто ничего не увидел и не услышал. Поймешь ли ты, каким глубоким убеждением должно быть это целомудрие – ведь нужно сопротивляться не только собственной свободе, но и всем мыслимым и немыслимым соблазнам, которые разворачиваются перед бедной девушкой на необъятном пространстве? Ибо когда вы, барон, обольщаете женщину своего круга, а вернее, когда она позволяет вам себя обольстить, вы не можете удивить ее райским великолепием той адской купели богатства и роскоши, в которой она купается и сама. Поэтому когда она теряет голову, то для нее нет другого извинения, кроме как жажда любви. Несчастные создания, оказываясь у входа в прекрасный сад, видят оком золотые плоды, и устоять перед таким искушением им ох как нелегко! Ваши женщины пускаются во все тяжкие от праздного существования во дворцах и прохладных рощах; бедные девушки тоже порой сбиваются с пути, но потому, что этот путь ломает им ноги, а непосильное бремя нищеты тянет их на самое дно[271]. Вы, сытые и разодетые, считаете себя богатыми и на юношеские надежды и грезы, но вот единственного истинного сокровища, которым может обладать человек, вам не хватает – здесь вы просто нищие, ибо смотрите вперед лишь на полшага, в то время как тем, у кого за душой ни гроша, есть о чем помечтать! Вовсе не в блестящих гостиных богачей создаются красивые легенды о прекрасном будущем, которыми так увлекается молодежь; знатная барышня в шикарных шелках – всего лишь добыча смутных желаний, а под скромным платьицем бедной труженицы в темной рабочей мастерской вынашиваются и пестуются самые великие и радужные чаяния и фантазии: здесь и прекрасные возлюбленные, и изысканные наряды, и утонченные услады, и самые нежданные триумфы – словом, то, в чем заключается почти все счастье молодости – надежда на лучшее. Поймешь ли ты наконец, что если уж девушка, которой от природы дано не просто желание необыкновенной участи, а сознание ее жизненной необходимости, оказывается окруженной девушками из простонародья, то она к их достаточно вульгарным мечтаниям добавляет мечту об остроумных беседах, благородных занятиях, утонченных умственных упражнениях и творческих достижениях, и нужна некая сверхдобродетель, чтобы не купить все это ценой ошибки, которая для нее представляется единственно возможной дорогой к счастью. Я не имею в виду любовь, хозяин, хотя именно на ее счет вы относите сумасбродства ваших женщин, которые иначе не имели бы никакого оправдания.

Именно такой девушкой и стала Эжени к семнадцати годам, когда одно событие, о котором я сейчас тебе расскажу, превратило тихую и безропотную тоску ее души в живую боль.

Хилая и хрупкая девочка к тому времени резко преобразилась: она стала красавицей; ее стан, гибкий и податливый, вытянулся на глазах, словно посаженное в тени деревце, которое торопится поскорее выбраться к солнцу. Однако чрезмерная белизна ее личика говорила о том, что животворные соки этого деревца не поспевают за ростом, и Эжени, чахлое когда-то дитя, превратилась теперь в высокую и хрупкую девушку.

В то время она работала у госпожи Жиле, одной из самых известных в Париже портних; ее мастерская размещалась на той же, родной для Эжени, улице Сент-Оноре, во дворе напротив дома господина де Сувре, епископа без прихода[272], который после долгого прозябания в эмиграции вернулся во Францию благодаря пенсии, назначенной Наполеоном оставшимся без прихода священнослужителям. У Эжени появилась подруга – та самая Тереза, с которой они резвились и забавлялись еще в детстве, – она нравилась Эжени, ибо отличалась кокетливостью в выборе туалетов, при виде которых можно было усомниться в истинном положении их хозяйки. Эжени наслаждалась ее обществом, поскольку еще более, чем когда-либо, находилась во власти врожденного чувства прекрасного, и дружба Эжени и Терезы представляла собой нечто более серьезное, чем легкомысленный союз двух самых хорошеньких и нарядных девушек в мастерской. Добрососедские отношения открыли им двери в дом господина де Сувре. Общение такого человека, как престарелый прелат, с двумя молоденькими и столь далекими от него барышнями стало возможным благодаря посредничеству некой госпожи Боден, помогавшей по хозяйству пожилому священнику. Красота тридцатилетней женщины давала повод к подозрениям, которые, как я вижу по твоей ухмылочке, разделяешь и ты. Однако ничего подобного не было и в помине, господин де Сувре привязался к этой женщине только потому, что она служила ему верой и правдой, и любил болтать о том о сем с двумя юными подружками, потому что нет большего удовольствия для стариков, чем скрашивать свои бесцветные будни розовым щебетанием юности. Круг общения господина де Сувре ограничивался несколькими пожилыми придворными Людовика Шестнадцатого, и Эжени не встретила бы в его доме ни одного молодого человека, если бы капитан-лейтенант Медниц, племянник епископа, несколько месяцев в начале тысяча восемьсот тринадцатого года не прожил в доме дядюшки.

В один ужасный для всего французского народа день[273], который оказался еще более ужасным для Эжени, тридцатого марта тысяча восемьсот четырнадцатого года, когда в окрестностях Парижа грохотали пушки, осажденный город, затаив дыхание, с ужасом ожидал, что на улицы вот-вот хлынет туча врагов, в течение стольких лет собиравшихся со всех концов Европы в поход против Франции. Особенно же все боялись известных своей свирепостью варварских орд казаков[274], оставивших в Шампани столь жестокий след. Все трепетали; тем не менее в центре Парижа юные работницы госпожи Жиле как ни в чем не бывало шили и кроили изящные муслиновые блузки[275] и легкие газовые платки, мысленно ужасаясь и в то же время непрерывно хихикая у самого подножия рушившейся империи. Пробило уже десять часов, как вдруг в мастерской появилась госпожа Боден и вызвала Эжени на пару слов. Девушка вышла на улицу, и госпожа Боден, вся бледная от еле сдерживаемой нестерпимой боли, проговорила, стиснув зубы:

«Эжени, милая, отведи меня к себе! Твоей матери сейчас нет дома, так ведь?»

«Да, конечно, сейчас, – ответила Эжени, – но зачем?»

«Я все тебе скажу, Эжени; а сейчас пойдем, пойдем быстрее!»

Изумленная до крайности, Эжени отвела к себе домой едва волочившую ноги женщину, которая, не успев войти, рухнула на кровать и воскликнула:

«Ах, девочка моя, спаси меня, спаси! Я вот-вот рожу!»

«Как, прямо здесь?» – попятилась Эжени.

«Или здесь, или где-нибудь в подворотне, ибо господин де Сувре выгнал меня на улицу, как только я призналась ему сегодня утром, что беременна».

«Беременна?»

«Ну да, а все его племянничек! Обманщик! Он должен был вернуться в Париж, но бросил меня!»

Прежде чем Эжени что-то сообразила, схватки настолько усилились, что госпожа Боден от боли прикусила край простыни.

Эжени забегала по комнате, причитая:

«Что делать? Боже, боже мой, ну что же делать?»

«Во-первых, замолчи, – с удивительным спокойствием проговорила госпожа Боден, – иначе ты меня погубишь. Мне хватит мужества не кричать, хотя боль просто адская. А во-вторых, сбегай за акушером, он в курсе дела».

Эжени, которой казалось, что перед ней просто умирающая и жестоко страдающая женщина, пулей слетала за врачом.

– Эх, господин, – Дьявол с отнюдь не веселой усмешкой взглянул на Луицци, – у ваших сестер и дочерей нет возможности получить столь жестокий урок, они не допускаются к подобным тайнам; жизнь для них – за непроницаемой завесой, которая может приподняться только в день свадьбы. Совсем другое дело – бедная девушка; она в любой момент может узнать все, и Эжени в одночасье лишилась счастливого девичьего неведения, помогая при родах, принимая незаконнорожденное дитя и скрывая позор едва знакомой женщины[276].

Госпожа Боден быстро и благополучно разрешилась от бремени; пока акушер еще хлопотал вокруг нее, Эжени отправилась к господину де Сувре и рассказала ему обо всем. Старик выслушал ее, не понимая или не желая понимать самоотверженность поступка еще совсем юной девушки, и холодно ответил:

«Именно этого я и хотел. Только не в моем доме. Трудно придумать что-либо более неподходящее, вы должны понять меня, Эжени, особенно сейчас, когда возвращение Бурбонов обещает вернуть мне отнятый силой епископат. Ведь, чтобы уничтожить меня, вполне достаточно одного дурного предположения…»

– Тебя не восхищает, барон, хладнокровие человека, который рассчитывает погреть руки на падении великой империи и боится болтливых недоброжелателей? И это в семьдесят лет, когда у него силенок не осталось даже на то, чтобы водрузить на голову митру, не говоря уж о тяжкой пастырской ноше.

Но после того, как он совершенно обнажил свою эгоистическую сущность, забыв, что забота о собственном благополучии и остатки старческих амбиций могут погубить только начинавшуюся девичью судьбу, он все-таки пообещал как-то помочь спрятать ребенка.

В наступившей темноте, дабы остаться незамеченными, Эжени и врач выскользнули из дома; она прятала новорожденного под шалью, приглушая его крики, и встретив на темной лестнице поднимавшуюся навстречу матушку, ответила ей на недоуменный вопрос, куда это, мол, она отправилась в такой час: «Госпожа Боден у нас дома – ей стало плохо, и пришлось оказать ей помощь; я хочу предупредить господина де Сувре и найти фиакр, чтобы отвезти ее домой».

Старый епископ встретил ее у ворот своего дома, после чего все трое, священник и девушка с младенцем, отправились в церковь Святого Роха[277], чтобы представить дитя, рожденное в грехе, Господу, умоляя о милосердии и снисхождении к нему. Лучше бы они попросили за себя, особенно Эжени, которая пока не понимала, что испортила себе жизнь, и не по своей воле.

Прошло несколько дней; Эжени стала замечать, что соседи как-то странно на нее посматривают, желая найти что-либо необычное в ее походке, осанке, лице или поведении. Но она с такой легкостью бегала на работу и суетилась по хозяйству, с такой беззаботностью напевала, что подозрения вскоре исчезли или, вернее, никак себя не проявляли. Подозрение, мой господин, – как тело, которое бросают в водоем; очень редко волны сразу выносят его обратно на поверхность, чаще оно опускается на дно и тонет в слое ила. Но стоит подняться дурному ветру, который взбаламутит воду, как оно всплывает, но уже пропитанное тиной и грязью.

Эжени ничего не знала, и поскольку отношения с соседями понемногу вошли в прежнее русло, то она вообразила, что ее объяснение насчет необычного шума в тот день принято. Одна только Тереза догадалась о правде. Но она напрасно упрашивала Эжени разрешить ей поднять на смех госпожу Боден, которая строит, видишь ли, из себя порядочную, что ужасно раздражало Терезу. Эжени поклялась хранить молчание, а она ведь была крайне щепетильна в вопросах чести и верности своему слову.

Через несколько дней после изложенных выше событий, в те благословенные полуденные часы, когда апрельское солнышко прогревает землю, Эжени, Тереза и еще одна девушка отправились на прогулку в Тюильри[278], к окончанию мессы. Сделав круг по саду, они обнаружили, что за ними неотступно следуют два англичанина, из тех, что наводнили в то время Францию после вторжения союзных войск. Того, что я сказал, вполне достаточно, чтобы понять, насколько ненавидели их девушки из народа, любившие Империю той инстинктивной любовью к великому, которая свойственна массам, ибо народ также велик[279]. Вот потому преследователи показались девчонкам не просто противными, а, что еще хуже, – смешными.

Вам, людям, а особенно – французам, во-первых, присуще одно из самых жалких из известных мне под этим солнцем свойств – преклонение перед модой, увлечение малейшими новыми или слегка подновленными веяниями, которые предлагаются самыми дерзкими из вас на всеобщее восхищение. Во-вторых, как продолжение этой убогой черты, вам присуща еще одна, самая подлая, черта: вы презираете, глубоко презираете то, что еще недавно любили и пламенно обожали. И происходит эта перемена всего за несколько лет, а то и месяцев или недель. Данным двум качествам сопутствует еще одно, которое на первый взгляд никак с ними не связано: непонимание того, что исходит не от вас самих, и величайшее презрение ко всему чужому заставляют вас глупо смеяться над всем незнакомым. Похоже, ваши головы обладают двумя огромными изъянами: узколобостью, не позволяющей ужиться рядом двум привязанностям, и тупостью, которая не дает быстро усвоить главное. А меж тем французы считаются одной из самых остроумных наций в мире, причем вполне справедливо[280]. Объясни сие явление сам, если сможешь; когда-нибудь я расскажу тебе, в чем тут секрет.

Итак, в те времена ничто не казалось французам более смешным, чем англичанин, по одной-единственной причине: они стриглись иначе, одевались иначе и носили другую обувь. Можно еще понять восточные народы – пышность их одеяний внушает им острое презрение к европейскому костюму, который стремится к показной скромности; но вас, совсем недавно вылезших из квадратных нарядов щеголей времен Директории[281], этих фраков с рыбьими хвостами и галстуков с кисейной бахромой, вас обуревает просто дикое чванство при виде куцего фрака и прямой осанки англичан.

Короче говоря, наши три барышни, заметив преследование, позволили островитянам следовать за собой по пятам, вместо того чтобы неприступным видом заставить их держаться подальше, как они непременно поступили бы с французами. И все потому, что преследование весьма забавляло девушек. Действительно, разве можно упустить такой случай – всю долгую прогулку, украдкой рассматривая и беспрерывно хихикая, поиздеваться всласть над столь безобразными, смешными и противными англичашками: ну надо же, эти грубияны возомнили, что стоит им только явиться, как француженки попадают перед этакими задаваками!

Подобное случалось, возможно, с тысячами женщин. Но для них подобная встреча и подобные шуточки остались без последствий. Понадобилось весьма необычайное стечение обстоятельств, чтобы данная встреча стала роковой. Слушай и пойми меня правильно – мне, Дьяволу, позволено неправдоподобие, ибо я рассказываю тебе правду[282]. А по части обстоятельств позволь довести до твоего сведения, что из двух денди, попавших под шквал насмешек, один принадлежал к тем кичливым, самовлюбленным и испорченным натурам, что очень серьезно или, скорее, даже слишком серьезно относятся к удовлетворению своих прихотей. Он был из тех бездельников, что выискивают в дурных книгах пример для подражания и стараются следовать ему изо всех своих сил и способностей. Двадцатилетний Артур Ладни был убежден, что он вылитый Ловелас[283].

Однако не думай, что Ловелас, переведенный с оригинала, превратился в неудачную копию, в глуповатого зазнайку, который воображает, что его будут обожать только за чванливую походочку и заносчивый вид. Артур взял пример непосредственно с источника и превратился в отъявленного британского ловеласа со свойственным тому необузданным и упорным желанием, переходящим, когда оно удовлетворено, в полное презрение, холодность, сухость и неумолимость. И все это без легкомысленного изящества, полета в словах и поступках, как делают ваши повесы, но со спокойствием и упорством, серьезностью и целеустремленностью, словно для достижения богатства и успехов в карьере.

Тебе, наверное, знаком красавчик Д. из английского посольства, который идет и на деловую встречу, и к парикмахеру с одинаково важным видом, обсуждает цвет жилетных пуговиц с той же обстоятельностью, что и статью международного договора, и, привыкнув полагаться только на самого себя в сложных ситуациях, собственноручно составляет дипломатические депеши и ушивает панталоны. Видишь, к чему приводит любовь к дендизму даже человека утонченного ума? Теперь ты легко поймешь, до чего может дойти мужчина, упорный в своем намерении стать настоящим ловеласом. Впрочем, английский ловелас является более совершенным образцом, чем французский, – он особенно терпелив и намного злопамятнее. Таков был один из увязавшихся за тремя девушками доблестных офицеров, и, раздраженный до бешенства тем, что совсем еще несмышленые, простые французские девчонки хохочут при виде истинного британца, красавца и знатного господина, он поклялся сам себе, что жестоко отомстит, причем не одной из них, а всем троим.

Казалось бы, Эжени не грозило преследование и месть этого человека – напротив выхода из Тюильри она рассталась с Терезой и Дезире и побежала домой, а англичане, после едва заметного колебания, пошли за ее подружками. На следующее утро все ателье госпожи Жиле веселилось над рассказом о вчерашнем приключении в изложении Терезы, изображавшей чопорное и вытянутое лицо одного из англичан и передразнивавшей его нарочито громкий шепот:

«О-о! Какой кгасивый дэвьюшка! О-о! Какой пгэлэстный фигюр! О-о! Отшен, отшен прэлэстный!»

Подружки начали поздравлять Эжени, что она вовремя ушла с прогулки, избежав общества гнусных британцев, но Тереза вдруг не согласилась:

«О нет, насчет гнусных вы не совсем правы. Один из них прекрасен, как сама любовь. Очень даже милый брюнетик лет двадцати самое большее, с огромными черными глазами и сияющими словно жемчуг зубами».

«Ну тогда он никакой не англичанин, – возразили ей все в один голос, – англичане же все красномордые!»

«Да нет же, он англичанин, он сам мне сказал!»

«Как! Так вы с ним разговаривали?»

«Ну да, – продолжала Тереза. – Когда Эжени ушла – она ведь сами знаете какая у нас недотрога! Словно ее убудет, если мужчина на нее посмотрит лишний раз. Так вот, мы позволили им заговорить с нами, чтобы позабавиться. Одного из них зовут Бак, я запомнила, потому что есть такая улица дю Бак[284], – это как раз тот рыжий урод, а второго зовут Артур… Артур, а потом какая-то английская фамилия, не помню. Но он сын очень-очень богатого лорда».

«Ну и что они вам говорили?»

«Ха! – фыркнула Тереза, вставая, чтобы получше рассмотреть пришитую к платью оборку. – Ха! Всякие английские глупости – разве от них дождешься чего-нибудь путного? Болтали, что подарят нам богатые наряды и кашемировые шали[285], что мы будем ездить в роскошных экипажах, если только соблаговолим подружиться с ними. Вернее, все это говорил тот румяный дурень, а второй все только очень-очень чувствительно вздыхал: „О-о! О-о! Я бьюду отшен льубит вас, отшен, если ви бьюдет совсэм нэмного льубит меня“».

«И что, они вас проводили?» – спросила Эжени.

«Да, до дома Дезире».

«А потом, когда ты осталась одна и пошла к себе?»

Тереза покраснела и, унося готовое платье, смущенно пробормотала:

«Когда я вышла, они уже куда-то испарились».

Событие вскоре выветрилось из головы Эжени, и в следующее воскресенье она, как обычно, отправилась на мессу, и не помышляя о возможной встрече. Она уже собиралась покинуть неф[286], как вдруг заметила за углом колонны красавца-англичанина, который, похоже, уже долго наблюдал за ней. Его дерзкий взгляд задел бы ее и в любом другом месте, а в церкви показался просто святотатственным оскорблением, и быстрыми шагами она заторопилась к выходу. Но, спускаясь по ступенькам церкви, Эжени обнаружила, что ее преследуют, и в порыве испуга побежала домой. Однако, уже недалеко от своей улицы, она сообразила, что приведет незнакомца к своему дому, и тогда резко развернулась и зашла в парфюмерный магазинчик.

Слушай, барон, внимательно; эти еще совсем ребяческие действия говорят сами за себя. Парфюмер, увидев растрепанную от волнения Эжени, которая, как он знал, живет в его квартале, спросил, в чем дело. Она рассказала парфюмеру и его жене о преследователе, и рассерженный лавочник с молодецкой удалью в голосе громогласно заявил: «Подумаешь! Сейчас я мигом вас от него избавлю! Только… покажите-ка мне его!»

«Вот он, – показала Эжени, – смотрит через витрину».

Парфюмер резко распахнул дверь, но угрожающий и полный презрения взгляд англичанина заставил его остановиться на пороге; и бедный малый, вместо того чтобы подойти к Артуру, принялся насвистывать с безразличным видом популярный мотивчик, а минутой позже и вовсе вернулся в лавку.

«Ну? – прикрикнула на него жена. – И это все, что ты смог сказать англосаксонскому жеребцу?»

«Пресвятая Богородица! – выдохнул муженек. – Не могу же я сказать человеку ни с того ни с сего: иди, мол, своей дорогой! Он рассматривает выставленный товар – его право. Улица-то – она ведь ничейная…»

«Ну и ну! – возмутилась до глубины души добрая женщина. – Старый тюфяк! Никак, ты испугался? Мы же у себя дома, и ни один английский поросенок не имеет права оскорблять нас в нашем городе, на нашей улице и у наших собственных дверей, будь он хоть трижды лордом! Вот сейчас я сама пошлю его куда следует!»

«Оставьте, оставьте, – пролепетала Эжени, – я подожду, пока он уйдет».

«Ну да, ну да! Вон смотри, он тут обосновался надолго, ну прямо как фонарный столб! Не бойся ничего, девочка моя, я быстро!»

И хозяйка в свою очередь направилась к двери, но не успела она появиться на пороге и раскрыть рот, как Артур сам подошел к ней и, вежливо поздоровавшись, ткнул пальцем в небольшой флакон:

«Сколько?»

Духи были грошовые, но рассерженная торговка ответила с негодованием:

«Сорок франков, мистер».

«Продайте». – И англичанин, доставая кошелек, вошел в лавку.

Ошеломленная лавочница безмолвно достала из-под прилавка флакон и передала его Артуру, который оплатил покупку, не спуская глаз с бедной Эжени, забившейся в самый отдаленный уголок магазина.

«Превосходные, просто превосходные духи, – громко сказал британец, – я обязательно приду еще раз, закуплю у вас всю партию».

Он вышел на улицу, хозяева уже не торопились оказать Эжени покровительство, и она поняла, что они не станут ради нее рисковать столь выгодной сделкой. С тревогой Эжени заметила, что взгляд англичанина внушил страх не только ей, но даже мужчине, а мысль, что ей придется снова встретиться с англичанином, повергла ее в ужас. Эжени поняла, что навязчивый незнакомец опасен. Ей вспомнилось также, в каком одиночестве и заброшенности она живет, без отца, без брата, без каких-либо родственников, которые могли бы ее защитить. Впрочем, однажды она как-то повидалась со своим дядюшкой Риго, который после отречения обожаемого императора не желал оставаться во Франции и все говорил, что отправится в заморские страны попытать счастья. Однако осуществить свое намерение ему удалось только после событий тысяча восемьсот пятнадцатого года[287].

В конце концов Эжени пришлось покинуть лавку парфюмера, и в полной решимости обмануть приклеившегося англичанина она отправилась не домой, а в ателье госпожи Жиле; Артур проследил ее до мастерской и только после трехчасового ожидания на улице оставил в покое Эжени, которая наконец-то смогла пойти домой.

Уже давно я не упоминал в своем рассказе о госпоже Турникель, и, может быть, ты воображаешь, что эта женщина, умиленная самоотверженностью Эжени, по крайней мере, давала ей отдохнуть после тяжелой работы. Не тут-то было! Едва Эжени появилась в конце коридора, как матушка набросилась на нее с криком: «Ты где шлялась? Мразь, шавка подзаборная…» ну и т. д. Я уж не буду передавать в точности, барон, всей смачности ее выражений – а то ведь ты грозился когда-нибудь опубликовать мои рассказы, и цветистые словосочетания Жанны тебе ни к чему, так как у тебя все равно не хватит смелости изложить их на бумаге. Эжени собралась произнести что-нибудь в свое оправдание, но не успела вымолвить и слова, как получила пару хороших оплеух. Учти, я называю вещи своими именами – это случилось далеко не в первый раз, и то была далеко не единственная пытка, которой подвергалась бедная девушка. И в доказательство я приведу одно весьма плачевное обстоятельство из ее несчастной жизни. Эжени отдавала матери весь свой дневной заработок, и поскольку его размеры были прекрасно известны, то у нее не оставалось никакой возможности потратить что-либо на себя. А вернувшись домой, она работала еще вплоть до поздней ночи. Жанна вычислила, сколько приносит сверхурочная работа, и отбирала у дочки и эти жалкие десять су. Но Эжени страстно желала хорошо одеваться, и, как только могучий храп Жанны выдавал ее крепкий сон, она тихонько вставала, чтобы поработать еще, и втайне копила ночные деньги, отдавая дневные и вечерние матери, – и все это только из, казалось бы, пустой фантазии сшить себе модный шелковый жакетик. После многих бессонных ночей она смогла купить и сшить то, о чем мечтала. И вот Эжени взяла эту драгоценную вещь, вошла в комнату матери и была наказана за самовольство. Тебе никогда не понять бесконечной войны между матерью и дочерью, потому что она проявлялась в слишком низменных мелочах. То была война завистливой черни, ненавидящей все, что хоть немного возвышается над ее грубыми нравами, с тонкой натурой, испытывавшей невыносимое отвращение к этим нравам. Жанну больше всего бесило то, что собственная дочь непрестанно оскорбляет ее презрением к тому образу жизни, для которого была рождена. И должен заметить, что они обе проявляли в своей борьбе недюжинное упорство. Итак, когда Эжени предстала перед матерью с жакетиком в руках и призналась, что он принадлежит ей, Жанна обезумела от такой дерзости; она закричала, что сейчас порвет в клочки эту жалкую тряпку, но, поскольку Эжени быстро кинула жакет в свою комнату, мать ее ударила, а дочь позволила себя ударить, ибо заранее знала, что эта красота будет ей стоить не только тридцати бессонных ночей, но и не одного тумака; но, когда Жанна попыталась прорваться в комнату, она встала перед дверью, заявив, что скорее даст себя убить, чем расстанется со своим сокровищем.

К твоему сведению, барон, подобные жестокие сцены происходили чуть ли не ежедневно, однако до сей поры заканчивались только плачем, а в юности слезы высыхают быстро. Но в тот вечер Эжени, встревоженная преследованием незнакомца, возвращалась домой с благой надеждой доверить матери свои страхи и попросить ходить с ней несколько дней до ателье и обратно; она верила, что мать одобрит эту предосторожность, но вместо признательности и участия ее встретили бранью и кулаками. От негодования Эжени с силой оттолкнула Жанну и закричала:

«Поосторожней, матушка! Осторожней, а то доведете меня до греха!»

«Она мне угрожает! Ах ты, поганка вшивая, она еще угрожает!»

И, взбешенная невиданным сопротивлением, Жанна набросилась на Эжени с такой яростью, что только соседям удалось вырвать девушку из-под тумаков продолжавшей сыпать грязными ругательствами матери.

«Мужа заморила, убьет и ребенка», – услышала Эжени чей-то шепот.

И в первый раз девушка спросила себя, обязана ли она жизнью, в которой она света белого не видит от тяжелой работы, обязана ли она жизнью женщине, которая зовется ее матерью.

– Это не женщина, – воскликнул Луицци, – это чудовище!

– Нет, мой господин, ты не прав. Если бы дочь Жанны походила на нее, Жанна не лупила бы ее почем зря и так часто, потому что такая дочь по природе своей имела бы те же повадки[288]. Но такова мораль в вашем обществе: то, что является достоинством наверху, считается недостатком внизу, и за аккуратность, которую вы требуете от своих детей, простой народ упрекает своих; и наконец, в вашем кругу женщина, не следящая за собой, покрывает себя позором, а в народе о модницах пренебрежительно говорят: «Ишь, вырядилась!» С другой стороны, если бы Жанна колотила дочь, родственную ей по духу, то последняя переносила бы побои без особых страданий – подумаешь, синяки да шишки! Жанна сама была так воспитана, и получилась вполне порядочная женщина – ведь руки-ноги-то, чай, остались целы! И потому она искренне считала, что ей подобает обращаться с дочерью только так, как обращались с ней самой.

После долгих увещеваний она твердо обещала соседям не трогать Эжени, когда та вернется домой. И что же? Едва Эжени появилась на пороге, Жанна встретила ее новыми оскорблениями, а когда поток брани наконец иссяк, потребовала:

«Проси прощения!»

«За что? За то, что вы меня избили?»

«Проси прощения!»

«За то, что я не могу работать восемь дней в неделю?»

«Проси прощения!»

«За то, что не хочу быть плохой?»

«Проси прощения! Проси прощения!» – все громче визжала Жанна, распаляясь все сильнее от собственной неспособности преодолеть пассивное сопротивление дочери, которая подобно маленькой собачке падала на спину перед волкодавом и как бы говорила: «Бейте меня, убейте меня, все равно не уступлю!»

Жанна обещала не трогать больше Эжени и сдержала свое слово, но напоследок пригрозила:

«Погоди, ты еще заплатишь мне за все!»

Вот так они и жили.

Тем не менее следующие несколько дней прошли без новых потрясений. Вот только наутро Эжени опять встретила неподалеку от ателье госпожи Жиле человека, ставшего причиной ее последних страданий. В первый момент она испуганно остановилась, но, увидев, что он собирается подойти к ней, убежала, крикнув ему со страхом в голосе:

«Оставьте меня, оставьте меня в покое!»

В моем рассказе, барон, есть одно обстоятельство, которое я хотел бы особо тебе разъяснить: Артур вовсе не остался безразличным Эжени, как, впрочем, не остался бы для всякого другого. Да, он внушал ей страх, почти отвращение – возможно; но он вторгся в ее жизнь, занял определенное место в мыслях и укрепился там; не было дня, чтобы воспоминание об этом человеке не тревожило девушку. В следующее воскресенье Тереза стала зазывать Эжени в Тюильри. Но именно в Тюильри они встретили англичанина, и Эжени отказалась – не без слез, конечно, – ведь ее вынуждали пожертвовать таким прекрасным воскресеньем, единственным днем, когда она могла полной грудью дышать свежим воздухом, распрямить худенькую спину, всю неделю согнутую над шитьем. Она горько плакала, но не пошла. Что касается Артура… Увы и ах! Такой же, как и вы все, наглые и ничтожные знатные сеньоры, этот воображала и щеголь удивлялся, что глупая простая девчонка не испытывает никакого восторга или хотя бы признательности к сыну богатейшего лорда, который соизволил показать, что находит ее привлекательной.

– Ты, как всегда, преувеличиваешь, – прервал Дьявола Луицци. – И поскольку ты, по-видимому, адресуешь именно мне свои глубокомысленные замечания, то замечу, что, если не считать нескольких заносчивых болванов, я не встречал в нашем кругу похожего на твое описание человека и уж тем более никогда не видал подобных типов столь юного возраста.

– Вот здесь-то ты заблуждаешься, барон, – возразил ему Дьявол, – именно юнцы – самые отъявленные эгоисты и самовлюбленные хлыщи. В двадцать лет, когда в душе уже нет прежней чистоты, а разум еще не отягощен жизненным опытом, молодой человек не знает узд нравственности и жалости, ибо раскаяние и угрызения совести после неблаговидных поступков ему еще неведомы. Так же и Артур преследовал Эжени, не думая или, вернее, не желая знать, что причиняет кому-то зло; и весьма вероятно, что, даже если бы он отчетливо представлял себе это зло, он с презрением осмеял бы всю испытываемую ею боль. Черт возьми, если бездельник не знает, чем себя занять, неужели для него что-нибудь значит единственный день отдыха бедной девушки? К тому же разве он не стоит всех этих страданий? Разве счастье не в том, чтобы ему понравиться, и разве не перевешивает оно все ее ничтожные радости? Как бы то ни было, в тот день у Эжени не было никакого желания идти в Тюильри, но Тереза уговорила-таки ее пойти на художественную выставку. В воскресный день, день гуляния простолюдинов, они почти не имели шансов столкнуться там с англичанином.

И все-таки они встретились, то ли по воле того, что вы называете случаем, то ли этого человека подталкивала могущественная рука, предназначившая ему роль полномочного представителя зла.

Гордость Эжени восстала от одного вида этого человека и страха, который он внушал; ей стало стыдно за свою готовность убежать без оглядки – да, она еще совсем кроха, но она покажет ему свое презрение, она все равно сильнее этого напыщенного лорда! Она осмелилась посмотреть на него в упор, явно демонстрируя отвращение, но в очередной раз ей пришлось опустить глаза перед безжалостным и подавляющим волю взглядом молодого красавца.

Тем не менее ей удалось затеряться в толпе и благополучно вернуться домой. Только здесь она чувствовала себя в безопасности. Но, оставшись одна и с отчаянием оглядев убогую комнатушку, которая стала для нее тюрьмой, комнатушку, где умер ее любимый отец и где ей пришлось терпеть столько мук и унижений от матери, она зарыдала, зарыдала от горя, которое не имеет названия, если только не возводить на него напраслину, именуя завистью; от горя, которое всегда устремлено ввысь и не утихает, даже если опускает глаза и сменяется покорностью; она обливалась слезами от горя, которое не разделили бы люди ее сословия, ибо им не дано понять чувств, владевших ее сердцем, от горя, тем более непонятного людям высшего общества, потому что они никогда не признают, что бедной девушке доступны тонкие переживания. Изгнанная из низов собственной натурой, не принятая в верхах из-за нищеты, она плакала в полном одиночестве.

Однако Эжени еще надеялась, что ее неутомимое сопротивление сломит Артура, и через несколько дней ей уже стало мерещиться, что она сумела доказать незнакомцу тщетность его усилий, но однажды вечером, выходя из ателье, она повстречала на лестнице соседку, уже известную тебе госпожу Боден, которая проронила как бы невзначай:

«Вы бы зашли на минутку к господину де Сувре; вот уже три недели, как вы его не навещали…»

Эжени согласилась, надеясь отложить на часок время своего привычного возвращения домой и тем самым обмануть ожидания Артура.

«Заходи, заходи, моя девочка, – приветливо лепетала госпожа Боден, – господин де Сувре в гостиной».

Начинало темнеть. Войдя к старому епископу, Эжени обнаружила, что он не один; она не могла рассмотреть его собеседника, который уже вроде поднялся, чтобы удалиться, но расслышала обращенные к нему слова прелата:

«Да, господин де Ладни, я просто очарован; ваш отец, который приютил меня когда-то в Англии, абсолютно правильно счел, что я верну долг, оказав теплый прием его сыну. Приходите ко мне почаще; вы встретите здесь не только пожилых людей, чье общество навряд ли вас устроит, но и своих ровесников, с которыми я хотел бы вас познакомить. Все они сыновья моих старых друзей из провинции (я оказал им доверие, представив их ко двору), отважные и преданные роялисты, прекрасно понимающие, чем обязано Англии дело Бурбонов. Я уверен, они будут счастливы предложить свою дружбу наследнику одной из самых блестящих фамилий вашей благородной нации».

Его преосвященство господин епископ, ожидавший вскорости возвращения незаконно отнятых у него митры и посоха, произнес эти слова с едва уловимыми пасторскими нотками в голосе, как человек, желающий вернуть себе привычку к гладкому и елейному слогу. Эжени прекрасно все поняла, и легкая улыбка развеяла ее привычную грусть, как вдруг она услышала не очень-то пространный ответ:

«Да, монсеньор, я почту за честь навещать вас как можно чаще, ибо надеюсь найти здесь счастье, о котором вы и не подозреваете».

Голос и слова отвечавшего словно бритвой обрезали улыбку Эжени, полоснув ее и в самое сердце, – то был голос Артура, хорошо знакомый ей по тем немногим фразам, которые выскальзывали у него во время преследования. Удар был настолько силен, что от испуга она, все еще сомневаясь, вскрикнула:

«Кто здесь?»

«Тот, кто любит вас и непременно добьется своего», – тихо ответил Артур, проходя мимо нее к выходу.

«Ну-с? Что случилось, девочка? – спросил епископ, сидя в шезлонге. – Госпожа Боден мне все доложила – ты грустишь, тоскуешь, глаза у тебя постоянно на мокром месте… В чем дело? Матушка совсем замучила?»

«К этому я привыкла», – вздохнула Эжени.

«А что еще? Может быть, госпожа Жиле недовольна тобой и хочет уволить?»

«Нет, что вы! Наоборот, она увеличила мне поденную плату…»

«Хм, так, значит, доходящие до меня слухи верны? Ты просто маленькая зазнайка, всем недовольная и слишком многого требующая от жизни?»

«Господи, – взмолилась Эжени, – да мне ничего не надо, лишь бы оставили в покое! Больше я ни о чем не прошу!»

«Так-так, – задумчиво продолжил епископ, пригрозив девушке пальцем, – выходит, здесь замешана любовь, не иначе! Берегись, Эжени, берегись, доведет это дело до греха! Вот тебе, пожалуйста, пример – госпожа Боден…»

«Но я-то как раз терпеть его не могу», – расплакалась Эжени.

«Ага! – обрадовался старикан. – Так, значит, и в самом деле кто-то есть?»

«Да, – решительно ответила Эжени, – да, вот этот самый молодой человек, который только что вышел отсюда, повсюду меня преследует, досаждает неотступно и… и я совершенно уверена, монсеньор, что он нанес вам визит с единственной целью – увидеть меня и сказать мне несколько слов».

«Ничего себе! – Игривый тон епископа резко сменился надменным. – Хорошую же роль уготовило мне ваше пылкое воображение, барышня! Не поддавайтесь, прошу вас, глупейшей фантазии – неужели человек такого положения и с таким состоянием, как сэр Артур, будет гоняться за таким невзрачным лягушонком? Больше мне нечего сказать, хотя, конечно, знаю: вы очень много о себе думаете, считаете себя этаким необыкновенным созданием, ведь даже одеваетесь-то вы ну словно дама великосветская!»

Дитя народа явилось к служителю церкви, учрежденной для наставления простых людей на путь истинный, растерянная девушка пришла к умудренному старцу за советом, и вот как ее приняли, вот как ее, неопытную и одинокую, оттолкнули![289] Я не имею в виду, что тут был злой умысел или подкуп, ибо, как я вижу по твоей, хозяин, ухмылке, ты думаешь, что мне просто нравится возводить напраслину на старого и никуда не годного священника; нет, вовсе не по злобе или сговору поступил так этот пастырь, а лишь по причине полного и презрительного равнодушия, которое испытывает знать к маленьким людям, по причине высокомерия сеньора и дворянина, который никогда не согласится с тем, что дворянин и сеньор может быть в чем-то не прав по отношению к одному из тех убогих созданий, все назначение которых сводится в обществе к тому, чтобы служить подстилкой, то есть согревать ноги надменности и сластолюбию.

Получив отповедь пастыря, Эжени решила вернуться к себе и не показываться на улицу как можно дольше. Передав госпоже Жиле, что просит разрешить ей работать на дому, она закрылась на ключ, надеясь, что наконец-то она в безопасном убежище, куда не посмеет проникнуть ее мучитель. Всю неделю она провела в добровольном заточении, а в воскресенье пришла Тереза и предложила отправиться на прогулку подальше, куда-нибудь на природу:

«Матушка твоя все равно сегодня не вернется; ты же знаешь, что госпожа Боден нашла ей неплохую работенку».

«Да, – подтвердила Эжени, – она дежурит у постели какой-то старой англичанки, и вот уже два дня, как я тут сижу совсем одна».

Думаю, барон, ты уже догадался, кто именно указал госпоже Боден на пожилую англичанку, нуждающуюся в уходе.

«И ты еще не умерла здесь со скуки, бедненькая?» – спросила Тереза.

«И правда, веселого мало», – вздохнула Эжени, сожалея о своей бедной, но безопасной жизни; страх перед встречей с Артуром начал проходить за ту неделю, что она с ним не виделась.

«Ну тогда пошли, чего тут сидеть!»

Эжени задумалась на какое-то мгновение, потом отказалась наотрез:

«Нет, нет, ни в коем случае. В следующее воскресенье или – еще лучше – через две недели я пойду, но не сейчас».

«Ну вот что! Одну я тебя все равно не оставлю! Будем скучать здесь вдвоем; только я сбегаю домой, предупрежу, что проведу вечер у тебя».

И Тереза выскочила ненадолго; когда она вернулась, подружки, устроившись за маленьким столиком, повели беседу конечно же о причине переживаний Эжени. Но Эжени, получившая неделю назад такую отповедь в ответ на свои откровения от мужчины, который, казалось бы, должен ее понять, не хотелось изливать душу хорошо знакомой ей своими ветреностью и непоследовательностью девчонке, порой пугавшей ее сумасбродными советами. К тому же Тереза сама была не слишком опытна и не умела расхваливать все то, что может выиграть красивая девушка, потеряв честь, хотя на ее стороне был могущественный союзник – подавленное состояние Эжени, которой до смерти надоело вынужденное затворничество. Потому напрасно Тереза пытала подругу все более прямыми вопросами – вытянуть что-либо определенное ей так и не удалось. Неожиданно в дверь легонько постучали, и в комнату уверенно шагнул мужчина: то был Артур. Эжени вскрикнула, а Тереза сказала непринужденно:

«А, вот и он!»

«Так ты с ним знакома? И посмела пригласить его сюда?»

«Ну ладно тебе, Эжени, не будь такой врединой! Да, я с ним познакомилась; но я не могу повидаться с ним у себя дома; тебе-то хорошо, ты сегодня вольна делать все, что заблагорассудится, – матушка не придет, соседи все гуляют, так что позволь нам поболтать здесь немного».

Что-то странное произошло в душе Эжени, и только растерянность от неожиданно раскрывшихся близких отношений Терезы и Артура помешала ей выгнать немедленно обоих на улицу.

Судя по тому, что она слышала и видела, Артур бегал за Терезой; и пришел он сюда не к ней, а к Терезе! Так чего боится она, Эжени? Что за бред, в самом деле? Что она о себе возомнила? Размечталась, что внушила чувство, которого нет и в помине! Так, значит, все, что она навоображала о своей красоте и исключительности, поставлено таким человеком, как Артур, ниже прелестей Терезы? Эжени была жестоко унижена в собственных глазах. Припомнив слова старого епископа, она спросила себя: может, она и в самом деле всего лишь тронутая умом от чрезмерного самомнения нахалка? Эжени и в голову не пришло, что если бы это было правдой, то она не задавалась бы подобными вопросами. Ни при каких условиях, ни при каких разочарованиях тщеславные душонки не сомневаются в себе.

– Однако ты, похоже, весьма незавидного мнения о тщеславии, Сатана! – ухмыльнулся Луицци.

– Только потому, что людская глупость порой ставит его рядом с гордостью, а настоящая гордость принадлежит только мне, понимаешь, мэтр?

– Тебе, и еще Эжени.

– И ей тоже. Бедное дитя, она решила наказать себя только за то, что почувствовала себя оскорбленной, и от стыда за ту роль, которую отводил ей внезапный разворот событий, позволила Артуру свободно ворковать о любви с Терезой. Все глубже проникала ей в сердце жестокая истина – что, оказывается, она вовсе не так прекрасна и желанна, как она воображала, что никто и не думал искать с ней знакомства и лишь по случайности она стала игрушкой своей собственной пугливости. Тереза окончательно убедила ее в этом:

«Теперь ты все знаешь, так что выбрось из головы свои глупые страхи; а вы, господин Артур, не вздумайте еще так забавляться – разве можно так издеваться над ребенком! Еще немного – и она бы совсем чокнулась!»

Ты не представляешь, насколько пала духом Эжени. До сих пор девушка жила только надеждой, что однажды кто-нибудь поймет и признает всю необычность и возвышенность ее души. Преследование Артура больно задевало ее, потому что было чересчур наглым, а она хотела всего сразу – и любви, и уважения. Но, убедившись, что с ней всего лишь играли, Эжени разом утратила веру в себя. Она сидела неподвижно, не в силах вымолвить ни слова, не замечая, что происходит, и думая только об одном: она ничтожество, полное ничтожество, она даже хуже Терезы!

Последняя, нужно заметить, была типичной вульгарной девушкой из народа; она обожала маленькие радости, удовольствия и буйные развеселые пирушки, и по одному только знаку Артура она направилась к выходу с возгласом:

«Ах! Нам предстоит прекрасная посиделка! Поужинаем втроем – вот будет здорово!»

И она вышла, чтобы раздобыть все необходимое для вечеринки. Продумал ли Артур заранее всю сцену, или же ему на помощь пришел злой рок, который имеет обыкновение появляться всегда именно в тот момент, когда в обороне уже есть щелочка, в которую можно просочиться? Это его тайна, а вернее – моя[290]. Но только в одном случае он мог заставить Эжени выслушать его, и случай этот представился. Бедная девушка сидела перед ним, вся в отчаянии; ее гордость была раздавлена и положена на лопатки; она сомневалась сама в себе, подобно гению, который видит, что ему предпочли посредственность, и спрашивает сам себя, не хуже ли он этой посредственности? То был крайне удачный момент, чтобы сказать ей правду.

«Я обманул Терезу, – сказал Артур. – На самом деле я люблю только вас; именно вас я хотел видеть. Раздосадованный вашей неприступностью, я написал в Лондон, попросил прислать мне рекомендательные письма и таким образом проник в дом старого епископа, куда время от времени заходите и вы».

Эжени слушала, слушала очень внимательно и мало-помалу приходила в себя от мысли, что она не тщеславная дура, как многие другие, столь ею презираемые. Артур меж тем продолжал:

«Но вы все-таки опять исчезли из поля моего зрения; и поскольку я дал себе клятву непременно увидеть вас, мне пришлось убедить вашу подружку, что я влюблен в нее, чтобы получить возможность сказать: я люблю вас!»

Ох, с какой жадностью вслушивалось в его слова самолюбие Эжени, с каким наслаждением распрямлялось оно вновь по мере того, как все ниже опускалась та, которая, как она только что возомнила, взяла над ней верх!

«Да, – все говорил Артур, – я обманул Терезу, пожертвовал ею ради того, чтобы увидеть вас хоть на минуту, хоть на мгновение и довести до вашего сведения, что пойду на все; нет ничего, что помешает мне добиться вас».

Значит, она вовсе не ошибалась; ее любит, и любит со страстью, с исступлением человек, чье положение, по общему мнению, так высоко, что он никак не может даже увидеть ее оттуда; ее любит мужчина, по которому сохнет, забывая о приличиях, ее подружка, а она, Эжени, не любит его! Да, барон, Эжени со все возрастающей радостью слушала признание в любви, и Артур еще не договорил, а гордость ее уже ожила, и она готова была чуть ли не благодарить того, кто заставил ее сомневаться, но столь неожиданно вернул веру в себя, причем веру, возросшую во сто крат.

Тереза появилась в тот момент, когда Эжени уже сообразила, что, оставаясь так долго в обществе Артура, она совершает ошибку. Но уж очень ей хотелось увидеть, как Артур будет выкручиваться во взятой на себя роли, находясь меж двух огней. Но этот еще совсем зеленый на вид юнец обладал искусством, а точнее – дьявольским даром свободного общения на языке любви, и, расточая сомнительного свойства комплименты Терезе, он в то же время подпитывал самолюбие Эжени уважительной и малозаметной заботой, что воспринималось пустоголовой Терезой как полное равнодушие, а счастливой Эжени оставалось только с радостью отмечать дистанцию, которую впервые отмеряли между ней и той, что считалась ее подружкой.

Артур был вполне доволен: теперь он знал, что в определенные часы определенных дней он может беспрепятственно войти в эту комнату, и, хотя Эжени строго-настрого приказала ему не появляться больше у нее, он знал, что вернется; и он вернулся один раз, два и десять. После того как он нашел способ войти в дом господина де Сувре, уговорил госпожу Боден заманить туда Эжени, вскружил голову Терезе, чтобы настигнуть в последнем убежище преследуемую жертву, он предпринял еще кое-какие, куда более эффективные меры: он указал собственной матушке на госпожу Жиле как на самую престижную портниху города Парижа и убедил ее при этом, что Эжени – лучшая работница в ателье госпожи Жиле; после чего лично помог леди Ладни забраться на пятый этаж в каморку Эжени, где они сделали ей заказ, от которого бедная девушка никак не могла бы отказаться, ибо Артур заранее обговорил все условия с Жанной и назначил такие заоблачные цены, что любвеобильная матушка скорее удавила бы собственное дитя, чем позволила бы ей отвертеться от столь выгодной сделки.

И вот наконец-то пришло мое время, – с оживлением в голосе продолжал Дьявол, – настало то времечко, хозяин, которое всецело принадлежит мне, тот час, когда добродетель истомлена в борьбе с невезением, одиночеством, всеми искушениями и соблазнами; этот период для Эжени начался, когда она рассказала матери всю правду об Артуре и получила в ответ следующую тираду:

«Черт подери! Он съест тебя, что ли? Ишь, фифа какая, и подойти-то к ней уже нельзя! Или ты не знаешь, как хахаля отбрить? Подумаешь, делов-то! Малыш Пьер хотел было как-то меня облапать, так я его так разукрасила, что он плашмя лежал добрый месяц!»

Вот что подразумевала Жанна под понятием «хахаля отбрить», и ее дочь, раскрасневшись от нового стыда, тщетно пыталась втолковать ей, что в визитах Артура таится би`льшая опасность, нежели банальная грубость. Возможно, Эжени не умела, не знала, как лучше объяснить, как подоходчивее выразить, что человек с таким бесцеремонным и твердым характером, с такой угрожающей властностью не вторгается в жизнь девушки без последствий. В самом деле, страх Эжени перед этим юношей не мог помешать ей выслушивать Артура, приходившего что ни день от имени своей матери и без конца говорившего о своей любви, ее юная головка кружилась от великолепия открывавшихся возможностей, о которых она только мечтала; этот аристократ до мозга костей, истинный белоручка, превратился в самого настоящего раба, взяв на себя труд помогать ей в нелегких и порой грязных домашних работах. И не то чтобы он делал все это играючи, с истинно французской беззаботностью и изяществом, смягчающим любые трудности; видно было прекрасно, что все дается ему с натугой, что он страдает от того, что ему приходится делать, будто жесткий железный брус, который гнется и скрипит под давлением превосходящей силы. Дошло до того, что человек, у ног которого ползала несчастная Тереза, чувствовавшая, что теряет его, поспешно выполнял любой каприз надменной Эжени.

«Может быть, – спрашивал он Эжени, – мне отделаться от Терезы? Хотите, она забудет дорогу в ваш дом?»

«А мне-то что до этого?» – получал он в ответ.

И когда Тереза приходила вечером к Эжени, в погоне за человеком, который еще совсем недавно преследовал ее, и зная наверняка, что найдет его в этом доме, Артур грубо издевался над ней за то, что она не способна даже вызвать ревность у соперницы.

Время шло, а Артур не продвинулся ни на йоту в завоевании сердца Эжени, ибо, как ни тешила ее самолюбие рабская услужливость Артура, он ранил его, предлагая любовь, и только любовь. Такое положение вещей не могло долго устраивать столь черствого и настойчивого человека, как Артур, и, чувствуя, что девушка не поддается на искушения, он решил применить силу.

Однажды вечером, в воскресенье (возьми на заметку этот день, занимающий особое место в прегрешениях католических народов), Артур зашел к Эжени. Как обычно, в это время все соседи отсутствовали, а Терезе он назначил свидание в весьма отдаленном месте, чтобы она не успела застать его у Эжени. На этот раз он попытался грубым насилием получить то, что не давалось ему никакими, даже дьявольскими ухищрениями. Победа опять ускользнула; но это стало ясно только после ожесточенной, продолжительной и мучительной борьбы, в ходе которой девушка не теряет, возможно, честь, но утрачивает чистоту: она видит, как разрываются священные для нее завесы, она вырывает из липких лап негодяя свое белоснежное и девственное тело, красоту которого до сих пор видели только ее глаза. И когда взбешенный Артур остановился, задыхаясь, посреди комнаты, еще невинная Эжени горько рыдала над поруганным цветком своей чистоты; так грубая рука, не сбивая и не срывая спелый плод, стирает легкий пушок, его обволакивающий. Эжени билась в истерике, обливаясь слезами, и в этот момент вошла обезумевшая от ревности Тереза, которая догадалась, что Артур не сдержит свое обещание прийти на свидание – уж слишком рьяно юноша настаивал на встрече. Увидев расстройство подруги и замешательство Артура, Тереза набросилась с упреками на Эжени, обвинив ее в обмане и сговоре с Артуром[291].

Это было уже слишком для бедной девушки; она выпрямилась и прогнала обоих и в тот же вечер написала леди Ладни, что не может закончить обещанную работу.

Ты и не знаешь, мой господин, до чего может опуститься любовь, когда сбрасывает оковы порядочности. Я тебе расскажу. Тереза, ревновавшая к Эжени, Тереза, понимавшая, что ее бросили ради нее, Тереза, ненавидевшая ее, Тереза притащилась к ней на следующий же день просить прощения и за себя, и за Артура. Так велел Артур, и Тереза подчинилась. За это Артур обещал любить ее и дальше, и она поверила ему, пошла унижаться перед соперницей, добиваться у нее милости к своему возлюбленному. Ах, хозяин! Какими жестокими тиранами становятся мужчины, когда в их власти оказывается несчастная девушка, потерявшая голову и душу от любви, когда они могут, погубив бедняжку в ее собственных глазах, опозорить ее и перед семьей, прогнать и предать всеобщему презрению; Артур прекрасно сознавал свои возможности и пользовался ими.

Эжени сжалилась, не вынеся такого унижения подруги; у нее самой душа болела после всего случившегося, и потому ей не хотелось ужесточать чужие мучения, которые и так казались ей адскими; она простила Терезу за ее подозрения и позволила ей приходить когда вздумается. Артур же осмелился прийти среди бела дня, но только когда дома была и Жанна; от имени леди Ладни он выразил удивление, что Эжени отказывается выполнить заказ, несмотря на столь высокое вознаграждение.

Эжени хотела оправдаться, но Жанна, побелев от ярости при известии о решении дочери, решении, принятом без ее согласия, быстро выпалила:

«Ах, оставьте, сударь, не обращайте внимания на ее выверты; ручаюсь, она закончит работу».

И Артур удалился, довольный, будто не знал, какими методами Жанна будет ломать сопротивление дочери, словно его свирепое желание добиться своего не отступало даже перед мыслью, что он обрекает Эжени на мучения, после которых она если и достанется ему, то с разбитым сердцем и истерзанной душой.

Эжени, которой больше ничего не оставалось, рассказала матери все, и, что верно, то верно, Жанна скрепя сердце одобрила ее, продиктованное порядочностью, решение. Но, вынужденная согласиться в этом пункте, она свалила всю вину за испытанные Эжени злоключения на нее же:

«Ты бы, кикимора, поменьше корчила из себя знатную даму, вот тогда бы никто на тебя и не пялился! А то вырядится, дрянь этакая, словно у нее миллионы за душой, а потом удивляется, что к ней пристают! Все, кончено! Сожгу все твои платочки с вышивкой, все эти тряпки, будь они хоть из муслина, хоть из золота! Вот тогда будет сразу видно, что ты простая честная труженица, вот тогда тебя зауважают. Презирают только тех, кто всем своим видом дает понять, что презирает свое сословие; а если бы этот милый юноша уважал тебя, он бы и вел себя по-другому!»

Как ты думаешь, барон, много ли найдется достаточно сильных сердец, что выдержат подобное объяснение всех своих несчастий? Поверишь ли ты, что бывают такие минуты, когда хочется на самом деле совершить все те грехи, в которых тебя обвиняют, лишь бы не впасть потом в последнее из отчаяний – то есть предать проклятию свою собственную чистоту и добродетель? Эжени чувствовала, что такая минута наступает – хватит с нее грязных оскорблений, грубых издевательств, хватит ежедневных пыток, все равно никто не поймет ее сопротивления и никакие слезы не помогут! Она поняла, что вот-вот сбудется ее же угроза, брошенная когда-то сгоряча матери: «Осторожней, а то доведете меня до греха!» И в ужасе от отчаяния, которое вело к грехопадению, она предпочла преступление перед Богом. Вот что я называю истинной гордостью, мой господин! Из боязни безвольно уступить надвигающейся беде, она решила разбить ее вместе с собой. Эжени метнулась к окну и ринулась вниз… В последний момент Жанне удалось схватить ее за волосы, распустившиеся в безотчетных движениях, предшествовавших последнему рывку, и с огромным трудом мать втащила девушку обратно в комнату, бросив ее на пол, где Эжени, с вывихнутым плечом и вырванными до крови волосами, еще долго лежала не шевелясь, словно мертвая…

Вот видишь, мой господин, какое счастье приносит бедным гризеткам, о которых вы говорите не иначе как презрительно оттопырив губы, ваша любовь! Они просто на вас молиться должны всю оставшуюся жизнь за оказанную им честь!

– Хватит язвить, – оборвал Дьявола Луицци, – ты читаешь нотацию человеку, который в чем в чем, а в подобных грехах не замешан.

– Я читаю ее человеку, который совсем недавно напыщенно заявил мне с высоты своего баронского титула: «Расскажи о всей глубине падения моей невесты, о всех ее пороках, не скрывая ничего…» Ты хотел знать, как и откуда она падала, вот я тебе и рассказываю.

Несколько дней спустя, в тот час, когда Жанна была вынуждена оставить больную дочь одну, чтобы сбегать куда-то по делам, Артур появился вновь; уже вечерело; в парадном платье и без шляпы он быстро влетел в комнату. Увидев перед собой своего мучителя, Эжени испуганно вскрикнула и сжалась, насколько ей позволяли это сделать привязанные к кровати руки.

«Эжени! – воскликнул Артур. – Всего час назад я узнал, что вы заболели, и вот я здесь. Матушка моя каким-то образом проведала, с какой целью я приводил ее сюда, и теперь запрещает мне выходить из дома. Она даже приказала слугам следить за мной и пригрозила отправить меня домой, в Англию, если я еще хоть раз с вами увижусь. Но сегодня она дает бал, и мне удалось ускользнуть. Вот видите: я бежал, бежал всю дорогу, потерял даже шляпу, бежал, чтобы испросить вашего прощения».

Как ты думаешь, могла ли семнадцатилетняя девушка не поверить двадцатилетнему юноше, который говорил, задыхаясь, прерывистым от волнения голосом, со слезами на глазах? Несчастная Эжени, изнемогающая от одиночества, прикованная к постели, почувствовала жалость к человеку, который ради нее убежал сломя голову с бала. Она отнесла его поступки к безумию не разделенной ею любви и потому тихо ответила:

«Ну хорошо, я прощаю вас… Но оставьте меня и не приходите больше, прошу вас. Вы убьете меня…»

Он торжественно обещал, что не вернется, и приходил каждый вечер, ускользая из-под опеки матери, опеки, если быть честным, не очень-то строгой и усыпленной видимостью полного послушания. В то же время некий врач, вроде как случайно зашедший к Жанне, узнавший, по его словам, от соседей о болезни Эжени, врач, присланный Артуром, обследовал девушку и назначил курс лечения. Артур сам ежевечерне приносил украдкой прописанные им лекарства. Эта самоотверженность, вкупе с явным раскаянием и уважительностью, тронула Эжени. Прошло несколько дней, и она уже не просила юношу больше не появляться, а еще через какое-то время, когда к Эжени только-только начали возвращаться надежды и воля к жизни и едва-едва забрезжила какая-то вера в серьезность страсти безжалостного ловеласа, который когда-то дал себе слово, что эта девушка будет ему принадлежать, он возобновил борьбу с прикованной к постели, ослабевшей от болезни, полураздетой женщиной, борьбу, в которой потерпел поначалу обидное поражение. Я не буду подробно рассказывать, как он одолел ее в конце концов, сколько было ужаса и отчаяния со стороны несчастной жертвы и как остервенел ее лютый палач; но, упав с кровати на плиточный пол, сломленная болью и безысходностью, Эжени утратила последние силы, и физические и душевные[292], и тогда она закрыла глаза и прошептала: «Нет Бога на этом свете!» Все! Теперь она принадлежала мне.

– Принадлежала тебе? – воскликнул Луицци. – Принадлежала тебе только потому, что бедной девушке недостало сил в борьбе с чудовищем, вдохновленным твоим дьявольским бешенством? Нет, Сатана, нет! Она тебе не принадлежала!

– Жалкий безумец, – хмыкнул Дьявол. – Ты считаешь, что у меня столько же злобы и дури в башке, как у подавляющего большинства особ мужеского пола? Она принадлежала мне вовсе не потому, что какой-то негодяй завладел ее телом, но потому, что теперь, при всей ее гордыне, нужно было скрывать свое бесчестье, потому, что она пала действительно достаточно низко, раз опустилась до сомнений в существовании Бога. Выслушай меня внимательно и не сомневайся в том, что я тебе сейчас расскажу. Ибо я говорю истинно, ты уяснишь себе это, если только сможешь, если до тебя наконец дойдет, насколько несгибаемы и упрямы характеры, замешанные на гордости. Да, Эжени пала невинной, но поднялась она уже будучи в грехе. Она не любила этого человека, больше того – она его ненавидела, но, когда он обещал вернуться, она ответила: «Да, возвращайтесь, возвращайтесь; я буду вашей рабыней, я буду принадлежать вам, пока не надоем, я согласна на все, только не говорите никому, что вы меня погубили. И чтобы сохранить в тайне ваше злодеяние, я войду с вами в сговор, лишь бы вы избавили меня от позора». Вот так-то! Теперь-то ты понимаешь, что тогда она была моя?

– А что, потом она от тебя ускользнула?

– Увидишь еще, погоди. А пока, я думаю, ты убедился, что все пороки имеют один конец. Слабость и жадное стремление Терезы к любви сделали ее невольницей Артура, а гордыня Эжени, ее жажда величия, превратившаяся в мечту всей жизни, опустили ее на уровень столь презираемой соперницы. Стоило Артуру пригрозить, что он раскроет ее тайну, и Эжени обманывала мать, чтобы принять его у себя, а после того, как он обещал рассказать, что она его любовница, она пробиралась к нему, переодевшись мужчиной. Тереза и та на такое не пошла бы.

Больше всего Эжени боялась именно Терезы. Если бы та узнала правду, Эжени не вынесла бы такого унижения. Поэтому она добилась от Артура обещания, что он окончательно и бесповоротно порвет с ее подругой. Нужно отметить также, что вовсе не из пустого тщеславия Артур, каким бы сильным он ни был, боролся с Эжени. Да, вроде бы он победил, но не без серьезных потерь. Тройной триумф его самолюбия, эгоизма и распущенности разбился на кусочки о ее каменное сердце, оставив любви и опасениям широкий фронт для прорыва. Да-да, этот мелкий пакостник в свою очередь боялся Эжени, боялся потому, что не испытывал к ней презрения. И чем больше он чувствовал ее превосходство, тем больше ее тиранил. Он завоевал только тело Эжени, но, отлично это понимая, хотел властвовать над ее душой. Вот почему он обманывал ее, и вот каким образом.

Тереза опять дружила с Эжени, Тереза, ставшая немного спокойнее, не болтавшая больше без умолку об Артуре. Слушай внимательнее, хозяин. Сцена, которую я хочу представить сейчас перед твоим взором, довольно-таки заурядна; но она во многом предопределила дальнейшее существование Эжени, а потому желательно, чтобы ты узнал о ней во всех подробностях. Тогда ты поймешь эту женщину. Однажды Тереза попросила подружку одолжить ей кое-какие детали ее изысканных туалетов, в которых она должна была, по ее словам, предстать завтра в наиболее подходящем виде перед некой знатной дамой, обещавшей ей хорошо оплачиваемое место. Эжени отдала ей все самое лучшее. Не забывай, однако, что я рассказываю тебе о жизни бедной труженицы; разъясняя всю утонченность, исключительность ее переживаний, я, наверно, несколько упустил из виду внешний аспект всей истории, а ведь вы, как правило, не воспринимаете возвышенных чувств, если речь идет не о громких именах и не о высшем свете. Вернусь-ка я, короче, к материальной стороне этой столь романтичной жизни. Как я уже сказал, Эжени одолжила Терезе все лучшее из того, что у нее было. И сделала она так не из равнодушия или страха, а из жалости к несчастной девушке, у которой она невольно отбила боготворимого возлюбленного, причем не имея на то даже такого оправдания, как любовь.

Желая сгладить, насколько возможно, причиненное подруге горе, Эжени даже вызвалась помочь ей нарядиться как подобает, чтобы Тереза в наилучшем виде явилась перед нанимателями. Но Тереза отказалась и быстренько убежала, пообещав, что потом расскажет о результатах своей встречи. А вечером следующего дня к Эжени должен был прийти Артур; но уже давненько его визиты стали предметом сплетен, и Жанна, раздраженная нашептываниями соседей, заявила дочери, что если бы она хоть на сотую долю поверила в то, что ей рассказывают, то немедленно выставила бы ее из своего дома. Двумя неделями ранее Жанна уже угрожала дочери, на что Эжени не обратила особого внимания, подумывая о возможности самой покинуть дом матери, не дожидаясь, пока та исполнит угрозу. Тогда это означало бы еще одним горем больше, причем горем незаслуженным; но теперь ее изгнание превратилось бы в публичное унижение, в справедливое наказание – по меньшей мере в глазах посторонних; Эжени потупилась, ничего не ответив, а Жанна не усмотрела в ее покорности ничего подозрительного. Потому утром, вместо того чтобы прямиком направиться к ателье госпожи Жиле, где она снова работала, Эжени, уверенная, что за ними будут усиленно шпионить, побежала к Артуру, чтобы отменить его вечерний визит. Она быстро вошла в особняк, бросив консьержу на ходу имя леди Ладни, но не остановилась на втором этаже, а поднялась на третий, к скромным апартаментам, которые занимал Артур. Эти апартаменты состояли из маленькой прихожей, гостиной и спальни, расположенных анфиладой. По воле случая дверь, выходившая на лестницу, оказалась открытой; Эжени быстро пересекла прихожую и гостиную и подошла к закрытой на задвижку двери в спальню, из-за которой донесся голос Артура, услышавшего, как кто-то давит на дверь:

«Кто там?»

«Это я, Эжени», – отозвалась бедная девушка; ее кинуло в дрожь, так как ей показалось, что Артур с кем-то шепчется. Было семь часов утра, поэтому его ответ не удивил ее:

«Подождите минутку, я сейчас встану и выйду к вам».

Эжени присела в уголке, вся в напряжении: не почудится ли опять шепот? Она уже хотела подойти опять поближе к двери, как вдруг кончик розовой ленты, словно нарочно выглянув из-под складок задернутой шторы, бросился ей в глаза. Эжени побледнела и вскочила как ужаленная, а затем тихо подошла к окну. Какой-то миг она колебалась, потом осторожно, словно перед ней дышало жаром раскаленное железо, отдернула занавеску и увидела свой чепчик, одолженный накануне Терезе; Эжени оглянулась вокруг с негодованием и каким-то невыразимым ужасом и под подушкой на канапе разглядела свой лучший шейный платок. Она продолжила поиски: в углу валялись ее чудесные вышитые чулки, скомканные и небрежно брошенные, видимо, через всю комнату; похоже, Тереза поспешно стягивала с себя все то, что с таким трепетом берегла Эжени. Это незначительное на первый взгляд обстоятельство потрясло бедную девушку до глубины души, представив ясную картину падения Терезы: до чего же докатилась эта простая девчонка, эта столь аккуратная и элегантная кокетка! Эжени ужаснулась, а потом задалась вопросом: а она сама, будучи во власти того же соблазнителя, чем она лучше? Не раскидала ли она куда попало все чувства, зовущие к скромности и порядочности, точно так же, как Тереза разбросала свои одежды? И страх перед пропастью порока так глубоко проник в душу Эжени, что возобладал даже над гневом и негодованием, которые испытала бы любая женщина на ее месте.

Артур появился как раз в тот момент, когда Эжени, растерянно стоя посреди гостиной, держала в руках злосчастные чулки, чепчик и платок. Он подошел к ней, не зная, как начать, как слезами или угрозами предупредить скандальную сцену ревности. Но Эжени не дала ему времени на ложные угрызения: она смерила его взглядом, полным холодного презрения, и с омерзением в голосе произнесла:

«Милорд, сыну пэра Англии, гуляющему с бедной девушкой, не подобает пускать ее по миру в поисках приличной одежды, чтобы она могла достойно войти в особняк своего любовника. Передайте вашей побирушке, милорд, пусть примет от меня эту подачку!»

Она бросила оторопевшему Артуру вещи, которые держала в руках, и направилась к выходу. Желая удержать ее, юноша быстро подбежал к двери. Но она не стала соревноваться с ним в силе и, смерив его еще раз тем же ледяным взглядом, спокойно расположилась в кресле.

«Эжени, – заискивающе произнес Артур, – Эжени, выслушай меня и прости…»

Девушка посмотрела ему прямо в глаза, и впервые хищный и жгучий взгляд Артура поник перед холодной женской твердостью.

«Эжени, – продолжал он, вставая на колени, – Эжени, выслушай же меня! Только тебя я люблю! Только тебя я хочу любить и обожать!» – С этими словами он взял ее за руки, желая притянуть к себе.

«Осторожнее, милорд, – ответила она, – ребеночка помнете».

«Боже милосердный! – чуть не поперхнулся Артур. – Ты будешь матерью? О-о, если это правда, Эжени, можешь рассчитывать на меня. Я возьму ребенка к себе, дам ему воспитание и имя».

«Это будет справедливо, милорд; уж вы-то знаете, что он ваш».

Тут Эжени решительно поднялась и быстро выбежала из гостиной, а затем и из особняка.

Вот тут-то ее и настигли горькие слезы и рыдания, прорвавшие плотину, воздвигнутую перед ними гордыней униженной и оскорбленной девушки; в какую-то минуту ее охватило полное безразличие к себе самой и своей судьбе, что, безусловно, является кратчайшим путем к самоубийству. Но отчаяние продолжалось недолго, ибо сила этой женщины, как, впрочем, и многих других, заключалась в ее слабости; она осознала, что слишком сладким триумфом будет ее смерть для ничтожного ловеласа, вогнавшего ее в могилу!

Так что стоило еще пожить. Но не в окружении унизительных напоминаний о ее несчастьях. Не успев вернуться домой и повидаться с матерью, она уже решила свою судьбу – завербовалась на работу за пределами Франции.

В то время некоторые предприимчивые дельцы разыскивали повсюду смышленых портних для импорта в Англию французской моды, бывшей там в большой цене. Любыми способами они старались завлечь молодых и красивых девушек, чтобы они своей собственной привлекательностью демонстрировали англичанкам преимущества новых туалетов. В ателье госпожи Жиле частенько обсуждалась выгода подобных контрактов для тех, кто согласится выехать за границу. Но в те времена чужбина еще пугала большинство парижан, для которых даже путешествие по Франции было подвигом, и дельцы с трудом находили желающих пойти на столь рискованное предприятие. Поэтому Эжени приняли с распростертыми объятиями. Она уже пользовалась известностью в определенных кругах благодаря своему мастерству и если и не добилась крайне выгодных условий контракта, надлежащих ей, по общему мнению, то только потому, что ее не столько заботило высокое жалованье, сколько немедленный отъезд подальше от Парижа. Она лишь оговорила, чтобы бо`льшая часть предназначенных ей выплат выдавалась на руки ее матери, а за собой оставила самую скромную сумму плюс право в любой момент вернуться во Францию, если в Англии ей не понравится.

Силы человеческие имеют предел, дальше которого, как ни старается человек, он только устает, а может и надорваться. Любая другая женщина на месте Эжени израсходовала бы остатки душевной энергии на истерики, слезы и смакование безысходности своего положения, она же отдала последние силы выполнению своего плана. Вернувшись домой, Эжени упала в полном изнеможении, и, наверное, поэтому до нее еще раз дошли мольбы Артура. Он прислал ей письмо и по странному стечению обстоятельств советовал Эжени сделать как раз то, что она уже сделала.

«Уезжайте из Парижа, – писал он. – Тереза подслушала наш разговор и угрожает предать огласке ваше положение. Поезжайте в Англию… Я оплачу ваш переезд, а через несколько недель присоединюсь к вам. Не забудьте ваше обещание: ребенок, которого вы носите, – мой. Вы должны мне его; вы теперь не располагаете своей жизнью по собственному усмотрению, она принадлежит мне – до тех пор, пока я не завладею моим сокровищем. Отныне и до дня его появления на свет я получу, надеюсь, ваше прощение, без которого – теперь я ясно понимаю – мне никак не обойтись. Если Артур, который любит вас без памяти, и потерял право просить вас не расставаться с жизнью, то отец вашего ребенка, как мне кажется, имеет полное право приказывать».

Письмо, пересказанное мной лишь вкратце, вручил Эжени тот самый приятель Артура, который сопровождал его во время их первой встречи в Тюильри. Эжени прочитала послание от начала до конца, не проронив ни слова, и, когда Бак спросил ее, что передать Артуру, после минутного раздумья она ответила спокойным и отрешенным тоном:

«Скажите ему, сударь, что через две недели я буду в Англии и что если я его увижу, то не ради споров и пререканий; отцу нет нужды убеждать мать в его радении о ребенке, но передайте также, что только там, в Англии, и только в этом качестве – в качестве отца, я приму его».

Для того чтобы сдержать слово, данное самой себе, – не видеть больше Артура, Эжени требовалось одно маленькое условие – чтобы он перестал ее повсюду преследовать. Артур же ни на шаг не отставал от Эжени, которой ради приготовлений к отъезду приходилось каждый день выходить из дома и выслушивать все новые и новые уверения в его полном раскаянии. Только теперь его устами говорил не неистово влюбленный юноша, а отец, понимающий свою ответственность, и честный человек, сбившийся на какой-то момент с пути истинного, но желающий искупить свой грех. Эжени хотела бы ему верить, она не любила его, но принадлежала ему, он был отцом ее ребенка, и она с радостью лелеяла надежду, что по меньшей мере как отец он окажется достоин уважения. Наконец он так далеко зашел в своих обещаниях, что у нее появилась, и не без оснований, вера в то, что настанет день, когда у нее не останется повода для стыда, и впервые она позволила себе признаться:

«Нет, Артур, если вы действительно хотите стать благородным и добрым, я больше не буду вас ненавидеть».

Эжени еще не знала, где она будет жить в Лондоне. К моменту ее отъезда торговый дом, который нанял ее на работу, как раз выбирал квартиры для аренды. Пришлось ей обещать Артуру, что она напишет ему, где именно поселится, для чего он дал ей свой лондонский адрес. Артур пускался на всяческие хитрости, лишь бы продемонстрировать лишний раз свою преданность: опасаясь, что Эжени потеряет столь ценный листочек с адресом, и делая вид, что не надеется на ее нетренированную память, не способную, по его мнению, удержать слова на чужом языке, он написал свой адрес на обложке паспорта, на дне ее дорожного чемодана, на носовом платке, на стенках шляпной коробки; он стремился надписать все предметы, которые Эжени брала с собой, и даже заказал перстень с выгравированным на нем все тем же адресом и заставил ее принять этот подарок. Эжени была очень признательна ему за его маленькие заботы. Бедная девушка бежала из страны, но горе следовало за ней; дочь покидала мать, не смея признаться в своем позоре; несчастной предстояло жить среди иностранцев, не зная их языка и обычаев, среди незнакомых соотечественников, и уже поэтому Эжени не смела отказаться от надежды найти в чужбине кого-то, у кого она с полным правом может попросить однажды помощи и поддержки. А такой день непременно наступит. И когда – тоже было ясно.

Я поведал тебе, хозяин, довольно бегло о последней напасти в жизни Эжени: о ее решении, чаяниях и отъезде. Рассказ мой был краток, как время, за которое произошли все эти события. Но эта история оказалась бы куда продолжительнее тех часов, что ты можешь мне предоставить, если бы я стал распространяться о том, что творилось в душе Эжени в тот недолгий отрезок времени. У тебя голова пошла бы кругом; это все равно что рассказать о бурной весенней реке, несущей всяческие обломки, вывороченные деревья, камни, крыши домов, гробы, колыбельки, о том, как поток с силой бьется о берега, размывая их; пришлось бы долго еще описывать все эти предметы, когда они уже давно пронеслись мимо, а на их месте появились другие.

Между прежними несчастьями Эжени и теми, что ее еще поджидали, разница такая же, как между киркой шахтера, который тратит многие часы, чтобы пробить в скале узкий лаз, и зарядом пороха, который со страшным грохотом и в мгновение ока поднимает горы камня на воздух.

– Ну хватит сравнений, – вздохнул Луицци, – я понимаю всю глубину несчастий бедной девушки.

– Да, бедной девушки, будем называть ее так, – продолжал Дьявол, – ибо в вашем языке нет более точного определения, до той поры, когда, после того как я называл ее бедным ребенком и бедной девушкой, я назову ее бедной женщиной и бедной матерью.

III

Еще раз о бедной девушке

Итак, Эжени приехала в Англию. Так же, как есть несчастья, происходящие столь мгновенно, что их невозможно рассмотреть во всех деталях, бывают и столь глубокие, что очень трудно разглядеть на их фоне тысячу мелких невзгод. Потому я не знаю, как лучше рассказать тебе о вроде бы незначительных, но жестоких обидах, навалившихся на Эжени при и так отнюдь не веселом положении ее дел. Я не принадлежу к тем, кто считает великих неудачников избавленными от страданий по поводу мелких неприятностей. Наполеон на острове Святой Елены[293] изрядно переживал из-за издевательства одного английского сержанта, регулярно не отдававшего ему честь, а также из-за отсутствия любимых блюд на его столе. Все эти мелочи есть не что иное, как более или менее сильный отголосок крика отчаявшейся души, который непрерывно звучит в ваших ушах. Также и путешествие Эжени – одна в дорожном экипаже, одна перед хамством английских таможенников, перед животным любопытством черни, без всякого стеснения дивившейся настоящей француженке, – все ежесекундно напоминало ей: ты покинула родину, покинула мать, и юность твоя прошла безвозвратно, и все из-за одного прохвоста, который толкнул тебя на кривую дорожку!

Одним натурам на роду написаны злодеяния, другим же – горе мыкать. Вы грешите за это на Бога, не замечая, что весь секрет того явления, которое вы называете возмутительным неравенством, изложен черным по белому на одной из страниц вашей самой почитаемой священной книги, чей смысл, впрочем, до вас никогда и не дойдет. Человеческая раса неправильно расценила Господний наказ согрешившему впервые Адаму, и все люди оказались приговоренными к искуплению этого греха; но Всевышний не хотел никого наказывать, Он справедлив, и Он всего только и сказал человечеству: «Страдай и надейся»[294]. Но в вашем обществе, в котором всем людям предназначено и сеять, и собирать жатву, сеют одни, а пожинают и почивают на лаврах другие, и точно так же все, казалось бы, люди должны иметь одинаковую долю в горе и радостях, но ваш мир устроен так, что веселье достается богатым, а тяготы и несчастья – бедным. Так что грех социальной несправедливости целиком на совести законов, вами же и придуманных, а грех человеческого неравенства – порождение вашей же морали. Бог тут ни при чем, а миссия Христа не имела другой цели, кроме как напомнить, что Бог все видит и зачтутся страдания тех, кто с лихвой искупил свои грехи.

Вот почему так сильны духом верующие. Но Эжени к тому времени уже потеряла веру в Бога или, вернее, усомнилась в нем; она зацепилась за самый краешек обрыва над пропастью, в которой я – владыка; еще один слабенький толчок, и она оказалась бы уже в моей власти, что, впрочем, не замедлило произойти. Прежде чем рассказать тебе об этом последнем усилии зла, мне нужно дать краткое описание тех, кто окружал Эжени в Лондоне.

Богатого коммерсанта, затеявшего в английской столице строительство дома французских мод, иначе говоря – магазина, где продавалось бы все, что только может женщина пожелать, звали Легале. В Париже он владел процветающей фирмой, руководство которой он доверил на время своего отсутствия жене и дочери Сильвии. Теперь он заложил основу лондонского отделения, поручив директорство своей сестре, госпоже Бенар. Итак, имена действующих лиц определены, и я продолжу рассказ, ибо, хозяин, время-то, к сожалению, бежит быстро, ночь уже в самом разгаре, тебя поджидает очень торжественный момент, потому оставаться в неведении никак нельзя. Эта самая госпожа Бенар была вдовой дирижера одного из ваших знаменитых театров и еще до замужества водила дружбу со многими актерами и актрисами. По прибытии в Лондон она возобновила кое-какие старые связи, и вскоре в ее доме сформировалось необычное общество: несколько французских негоциантов, обосновавшихся в Англии, и случайно оказавшиеся здесь актрисы. Среди последних была и госпожа Фире, преждевременно состарившаяся от бурного образа жизни: рядом с ней Берю[295], запродавшая собственную дочь сообществу двенадцати, показалась бы невинным агнцем. За глаза ее звали не иначе как ходячим блудом. Обеспечив госпоже Бенар сбыт продукции среди самых рьяных лондонских модниц, Фире удалось стать как бы своей в ее доме. В то время, а это было в начале тысяча восемьсот пятнадцатого года, за французскую шляпку, французское платье или шейный платок платили бешеные деньги – для британских женщин все французское было пределом мечтаний. Мужчины смотрели на моду по-своему: любовница-француженка для денди являлась первым признаком настоящей фешенебельности и оставляла далеко позади беговых рысаков и бесчисленных грумов[296]. Все вновь прибывшие из Франции девушки расхватывались по бешеной цене, и безумный спрос поднимал ее день ото дня. Госпожа Фире, услышав о прибытии госпожи Бенар со свитой юных и прекрасных девиц, поняла, что сможет урвать на этом деле хорошие комиссионные. Не прошло и месяца со дня приезда госпожи Бенар, а среди лондонских волокит только и было разговоров и споров о том, кому достанутся хорошенькие француженки: заключались пари, ставки росли. Госпожа Бенар, желая избавить от искушения как девушек, легко поддающихся соблазну, так и тех, кого такой соблазн мог бы только оскорбить, то ли из добродетельного рвения, то ли исходя из здравого смысла расчетливой коммерсантки, решительно пресекала все попытки посторонних проникнуть в примерочную, в которой она запирала работниц и куда допускались только леди.

Но вместе с леди открыто проходила и госпожа Фире, которая обещала представить Эжени лорду Стиву, увидевшему однажды миловидную француженку в Эрджил-Рум[297]. Не думай, однако, что Эжени из нужды в развлечениях или от любви к удовольствиям попала в этот пользовавшийся покровительством самых влиятельных персон театр, где играли тогда французские актеры, – пройти на спектакль можно было только по особому приглашению. Но бешенство по отношению к французским модам было настолько заразно, что даже герцогиня, которая ни за что не допустила бы присутствия в театре джентльмена сомнительного ранга, употребляла все свое влияние, чтобы пригласить торговку Бенар, лишь бы та снабжала ее последними новинками на два дня раньше, чем других.

Как правило, госпожа Бенар брала с собой самых элегантных своих модельерш, наряжая их с редким изыском и таким образом оформляя, если можно так выразиться, наглядную витрину для своего магазина. Пригожая, очаровательная Эжени, в ослепительном уборе собственной красоты, как нельзя лучше подходила для этой роли, и, несмотря на все сопротивление, госпожа Бенар неизменно вынуждала ее ходить в театр. Вот так лорд Стив и увидел Эжени. Меж тем пронеслись два месяца, как бедная девушка жила в Лондоне. Несколько раз она посылала узнать у лорда Ладни, не приехал ли его сын, но ей неизменно отвечали, что Артур еще во Франции. Безумная надежда, которой жила несчастная, гасла день ото дня, ее обычная грусть мало-помалу перешла в полный упадок духа, когда однажды вечером к ней подошла госпожа Фире, спросив как бы между прочим, не замечала ли Эжени в магазине одну весьма посредственную танцовщицу. Эжени ответила, что да, припоминает. И тогда госпожа Фире, после обсуждения невыразительной осанки и других явных недостатков танцовщицы, перешла, громко удивляясь, к рассказу об огромном состоянии, которое на нее недавно свалилось. Знатнейшие господа, все – миллионеры, перессорились из-за нее, и в конце концов она досталась одному лорду, подарившему ей дом, множество слуг и лошадей. Эжени, вполуха прислушиваясь к рассказу, апатично отозвалась в ответ:

«Она, верно, счастлива…»

Старая плутовка, приняв эти ничего не значащие слова за выражение тайной зависти, продолжала:

«Так вот, крошка моя, все это не идет ни в какое сравнение с тем, что, как мне известно, готов сделать для любимой женщины один лорд. Для начала – тридцать тысяч ливров ежегодной ренты, причем надежной, такой, что никто и никогда у нее не отберет. Кроме того, на все то время, что она будет с ним в Англии, – особняк в Лондоне, замок за городом, два роскошных выезда по четыре лошади в каждом, драгоценности, свита, как у особы королевских кровей, и, наконец, денег столько, сколько не надеется получить самая отъявленная фантазерка».

«И кто же счастливица, внушившая такую пылкую страсть?» – равнодушно спросила Эжени, склонившись над работой: в тот момент она сметывала складки парчового платья.

«Счастливица – вы, а счастливчик – лорд Стив».

И прежде чем Эжени сообразила, в какой форме ей подобает отвергнуть предложение, старая сводня быстро удалилась, повторяя про себя любимую поговорку о своем грязном ремесле: «Ну вот, закваска брошена в тесто; нужно немного подождать, пусть забродит». Искусная мошенница прекрасно понимала, что подобные предложения не принимаются тут же, немедленно, а первоначальный негодующий отказ частенько влечет за собой согласие, о котором, как правило, вслух не говорят.

В душах, подобных душе Эжени, такие предложения не вызывают мук искушения, но становятся причиной самоубийственных сомнений, наглядно демонстрируя, чего можно добиться с помощью порока и до чего доводит добродетель.

Несмотря на отвращение, испытанное Эжени, ее сознание было отравлено, и вскоре, в череде тягучих дней, в тяжелых думах о пропавшем Артуре, мучительные сомнения в том, что же такое благо, завладели ее умом; дошло до того, что она чуть было не поверила в свою способность докатиться до греха. Но набрать настоящую силу искушению мешало присутствие пособника. Эжени, которая из уязвленной гордости осмелилась бы, может быть, и сама пойти к мужчине, чтобы предложить себя, отступила в основном перед мыслью, что такая карга, как госпожа Фире, будет участвовать в этом и так некрасивом деле. И потому при встрече со старой греховодницей она заставила ее замолчать, причем с презрением, которое госпожа Фире приняла как должное, но не посчитала непреодолимым. Меж тем грусть Эжени не осталась незамеченной: ночи, проводимые в рыданиях, портили миловидное личико и подтачивали шаткое здоровье. Госпожа Бенар дала ей понять, что не будет возражать против ее отъезда во Францию, несмотря на возможные убытки торгового дома, – уж очень привязались лондонские красотки к столь юной и эффектной француженке, которая, казалось, позабыла о своей красоте.

Эжени отвечала, что ее недомогание – всего лишь вызванная непривычным климатом вялость, которую она скоро преодолеет. Однако настал день, когда она, не в силах больше выносить гнетущую неопределенность, решила лично убедиться, что Артура нет в Лондоне. Под тем предлогом, что ей необходимы столь полезные для здоровья прогулки, она отправилась в сопровождении знакомой англичанки, говорившей по-французски, к дому лорда Ладни. Но у дверей особняка англичанка, оробев, отказалась идти дальше, и Эжени вошла в дом одна. После довольно долгого ожидания ее пригласили пройти в гостиную, где она увидела пожилого джентльмена, весьма сурового на вид, и незнакомого щеголеватого мужчину лет сорока, который нахально уставился на нее, но скорее от удивления, чем от желания оскорбить. Она обратилась к лорду Ладни, который ответил только непонятной фразой:

«I do not understand french».

«Милорд хочет сказать вам, что не понимает по-французски, – поспешно пришел на помощь незнакомец, – но я переведу ваш вопрос».

И он повторил лорду Ладни слова Эжени, спрашивавшей, не вернулся ли Артур в Англию. Старик быстро обернулся к ней, вскрикнув:

«Who is she?»

«Он спрашивает, кто вы и откуда, сударыня?» – сказал щеголь, смягчая вежливым тоном обращение строгого лорда.

«Я француженка, сударь, а зовут меня Эжени».

Старик, безусловно, разобрав это имя, резко выпрямился, что-то крича и явно угрожая бедной девушке. Поскольку она могла лишь по жестам догадываться о том, что в ее адрес высказываются не очень-то лицеприятные вещи, она в страхе шагнула поближе к неизвестному, который не знал, как успокоить старика, – по крайней мере, он мог выслушать ее и, может быть, понять. Она чуть ли не бросилась ему на грудь, закричав в свою очередь:

«Но я ни в чем не виновата, сударь! Я не виновата!»

Лорд Ладни на глазах раздувался от гнева.

«Успокойтесь, – сказал Эжени незнакомец, – он думает, что это вы в течение трех месяцев не давали его сыну вернуться…»

«Но вот уже три месяца, как я в Лондоне», – ответила она.

И пока незнакомец повторял ее слова старому лорду, Эжени послышалось в непонятной английской речи так хорошо знакомое ей имя Терезы. Лорд внезапно утихомирился и, взглянув на девушку уже не столь яростными глазами, произнес несколько слов и вышел из гостиной.

«Лорд Ладни поручил мне извиниться перед вами, сударыня, – сказал незнакомец, – он принял вас за ту девицу, которая удерживала Артура в Париже гораздо долее, чем ему было позволено там оставаться; но я рассеял его заблуждения, ибо знаю, что ту персону звали по-другому».

«Уж не Терезой ли?» – живо спросила Эжени.

«Да, Терезой. По меньшей мере именно так называл ее Артур».

«Так он в Лондоне?»

«Да, вот уже целую неделю».

«И где он живет?»

«В Ковент-Гардене[298], номер…»

«О! Спасибо, я пойду к нему, пойду, пойду», – в отчаянии повторила она несколько раз.

«Вы позволите мне проводить вас?»

От расстройства Эжени приняла это предложение, не подумав о возможных последствиях такого шага. Возможно, если бы у выхода из особняка она встретила англичанку, которая пришла сюда вместе с ней, то сообразила бы, что у нее есть более подходящий проводник, чем незнакомый мужчина; но новая подружка, утомленная долгим ожиданием, ушла, и Эжени поднялась в ожидавший знатного господина экипаж. Всю дорогу бедная девушка задыхалась от слез и рыданий и потому не могла заметить, с каким смущенным любопытством и радостью сатира в глазах рассматривал ее спутник. Наконец они подъехали к дому Артура. После сильных и уверенных ударов молотка, говорящих о визите важной персоны, двери распахнулись мгновенно. Незнакомец, поддерживая Эжени за руку, быстро прошел мимо слуг, поднялся на второй этаж и, резко открыв дверь в гостиную, сказал уютно расположившемуся на диванчике спиной к двери и с газетой в руках Артуру:

«Артур, я привел к вам одного человека, который спрашивал о вас у лорда Ладни».

Юноша приподнялся, не оборачиваясь, и ответил беззаботно:

«Не иначе как вы взяли под свое покровительство одного из моих надоедливых кредиторов, милорд? Вы вполне способны сыграть со мной подобную злую шутку».

«Это я, Артур», – тихо произнесла Эжени.

На ее голос Артур наконец-то повернулся; взглянув на нее, словно на пустое место, он продолжал, приглаживая волосы перед зеркалом:

«В таком случае встреча не столь неприятна. Ну-с, мисс, и что же? Вы что-то хотели?»

В изумленных глазах девушки, смотревшей на Артура, можно было прочитать, что она не совсем уверена в реальности происходящего.

«Будьте так любезны, поторопитесь, – усмехнулся Артур, – а то меня ждут к завтраку в одном месте. Так что же вам нужно от меня, мисс?»

«Мне… что мне нужно? Артур… Но… Вы забыли, кто я? И что вы со мной сделали? А ребенок…»

«О, наверное, он будет похож на своего братика», – произнес Артур, ковыряя в зубах.

«Братика? Что вы сказали, милорд?»

«Да-да, такой прелестный младенец, доложу я вам».

«Вы, верно, с ума сошли, милорд, – ахнула Эжени, – или я не в своем уме. О каком еще младенце вы говорите?»

«О рожденном тридцатого марта тысяча восемьсот четырнадцатого года в той самой комнате, в которой полгода спустя я имел несчастье подло покуситься на вашу драгоценную невинность».

Это несправедливое обвинение, страшно полоснув Эжени прямо по сердцу, придало ей в то же время некоторые силы. Казалось, оно оживило ее гибнущий разум. Она поняла всю серьезность возводимой на нее напраслины, но словно обезумела перед столь чудовищной, необоснованной и несправедливой жестокостью. И, будто озаренная клеветой, она воскликнула:

«А-а! Знаю я, откуда все идет, это Тереза! Она посмела вам сказать…»

«И не только Тереза. Есть еще свидетель, который все видел и знает… Это госпожа Боден».

Раздавленная всем весом внезапно навалившихся на нее подлостей, Эжени глухо вскрикнула, спрятав лицо в ладонях. Горький жест мог происходить не только от неподдельного ужаса, но и от стыда за содеянное; Артур воспринял его как выражение отчаяния лживой распутницы, с которой сорвали маску, и продолжал тоном насмешливого превосходства:

«Тем не менее я прощаю вас, мисс; я же знаю, какое это захватывающее развлечение для тех, кого называют во Франции гризетками, – заставить какого-нибудь краснощекого английского барана оплатить грешки их юности; так что вы виноваты не более других, а я, так и быть, проявлю благородство. Если уж ваше положение настолько невыносимо, я окажу вам посильную помощь – эти мерзкие ростовщики еще не успели разорить меня вконец».

«Хватит, милорд, – прошептала Эжени. – Замолчите, я ухожу… замолчите… я ухожу… замолчите…»

Она хотела было подняться из кресла, в которое медленно осела, пока Артур говорил, но едва она привстала, как силы ее покинули, и, чтобы не упасть на ковер, она была вынуждена опереться на стену.

«О! Мы это уже проходили, – засмеялся Артур, – знаем, знаем, какая вы у нас замечательная комедиантка».

Слова Артура, достигнув ушей Эжени, как бы подстегнули ее, и она вышла из гостиной, несмотря на головокружение; но на лестнице последние силы оставили ее, и, потеряв сознание, она рухнула, не успев ступить на первую ступеньку.

– Ты сгущаешь краски, Сатана, – сказал Луицци. – Ни один мужчина не пойдет на такое варварство.

– А ты не забыл, что этому, с позволения сказать, мужчине едва исполнился двадцать один год? Он же был еще совсем ребенок.

– Именно поэтому меня поражает такая жестокость.

– Тебя поражает многое, как всех тех, кто, не видя сути, подбирает брошенную кем-то поверхностную идею, не изучив все ее возможные аспекты, и затем носится с ней, словно с истиной в последней инстанции. Из всех подобных идей самая правдоподобная, возможно, гласит, что юности присуще величайшее благородство. Но у этого утверждения есть и оборотная сторона – самая неумолимая жестокость также является уделом юности. Остановись как-нибудь на любой улице Парижа, барон, прочитай внимательно перечень приговоров, вынесенных судами присяжных, – ты увидишь, что девять десятых злодеяний совершаются малолетними преступниками. Это неизбежный результат силы и необузданных желаний. Согласно избранному пути, юные стремятся либо к великим свершениям, либо к великим преступлениям; осторожность сдерживает людей зрелых, а немощь и бессилие препятствуют старикам. Вот что необходимо усвоить, чтобы продолжение моего рассказа не вызывало больше глупого удивления.

И Дьявол продолжил:

– Очнувшись, Эжени увидела, что находится в незнакомых ей роскошных апартаментах. Мужчина, который проводил ее к Артуру, последовал за ней, нашел ее чуть ли не при смерти на лестнице, отнес на руках в свой экипаж и отправил к себе домой. Эжени пришла в себя, и первое, что она увидела, были руки пожилой женщины, дававшей ей нюхательную соль; по знаку незнакомца женщина тут же удалилась.

«Где я?» – спросила Эжени.

«В доме человека, – ответил мужчина, – который не бросает женщин на лестнице, как этот щенок Артур, человека, который убежден в вашей невинности, ибо знает, на какую подлую клевету способна соперница, человека, у которого вы в полной безопасности».

«Но кто вы? Боже милостивый!» – Столь неожиданно-обходительные речи растрогали Эжени до слез.

«Меня зовут Стив, мисс, лорд Стив», – ответил мужчина, внимательно наблюдая за действием, произведенным этими словами.

«Лорд Стив! – вскрикнула она, пытаясь подняться и с ужасом оглядываясь вокруг. – Лорд Стив! Лорд Стив!» – повторила она еще несколько раз, отпрянув от него подальше.

«Не бойтесь ничего, мисс; я вижу по вашей реакции, что вам плохо объяснили, кто я такой и в чем заключается моя единственная надежда. Я люблю вас, мисс, но совсем не так, как Артур, и не для того, чтобы бросить вас на произвол нищенской судьбы. Я вас люблю и хочу отблагодарить за это прекрасное чувство подобающим вам положением и блеском; хочу вырвать вас из недостойного существования, поставить на недосягаемую для ваших клеветниц высоту. Ибо я верю в вашу чистоту и невинность и не собираюсь судить беспощадно за ту ошибку, что отдала вас во власть Артура. Я забуду об этой ошибке, я уже о ней забыл… Моя любовь и знать о ней не хочет… А то, что я узнал, не может переменить того, что уже решено, и если вам угодно будет прислушаться к моим сокровенным чаяниям, то через несколько дней – да что там! – уже завтра вы с высоты вашего положения с презрением посмотрите на всех тех, кто посмел вас оскорбить, в том числе и на Артура, на это ничтожество, не стоящее пылинки под вашими ногами».

– По-моему, искушение подали как раз вовремя и в самой что ни на есть надлежащей форме, – сказал Сатана, – трудно было бы подобрать более подходящий момент и сочинить речь, более ласковую для ушей брошенной девушки.

– Конечно, – согласился Луицци, – но все эти неожиданные встречи кажутся мне по меньшей мере неправдоподобными.

– Это потому, что правда практически всегда недоступна вашему пониманию. Потому-то и изобрели ваши интеллектуалы правдоподобие, что с их стороны было своего рода трусостью и одновременно льстивой уступкой всеобщей глупости. К тому же какой же я тогда, к черту, Дьявол, если не могу расставить события в разыгрываемой драме лучше, чем ваши маститые щелкоперы?

– Таким образом, – догадался Луицци, – получается, что ты пошел на все свои самые неимоверные ухищрения, чтобы погубить бедную девушку.

– Да, это так. И я проиграл.

– Проиграл?

– Да, – продолжал Дьявол, – после всего, что она услышала, Эжени не нашла ничего другого, как ответить лорду: «Милорд, ваши слова о моей невинности подразумевают подобающее поведение. Вы проявили ко мне большое уважение, хотя сделанное вами предложение и показывает, насколько оно мало серьезно, но я очень хотела бы в него верить, так же, как хотела бы доказать вам, что я его заслуживаю».

«Мисс, – взмолился лорд Стив, – подумайте, подумайте хорошенько, прежде чем отказывать человеку, который может смело назвать себя одним из самых могущественных людей Англии».

«Нет, милорд, нет, – ответила Эжени ледяным тоном, хотя сердце ее сжалось от боли. – Я не могу принять ваше предложение… Не могу и не хочу… Я прощаю вас… Я не сержусь на вас… И прошу вас только позволить мне уйти».

«Но не так, мисс, не таким образом. Столько спокойствия после столь сильного отчаяния заставляет меня опасаться решения, рокового для вас».

«О нет, милорд, я не собираюсь умирать. Я жду ребенка, я буду жить».

– Вот так она от меня и улизнула! – воскликнул Сатана. – Трижды я готовил для этой женщины почву к самоубийству, и все оказалось напрасно.

Оставался только страх перед нищетой. Я испробовал и его.

Лорд Стив, желая заглянуть в самые глубинные уголки души Эжени, чтобы потом, может быть, все-таки найти способ завладеть ею, продолжал:

«Попробуйте тогда воззвать к одному английскому закону: вам нужно только пойти в муниципалитет, назвать имя отца ребенка, и он будет вынужден признать его и обеспечить ваше существование».

«Ох, милорд! – вздохнула Эжени, отворачиваясь. – Мы, простые француженки, как-то не привыкли выставлять напоказ свой позор, тем более – за плату. Уж лучше умереть».

«И тем не менее, мисс Эжени, не бросайтесь так легко этой последней возможностью; поверьте, вас ожидает нищета, а это тоже прямая дорога к смерти. И если уж настолько противен вам такой поступок, то, уверяю вас, достаточно будет только пригрозить им Артуру, чтобы заставить его заплатить за все, и если я поговорю с ним…»

«Если вы когда-нибудь будете говорить с ним обо мне, – прервала лорда Эжени, поднимаясь, – то скажите ему, милорд, что его жертва будет жить, чтобы появился на свет божий ребенок ее палача, скажите ему, что бедная женщина будет работать, чтобы прокормить ребенка богатого человека, скажите также, что есть одно имя, которое не выйдет отныне никогда из опороченных им уст, и что в последний раз простая девушка произносит перед вами благороднейшее имя – имя графа Артура Ладни. Прощайте, милорд, прощайте. Нам не о чем больше говорить».

И она вышла из дома лорда Стива, ускользнув также и от расставленных мною сетей.

– Ага! – со злорадным весельем в голосе отозвался Луицци.

– Да, – зловеще продолжил Сатана. – Да, она опять улизнула от меня; но я твердо обещал себе, что если я и верну когда-нибудь свою жертву всемилостивейшему Господу, то в таком истерзанном и покалеченном виде, что, каким бы всемогущим он ни был, ему будет крайне затруднительно исцелить ее после всех перенесенных ужасов. Так что слушай дальше, хозяин, только не пугайся.

Эжени вышла из дома, и я настиг ее на первом же шаге. Ты знаешь, я не брезгую и мелкими пакостями, это мое изобретение – разбередить, расцарапать когтями обширную рану, чтобы удвоить жгучую боль. Она вышла из дома лорда Стива, но дороги не знала. Девушка долго бродила отрешенно, не чуя под собой ног, спрашивала дорогу, но уже в двух шагах от того места, где выслушивала указания, все забывала, так как терялась в лабиринте собственных переживаний; если хочешь лучше понять, что с ней происходило в те минуты, то представь, как она ходит туда-сюда, оборачивается, смотрит на окружающие дома, останавливает прохожих, получая иногда вместо ответа только непонятные ругательства, опять идет, возвращаясь иной раз на то же самое место; учти также, что внутри у нее все кипело, мысли ее крутились вокруг одного и того же, блуждая, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга, но ни Всевышний, ни тем более твой покорный слуга не подумали о жалости к ней и не дали ей сойти с ума окончательно.

Нашелся один сердобольный старичок, который проводил до дома полумертвую от переживаний и усталости девушку. Ночью на нее навалилась лихорадка, и прошла неделя, прежде чем она смогла приступить к работе. Эта неделя не пропала для меня втуне. Лорд Стив не собирался отказываться от своих намерений и решил через отчаяние добиться того, чего не смог получить с помощью соблазнов. Он рассказал госпоже Фире о тайне Эжени, надавав ей кучу советов, как лучше принудить девушку к капитуляции. Я лично просто обожаю госпожу Фире – до чего же остроумная и ловкая женщина! Она инстинктивно чувствовала, в чем таится корень зла, и не нуждалась в пространных инструкциях. Вода в раз найденную дырочку всегда вытечет. Так вот, старая греховодница не последовала примитивным рекомендациям лорда, она не пыталась указывать Эжени на всю позорность ее положения, расписывая в то же время все счастье пребывания под крылышком столь высокого покровителя после столь постыдной ошибки, – нет, она поступила мудрее. С благородным гневом в глазах и тихой грустью в голосе она поведала госпоже Бенар, как подло ее, добропорядочную коммерсантку, провели, ибо ей, достойнейшей госпоже Фире, стало доподлинно известно, что лицемерка Эжени уехала из Франции лишь затем, чтобы скрыть постыдную беременность. И если бы одна только госпожа Бенар слышала это откровение – тогда бы цель, может быть, и не была достигнута. Нет, госпожа Фире говорила на тех вроде бы пониженных нотах, которые легко проникают через тонкие перегородки. Не прошло и двух минут, как весь магазин обсуждал сногсшибательную новость, а несколько дней спустя, когда Эжени смогла выйти из своей комнатушки, ей была уготована радушная встреча – оскорбительные ухмылочки, презрительные смешки за спиной, шуточки, от смысла которых она содрогнулась; наконец, не в силах больше выносить нескончаемое открытое издевательство, она воскликнула в яростном порыве, когда одна из девиц с брезгливым видом отодвинулась от нее:

«Но что с вами? Вы что, боитесь дотронуться до меня?»

«Да нет, просто как бы ребеночка не помять», – хихикнула девица в ответ.

Вот так ей вернули словечко, которое когда-то в минуту отчаяния она бросила Артуру.

Нужно рассказывать тебе все, барон, раскопать всю грязь, что прячется в глубине человеческой души, раз уж ты так хочешь познать ее до конца. Прошло всего полгода, как вертихвостка, проявившая такую жестокость по отношению к Эжени, разрешилась от бремени и убила собственное дитя[299], а теперь ходила с высоко задранным носом, в полной уверенности, что никто не узнает о ее преступлении.

– Что-то в твоем рассказе сплошь изверги какие-то, а не люди, – поежился Луицци.

– Ничего подобного – они всего лишь логичное порождение ваших нравов. Раз уж вы так строго относитесь к явным грехам, то приходится покрывать их преступлением, порой кровавым, чтобы не краснеть потом перед людьми… Вот в чем все дело. Эх! Если бы вы могли установить беспристрастную справедливость в ваших нравах, как это встречается иногда в ваших законах; если бы вы могли взвесить грех точно так же, как вы взвешиваете тяжесть преступления, если бы вы могли снизойти хоть иногда до того, чтобы посмотреть повнимательней – а вдруг у грехопадения есть смягчающие обстоятельства, как бывает при убийствах, и если бы суд человеческий оправдывал хоть иногда тех, кто согрешил из слабости, как оправдывают порой присяжные матерых убийц[300], то, может, конченые распутницы не были бы столь безжалостны ко всего лишь несчастным женщинам; может, отпетые жулики не бесчестили бы почем зря всего лишь разорившихся честных людей и не доводили бы их до полного разорения. Никто не идет на злодеяние из удовольствия, хозяин; все в этом мире имеет свою причину. Только люди то ли слишком ленивы, то ли слишком глупы, чтобы понять, в чем корень всех пороков, и обрубить его одним решительным ударом.

– Возможно, ты прав, – сказал Луицци, – но я одного никак не пойму: как Эжени смогла все вынести и не погибнуть?

– Видишь ли, души человеческие сотворены, как и плоть, по-разному; один умирает, упав с кровати, а другой выживает, когда на нем живого места не остается. Впрочем, одна женщина все-таки позаботилась об Эжени, а точнее, если уж быть откровенным до конца, – о репутации своей фирмы. Госпожа Бенар предложила бедной девушке вернуться во Францию; больше того, дабы мучительный шлейф ее греха не потянулся за Эжени и туда, она предложила пристроить ее к своему брату, снабдив соответствующей рекомендацией; так Эжени отправилась на родину как на чужбину, в огромный Париж, где так легко затеряться, но где все так же легко может раскрыться, словно в маленькой деревне[301].

Эжени приехала в Англию одна, со слабой надеждой. Во Францию она вернулась также одна, но уже без всяких надежд.

Она не призналась матери в своей беременности перед отъездом в Лондон, а в письме рассказать тоже не могла: Жанна не умела читать, и написать ей все как есть значило во всеуслышанье обнародовать свой грех.

– Кошмар какой-то, а не история! – поежился Луицци. – Меня в дрожь бросает, когда подумаю, какой теплый прием уготовила Жанна своей дочери.

– Ты опять не прав, хозяин. Детские страдания Эжени, ее нежные девичьи переживания и горевания по поводу жизни не на своем месте не трогали черствую душу этой женщины, спрятанную за толстенной коркой. Но горе настоящее, ощутимое и понятное, проняло ее до печенок. Не проклиная и не ругаясь попусту, а только жалея дочь, она помогла ей скрыть беременность и тайно родить; ибо, помимо прочих мучений бедной девушки, я не упоминал еще об одной насущной заботе: как замаскировать ее секрет, который с каждым днем становился все более явным. Эжени поставила на карту в этой игре не что иное, как жизнь. Потеряла же она только здоровье: и эта беда не миновала ее. Чтобы ты до конца понял, мой господин, что такое страдание, чтобы ты не считал себя самым несчастным из живых существ только из-за подстерегающей тебя нищеты, я попрошу тебя представить следующую картину, которая, впрочем, далеко не самая грустная из тех, что я способен нарисовать. На деньги, заработанные Эжени в Англии, Жанна сняла крохотную каморку, единственное окно которой выходило в тесный квадратный дворик. Эжени делила с ней единственную кровать. Она предупредила заранее повивальную бабку, но поскольку ее услуги обходились по шесть су в сутки, то пришлось выжидать до последнего момента, чтобы пребывание в весьма жалком заведении акушерки не слишком затянулось и не стало чересчур накладным. И так уже немалая сумма была затрачена на пеленки и прочие принадлежности для новорожденного, а остаток был рассчитан с точностью до су на то время, пока Эжени не сможет работать. Потратить чуть больше – означало бы несвоевременную огласку и возможность громкого скандала, что, конечно, никак не устраивало роженицу. Потому Эжени тянула вплоть до роковой минуты. И вот как-то в два часа ночи она почувствовала первые схватки. Пришлось подниматься и собираться; пришлось одеваться как попало в полной темноте, поскольку свет в такой час в комнате без занавесок на окнах вызвал бы немалые подозрения. Пришлось спускаться вниз крадучись, на цыпочках, в то время как ноги просто подламывались под тяжестью тела, пришлось бегом проскочить мимо будки привратника, когда сил едва хватало на то, чтобы кое-как передвигаться, а ведь впереди еще ждала длинная дорога по пустынным улицам, дорога, которая обычно занимала не более двадцати минут, а им пришлось потратить на нее целых четыре часа. Жанна помогала, чем могла, еле-еле тащившейся дочери, которая присаживалась при первой возможности, не в силах идти дальше. Наконец они добрались, Эжени рухнула на кровать и оказалась во власти невежественной повитухи, причинившей ей куда больше мук, чем разгневанный Господь прочил женщине при деторождении[302].

Только на следующую ночь она разрешилась от бремени той самой Эрнестиной, которую ты уже знаешь. Пять дней спустя она смогла вернуться к себе, а еще через две недели вышла на работу в богатейшем магазине господина Легале в верхней части улицы Сен-Дени[303].

Дьявол умолк; Луицци тяжело дышал, словно только что забрался на труднодоступный пик и присел на минутку, чтобы перевести дыхание.

– В путь, хозяин, нам пора! – воскликнул Дьявол. – Время идет, скоро рассвет, нельзя терять ни минуты; поехали, если ты хочешь получить достаточно сведений к тому часу, когда тебе нужно будет на что-то решаться.

– Трогай, – вздохнул Луицци.

– Бедная девушка… – начал Сатана.

– Опять?

– По-прежнему бедная девушка, хозяин; бедная женщина и бедная мать все еще впереди. Немного терпения.

IV

По-прежнему бедная девушка

– Я сказал, что Эжени ускользнула от меня; но я не собирался ни в коей мере отчаиваться из-за того, что она отвергла искушение столь стремительно. У меня слишком большой опыт по этой части, чтобы не знать, что человек, который хорошо держит сильнейший удар, падает порой от легкого дуновения; нужно только обладать искусством дунуть вовремя, когда противник уже потрясен и шатается, а иной раз достаточно его только тронуть, но совершенно неожиданно. Постоянные несчастья приучили Эжени держаться настороже, а сила духа позволяла ей выдерживать стойку. Я решил ослабить напряжение, и в течение года после поступления на работу к господину Легале она жила относительно счастливо, по меньшей мере в некоторой передышке от очередных бед. Зарабатывая не так уж мало для девушки ее лет и происхождения, она поселила мать в маленькой деревушке недалеко от Парижа, рядом с кормилицей, которой отдала ребенка, и каждое второе воскресенье проводила с ними.

Единственная неприятность за этот год исходила опять же от Артура: повстречавшись с ней как-то, он последовал за ней. Но время мольбы и угроз миновало. Он хотел ее остановить, но она сказала ему достаточно громко, чтобы привлечь внимание прохожих:

«Что вам нужно, сударь? Я вас знать не знаю и знать не хочу».

«Я хочу повидать своего сына… своего ребенка…» – пробормотал Артур, бледный от ярости и унижения.

«Ну и как же зовут в таком случае вашего ребенка?»

«Эжени, смотри у меня!» – перекосился англичанин.

«Смотрите сами, сударь: тут совсем недалеко полицейский участок, а жандармы не церемонятся с перебравшими хамами, которые пристают к приличным женщинам».

Артур, когда-то столь безжалостный и бессовестный, был повержен наповал; не успел он обрести дар речи, как Эжени уже скрылась в толпе.

Столкновение произошло вскоре после его возвращения во Францию, и больше благодаря моим стараниям подобные встречи не вносили беспокойство в тихое существование Эжени.

Но вот прошел год, и в Париж приехал из провинции некий молодой человек; звали его Альфред Пейроль. Он хотел завершить коммерческое образование в столичной банковской конторе и привез с собой рекомендательное письмо от своего отца к господину Легале. Приняли его у негоцианта как родного, как сына старинного друга главы семьи. Он понравился госпоже Легале, но особенно – юной барышне Сильвии Легале. Он был юн, весел, горяч, превосходно рассказывал остроумные истории – с тем оригинальным колоритом, который происходит от провинциальной простоты. Он бесподобно излагал свои впечатления о Париже, вкладывая в рассказ столько чистосердечия и так чудно всему изумляясь, что вызывал общий хохот, не выставляя себя на смех; редко встречается человек, обладающий таким даром видеть нелепое в других и в то же время не быть смешным. Кроме того, по складу ума – отважного, решительного, ловкого и терпеливого – он мог бы далеко пойти, если бы не свойственная ему, по общему мнению, инфантильность. Его природа вечно боролась с данным ему воспитанием. В течение долгого времени Эжени никак не замечала знаков внимания, которые он ей оказывал, пока не получила крайне своеобразное предупреждение. Сильвию все больше привлекал симпатичный провинциал, проводивший в ателье чуть ли не каждый вечер в компании дюжины барышень. Хотя ему исполнилось недавно двадцать четыре года, он был еще совсем зелен душой и разумом, а после уединенной жизни в кругу родных он попал в другую среду, где требовался не только сформировавшийся для решительных дел характер, но и некоторая осведомленность в самых заурядных вещах; в общем, Альфред оказался весьма приятным молодым человеком. Однажды вечером Сильвия осталась вдвоем с Эжени, чтобы помочь ей закончить срочный заказ, и вдруг зашептала тихо-тихо, хотя все уже ушли спать:

«Вы заметили, что господин Альфред ухаживает за мной?»

«Нет, не заметила», – ответила Эжени, которая едва ли пару раз подняла глаза на Альфреда с тех пор, как он появился у госпожи Легале.

«Так вы думаете, что он меня не любит?» – встревожилась Сильвия.

«Да нет, что вы, я этого не говорила; просто я ничего не видела. Я, к сожалению, такая рассеянная…»

«Тогда, Эжени, умоляю, присмотритесь к нему».

«Но зачем?»

«Видите ли… Я так хотела бы знать… Не ошибаюсь ли я…»

«Но к чему это вам?»

«Похоже, я влюбилась в него», – призналась Сильвия, не поднимая глаз.

Эжени внимательно взглянула на девушку. Любовь – она часто слышала это слово, но для нее оно имело ужасное значение. С одной стороны, все ее несчастья происходили от этого слова, с другой – она видела, что все бесчинства Терезы тоже от любви. Но искреннее и прелестное личико Сильвии говорило о другом чувстве, которого она не знала, – нежном и чистом. Помедлив, Эжени откликнулась наконец:

«Ах! Так вы любите его!»

«Да, люблю. Когда Альфред входит, я волнуюсь, словно целую вечность ждала его появления; когда он говорит со мной, то мне кажется, я понимаю его слова совсем не так, как слова других людей: он касается меня своим голосом, как если бы дотронулся рукой. Я слышу этот голос со всех сторон, он как бы обволакивает меня. Если он делает мне комплимент, то я так счастлива, так счастлива, что готова заплакать, а если он посмеивается надо мной, то мне хочется плакать от горя…»

«Ох, – вздохнула Эжени, – но раз вы его так любите, то как же он должен любить вас!»

«Но он же ничего не знает… О таких вещах не принято говорить».

«Ну а он, он ничего не говорил?»

«Разве он посмеет? Луи, прежде чем жениться на моей сестре, два года тихо обожал ее и молчал, пока мой батюшка, не вытерпев, не объявил ей об этом сам».

Какая жизнь! Какая любовь! Какие свежие, розовые тени, неведомые прошедшей через гибельные пропасти душе, которая не бьется больше об острые углы только потому, что очутилась в ровной и жаркой пустыне! Слезы навернулись на глаза Эжени, но она их сдержала, ибо не могла объяснить их происхождение собеседнице, которая так простодушно выкладывала свой секрет. Эжени стало интересно, что произойдет дальше на этой прекрасной аллее, куда ей самой дорога была заказана, и она обещала Сильвии узнать, какие чувства питает к ней Альфред. На следующий день, поглядывая украдкой на юношу, она подметила, что к Сильвии он относился точно так же, как и к другим, а если он и оказывал кому-то больше знаков внимания, так только ей самой. Но эти наблюдения не укладывались в ее голове. Наступил вечер, и Сильвия снова оказалась рядом с Эжени.

«Ну что? Правда ведь, Альфред меня любит? – защебетала Сильвия. – Он так лестно отозвался о моей прическе…»

«Да, конечно, – проговорила Эжени, со страхом наблюдая за слишком далекими плутаниями наивного создания. – Конечно, но ровно то же самое, слово в слово, он повторил и мне».

«А что еще ему оставалось делать? Иначе было бы слишком заметно… А потом – как он подобрал мою вышивку, когда я ее обронила, вы видели? Как она мила – сказал он; как долго он держал в руках вещь, которая еще хранила тепло моих рук; и как, наконец, он смотрел на меня, когда возвращал мне ее! Да ведь эта вышивка чуть не обожгла мне пальцы, когда я дотронулась до нее!»

«Да, это так, – сказала Эжени, – все так и было…» – повторила она, склонив голову и грустно глядя перед собой.

Она хранила молчание, пока Сильвия не спросила ее удивленно:

«Но что с вами? О чем вы задумались?»

«Так, ни о чем… – Эжени помолчала, но, собравшись с духом, произнесла: – И все-таки не хочу вводить вас в заблуждение и способствовать вашей любви, если вас, судя по всему, не любят, ибо это будет ужасно, когда вашей любовью пренебрегут».

«Как? Но разве что-нибудь не так?»

«А вы не заметили, как одна из барышень выпустила из рук платок, который он подобрал и точно так же долго держал в руках?»

«Да-да, – ответила Сильвия, – то был ваш платок. Он комкал его, завязывал узлом, а потом развязывал, прикладывал к лицу словно вуаль, в общем – дурачился и смеялся; но это же совсем другое дело!»

Накануне Эжени познала, что такое детская влюбленность, а сейчас она ясно видела то простодушное ослепление, которое почти всегда сопутствует подобной страсти, и, опасаясь разбить столь нежное еще сердце, лишив его приятных заблуждений, не посмела открыть истинное положение вещей. К тому же разве она сама застрахована от ошибки? Может быть, она слишком много видит в совершенно ничего не значащих вещах?

Прошло еще несколько дней, и Эжени, наблюдая за самыми незначительными с виду действиями Альфреда, почти что вынуждена была признать, что именно ей предназначались эти беглые взгляды, эти двусмысленности в словах, эти резкие переходы от радости и веселья к мрачной задумчивости, в общем – все те слова любви, которая не может говорить вслух. Меж тем Сильвия не замечала ничего, а вернее – замечала только то, что льстило ее надеждам, и, каждый вечер доверчиво рассказывая Эжени о том, по каким хрупким признакам она раскрывает чувства Альфреда к ней, давала понять невольной сопернице, насколько ее предположения ближе к истине. Эжени, жалея девочку, казнила себя, словно ребенка предала. Она сама еще не совсем отошла от боли после выпавших на ее долю тяжких испытаний и потому, не желая ввязываться в какую-либо новую борьбу, решила построить перед Альфредом как можно больше труднопреодолимых препятствий. Под предлогом, что ее рабочее место находится слишком далеко от лампы, размещенной возле госпожи Легале, она переехала в угол, где, казалось, ее не будет видно за длинным рядом остальных работниц. Этим она дала Альфреду только повод показать ей, что он ищет ее повсюду и найдет где угодно.

Он отнимал рукоделие у одной барышни, мешал изо всех сил другой, просил позвать третью, принести что-нибудь четвертую и от места к месту перебирался вплотную к госпоже Легале и Эжени; в отличие от остальных, он не мог ничего ей приказать, да и не смел даже ни о чем заикнуться в ее присутствии, но рядом с ней он дышал полной грудью.

Госпожа Легале посмеивалась над сумасшедшими причудами юноши, называя его в шутку главным распорядителем мастерской.

На следующий день Сильвия тоже пожелала перебраться в отдаленный уголок, где сидела ее матушка; и поскольку он опять там оказался, то она конечно же вообразила, что это ради нее. В другой вечер, если Эжени появлялась с повязанной вокруг шеи черной ленточкой, он тут же кричал на все ателье, что нет ничего прекраснее черных лент, а Сильвия говорила Эжени:

«Вот видите, он хочет, чтобы я тоже надела черную ленту, так как находит, что она пойдет мне необыкновенно!»

Она торопилась найти точно такую же ленту, Эжени отбрасывала свою, и недовольный Альфред, бросив Эжени укоризненный взгляд, говорил Сильвии совсем тихо, но так, чтобы Эжени тоже слышала:

«Как вы добры, как любезны! Вас нисколько не затруднило надеть то, что мне нравится…»

И в ежевечернюю минуту откровения Сильвия говорила Эжени:

«Вы видели, как он благодарил меня за эту черную ленту! Ну конечно же он меня любит!»

И словно эхом в сердце Эжени звучали те же слова: «Он меня любит». Как странно все это выглядело: простая, невинная и несведущая девушка предуведомляла уже бывалую соперницу о всех предназначавшихся ей знаках внимания, помогая признанию в любви, которое без нее, возможно, не было бы понято.

Трудно пересказать неудовольствие Эжени от того, что она вдруг превратилась в наперсницу Сильвии; она весьма холодно принимала девичьи откровения, что, к сожалению, не могло заставить умолкнуть пылкую, хотя и детскую еще страсть. Несмотря на все попытки как-то увильнуть, Эжени приходилось выслушивать бесконечные излияния подружки, а когда однажды та сказала ей, что госпожа Легале возненавидит ее, Эжени, если узнает, что она помогает ее дочери взращивать чувства, которые не одобряет, Сильвия без малейших сомнений в голосе ответила:

«Ну что вы! Матушка моя прекрасно все знает и понимает! Альфред же такой порядочный, почтительный и воспитанный юноша! Матушка сама подсказывает, как мне себя вести, и если он когда-нибудь попросит моей руки, то, без всяких сомнений, немедленно получит согласие!»

Каждое слово наивного ребенка больно ранило Эжени, а особенно слова о возможном замужестве. Могла ли надеяться бедная падшая девушка, что кто-нибудь попросит ее руки? И даже если допустить, что любовь Альфреда столь же серьезна, как она могла судить по всему тому, что говорилось о чистой любви, то не должна ли она в таком случае отказать ему?

Ты только посмотри, насколько изобретательно страсть внедряется в душу: с того момента, как Эжени подумалось, что ее могут посчитать недостойной настоящей любви, ей стало больно, и, страшась крепнущей любви Альфреда, она начала бояться ее потерять.

Сомнения охватили ее: а вдруг она, подобно Сильвии, оказалась во власти сумасбродного ослепления; и потому Эжени решила держаться от Альфреда как можно дальше – не для того, чтобы избавиться от него окончательно, но ради того, чтобы испытать его чувства. Но он проявил все ту же ловкость и настойчивость в преследовании и находил тысячу способов – я не буду тебе о них рассказывать – оказаться поближе к ней. Эжени с беспокойством отслеживала все его маленькие хитрости и передвижения, и когда ему удавалось желаемое и она не могла больше сомневаться, что он счастлив находиться рядом, она также испытывала самые радостные чувства от того, что он добился своего. Сколько признательности она испытывала к Альфреду только за то, что любил он ее, несмотря на все прегрешения, – будто он мог о них знать, и порой она засыпала в сладких грезах о счастье, ибо она теперь тоже любила!

Она не понимала этого вплоть до того дня, когда, вернувшись как-то из поездки к дочке, ей сообщили вроде бы невинную новость, что госпожа Легале приняла новую работницу. И какой же ужас охватил ее на следующий день, когда она узрела новую компаньонку – то была Тереза, которая без всяких стеснений бросилась ей на шею, словно старая подруга. Но Эжени не смогла побороть смятение души; холодно ответив на все заигрывания Терезы, она отстранилась от бывшей подружки и в дальнейшем избегала каких-либо разговоров с ней.

Порой жизнь вокруг кипит, бьет ключом, но человек ничего не замечает; вот так и Эжени целый день не думала ни о чем, кроме как о том, что Тереза разгласит ее тайну. Этот страх, однако, не раздавил ее, как ты, наверно, подумал. Совесть ее была чиста, и спокойствие души придавало ей сил; она сказала себе, что в худшем случае она просто найдет себе другую работу. Но когда вечером она увидела Альфреда, страх перед тем, что могла натворить Тереза, целиком и полностью завладел ее мыслями. Поначалу, повинуясь вполне естественному в ее положении страху, она решила скрывать до последней возможности даже намек на какие-либо отношения с Альфредом и попыталась воздвигнуть еще более высокую стену между собой и юношей. Она уже любила его той женской любовью, когда хотят защитить любимого от всевозможных неприятностей. Но затем, поняв, что Тереза обо всем догадалась, она почувствовала, что с небрежением Альфреда она не сумеет бороться с той же силой, что с презрением других, и в какой-то момент горделивая Эжени пришла к выводу, что придется вызвать жалость у той самой Терезы, которая ее погубила. Весь вечер она не поднимала переполненных слезами глаз от работы, а когда собралась уходить, Тереза не преминула заметить ей блудливым тоном:

«А он ничего, этот твой новый любимчик, только малость глуповат на вид. Не так уж трудно будет подцепить его на крючок».

Подобная низость слишком возмутила Эжени, и она не нашла в себе сил найти достойный ответ, только отвернулась с отвращением.

Тереза не замедлила отомстить за заслуженное презрение, вернув его в полной мере той, которая его не заслужила. Немного дней понадобилось многоопытной Терезе, чтобы разузнать не только об отношениях Альфреда и Эжени, но и о чувствах Сильвии. С видимым удовольствием выслушивая ее откровения, которых Эжени давно уже старалась избегать, она сблизилась с девушкой и, убедившись в ее заблуждениях, не замедлила открыть ей глаза на правду, беспощадно разрывая юное сердце, чтобы с еще большей силой и точностью ударить по Эжени.

«О! – вскричала Сильвия, когда Тереза поведала ей о любви Эжени к Альфреду. – Это просто невероятно! Именно ей я рассказывала обо всем, всю душу свою ей раскрыла, а она обманывала меня, смеялась надо мной – я уверена! Какая жестокость, какое беспримерное вероломство! Пойду посоветуюсь с матушкой…»

«И правильно сделаете», – поддакнула Тереза, ибо это соответствовало ее планам мести!

Сильвия побежала рассказывать матери о подлом предательстве. Госпожа Легале испытала еще более сильное негодование, чем Сильвия, ибо считала себя даже в большем праве возненавидеть Эжени.

На следующий день она призвала к себе Эжени и без всяких предварительных объяснений показала письмо, то самое письмо, в котором госпожа Бенар рекомендовала Эжени своей невестке и где раскрывались все секреты бедной девушки.

Эжени прочитала написанное и, не поднимая глаз, вернула письмо хозяйке.

«Вот видите, барышня, – наставительно произнесла госпожа Легале, – я знаю все, однако старалась ни словом, ни жестом не показать этого, не унизить вас перед подругами; вам не пришлось краснеть даже передо мной, и как же вы отблагодарили меня за такую заботу? Соблазняете своими чарами юношу, предназначаемого моей дочери, юношу, которого бедное дитя любит всей душой, любит невинной и святой любовью, в отличие от ваших видов, которые на самом деле являются не чем иным, как нечистым низменным расчетом».

Вот так, вываляв в грязи всю предыдущую жизнь Эжени, теперь возводили напраслину на ее любовь. Ей хотелось разрыдаться, но, все-таки сдержавшись, она тихо ответила:

«Но нет же, сударыня, это не так; я никоим образом не старалась привлечь внимание господина Альфреда, поверьте, и вообще он мне не нравится».

«Хорошо. Тогда, моя дорогая, получается, что его одного нужно исцелить, и потому я расскажу ему о вас, открою глаза на все…»

«О сударыня! – всхлипнула Эжени, падая на колени. – Я уйду из вашей мастерской, уйду насовсем, только не говорите ему ничего, не позорьте меня в его глазах… Зачем вам причинять мне зло, если меня здесь больше не будет?»

Поразмыслив минуту, госпожа Легале ответила:

«Да, я знаю, в ваших бедах виновна скорее злая судьба, чем испорченность; но не берите на себя грех, не обманывайте любящего юношу, постарайтесь избегать его и предупредите, что ему не на что надеяться; у девушки всегда найдутся способы для этого, если она действительно хочет. Только в этом случае я вас не выгоню и, кроме того, обещаю и в дальнейшем хранить молчание».

– Ну и ну! – воскликнул Луицци. – Вот славная женщина, ничего не скажешь.

– Ба! – усмехнулся Дьявол. – Если копнуть поглубже, то за этим всемилостивейшим прощением, весьма возможно, скрывался нехитрый подленький расчет.

– Неужели!

– Да-да. Видишь ли, госпожа Легале подумала, что если Эжени уйдет от нее, то и Альфред скорее всего потеряет интерес к своей учебе, и тогда можно смело сказать «прощай» всем столь прекрасным планам относительно молодого человека, имевшего добрых двенадцать сотен ливров собственной ренты, не говоря уж о немалом богатстве его папаши.

– Какой ты едкий, Сатана, – вздохнул Луицци.

– Да нет, я просто одержим дьявольским духом противоречия! – засмеялся Дьявол. – К тому же я считаю, что вы почти всегда так же глупо ненавидите, как и восхищаетесь.

– Время идет, однако, – заметил Луицци.

И Дьявол продолжал:

– Эжени не только согласилась на условия госпожи Легале, она согласилась также проводить бесконечные вечера в присутствии Альфреда под пристальными испытующими взглядами; ей пришлось отвергать его ухаживания, теперь видимые всеми; над ней смеялись, если ей удавалось довести Альфреда до такого раздражения, что он говорил какой-либо из барышень слова, которые должны были заставить Эжени поверить: его чувства, приносившие ей столько счастья, не больше чем досадная и легко преодолимая неувязка. Ее оскорбляли, когда ей не удавалось раздосадовать ухажера и она, по общему мнению, не проявляла достаточной твердости. В постоянном страхе, что раскроется правда о ее прошлом, она меж тем жестоко страдала – ведь она любила, а нет ничего сильнее любви в укрощении самых необузданных характеров, и самую слабую натуру она заставит выпить до дна самую горькую чашу. Это, хозяин, как голод или жажда; когда эти две страсти владеют человеком, не важно – привычному к доброй пище или же только к хлебу из отрубей, он с жадностью поглощает даже то, что раньше вызвало бы у него лишь изжогу.

Возможность видеть Альфреда, слышать его голос, дышать одним с ним воздухом стала для нее волшебным напитком, и она не чувствовала себя в силах лишиться его, какую бы грязь ни подмешивали к нему.

Альфред, однако, сообразил, что столь резкие перемены в поведении Эжени и ее подруг должны иметь одну причину; здраво рассудив, что эта причина – его любовь, он догадался также о прожектах госпожи Легале. Однажды вечером, твердо решив не оставлять никому пустых надежд, а также придать сил той, которую так жестоко третировали, конечно же, из-за него, Альфред объявил во всеуслышанье, но как бы ни к кому не обращаясь, что он собирается вскоре жениться, поскольку через неделю ему уже исполнится двадцать пять[304]; он заметил при этом, что его мало заботит состояние невесты – ведь одно, и неплохое, у него уже есть, и он сможет сам обеспечить их совместную жизнь; он добавил наконец, что никакие происки и интриги не помешают ему взять в жены свою избранницу, будь она даже из самых низких и бедных слоев простонародья, будь она хоть служанкой, хоть нищенкой.

Госпожа Легале почувствовала, кому предназначается эта речь, и в полной готовности дать Альфреду понять, что ноги его больше не будет в ее доме, она решила заодно отомстить за утрату своих лучших надежд. Не успел Альфред окончить свой пылкий монолог, как она с видимым одобрением воскликнула:

«Благородные чувства, сударь, ничего не скажешь. Но осмелюсь предположить, что, кроме всех прочих качеств, которые вы хотели бы видеть в вашей избраннице, она должна обладать также хотя бы элементарной порядочностью…»

Услышав эти слова, Альфред привстал, а вслед за ним и Эжени. Он вскинул на нее глаза, и Эжени пронзила его взглядом, в котором сквозило вечное прощание; после чего она аккуратно отложила работу на стол и быстро вышла, чтобы не потерять сознание и не рухнуть от стыда тут же, при любимом. Она пробежала по всему магазину к лестнице и на одном дыхании взлетела к себе на пятый этаж. Какой у меня был прекрасный момент, хозяин! Открытое окно на вполне достаточной высоте… Эжени мчалась навстречу смерти, задыхаясь от безумия и бешенства, – еще парочку шагов, и она оказалась бы в моих когтях!

Альфред последовал за ней, погнался, забыв о всякой сдержанности, разорвав те слабые, но столь сильные для него узы, которые вы называете приличиями; он настиг и остановил ее на пороге комнаты.

«Вы поняли меня, – сказал он, – вы прекрасно меня поняли – я люблю вас, люблю; знаю, что вы бедны, знаю, что живете только на то, что можете заработать собственными руками, но это только заставляет меня еще сильнее любить вас! Вы можете теперь не бояться ничего и никого, я дам вам свое имя, вы будете богаты, и, клянусь вам, никто больше не посмеет оскорбить вас или оклеветать!»

Эжени взглянула на благородного юношу, который, стоя перед ней на коленях, нежно и ласково сжимал ее руки.

«Вы любите меня, – вздохнула она. – Ну что ж, я тоже люблю вас и, чтобы не обманывать вас, хочу представить доказательство своих чувств».

Она открыла выдвижной ящик, нашла там письмо и отдала его Альфреду. Письмо это состояло всего из нескольких строчек:

«Сударыня!

Прошу вас приехать в это воскресенье: ваша дочурка немного приболела, а ваша матушка только и делает, что обвиняет меня в неумении следить за ребенком».

Прочитав, Альфред неподвижно застыл перед Эжени. Она продолжала смотреть на него, так как сейчас от ответа юноши зависела ее жизнь. Она видела его возбуждение, дрожащие руки, растерянные, бегающие глаза. Наконец Альфред, чувствуя, как его разум теряется в потоке самых противоречивых мыслей, пробормотал:

«Завтра, завтра я вам отвечу».

После чего он быстро удалился, не желая больше ничего слышать, и Эжени осталась одна.

Хозяин, как бы я хотел, чтобы ты прочувствовал как следует, чего стоит день подобного ожидания и что такое неопределенность. Например, если я скажу тебе, что ты, может быть, вовсе и не на грани разорения, как тебе вдруг померещилось…

– Господи боже мой! – возопил Луицци.

– Но возможно, твое положение на самом деле еще хуже… Но, как бы то ни было, ответ на этот вопрос ты будешь знать только завтра вечером.

– Ты серьезно? О чем ты, дьявольское твое отродье? – заорал Луицци.

И, потеряв только что обретенное спокойствие, барон заметался по комнате, то вскрикивая исступленно, то бормоча под нос:

– О, если бы это было так! Если бы так все и было… – повторял он. – Но нет, ведь все ты врешь, нечистый, ты смеешься надо мной, ты манишь меня надеждой, чтобы ввергнуть в еще более ужасную нищету. Я и так уже согласился взвалить на себя ее ношу, но ты, аспид, увидел, что у меня хватит мужества перенести что угодно, и хочешь удвоить ее ношу! Однако… с чего вдруг ты сказал… и зачем ждать до завтра… Говори, Сатана! Не нужна мне эта неопределенность – она куда страшнее, чем все мои беды, вместе взятые!

С презрением взглянув на Луицци, Дьявол проговорил сквозь зубы:

– Эжени проявила куда больше мужества и достоинства, между прочим… Она не кричала истерично, не буянила, рискуя разбудить весь дом, и не крушила мебель, как ты, а меж тем она ведь рисковала потерять далеко не жалкие гроши, чего так боишься ты, но первую и последнюю надежду.

– Но ей-то все-таки повезло, – буркнул Луицци. – Ведь она, насколько я знаю, стала в конце концов госпожой Пейроль.

– Да, – сказал Дьявол. – Утром она получила послание от Альфреда всего в несколько слов: «Будете ли вы моей женой?»

– И тогда она наконец-то обрела свое счастье. – Луицци потерял всякий интерес к рассказу Дьявола. – Она стала богатой и любимой, обрела семью, круг общения, и вся эта весьма грустная история пришла к счастливой развязке; впрочем, она оказалась куда менее грустной, чем я ожидал.

– И тогда, – продолжил Дьявол, – началась новая глава этой истории: «Бедная жена».

V

Бедная жена

– Не сомневаюсь, – поморщился Луицци, – эта глава смахивает на все давно набившие оскомину истории: влюбленный по уши муж через несколько месяцев остывает, а еще через некоторое время начинает упрекать жену за все, что он для нее сделал, а потом обрекает ее на презрение и одиночество…

– А вот и нет, мудрейший ты мой хозяин, – возразил Дьявол, – все было совсем не так; эта глава, если ты сможешь правильно ее понять, займет гораздо больше времени, чем все предыдущие; но, по правде говоря, навряд ли ты способен теперь внимательно выслушать меня. Сейчас, с надеждами на личное благополучие, в твою душу вернулось и черствое себялюбие, и ты, подобно новому окружению Эжени, боишься потерять время, занимаясь ее судьбой, ибо теперь она далеко не единственная соломинка, за которую ты можешь ухватиться.

– Опять хитришь, лукавый, – проворчал Луицци. – Я слушаю тебя, но поторопись – уже светает.

– Хорошо, – согласился Сатана, – но учти, как ты меня слушаешь, так я и рассказываю, не вдаваясь в детали и не призывая к утраченному тобой вниманию. Итак, вот вкратце основные причины превращения Эжени в бедную жену.

Она появилась в новом для себя окружении с живым свидетельством своего греха, а мужу, любившему жену в достаточной степени, чтобы верить в ее непорочность, недоставало сил, чтобы к ней относились как к безгрешной. Для Эжени всякое, даже самое обыкновенное, событие приобретало неординарный, двойной смысл.

Господин Пейроль привез поначалу жену в свою провинцию. Но ведь женился-то он хотя и с согласия отца, но против воли остального семейства![305] Глава семьи доброжелательно привечал невестку, покровительствовал ей почти так же, как и ее муж, но есть вещи, от которых нет защиты: ледяные глаза деверей и своячениц, оскорбительная показная учтивость и как бы нечаянная небрежность, холодное и чопорное обращение – сударыня, как без конца ее именовали люди, не привыкшие к особым церемониям в своем кругу. Это злонамеренное обращение не изгоняло Эжени из гостиной, но как бы исключало ее из полноправных членов клана. А кроме того, множество других неприятных мелочей, на которые невозможно пожаловаться, но которые бьют пребольно. То на прогулке забывали ее поприветствовать, и Эжени никак не могла отнести это на счет рассеянности, что сделала бы на ее месте любая другая женщина; иной раз ее не приглашали на прием, причем ее отсутствие было тем более заметным, поскольку гости по десять раз проходили под окнами госпожи Пейроль, чтобы войти к кому-нибудь из ее новой семьи.

Но самое обидное – это ребенок, которому господин Пейроль не мог дать своего имени; девочке то и дело приходилось отвечать на вопросы любопытных соседей. Когда, случалось, Эжени заходила с ней в гостиную или выходила на прогулку, почти тут же кто-нибудь не удерживался от удивленного восклицания:

«Ой! Какая прелестная девочка! А кто твоя мама?»

«Госпожа Пейроль».

«А кто твой папа?»

«Не знаю…»

«Бедная малышка! Такая красивая! Какое несчастье – жить без папы…»

Так говорилось при матери, она стала отправлять дочь на прогулки с няней, но в отсутствие Эжени слова посторонних становились еще беспощаднее.

А Эрнестина простодушно пересказывала все разговоры матери, и та была вынуждена поменьше выпускать ее. То был еще один повод для слез, так как маленькая девочка, наблюдая, как резвятся вокруг другие детишки, с плачем, вызывавшим ответные слезы матери, спрашивала, почему ей нельзя играть со сверстниками. Пытаясь хоть как-то заменить девочке то, что невозможно было ей дать, Эжени и Альфред удовлетворяли ее малейшие желания, и в результате Эрнестина превратилась вскоре в самое своевольное, капризное и несдержанное существо.

Господин Пейроль самоотверженно поддерживал жену в ее борьбе против собственного семейства, вплоть до ссор и размолвок с братьями и сестрами; отца он видел теперь лишь украдкой и только если был уверен, что старик один. В самом деле, пожилому человеку ненадолго хватило сил и отваги; поставленный перед угрозой разрыва с другими своими детьми, которых ему не в чем было упрекнуть (впрочем, не мог он и поздравить их с каким-либо благородным поступком), или отдаления от Альфреда, он выбрал второе, хотя в глубине души ценил сына больше остальных. То был славный и достойный старик. Его изводили ежедневные маленькие, но ужасные сценки: то за обеденным столом подавали блюдо всем, кроме Эжени, то за игровым отказывались составить пару с Эжени, то на балу она подпирала стенку, даже если ее и пригласили, что случалось не так часто, словом, это продолжалось везде и повсюду, вплоть до того, что она предпочла уединение. Альфред разделял с ней добровольное затворничество, что причиняло ей еще одно, самое болезненное из страданий – ведь она понимала, что лишила стольких радостей того, кто пожертвовал многим ради ее собственного счастья.

Все, что я изложил тебе сейчас в нескольких словах, продолжалось несколько долгих-предолгих лет, пока Альфред не устал бороться против всех этих мелких провинциальных пакостей; не помогало ни примерное поведение Эжени, ни чрезвычайно уважительное отношение Альфреда. Откровенно говоря, не настолько уж адскими были все эти муки – для подобного наказания люди нашли очень точное определение: пытка булавочными уколами. Как бы то ни было, Альфред, не выдержав ее, решил перебраться в Париж. В огромной столице он сумел затеряться, выдавая Эрнестину за собственную дочь, и благодаря обману на какое-то время обрел покой. Начали возвращаться и надежды на лучшее, но полтора года назад, возвращаясь из Гавра[306], он погиб при взрыве парового котла.

И тогда, вслед за несчастьями от сомнительного положения в обществе, последовала новая беда – разорение; оно уже немного тебе знакомо, это горе, и ты, здоровый мужчина, и то чуть не чокнулся, хотя тебе некого кормить, кроме себя самого, в то время как у Эжени на руках оставалась дочка, привыкшая к роскоши, упрекавшая ее за бедность и…

– Похоже, начинается новая глава, не так ли? И кажется, назовешь ты ее не иначе как «Бедная мать». Ну давай, рассказывай дальше, я готов.

– Нет, – сказал Дьявол, – уже утро наступило. Ты сам все узнаешь.

VI

Бедная мать, а также…

Дьявол исчез, а Луицци, открыв ставни и рамы, обнаружил, что на самом деле вряд ли можно назвать утром едва занимавшийся, как ему показалось, рассвет. Первым делом ему попалась на глаза вчерашняя корреспонденция, принесшая столь печальные новости о разорении. Он перечитал письма еще раз. Внушенная Дьяволом надежда, на какую-то минуту сбившая его с толку, окончательно рассеялась. Он слишком хорошо уже знал своего лукавого друга: если он и дает вдруг неожиданный шанс на удачу, то только затем, чтобы заманить в новую ловушку, где ждут одни неприятности. И потом, разве сам Сатана не намекнул, что Арман, может быть, вовсе и не на грани разорения, что его положение на самом деле еще хуже, чем кажется…

Как бы то ни было, Луицци решил действовать, исходя из того, что он разорен; к тому же он не напрасно потратил ночь, слушая Дьявола: Эжени казалась ему теперь женщиной его мечты. Все неприятности, вытекающие из возможных его действий в этом направлении, не очень-то пугали – ведь Эрнестина выйдет замуж и будет носить имя, за которым едва ли кто-то найдет что-либо зазорное для барона де Луицци. И Арман спускался в гостиную в полной решимости принять предложение госпожи Пейроль и войти пятым в число соискателей приданого. Однако его смутило одно обстоятельство: на улице становилось все темнее и темнее. Страшная догадка промелькнула в голове Луицци: неужели рассказ Дьявола, который, как он думал, занял только часть ночи, продолжался до вечера рокового дня! Пройдя через столовую, где, словно после обеда, только-только начали убирать стол, он окончательно убедился в правоте своей догадки. Застигнутый врасплох хитрой проделкой Дьявола, он побежал и как безумный ворвался в гостиную, где за широким столом в напряженном молчании восседали хозяева и гости. Появление барона и страх, явно написанный на его лице, вызвали волну всеобщего удивления, и собравшиеся с жалостливым выражением уставились на него. Господин Риго встал, подошел к Луицци и произнес достаточно громко, чтобы все слышали:

– А-а, вот и вы, господин барон! Когда до меня дошли столь грустные новости, я запретил кому бы то ни было беспокоить вас в вашей комнате. Пресвятая Богородица! Надо думать, тяжело – вот так вот вдруг разориться дотла, особенно таким большим господам, как вы. Это мы, простые мужики, ко всему привычны… Но я вам крайне благодарен за то, что, не успев прийти в себя, вы решили почтить своим присутствием наше семейное торжество[307].

Луицци, немного оправившись от волнения, пробормотал несколько слов и взглянул на тихонечко сидевшую в углу Эжени. Видно было, что она плакала весь день; она также взглянула на Луицци; он приветствовал ее с теплотой, которой не было и в помине, когда она приходила к нему вчерашним вечером, но которую он хотел ясно проявить теперь. При этой сцене присутствовал также человек, которого Луицци еще не видел в доме Риго, – нотариус, который с каким-то странным выражением рассматривал барона сквозь стекла очков. Арману показалось, что он знаком с этим человеком, и не черты лица, а выражение оного особенно поразили его; он начал копаться в памяти – где и при каких обстоятельствах он мог с ним встречаться? – но в этот момент пробило семь часов.

– Пора! – воскликнул господин Риго. – Пора начинать. Итак, положим в шляпу три листочка с именами дам; нужно кинуть жребий, кто из них будет выбирать первой. Думаю, господин барон соблаговолит оказать нам эту услугу, ведь он не входит в число конкурентов.

– Разве я это говорил? – невнятно произнес Луицци; страх перед ожидавшей его нищетой заставлял действовать, но остатки совести призывали к некоторой сдержанности.

Господин Риго ахнул:

– Что я вижу? Похоже, ночь – хороший советчик, господин барон. Я просто очарован.

Луицци потупил глаза; еще недавно, если бы такая фраза относилась к кому-нибудь другому, он счел бы ее оскорблением и последней трусостью – ответное молчание. Он услышал сухой и едкий смешок нотариуса, и ему показалось, что он уже слышал когда-то это зловредное хихиканье, но не вспомнил, где и когда.

Язвительный смех нотариуса заглушил поднявшийся среди остальных конкурентов недовольный ропот, который быстро перерос в довольно резкие и нелестные для барона замечания.

– Ах! – сказал адвокат. – Действительно, ночь – неплохой советчик, а уж разорение – тем более.

– Великолепно, – поддакнул ему маленький клерк. – Будь у господина барона еще немного времени, он согласился бы подписать не только брачный договор, но и что-нибудь еще…

– Разумное решение, – не отставал пэр Франции, – хотя и несколько запоздалое; но тем больше чести оно вам делает, господин барон, – только перед лицом настоящей опасности проявляется истинная отвага.

– И ее вполне хватит, – не выдержал Луицци, – чтобы сказать вам, что вы, жалкий хлыщ, можете вполне убедиться в ее истинности.

– Что ж, в любое удобное для вас время.

– Немедленно, сударь.

Они уже приготовились выйти, но Риго помешал им, закричав:

– Тот, кто сейчас выйдет драться, сейчас же будет исключен из списка соискателей!

К чести барона нужно заметить, что первым остановился господин де Леме.

– И каждый, – продолжил Риго, – кто вздумает затеять ссору, тоже будет вычеркнут.

– Я лично и слова не сказал, – быстро проговорил приказчик, прихорашиваясь.

Установилась полная тишина, и господин Риго снова взял слово:

– Так вот, милые дамы, перед вами пятеро красавцев-мужчин, один другого лучше и разного возраста. Прошу обратить особое внимание на это обстоятельство. Сходство в годах – первооснова будущего счастья. Так что давайте быстренько перечислим: господину де Леме двадцать пять…

– Тридцать, вы хотите сказать, – посылая пламенный взгляд госпоже Пейроль, возразил юный граф.

– Что ж, прекрасно, – хмыкнул господин Риго. – Господин адвокат, вы, кажется, немного старше, не правда ли?

– Мне всего двадцать девять, – поспешно выкрикнул господин Бадор, выпячивая грудь перед Эрнестиной.

– Господину Маркуану…

– А я даже и не знаю, сколько мне лет, – нашелся клерк.

– А господин Фурнишон у нас какого возраста?

– Любого, какого пожелаете, – ничуть не смутился приказчик.

– Ну что ж, а господину де Луицци, насколько мне известно, тридцать два. Начнем; но, поскольку господин барон входит теперь в число претендентов, он не может оказать нам услугу – вытянуть листок с именем. Придется нам нижайше попросить этого бездельника, Акабилу, сыграть роль лотерейного попугая. Действуй, охламон, или я прикажу нарезать из твоего зада кожу на тапочки.

И прежде чем бедняга Акабила сообразил, что от него хотят, он получил от Риго удар ногой, как бы интересовавшейся, добротные ли тапочки ей придется носить.

Сын короля сразу все понял, сунул в шляпу руку и вытянул первый листок с именем Эрнестины. Господин Бадор, сидевший рядом с ней, испустил продолжительный вздох, который был хором повторен приказчиком и клерком.

Акабила опять погрузил руку в шляпу, и на этот раз нотариус прочел имя Эжени. Настал черед графа де Леме пламенно вздохнуть, и опять ему вторили в унисон господа Маркуан и Фурнишон. Оставалось только имя госпожи Турникель, проворчавшей с недовольной гримасой:

– Остатки после других – вот, право, удовольствие…

– Вам хватит, можете не сомневаться, – сказал адвокат с крайне удовлетворенным видом.

– Останутся и красавцы, – заметил приказчик.

– И добряки, – поддакнул клерк.

– И благородные, – добавил граф де Леме.

Луицци промолчал.

– И даже влюбленные, – послышался от дверей чей-то голос.

Все оглянулись: Малыш Пьер, вошедший в гостиную, не снимая сапог, громогласно заявил:

– Я ищу вас, господин барон; некий важный господин из Парижа просил передать вам, что либо вы немедленно явитесь к нему, либо он сам вас здесь найдет.

– Минуточку! – вмешался нотариус. – Мы не можем так вести процедуру. Если господин барон уедет, я потребую его исключения из числа претендентов.

Луицци колебался: он припомнил данную ему Дьяволом надежду, но не забыл и о его угрозе.

– А как он выглядит, этот господин? – спросил он.

– Он такой большой, грозный, весь в черном, в руках портфель, а с ним два курьера; смахивает на судейского.

– Судебный исполнитель! – ахнул Луицци.

– Возможно, – продолжал Малыш Пьер, – так как остановился он у мирового судьи и, когда я его видел, он все чего-то царапал на гербовой бумаге.

– Похоже, – хихикнул адвокат, – у господина барона некоторые неприятности… переводные векселя[308], например…

– Если надо будет, я их оплачу, – негодующе огрызнулся Луицци.

– Это чем же? – поддержал адвоката пэр Франции.

Луицци побелел от ярости, а нотариус, издав еще раз свой противный смешок, сказал:

– Ну-с, мы закончим когда-нибудь или нет?

– Верно, – подвел итог господин Риго. – Кто не хочет участвовать в нашей лотерее, может уйти, силком мы никого не держим.

Луицци приготовился уйти; он чувствовал, что позорится в глазах женщины, с таким презрением отзывавшейся об охотниках за ее приданым.

Но в то же время он вспомнил, что передал банкиру свои векселя на весьма солидные суммы и что срок векселей истек. К ужасу перед нищетой добавился страх перед тюрьмой, и барон, которому природа не отпустила в полной мере решительности и здравого смысла, которые направляли бы его в трудные минуты, остался. Малыш Пьер устроился в углу, а Эрнестину попросили огласить свой выбор.

Автор не претендует на красочное описание лиц присутствовавших, ибо ситуации, похожие на ту, о которой он ведет рассказ, крайне редко случаются в человеческой жизни, но если читатель хочет получить соответствующее представление, то пусть только представит себе группу наследников в минуту вскрытия завещания: один, пытаясь казаться ко всему равнодушным, что есть силы прикусил губу, чтобы скрыть ее подрагивание; у другого, с разинутым ртом, глаза вылезают из орбит; у третьего, с бегающим взглядом, трясутся ноги, руки и даже кончик носа; четвертый вообще сидит с перекошенной рожей; пятый ищет, на что бы ему опереться, ибо ноги его не держат[309]. Похожая картина наблюдалась и в данном случае. Эрнестина встала, жеманно потупила глаза и, не обращая внимания на адвоката и его пылкие вздохи, от которых сердце его, казалось, вот-вот выскочит из грудной клетки, скромно проговорила:

– Я выбираю господина графа де Леме.

Пэр Франции, оторвав влюбленный взгляд от госпожи Пейроль, резко вскинул голову, испустил радостный клич и, подбежав к Эрнестине, начал целовать ей ручки.

– Вы поняли, что у меня в душе, – говорил он. – О! Вы почувствовали, что я люблю вас, и только вас!

Госпожа Пейроль презрительно улыбнулась, а адвокат, искусным маневром оказавшийся рядом с ней, воскликнул, всем своим видом излучая радость и счастье:

– Все естественно, юность выбирает юность, и абсолютно правильно, ведь, чтобы обрести счастье в совместной жизни, нужно быть примерно одного возраста.

– О каком таком одном возрасте вы говорите? – засмеялся господин Риго. – Вы только что нам тут заливали, что вам двадцать восемь.

– Мне стукнуло уже тридцать пять полных, черт бы их побрал, годков, – возразил адвокат, не отрывая глаз от лица Эжени.

– Подумаешь, тридцать пять, – с досадой пробурчал клерк, – тоже мне – заслуга!

– Глядишь, и мы до такого несчастья доживем, – добавил приказчик.

– Тихо, тихо, господа! – сказал Риго. – Эжени, теперь ваш черед.

Не вставая со своего стула, она оглянулась растерянно вокруг и наконец проговорила тихо и с надрывом, словно слова разрывали ей грудь:

– Я выбираю господина барона де Луицци.

– Меня! – ахнул Арман.

В этот момент он вспомнил, как спрашивал у Дьявола о том, кому предназначены миллионы Риго, и лукавый не ответил ему.

– Так вы согласны? – спросил Риго.

– Хе! Хе! Хе! Хе! Хе! Хе! – заскрипел опять своим противным смехом нотариус.

Луицци опешил, узнав наконец это хихиканье: то был смех Дьявола!

– Согласны вы или нет? – повторил Риго свой вопрос.

– Минуточку, – вмешался нотариус, – господина барона не было здесь, когда зачитывался брачный договор, и, возможно, он был бы не против ознакомиться с ним, прежде чем отважиться на столь ответственное решение. В частности, он должен знать, что по контракту в случае смерти жены переживший ее муж получит долю наследства, полагающуюся ребенку. Вот, господин барон, будьте любезны, взгляните сюда.

Луицци подошел к нотариусу, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног: ведь если он примет предложение госпожи Пейроль, он, может быть, обречет себя на еще более беспросветную нищету, чем в противном случае; если она не получит приданого, то его ждет тот самый еще худший вариант, которым угрожал Дьявол. Он облокотился на стол, чтобы не упасть, и увидел рядом с текстами брачных договоров большой запечатанный конверт, в котором, по-видимому, и находилась дарственная на два миллиона.

– Вот здесь, – сказал нотариус, ткнув тонким пальцем в один из контрактов, – читайте.

Голова Армана кружилась, перед глазами все расплывалось, и он не смог прочитать ни строчки.

– Возьмите мои очки, – поспешно пришел на помощь нотариус, – вам будет лучше видно, господин барон.

Безо всяких церемоний он водрузил очки на нос Луицци, продолжая в то же время показывать ему на какое-то место в тексте. Но, едва сосредоточив глаза на документе, Арман обнаружил, что очки Сатаны вновь придали ему ту магическую силу видения, которая позволила ему когда-то прочесть историю Генриетты Бюре сквозь стены и ночь. Все присутствовавшие с тревогой наблюдали за Луицци; наклонившись, он взглянул на дарственную и сквозь плотную бумагу конверта прочел искомое: Риго отдавал два миллиона в приданое Эрнестине Турникель, внебрачной дочери Эжени Пейроль, в девичестве – Турникель.

– Ну-с, согласны вы или нет? – в третий раз спросил Риго.

Луицци упал на стул нотариуса и ответил:

– Нет.

Эжени вскрикнула от стыда и отчаяния, охотники за приданым издали радостный клич, а что касается Риго, то он повторял вне себя от ярости:

– Нет? Ах, вы говорите «нет»? Нет… Это мы еще посмотрим… Ну что ж, Эжени, выбирайте себе другого мужа. Господа согласятся – будьте уверены.

– Теперь мой черед сказать нет, – выпалила Эжени. – Отдайте ваши деньги, дядюшка, моей дочери, а меня отправьте в какую-нибудь дальнюю деревню.

– Вот как? Не выйдет, я тоже скажу нет! – запальчиво закричал Риго. – Или у каждой из вас будет по мужу, или не получите ни су!

– Я предпочитаю нищету, – стояла на своем Эжени.

– А я оставлю при себе свои кровные!

– И ради бога. Дядюшка, я еще не разучилась зарабатывать собственными руками, не волнуйтесь – прокормлюсь как-нибудь.

– Вот и отлично, – поддержала ее Жанна, – а я буду тебе помогать.

– Ах, – закричала Эрнестина, – какая подлость!

– Эрнестина! – ахнула Эжени.

– Да, сударыня, это подло, подло и еще раз подло! Разве не хватит с меня прозябания в нищете и убожестве, без имени и без будущего? В детстве с позором меня гнали отовсюду! Вы отказывали мне даже в знакомстве с отцом, человеком знатным – я знаю! А теперь своим отказом вы отнимаете у меня единственный шанс на имя и состояние – как это подло с вашей стороны!

– О-о! – запричитала Эжени, обхватив голову руками. – Эрнестина, дочь моя, доченька!

– И ты терпишь, что этакая закорючка вот так с тобой разговаривает! – возмущенно подхватила Жанна. – Оскорбляет еще! Эх, у меня бы она другую песню запела…

– Сударыня, – огрызнулась Эрнестина, – вам-то что от меня нужно? Я вас и знать не знаю.

– Ах, паршивка, не знает она меня! – заверещала старая Жанна. – А когда твоя мать, вместо того чтобы отдать тебя, как все, к чертям собачьим в приют, работала не покладая рук, чтобы тебя же, змеюку неблагодарную, прокормить да приодеть, кто тебя тогда холил-лелеял, кто нянчил тебя вместе с кормилицей, отродье ты приблудное?

– Ах, это я-то приблудная? Раз так, – не осталась в долгу Эрнестина, – то это не мой грех. У матушки спросите, каким ветром меня надуло![310]

– О, горе мне, горе! – Эжени согнулась от отчаяния и удушающих рыданий. – О, горе, горе!

– Здесь нет ни одного порядочного мужика, – заорал вне себя Риго, – за которого можно отдать порядочную женщину!

В этот момент Армана охватило желание подбежать к Эжени, встать перед ней на колени и расцеловать ее руки; он уже приподнялся с кресла, но Дьявол, ткнув пальцем в дарственную, оборвал его:

– Ты читай, читай лучше.

И Луицци рухнул обратно на указанное ему место. Зато адвокат в мастерском прыжке поймал посланный Риго мяч, понимая, откуда идет его ярость:

– Сударь! Будь Эжени Пейроль хоть бедной, хоть богатой, но здесь найдутся честные люди, готовые предложить ей руку и сердце!

– Конечно, – выкрикнули в один голос клерк и приказчик, вскочив с места, – конечно найдутся!

– И я тоже не против, – послышался голос Малыша Пьера.

– Эжени, послушай меня, – сказал старый Риго. – Выбери мужа из тех, кто здесь; эти господа не так уж плохи, как я сначала думал, они даже чем-то мне по душе…

– Нет, дядюшка, нет! Слишком уж все отвратительно, Господь мне свидетель!

– Просите прощения у матушки, – шепнул граф де Леме Эрнестине, – или мы погибли.

Эрнестина застыла в нерешительности; Луицци наблюдал за происходящим и, повсюду узнавая руку Дьявола, тихо сказал ему:

– Ты был прав: бедная мать, лучше не скажешь.

– Погоди, хозяин, то ли еще будет, – хмыкнул в ответ Сатана.

Тут Эрнестина подошла к Эжени, встала на колени и очень-очень трогательным голосом, но с сухими и жесткими глазами, проговорила:

– Простите меня, матушка… какое-то минутное помешательство, не иначе… Должно быть, это любовь… Я совсем потеряла рассудок… Вы сами, верно, знаете, до чего может довести сильная страсть.

– Замолчи, замолчи, несчастная! – ответила Эжени. – Не оскорбляй меня своими мольбами, как оскорбляла злобой. Раз уж Бог дал мне жизнь лишь затем, чтобы я жертвовала ею ради других, я отдам ее до конца; раз уж нет другого пути, то придется мне положить свою жизнь на алтарь твоего счастья.

Умолкнув, она обернулась к адвокату, собираясь с духом, но тут, казалось, силы оставили ее, и она еще раз с надеждой взглянула на Луицци; в ее глазах светилось последнее предложение человеку, у которого, как она считала, сохранилась хоть капелька совести, раз он смог отказаться. Но Дьявол опять издал свой противный смешок, и Луицци опустил глаза.

– Сударь, – обратилась тогда Эжени к адвокату, – желаете ли вы взять меня в жены?

– Да, сударыня, – ответил господин Бадор, – и Бог мне свидетель – как я буду почитать и уважать вас до конца дней своих!

– Ну вот и хорошо, – крякнул Риго, – сказано – сделано. А теперь, господин нотариус, вскройте конверт с дарственной; я буду придерживаться ее положений в любом случае, женятся они или нет, а тот, кто будет недоволен, может проваливать. Читай, чернильная твоя душа, читай.

Нотариус не спеша взял в руки конверт и сломал одну за другой пять печатей. Он делал все нарочито медленно, словно задавшись целью вытянуть все жилы из женихов; клерк и приказчик, лично уже не заинтересованные, потешались вовсю над перекошенными физиономиями счастливцев, а Луицци с грустью смотрел на несчастную Эжени, закрывшую лицо руками. Нотариус тем временем торжественно развернул лист бумаги, а потом, взяв в руки очки, начал тщательно их протирать.

– Отлично, отлично, – одобрительно отозвался Риго, – спешка нам не впрок; все будет, господа, все будет.

Наконец нотариус водрузил очки на нос и, прокашлявшись как полагается, прочел дарственную, из жестокой любви к порядку не пропустив ни слога этого варварского протокола, пока не дошел до пресловутой статьи, гласившей, что Риго отдает в приданое два миллиона франков, в настоящее время хранящиеся на счету во Французском банке, своей внучатой племяннице Эрнестине Турникель, внебрачной дочери Эжени Пейроль.

Эрнестина испустила радостный крик, граф де Леме припал к ее ногам, а госпожа де Леме сжала обоих в материнском объятии непомерно удлинившихся вдруг рук. Эжени обронила слезу и сказала господину де Бадору:

– О сударь, простите меня…

– Ах, оставьте, оставьте, сударыня, у меня в кармане лежит неплохой документик, по которому с этого момента граф де Леме должен вам пятьсот тысяч франков.

– Как? – закричала на жениха Эрнестина. – Вы посмели распоряжаться моим приданым?

– А если бы оно досталось не вам? – усмехнулся адвокат.

– Мы еще оспорим содержание этого документа, – взъерепенился пэр.

– Оно в полном порядке как по содержанию, так и по форме.

– А это мы еще посмотрим!

– Ну хорошо, хорошо, – вмешался Риго, – в конце концов, вы можете и не жениться, если не хотите. Что сделано, то сделано, и приданое будет дано так, как предписано дарственной.

– Если, конечно, господин де Леме признает законность соглашения, – ухмыльнулся адвокат.

– Не вздумайте! – опять крикнула на будущего мужа Эрнестина.

– Это нечестно! – сказал граф. – Расписку вырвали у меня обманным путем!

– А как насчет моих десяти тысяч? – поинтересовался клерк.

– Как?! Еще?! – заверещала Эрнестина.

– И моих, – добавил приказчик.

– И, по всей видимости, барона, – расплылся в улыбке Риго.

– Я лично не участвовал в этой грязной дележке, – возразил Луицци.

Нотариус оборвал поднявшийся гвалт столь едким и громким на этот раз смехом, что все тут же умолкли, приготовившись слушать.

– Однако, господа, я ведь не закончил еще чтение документа, – напомнил он, – слушайте дальше. Так вот, вышеуказанная сумма будет вложена в государственные облигации под пять процентов годовых.

– Недурственно! – тут же подсчитал приказчик. – Облигации у нас сейчас идут по сто десять, так что в сумме это составит девяносто девять тысяч девятьсот девять франков и девять сантимов в год[311].

– Я бы предпочел вложить их в ипотечный банк, – задумчиво ковырнул в носу клерк.

– Тише, тише, господа, – раздраженно шикнул на них граф де Леме, – дослушаем же до конца.

– Вышеуказанная рента, – продолжил нотариус, – будет выплачиваться как узуфрукт[312] от суммы в два миллиона франков госпоже Эжени Пейроль, в девичестве – Турникель, до конца ее дней; ее же дочь, Эрнестина Турникель, обладает правом собственности без права пользования доходами от нее.

– Просто восхитительно! И до чего же умно придумано! – воскликнул адвокат.

– Очень даже глупо, – возразил граф, – а на что же мы будем жить «до конца ее дней»?

– У вас есть расписка на полмиллиона, – сказал клерк. – Господин Бадор только что так ее расхваливал…

– Да-да, – вспомнил пэр, – неплохая была сделка.

– Она недействительна, – тут же отозвался адвокат. – Ведь я даже не коснусь этих денег, они ваши, так что извините.

– Мошенник!

– А вы – жалкий нищий!

– Ну-с, – громовым голосом заглушил их перепалку Риго, – говорите, ваше сиятельство, согласны ли вы жениться на таких условиях? Да или нет?

– Ну и ну, – забегал по комнате пэр, – ведь один Бог знает, сколько придется ждать эти два миллиона… Прекрасная, конечно, перспектива, но очень уж отдаленная…

– Ах, сударь! – возмутилась Эрнестина. – Вот она какая, ваша любовь!

– Но, барышня, – пробормотал граф, – сами подумайте – ведь ваша матушка слишком молода.

– Какой ужас! – вскрикнула Эжени.

– Не переживайте вы так, – обеспокоенно шепнул ей адвокат, – а то, не ровен час, заболеете…

Эжени отвернулась от него и встретила ничего не выражающий, словно помутненный головокружением взгляд Луицци. В этот момент Риго опять рявкнул:

– Ну так что, господин граф, согласны вы или нет?

Граф никак не мог решиться, и нотариус вкрадчиво шепнул ему:

– Ваше сиятельство, госпожа Пейроль и в самом деле молода, но вот бабулька уже давно на ладан дышит; стоит только немножко умаслить ее – и ее миллиончик достанется вам, не пройдет и пары годков.

– Верно, – поддакнула Эрнестина.

– Я согласен, – выдохнул граф.

– Не подать ли лошадей столичным франтам? – тут же спросил Малыш Пьер.

– Хоть бы тебя черти унесли! – ответил клерк.

– Этого ему не миновать, – заметил нотариус.

– Черт бы вас побрал всех и меня вместе с вами! – вскричал взбешенный приказчик.

– Это его долг, – ухмыльнулся нотариус, – и он его с удовольствием выполнит. Прекрасно, господа, – продолжил он, – но мы еще не закончили. Нам предстоит еще узнать, кого выбрала госпожа Турникель.

– И правда. – Малыш Пьер выдвинулся на первый план, галантно выпятив грудь.

– Я лично в этом не участвую, – заявил приказчик.

– И у меня что-то пропало всякое желание жениться, – сказал клерк.

– В таком случае остаются только двое, – подвел итог нотариус, – Малыш Пьер и барон де Луицци.

– Я?! – перекосился Арман.

– К месту было бы отметить, – нотариус до такой пронзительной ноты возвысил голос, что заглушил всякое шушуканье в гостиной, – что брачный договор госпожи Турникель составлен исключительно в пользу жениха. Ибо ее миллион не определен в качестве приданого; она как бы признает, что это деньги будущего мужа, откуда следует, что ее счастливый супруг может распоряжаться этим миллионом целиком по своему усмотрению.

– Но это же совсем другое дело! – воскликнул приказчик.

– Да, это круто меняет положение, – подтвердил клерк.

– Вовсе нет, – сказала старуха, – вы оба мне отвратительны, так что до свидания, господа пижоны[313].

– И правильно, – расправил плечи Малыш Пьер, – брысь, вертихвосты! Не про вас красавица Жанна!

– Что да, то да, – продолжала госпожа Турникель, – и чтобы моя внучка не очень-то заносилась, раз стала графиней, то меня вполне устроит титул баронессы.

– Вот как, – огорченно вздохнул форейтор, – что ж, прощайте, Жанна. Вы пренебрегаете старой дружбой – смотрите, как бы вам потом не пожалеть.

Притворившись, что уходит, он вдруг резко обернулся:

– Кстати, дон барон из берлины о четырех лошадях, совсем забыл! Я же не отдал вам письмо от того сухаря в черном платье. Затерялось где-то в кармане…

Малыш Пьер бросил конверт на стол, и Луицци принялся за чтение. Тем временем в гостиной все бурлило: адвокат пытался успокоить Эжени, а граф де Леме громко переругивался с Эрнестиной из-за уплывающего из рук бабушкиного наследства. Вот что прочел Луицци:

«Сударь, вынесено судебное решение о вашем задержании, подлежащее немедленному исполнению: вы задолжали сто тысяч франков. Все необходимые меры для ареста приняты, местные органы власти поставлены в известность. Прошу уплатить мне сумму, причитающуюся с вас по приговору, или явиться лично ко мне в Мур, если не желаете испытать все неприятности публичного ареста и скандала.

Лалоге, коммерции инспектор»[314].

– Миллион! – закричал нотариус, словно желая угомонить общество. – Миллион, вы понимаете, миллион франков, который переходит во владение и полное распоряжение будущего супруга.

– Ты окончательно отказываешься, Малыш Пьер? – спросил Риго.

– Она не хочет меня, неблагодарная, – жалобно прохныкал форейтор.

– Не уходи пока, малыш; если уж не суждено мне стать баронессой, тогда стану крестьянкой, не одно – так другое!

– Прекрасно сказано, – подметил нотариус, – не одно – так другое – в этих словах участь большинства людей, ведут ли они полный радости образ жизни или же гниют в Сент-Пелажи![315]

– Ну-с, – насупился Риго, – господин барон, вы что, уснули? Выбирайте: или вы мой деверь, или же я сажаю вас в кутузку. Ибо предупреждаю вас: поскольку переводной вексель ни в чьих иных руках, как в моих, то я могу сказать вам заранее, в каких местах вам предстоит провести ближайшие пять лет, если сейчас откажетесь. Согласны? Раз…

Барон вцепился ногтями в грудь.

– Два…

Барон в бешенстве разодрал себе кожу.

– Три! Последний раз спрашиваю, согласны?

– Да!!! – крикнул барон, поднимаясь с места и глядя вокруг с такой угрозой в глазах, что никто не посмел не то что засмеяться, но и пикнуть.

– Тяжело же ему это далось, – тихо крякнул Риго.

– Не так тяжело, как я ожидал, – задумчиво молвил нотариус.

VII

Головокружение

– Дело сделано, господа, – объявил Риго. – Прошу к столу, господа, прошу. Нас ждет торжественный ужин, на который я пригласил всех знатных и богатых помещиков округи. К столу! И пусть женихи возьмут под руку невест; представление должно пройти по всем правилам!

Господин де Леме подал руку Эрнестине, адвокат – Эжени, а замыкал шествие барон де Луицци под ручку с госпожой Турникель. Арман шел словно пьяный, не понимая, что делает и что говорит. За стол его посадили между будущей супругой и неким господином лет тридцати по имени де Карен. Ужин только начинался, когда Луицци услышал, как его сосед тихо сказал графу де Леме:

– Ну как, друг мой, выгорело дельце?

– Не так уж, чтобы очень. Два миллиона, но только после смерти тещи…

– Это мой случай, только наизнанку. Вы ждете богатство, а я – пэрство.

– Да, похоже, – вздохнул граф.

Луицци прислушивался, кругом усматривая подлость и тем самым надеясь оправдаться в собственных глазах за собственное гнусное поведение; нотариус же весело выкрикнул:

– Давайте выпьем! Кто-нибудь составит мне компанию?

– Конечно, черт побери! – поддержал его господин де Карен. – После сделанной глупости нет ничего более светлого и прекрасного, чем надраться до потери пульса.

Они чокнулись, и когда нотариус выпил, из его рта вылетел белый дымок, как будто кто-то залил вино в раскаленную трубу, где оно тут же испарилось.

– Выпейте, барон, – обернулся к соседу господин де Карен, – это лучшее средство от сварливых жен, злых деверей и жадных тещ.

– Да, пожалуй, – оторвался от тяжких дум Луицци, – пить так пить. Мне надо забыться.

И он начал пить, поглощая одну рюмку за другой с такой яростной жадностью, что вскоре трапезная и сотрапезники закружились вокруг в каком-то бешеном танце. К тому же он не остался одинок в желании забыться; нотариус носился от одного гостя к другому, предлагая всем выпить и заражая общество тем духом безудержной попойки, который не оставляет в стороне даже самых убежденных трезвенников.

– Браво! – проревел Риго. – Пошло дело! Подбросим-ка еще дровишек. Где настоящая посуда?

Внесли и наполнили огромные кубки, вмещающие каждый по доброй бутылке шампанского.

– За юную и прекрасную Эрнестину, невесту графа де Леме! За милую Эрнестину! – доносилось со всех сторон.

– Поцелуйте же свою суженую, ваше сиятельство, – потребовал уже изрядно окосевший Риго.

И граф поцеловал Эрнестину.

– Продолжим наш фейерверк! Где подходящая посуда? – рявкнул опять Риго.

Принесли еще более вместительные сосуды.

– За мою пельмянницу Эжени! – заплетающимся языком проорал хозяин дома.

– За прекрасную Эжени! – повторили гости.

– Адвокат, поцелуйте же свою жену!

И господин Бадор, принявший самое пламенное участие в возлияниях, поцеловал Эжени, не знавшую, куда деваться в этой разнузданной оргии.

– Отлично! Раздуем же настоящий пожар! – гнул свое Риго. – Где мой любимый размерчик?

На этот раз внесли кубки просто колоссального объема, и, когда их наполнили, Риго заревел:

– За великолепную Жанну Риго, вдову Жерома Турникеля, будущую баронессу де Луицци!

– За Жанну! За великолепную Жанну! – повторили за ним.

– Поцелуйте же невесту, – потребовал Риго.

И Луицци поцеловал старуху.

Тут же раздался едкий и пронзительный сатанинский хохот, заглушив в ушах Луицци всякий прочий шум и крики попойки; все, что он видел, приобрело теперь крайне искаженные формы: ему казалось, что он попал на шабаш, на сборище рогатых, хвостатых чертей и уродливых монстров с салфетками на шее, пожирающих вино из бездонных, но никогда не пустеющих кубков. А нотариус, окончательно превратившийся в его воображении в мерзкого беса, взгромоздился на стол и завертелся на острие ножа, продолжая злорадно хохотать. Вдруг Дьявол громко проорал Луицци:

– Ну что, хозяин? Вот ты и пал куда ниже, чем те, кого ты так презирал! Ты мог жениться на сущем ангеле, на единственном существе, которое я не сумел победить на этом свете, и ты пренебрег такой женщиной только потому, что счел ее бедной! Эх, хозяин! Насколько же тебя ослепила алчность, если ты не смог прочитать и понять до конца дарственную Риго, которую я тебе преподнес как на блюдечке! И вот барон де Луицци, ведущий род с девятьсот восьмого года, молодой, богатый, взял в жены дочь поденщика, шестидесятичетырехлетнюю вдову Турникель! Эх, хозяин, а ведь есть в тебе что-то вечное и доброе… Ну да ладно, давай лучше выпьем! За твое здоровье и дальнейшие успехи! Чокнемся!

Слова Дьявола ввергли Луицци в настоящее буйство; схватив нож, он бросился на адское видение и проткнул его насквозь.

Раздался страшный крик; чары рассеялись, и он услышал испуганный ропот:

– Он убил нотариуса, убил!

– Нет! – крикнул Арман. – Нет, я убил Дьявола! Все кончено – Дьявол мертв!

И он рухнул, раздавленный охватившим его ужасом.

Очнулся он, лежа на крайне неудобной и жесткой постели в каморке с мощными железными решетками на окнах; еще не сообразив, где находится, он увидел перед собой Дьявола.

– Пока нет, – засмеялся Сатана, – я еще пока что жив, хозяин, жив.

– Где я?

– В тюряге.

– За что?

– За убийство нотариуса Нике.

– Я? Я убил?

– Да-да. Правда, в состоянии опьянения, что дает тебе некоторые шансы окончить свои дни на галерах.

– Я? На галерах?

– Тебе больше по вкусу гильотина?

– Сатана, скажи, может, я еще не проснулся?

– Возможно.

– Когда ты объяснишься со мной?

– Не сегодня. Сейчас я, видишь ли, очень занят…

– А когда мы теперь увидимся?

– На том свете.

– А что, я потерял свой колокольчик?

– Он изъят при обыске.

– Я погиб.

– Прекрасная реплика для водевиля.

– Ах, Сатана, оставь. Я потерял свой талисман, но я помню твои уроки, может быть, даже лучше, чем ты думаешь: я не забыл, как от тебя избавилась Эжени.

– Ах, черт! Ты напомнил мне о ней.

– А что с ней стало?

– Да ничего особенного. Адвокат что ни день молит Бога за ее драгоценное здоровье, а Эрнестина ежедневно просит меня о смерти собственной матери.

– Несчастная мать!

– Хе, хе, хе! – самодовольно зафырчал Дьявол. – Как видишь, я неплохо держу свое слово.

– Только не по отношению ко мне.

– В самом деле? Разве я не поднял тебя чуть ли не со смертного ложа, не вернул тебе бодрость духа и доброе здравие?

– Ага! Чтобы загнать в еще более невыносимое положение.

– Из которого я еще могу помочь тебе выбраться.

– Каким же образом?

– Это мое дело.

– Я имел в виду, за какую цену?

– А вот это другой разговор. Мы договорились, что я вытяну тебя из постели при условии, что ты женишься в течение двух лет или отдашь мне десять лет твоей жизни. У меня есть новое предложение.

– Да ну? Сдается, трудно придумать что-либо более выгодное для тебя, чем мое нынешнее положение. Ведь на галерах мне никак не светит жениться, и ты спокойненько приберешь те же самые десять лет.

– Как знать, хозяин, как знать. Возможно, ты еще пригодишься мне в течение этих двух лет.

– Ну и что новенького ты мне предложишь?

– Прошло два месяца с момента заключения нашего договора; таким образом, у тебя осталось двадцать два месяца на поиски жены. Отдай мне двадцать из них, и я освобожу тебя от всех условий, даже от женитьбы.

– Ага! Значит, ты точно знаешь, что меня не осудят.

– Возможно. Хочешь испытать судьбу? Что ж, удачи. Прощай, хозяин.

– Погоди, погоди, – остановил Дьявола Луицци.

– Поторопись же, хозяин. Так вот, сегодня у нас двадцать шестое июля тысяча восемьсот тридцатого года; таким образом, двадцать шестого февраля тысяча восемьсот тридцать второго года я освобождаю тебя, причем возвращаю и состояние, и добрую репутацию, которые ты так бездарно растерял.

– Опять ведь обманешь.

– Тогда я покажу тебе кое-что.

Не успел Дьявол произнести последнюю фразу, как дверь с лязгом распахнулась, и в камеру вошли трое людей: судья, его секретарь и…

В третьем Арман с ужасом узнал того самого доктора Кростенкупа, который с помощью ученейшего труда о чудесном исцелении барона де Луицци добился назначения на пост главного тюремного врача. Судья говорил ему в этот момент:

– Вот, сударь, посмотрите, в состоянии ли арестованный выдержать допрос.

– Есть новости о потерпевшем?

– Рана серьезная, похожа на смертельную, так что, скорее всего, обвиняемый будет осужден. Нике очень любили в наших краях, у либералов он числился вожаком, а присяжные у нас – сплошь либералы, которые будут тем более суровы в отношении преступника, поскольку он из древнего дворянского рода; в общем, дело его гиблое. Правонаследники Нике подали гражданский иск по наущению господина Бадора, который взялся за это дело и, поверьте, перевернет и небо и землю, чтобы добиться высшей меры наказания. К тому же и прежняя деятельность убийцы не из тех, что вызывает снисхождение судей: еще до того, как его схватили на месте преступления, был выдан ордер на его арест за долги, а кроме того, он подозревается в мошенничестве.

– Вот злодей! Настоящий рецидивист.

– Пока еще нет.

– А что там за дело с мошенничеством?

– Еще в Париже он представил госпоже де Мариньон некоего маркиза де Бридели, прекрасно зная, что тот присвоил себе по подложным документам чужое имя. И поскольку лжемаркиз умудрился выманить у дамы весьма приличную сумму денег, после чего исчез в неизвестном направлении, есть предположение, что барон де Луицци – его сообщник.

– Барон де Луицци! – вскричал Кростенкуп, прервав таким образом мирное течение беседы, во время которой секретарь подготавливал все необходимое для ведения записей. – Так это Луицци! Старый знакомый.

– Да, вот он, перед вами.

– Но он же невменяем! Абсолютно сумасшедший, больной человек, поверьте мне как доктору! Я вылечил его после предыдущего приступа, но он ускользнул от меня и, естественно, заболел снова, тем более что смылся не заплатив.

– Итак, – огорчился судья, – получается, что его бесполезно допрашивать…

– Абсолютно бесполезно, просто невозможно!

– Что ж, достаточно, – подытожил судья, – мы констатируем его невменяемость.

Луицци хотел было запротестовать, но смирился со знаком Дьявола, повелевающим молчать, и их оставили вдвоем.

– Теперь ты видишь единственный путь к спасению, барон. Признание твоей недееспособности избавит тебя от следствия и суда.

– Ты опять обманываешь, лукавый.

– Когда я говорил тебе неправду, хозяин? Когда рассказывал о госпоже де Мариньон, историей которой ты воспользовался с не очень-то чистыми намерениями, что и расхлебываешь до сих пор? Или я тебя обманывал, поведав историю Эжени, хотя в результате ты мог оказаться вне сферы моего влияния, обретя то, что позволяет отринуть мои услуги, – счастье?[316] Или я тебя не ткнул мордой, как бессмысленного щенка, в то самое место дарственной, которое должно было женить тебя на этой женщине? Разве моя вина, что ты и прочитать-то толком ничего не можешь? Что ты, подобно большинству мужчин, вечно скользишь по поверхности, не утруждаясь заглянуть в суть, и что ты остался в итоге тем, чем и являешься, – спесивым и жадным себялюбцем, как и почти все остальные представители сильного пола. Но это не мой грех, хозяин! Я тут ни при чем, я тебе не лгал.

– А мое состояние? – всхлипнул Луицци.

– Дай мне двадцать месяцев, которые я прошу, и я вытяну тебя отсюда богатым, незапятнанным и, что еще важнее, уважаемым.

– Как ты это сделаешь?

– Тогда и узнаешь.

– Двадцать месяцев сна… – задумался Луицци.

– Всего-то?

– Что ж, бери, аспид.

Дьявол коснулся барона кончиком пальца, и Арман погрузился в сон.

Проснулся он на следующее утро в той же самой камере. Все вокруг осталось неизменным, только появился его магический колокольчик. Призвав Сатану, Луицци сказал ему:

– Поспал я просто прекрасно, хотя и не очень долго, но при мысли, что нынче вечером мне придется заснуть на двадцать месяцев, становится как-то жутко, и что особенно неприятно – не знаю, на что убить целый день. Двадцать месяцев сна – есть отчего и в самом деле чокнуться.

– Почитай, что ли, для развлечения, – пожал плечами Дьявол.

– Ты можешь принести мне книги?

– Я многое могу, хозяин. Могу предложить тебе на выбор, в том числе и неизданные. Пошли.

Дьявол зашагал прямо сквозь двери, невзирая на запоры и решетки, барон последовал за ним, и вскоре они оказались в довольно прилично обставленной камере. Луицци взял приготовленные уже Дьяволом волшебные очки, позволяющие видеть даже в полной темноте: в постели глубоким сном спала женщина редкой красоты.

– Кто она? – спросил Луицци.

– Госпожа де Карен, жена того очаровательного молодого человека, с которым вы прелестно провели один вечерок.

– Это был ужас.

– Для тебя – возможно.

– Но уж не для тебя, Сатана.

– О да, я немножко позабавился: вы все такие отъявленные мерзавцы!

Дьявол издал тот самый едкий смешок нотариуса, который полоснул по сердцу Луицци и резанул ухо своей фальшью. Барон резко встряхнул головой:

– Это ты – последний мерзавец, ты, поскольку с таким остервенением стараешься продемонстрировать мне наш мир в самом неприглядном виде.

Дьявол только издевательски хихикнул.

– Но оставим это, – продолжил Луицци, – скажи мне лучше, почему госпожа де Карен обитает в тюрьме? Она виновна в каком-то преступлении?

– Узнаешь.

Дьявол открыл секретер госпожи де Карен, достал оттуда рукопись и передал ее Луицци.

– Раз ты не доверяешь моим рассказам, – сказал он, – раз тебе не нравится мой стиль, который кажется тебе грязной пародией, то – суди сам. Я ограничусь лишь тем, что представлю тебе основные детали всего этого дела. Вот первая, и наиболее важная.

Луицци взял рукопись[317] и внимательно всмотрелся в строчки. Вот как она начиналась:

«Эдуард, вы, чью помощь так трудно переоценить в моем ужасном положении, вы просите рассказать вам историю моих бед и несчастий, которые привели меня туда, где я сейчас нахожусь. Что ж, вы будете знать все, и простите меня великодушно за любовь к казалось бы незначительным подробностям; ибо мне даже более необходимо убедить вас в своей разумности, нежели в невыносимости страданий».

– Что бы все это значило? – недоуменно спросил Луицци.

– Читай, – хмыкнул Дьявол. – Когда ты берешь в руки какой-нибудь из ваших новомодных романов, ты тоже останавливаешься на первом же темном месте?

– Что, мне делать больше нечего? Но это же не роман, стало быть – и случай исключительный.

– Стало быть, и результат будет тем же – ты все поймешь.

– Опять описание несчастий?

– Возможно.

– Преступлений?

– Очень даже может быть.

– Откуда она родом?

– Из благороднейшей семьи Франции.

– И много бед ей пришлось пережить?

– Возможно, даже больше, чем Эжени.

– Но уж ее-то наверняка не выставили на постыдный торг, как эту несчастную женщину. Высокое положение в обществе должно было защитить ее от подобного позора.

– Читай, и ты увидишь, что девушке из знатной семьи и девушке из народа есть в чем позавидовать друг другу[318].

Луицци, уже хорошо зная повадки беса и понимая, что никто не заставит его обронить хоть одно лишнее слово о том, о чем он хочет умолчать, решил унести рукопись в свою камеру. Он рухнул на жесткое ложе, словно утомившись от нескольких шагов, и погрузился в чтение.

VIII

Дочь пэра Франции

Вступление

Моего отца, маркиза де Воклуа, эмиграция разорила так же, как и многих других дворян. В 1809 году в Мюнхене он женился на моей матери, тоже француженке и тоже из знатной семьи. Мое появление на свет стоило ей жизни[319]; мне не исполнилось и четырех лет, как отец вернулся на родину после Реставрации 1814 года. Людовик XVIII, желая наградить его за верность, дал ему титул пэра Франции и должность при дворе. Тем не менее служебного жалованья никак не хватало, чтобы покрыть все расходы моего отца, а когда был принят закон о возмещении убытков эмигрантам[320], то тех денег, что ему достались, едва-едва хватило на оплату многочисленных долгов, понаделанных им после возвращения из-за границы.

Тем временем я получала в пансионе воспитание, соответствующее, как полагали тогда, высокородной и состоятельной девушке. Меня научили неплохо рисовать, прекрасно танцевать, сносно петь и со вкусом одеваться. У меня было свое мнение о современной литературе, я музицировала и пела в итальянской манере, с легкостью поддерживала беседу на любую тему – все это почиталось в то время за изящество ума. Ко всему прочему, я пребывала в абсолютном неведении относительно затруднений моего отца, которому доставляло удовольствие поддерживать мое стремление к роскоши и изяществу.

К восемнадцати годам пансион уже начинал потихоньку нагонять на меня скуку, но однажды утром отец взволновал меня заявлением, что я наконец должна выйти в свет, виденный мною ранее только во время непродолжительных каникул и тем не менее представлявшийся столь чудесным. Не буду описывать всю мою детскую радость при мысли о том, что теперь я вольна распоряжаться своим временем по собственному усмотрению, что сбудутся все мои девичьи мечты о легких победах, все сладкие грезы о жизни, полной удовольствий, интересных дружеских отношений, и, что греха таить, отдаленные предчувствия светлой любви… Как видите, я пытаюсь излагать события по порядку и обрисовать себя в восемнадцать лет, чтобы вы поняли, насколько я была тогда беззащитна против любого рода несчастий.

Не так уж много месяцев прошло, прежде чем я растеряла бо`льшую часть своей наивной веры в хорошее и доброе. Батюшка мой назначил день для приема гостей, но, как правило, к нему приходили только мужчины: одни – чтобы провести вечер за игорным столом, другие – чтобы обсудить последние политические новости. Пять или шесть пожилых дам сопровождали своих мужей, изнуряя меня бесконечными участливыми советами, что довольно быстро набило мне оскомину. Больше всего в гостиной батюшки меня удивляло не отсутствие молодых людей и девушек, моих ровесников, но присутствие господ с именами и манерами, определенно говорившими об их принадлежности к новой буржуазии.

Сразу же после моего возвращения домой отец попросил меня спеть, чтобы продемонстрировать гостям мои таланты, как он их называл. Первое мое выступление из вежливости прослушали до конца, на второй раз во время самой блестящей и трудной рулады вдруг раздался азартный возглас одного из игроков в вист: «Шесть козырей и четыре фигуры, наша взяла!», а на третий слушатели едва-едва сдерживались от болтовни во время пения. Я отказалась от мысли очаровать общество, как выражались двое или трое наименее пошлых завсегдатаев гостиной батюшки, и обязанность выходить к гостям вскоре стала почти невыносимой.

Наконец пришла зима, а о празднествах и балах разговоров вокруг меня шло еще меньше, чем в моем пансионе. Я пыталась найти объяснение такой уединенности; мой юный возраст, все мои мысли и надежды чрезвычайно отдаляли меня от тех, с кем приходилось общаться в то время. Мало-помалу я все больше впадала в глубокую тоску, чего не замечал или не хотел замечать батюшка.

Однажды вечером, во время более многочисленного, чем обычно, собрания, я тихо сидела в уголке гостиной и, уперевшись в подбородок, с грустью предавалась воспоминаниям о веселых вечеринках в пансионе и девичьих откровениях о прекрасном будущем, которое, без всякого сомнения, нас ожидало. Меня, однако, нельзя было причислить к романтическим натурам. Я вовсе не рассчитывала на всеобщее поклонение и сказочные богатства. Человек любящий и понимающий, с которым я буду жить в добром согласии и достатке, – таков был предел моих мечтаний. Не столь уж из ряда вон выходящие грезы, если, конечно, не принимать во внимание, что в нашем мире питать надежды на спокойную, честную и счастливую жизнь – уже сумасбродство.

Как бы то ни было, я сожалела об утраченных иллюзиях, мне, пригожей девушке, было девятнадцать, и я чувствовала: в моей душе есть все, что делает женщину обворожительной, а может быть, и любимой. Мои мысли, видимо, унесли меня слишком далеко, так как вдруг за спиной раздался голос, мигом вернувший меня на землю: «Кто много вздыхает, не получит, чего желает». Эта простая поговорка не показалась бы мне непристойной, если бы не тон, которым ее произнес отвратного вида толстяк с радостным розовощеким лицом; носил он крохотных размеров галстук поверх плохо прикрывающей его безобразные телеса рубашки с высоким стоячим воротником, просторную пикейную жилетку, расцвеченную всеми мыслимыми цветами, бессменный, казалось, и излишне светлый каштановый сюртук вкупе с черными панталонами, белые хлопчатобумажные чулки и туфли с огромными бантами[321].

Я недоумевала, почему господин де Воклуа, мой отец, неизменно приглашал к себе этого человека, хотя и не более болтливого, чем остальные, но куда более противного. Он полагал, что его богатый разносторонний опыт позволяет ему видеть во всем, что происходит, самую суть, которую с циничной ненавистью ко всему доброму находил нужным выставить на всеобщее обозрение, чем крайне оскорблял мои нежные и светлые чувства. Если бы кто-то другой обнаружил мою грусть, то я, конечно же, просто извинилась бы, объяснив ее недомоганием, но этот мордастый остряк задел меня за живое[322], и я сухо ответила:

– Мне нечего вздыхать, сударь, и нечего желать.

– Гм, гм, – растянув рот до ушей, произнес толстяк, после чего бесцеремонно уселся рядом со мной и шумно высморкался в грубой выделки голубой платок, – незамужним девицам всегда есть чего желать.

– Ох, сударь, с чего вы взяли, что я хочу замуж?

Он пристально посмотрел на меня и с редкой наглостью засмеялся мне прямо в лицо:

– Как с чего? Да я это дело за версту чую!

– Вы необыкновенно проницательны, сударь, – крайне неприязненным тоном ответила я – уж очень раздражал меня этот мужлан.

– Вы даже не представляете, насколько я проницателен, – продолжал он, ничуть не принимая во внимание, что я повернулась к нему спиной, – ибо уже исполнил ваше тайное желание – нашел вам мужа.

– Что-что? Мужа? – вскричала я, тут же оборачиваясь к нему.

– Ай-ай-ай! – завел он очи к небу. – Отчего это вы сразу ушки навострили?

– Сударь, – сказала я, оскорбленная таким толкованием моего удивления, – позвольте мне прервать беседу, которую мой батюшка счел бы не совсем подобающей…

– О-о, тысячу извинений, барышня, тысячу извинений. Но именно потому, что я действую с благословения вашего батюшки, я и позволил себе подобный разговор.

В крайнем изумлении я оглянулась вокруг, пытаясь найти глазами господина де Воклуа; он наблюдал за мной из дальнего конца гостиной и легким кивком подтвердил, что разговор с господином Кареном происходит с его соизволения.

Раз уж я упомянула его имя, то вы должны понять, кем был этот человек. Он продолжал:

– Как видите, я не столь ужасен, как можно судить по бантам на моих туфлях; и раз слово «муж» уже вылетело, то я не стану долго воду в ступе толочь. Речь идет о моем сыне.

– Вашем сыне? – произнесла я огорошенно, смерив его взглядом с головы до ног, словно пытаясь вообразить, каков же отпрыск у подобной личности.

Ни одно движение, ни одна мысль не ускользали от внимания моего собеседника, с желчью в голосе пошутившего в ответ:

– О, не бойтесь, не бойтесь. Он неплохо смотрится, господин де Карен-младший. Форменный щеголь, скажу я вам, который полирует ногти, умывается виндзорским мылом и укладывает волосы античным маслом[323]. Как всякий уважающий себя мужчина, он говорит, оттопырив губы, и нигде не появляется без лорнета. Не так давно я прикупил ему титул барона, а если вам захочется стать маркизой, то ради бога – сделаю его маркизом.

У меня не было никаких сил, чтобы ответить что-либо на столь непристойное предложение; от унижения и обиды я только отворачивалась, пытаясь скрыть слезы. Заметив это, господин Карен резко поднялся:

– Ну вот, барышня, вы предупреждены; у вас есть ночь, чтобы как следует пораскинуть мозгами, а завтра я представлю вам своего балбеса, и к вечеру все должно быть решено; нужно поскорее обтяпать это дельце, а то ведь я – человек занятой.

Он удалился, оставив меня в полном остолбенении от подобной манеры действовать и в крайней тревоге от брачного предложения, словно надо мной нависло какое-то неотвратимое несчастье. Я хотела поговорить с батюшкой, но он избегал меня с тщательностью, которая дала мне понять, что он не желает каких-либо объяснений. Все же надеясь вынудить отца выслушать меня, я против обыкновения оставалась в гостиной, пока почти все гости, за исключением нескольких самых рьяных картежников, не разошлись. Но отец также уселся за игорный стол, лишь бросив мне на ходу:

– Завтра спозаранку будьте наготове: вас ожидает великое событие и большая честь – представление ко двору его величества.

Эта новость удивила меня еще больше, чем первая, в то же время успокоив. Сопоставляя два события – возможное замужество и прием у короля, не знаю, какая глубинная вера в хорошее и доброе подсказывала мне, что под столь высоким покровительством со мной не случится ничего страшного.

Господин Карен, советуя хорошенько поразмыслить ночью над его предложением, был прав; я проплакала до утра, так и не сомкнув глаз, – настолько все случившееся отличалось от моих былых грез о супружестве. Слово, которое юные девушки никогда не произносят вслух, но беспрестанно повторяют в глубине души, слово «любовь» не имело тогда для меня еще никакого смысла, но если бы вы знали, Эдуард, сколько раз и мои подружки, и я заканчивали свои прекрасные и светлые планы на жизнь фразой: «О-о! Я выйду замуж только по любви!», то вы бы поняли мои страхи – ведь я внезапно оказалась перед угрозой быть отданной совершенно незнакомому человеку, вы бы почувствовали ту боль, которую оставляют после себя исчезнувшие надежды.

Никогда ранее я и думать не смела, что когда-нибудь мне придется воспротивиться воле отца, и, спрашивая себя, возможно ли это, я чувствовала непреодолимую слабость. Я много слышала о девушках, оказавших решительное сопротивление семейным планам, но для меня все это было как бы из романических повестей, не имеющих ничего общего с нашей жизнью. Иногда в пансионе среди неопытных юных сердец проскальзывал рассказ о какой-нибудь девушке, которая предпочла смерть отвратительному для нее замужеству, и мы глубоко сожалели о несчастной и восхищались ее отвагой. Но если мне и приходила в голову такая мысль, то не могу сказать, что я ее отбрасывала или она внушала мне страх; нет, просто я ощущала, что не способна пойти на такое. Я уподоблялась нищему, который, сколько бы ему ни говорили о роскошествах знатных господ, отворачивается к своему политому потом и слезами куску хлеба, не желая, не думая о чем-то большем – настолько он далек от милостей судьбы. Душе моей слишком уж недоставало смелости[324], и смерть казалась мне невероятной удачей. Я не видела ничего, что вырвало бы меня из-под нависшей угрозы, и мечтала только броситься в ноги королю с просьбой о защите. Но все это было из области фантазий, так как я, в конце концов, даже не знала, как толком объяснить ему, от какого такого несчастья прошу меня избавить. К тому же где мне было найти сил на подобный поступок – упасть на колени перед королем, рассказать ему о своих бедах, свершить насилие над собственной натурой, не способной даже, как я понимала, пойти против воли отца, который всегда желал мне только добра?

Если я и рассказываю вам все, Эдуард, то только затем, чтобы показать, что я всего-навсего слабая женщина, которая мало что может и против других, и ради самой себя.

Наступило утро, и господин Воклуа велел мне быть готовой к часу мессы; я передала ему, что хотела бы поговорить с ним минутку, и мне ответили за него, что мы побеседуем по пути в Тюильри. Спустившись в гостиную, я услышала из кабинета отца голос господина Карена, который, открыв дверь, сказал не допускающим возражений тоном:

– Надеюсь, король услышит ваши доводы. Со своей стороны, я могу только, как говорят испанцы, сказать одно: «Si no, no»[325].

Я резко отвернулась в сторону, чтобы не встретиться взглядом с человеком, который, казалось, имеет надо мной больше власти, чем родной отец. Увидев меня, он остановился и продолжил:

– И кроме того: посоветуйте барышне несколько облагоразумиться. Заплатив такую кучу денег, я не желаю, чтобы меня каждый раз встречали гримасой повешенного. Всего доброго, премного благодарен за внимание.

Господин Карен вышел, а я, взглянув на батюшку, увидела его лицо, раскрасневшееся, как я догадалась по бегающим глазам, от стыда, а не от негодования или ярости, чего вполне следовало бы ожидать.

– Что ж, идем, – сказал он, – час настал.

Отец пошел вперед, а я последовала за ним, размышляя о том, что другая девушка на моем месте, возможно, посмела бы ослушаться и потребовать объяснений. Когда я вышла во двор, он уже сидел в экипаже и остервенело листал переданные ему только что бумаги. Я не решилась обратиться к нему; даже когда я села рядом, он едва ли заметил меня, уставившись в документы и бормоча:

– Нужно покончить с этим. Хватит, хватит…

Чуть-чуть успокоившись, он аккуратно сложил бумаги, убрал их в карман и вынул оттуда другие, которые начал разглядывать не без некоторого удовлетворения.

– Он не может мне отказать, не может, – тихо повторял он, – это было бы слишком неблагодарно с его стороны… Хотя они никогда не помнят добра…

Переживания батюшки заставили меня почти что забыть о собственных, и я решилась осторожненько потревожить его:

– Вы получили какие-то печальные известия, не правда ли?

– Почему вы так подумали?

– Мне так показалось…

– Нет, Луиза, – отец на глазах пришел в себя и улыбнулся, – наоборот, я нахожусь сейчас у подножия заветной цели – обустройства вашей жизни, вашего союза с человеком выдающегося воспитания, которого ждет будущее политическое не менее блестящее, чем его финансовое настоящее.

– Вы имеете в виду сына господина Карена?

– Да-да. Этот юноша обладает широким кругозором и великими замыслами, он превосходит все ожидания, связанные с его рождением, и я могу только гордиться тем, что соединяю вашу судьбу с судьбой такого человека.

Я не совсем понимала отца; мне казалось, что эти восхваления с трудом выходили из его уст. Я собрала в кулак всю свою решимость, как бы для того, чтобы нанести сильнейший удар, и дрожащим голосом произнесла фразу, которая мнилась мне предельно отважной:

– Но я еще даже не видела…

– О! Насмотритесь еще, подождите, – с жестокой насмешливостью в голосе ответил господин де Воклуа. – Никто не собирается тащить вас под венец словно на заклание. Прошли те варварские времена, когда благородные семьи порой жертвовали счастьем своих детей. Не забивайте этим голову – это всего лишь глупости новомодных философов[326], которыми так ловко пользовались якобинцы, засоряя мозги либерально настроенным обывателям.

Его тон был гораздо более суровым, чем требовалось для того, чтобы подавить любое мое возражение. Вскоре мы прибыли во дворец, и только тут отец, наконец-то присмотревшись ко мне, обнаружил мою бледность и грусть и резко заметил:

– Но что с вами? Что случилось? По выражению вашего личика можно подумать, что я приношу вас в жертву… что я вас…

Он осекся, не решившись, видимо, произнести то, что думал, но, при всей моей неопытности, я догадалась, что он имел в виду. Мне вспомнились ужасные слова господина Карена: «Заплатив такую кучу денег, я не желаю, чтобы меня встречали гримасой повешенного». Я поняла, каких разговоров боялся батюшка – что он меня продает, и разрыдалась. Отец в ярости топнул ногой, но все-таки сдержался.

– Послушайте, Луиза, будьте же благоразумны. Ничто еще не решено, и если молодой человек не придется вам по вкусу, тогда и посмотрим; но ради бога, держите себя в руках – ведь вас сейчас увидит весь высший свет! У меня достаточно недоброжелателей при дворе, которым трудно дать лучший повод для клеветы.

С этими словами он вытирал платком мои слезы, и вскоре я немного успокоилась.

– Ну вот и хорошо; вы же хорошая девочка, просто умничка. Потерпите немного – наше счастье не за горами.

Он помог мне выйти из экипажа и повел к часовне.

Эдуард, я описала всю сцену в малейших деталях, чтобы вы поняли, как нежданно-негаданно вторглась в мою беззаботную жизнь беда, которую я не могла тогда точно определить, как я вдруг почувствовала, что ступила на дорогу, испещренную невидимыми рытвинами, как я страшилась той цели, к которой меня вели, не зная, где она и что из себя представляет. Ибо теперь вся моя жизнь заключалась в боязни незримого призрака, в боли от незаметной глазу раны, в страхах перед неведомым в бестелесной оболочке, которые я не могла отбросить как помрачение рассудка, перед несчастьем, которое не имело четких очертаний, но тем не менее постоянно, как тень, находилось передо мной! Но все рассуждения поведают вам о моих страданиях куда меньше, чем изложение дальнейших событий.

Мы вошли в часовню, где все ждали выхода короля. Я обнаружила, что меня с любопытством рассматривают; но святость места ограничивала чужое любопытство несколькими беглыми взглядами, оторвавшимися от страниц молитвенников, и невнятным шепотом. Я заняла предоставленное мне место, и вскоре появился король. Я была воспитана скорее в привычке к религии, нежели в серьезных размышлениях о Боге, и выполняла христианские обряды скорее из уважения к Нему, нежели со рвением; и до того дня еще ни разу я не просила от всего сердца Господа нашего о помощи и милосердии, ибо настоятельной потребности в том не испытывала. Но в тот день страх вложил истинные чувства в мою, если можно так сказать, немую мольбу ко Всевышнему. При других обстоятельствах, подобно большинству присутствовавших в часовне женщин, я бы относилась к богослужению как к очень торжественному спектаклю, где нужно и должно сосредоточиться, но нет, я молилась с отчаянным усердием и едва заметила, как служба подошла к концу. А ведь господин Воклуа велел мне как можно быстрее найти его, что я и поспешила сделать. Быстрыми шагами он провел меня в какую-то длинную галерею и сказал:

– Сейчас здесь пройдет король; соберитесь, вы должны ответить ему подобающим образом, если он с вами заговорит.

И в самом деле, вскоре появился Карл X в сопровождении наследника престола с супругой[327]; с царственной благосклонностью он принял несколько поданных ему прошений, в то же время оживленно беседуя со свитой, но, когда он увидел моего отца, легкая тень недовольства пробежала по его лицу.

– А-а, это вы, Воклуа? – протянул он.

Батюшка, поклонившись, взял меня за руку, чтобы представить; но его величество, не заметив его движения, бросил на ходу:

– Следуйте за мной.

Отец повиновался, а я, не зная, что делать, в смущении застыла на месте и, думая, что король не пожелал меня видеть, растерянно оглядывалась вокруг почти безумными глазами. Встретив мой недоумевающий взгляд, супруга наследника доброжелательно кивнула мне:

– Идите за батюшкой, мадемуазель.

Я поклонилась и также подчинилась, не сознавая, что мне следовало бы сказать в ответ хоть пару слов.

Король шагал так быстро, что я с трудом поспевала за ним, проталкиваясь сквозь многочисленную свиту; мы прошли несколько залов, я едва видела в отдалении его спину, но вот он вошел в одну из гостиных, куда за ним последовал только господин де Воклуа. Я догнала их как раз в этот момент и, хоть и была готова остаться за дверью, не удержалась и окликнула отца:

– Батюшка…

Король обернулся и взглянул на меня с суровостью, быстро сменившейся явной заинтересованностью:

– Кто эта прелестная девушка? Мадемуазель де Воклуа?

– Да, ваше величество…

– Отлично! Идемте с нами.

Я вошла вслед за отцом, сильно раздосадованным, как мне почудилось, от моего вмешательства, и тут же кто-то затворил за нами двери; я осталась у входа в комнату, оказавшейся не чем иным, как кабинетом Карла X. Король прошел вместе с отцом в другой его конец. Батюшка тихо заговорил, так что я ничего не слышала, но видела, что он настойчиво испрашивает какой-то милости, не очень-то желательной для короля. Они заспорили и вскоре разгорячились настолько, что, видимо, забыли о моем присутствии, так как я услышала резкий ответ короля:

– Да-да, знаю я это ваше словечко: неблагодарный, как Бурбон…

Батюшка рассыпался в извинениях, но Карл X живо продолжал:

– И с помощью таких вот шуточек вы заставляете меня делать вещи, за которые потом сами же жестоко упрекаете.

Господин де Воклуа что-то забормотал, как мне показалось, о своих заслугах.

– Я все прекрасно помню, – отрезал король.

– И тем не менее вы отказываете мне, ваше величество, хотя и пошли навстречу многим моим знакомым в том же самом вопросе: графу де К., маркизу де Б., например; а ведь они не потеряли все свое состояние из-за эмиграции, как я, наоборот, они неплохо нажились на службе у Республики, а потом и империи.

Король с видимой досадой отвернулся и после некоторого раздумья спросил:

– Ну-с, и что же он за человек?

Батюшка начал что-то поспешно объяснять, и король внимательно его слушал; под конец своей речи господин де Воклуа, желая, видимо, завершить ее веским аргументом, вытянул из кармана какие-то документы и отдал их Карлу. Но едва король дотронулся до бумаг, как отец вскрикнул:

– Ой, простите, ваше величество, я ошибся, это совсем не то!

Но король и не подумал вернуть ему бумаги и холодным взглядом заставил отца опустить глаза.

– Бросьте, бросьте, господин де Воклуа; это объяснит мне все куда лучше, чем любые ваши россказни.

И его величество углубился в бумаги. Издалека, по формату и связывавшей их тесьме, я узнала те самые документы, которые привели в такое раздражение батюшку. По мере чтения лицо его величества все больше багровело, и наконец он воскликнул:

– Это черт знает что такое! Кошмар! Ну и сумма!

Господин де Воклуа приложил палец ко рту, и король быстро взглянул на меня. Я поняла, что этим знаком отец просил не позорить его перед дочерью. На какое-то время моя персона явно стала предметом их беседы, так как невольно время от времени они обращали взгляды в мою сторону. Вскоре и этому тихому разговору пришел конец, и тогда я услышала недовольное восклицание короля:

– Если я и сделаю это, сударь, то не ради ваших прекрасных глаз, а лишь из желания, чтобы эта красавица не умерла в нищете, а также из уважения к вашему достойнейшему имени.

Король лишь слегка возвысил голос, но я хорошо расслышала его слова; затем он быстро подошел ко мне; отец еле поспевал за ним; лицо его перекосилось, он бросал на меня отчаянные взгляды, сложив руки в как бы умоляющем жесте и тем причинив мне страшную боль.

– Кажется, вас хотят выдать замуж, барышня? – спросил меня внезапно король.

– Да, ваше величество.

– И вы, конечно, очень счастливы, не так ли?

Я взглянула на отца, хотевшего было подать мне какой-то знак.

– Пусть ответит сама, – резко обернулся к нему король. – Итак, барышня, вы рады, соглашаясь на этот брак?

– Да, ваше величество, я очень рада! – ответила я с удивительным для короля восторгом.

С грустью и неподдельной жалостью в глазах и нежностью в голосе он проговорил:

– Прекрасно, барышня; что ж, я не имею никакого права противодействовать столь достойной самоотверженности.

Он взялся за шнурок звонка.

– Ваше величество, не сейчас, – сказал де Воклуа.

– Нет, нет, сейчас или никогда! Я не желаю больше об этом слышать!

И король попросил бесшумно вошедшего камердинера вызвать секретаря, который также появился почти тотчас с объемистым портфелем в руках; Карл X, вышагивая туда-обратно по кабинету, коротко приказал ему:

– Указ относительно зятя де Воклуа!

Секретарь протянул ему какую-то бумагу; король быстрым движением подписал ее и протянул отцу:

– Вот и все, сударь. – Затем он обернулся ко мне и с легким поклоном попрощался: – Удачи вам, барышня. Будьте счастливы.

Мы вышли, поспешно пересекли многочисленные покои и спустились вниз, к экипажу.

– Домой! – крикнул отец кучеру. – Гоните во весь опор!

Мы тронулись, и тотчас же возбуждение, которое отец так долго сдерживал, заставило его забиться в истерике, изрядно меня смутившей:

– Как мы его, а? Как мы его! И однако, не без труда… Если бы не ты, я бы погиб… Но ты была просто великолепна! А как кстати я отдал королю совсем не те бумаги… Ну будто нарочно получилось – лучшего для успеха и придумать трудно! Впервые вижу, чтобы опись судебного исполнителя пошла кому-то на пользу… Сегодня, видимо, наш день, сегодня все сходит с рук… Ах, бедненькая моя Луиза, ты и не подозреваешь, какое счастье тебя ожидает! Несметное состояние, которым ты заставишь себя уважать… Ах, какой мастерский ход! И он должен был принести удачу сегодня, обязательно должен был… иначе завтра… Но вот он, вот он у меня в руках!

И он с наслаждением перечитывал и перечитывал королевский указ.

Что касается моих чувств, то меня больше беспокоила бурная радость отца, чем собственное отчаяние. Понимаете ли вы, какая неопределенность и тревога царили в моей душе после всего увиденного? Я сознавала, что принесла себя в жертву, но не понимала еще, в чем же она состояла. Меня вроде бы жалели, но почему? Спросить отца я не решалась, ибо то было явно несвоевременно. Я только грустно смотрела, как отец сияет от переполняющей его радости, надеясь и в то же время опасаясь объяснения, которое не должно было заставить себя ждать. Так мы подъехали к нашему особняку.

IX

Первое свидание

Собрание кредиторов

Едва мы вышли из экипажа, как привратник доложил:

– Господин Карен ждет вас в гостиной…

– Прекрасно, прекрасно! – прервал его на полуслове батюшка. – Идемте же, идемте, девочка моя, нужно сообщить ему радостную весть.

И отец увлек меня в гостиную.

– Вот он! Вот он, у меня в руках! – размахивая королевским указом, заявил с порога отец.

– Подписан? – бросился к нему господин Карен.

– А как же! Идемте, я расскажу вам все по порядку.

Они вышли, оставив меня наедине с неким молодым человеком, который скромно стоял у оконного проема, и потому, видимо, отец не заметил его.

Он молча поклонился, и я не успела ответить на его приветствие, как де Воклуа и господин Карен уже скрылись за дверью. Я поначалу пребывала в некотором замешательстве, ибо первым делом встретила его взгляд, а вернее, даже его лорнет, направленный на меня. Посчитав это за дерзость, я тоже уставилась прямо на него, не опуская глаз. Буду откровенна с вами, Эдуард: он показался мне необычайным красавцем. Обнаружив мой гнев, он опустил лорнет с изяществом побежденного на поле брани, отдающего свою шпагу. Я хотела удалиться, но он подошел ко мне и без тени смущения заговорил:

– Позволительно ли мне представиться самому, мадемуазель де Воклуа?

Я не нашлась, что ответить, и, почувствовав, что краснею, лишь слегка кивнула. Досада на собственное смущение все более разрасталась – я видела, что оно не осталось незамеченным, причем человеком, который явно испытывал ко мне недюжинное любопытство; я расслышала концовку прерванного отцом доклада привратника: господин Карен ожидает вас в салоне вместе с сыном, сказал он; значит, передо мной стоял не кто иной, как мой будущий муж. А если вспомнить также все недавние и столь впечатляющие события, окружающую меня таинственность, непонятную жалость по отношению к моей персоне, необычность всего происходящего и в довершение всех странностей – это внезапное свидание, без какой-либо передышки или подготовки… На моем месте и не такая скромница, как я, разволновалась бы до глубины души. Не стану скрывать, Эдуард: среди одолевавших меня ночью кошмаров образ моего незнакомого суженого был не из последних. Я нарисовала себе его по описанию папаши Карена, и мыло из Виндзора вкупе с античным маслом изрядно меня ужаснули. Представьте же мое удивление, когда вместо придуманной мною карикатуры я встретила редкой изысканности юношу и, повторяю, совершенного красавца; его внешность сразила меня наповал, ибо далеко превосходила все, что может вообразить себе еще не любившая женщина; к тому же я увидела его впервые в тот момент, когда уже решила, что связана судьбой с жалким уродом. Простите за сравнение, но я испытывала приятное удивление девственницы, со страхом явившейся на берег Скамандры, но вдруг увидевшей богоподобного юношу, на коленях умоляющего о любви[328].

Тем не менее я не могла выговорить ни слова, и мне показалось, что и жених мой глубоко смущен, так как он тоже молчал. Я осмелилась взглянуть на него, чтобы убедиться в его взволнованности: он смотрел на меня с улыбкой, которую я не смею вам описать и теперь, когда, думается, мне уже вполне ясно ее значение; она внушила мне безотчетный страх, тем более что досада и волнение довели меня уже чуть ли не до слез. Его самоуверенность раздражала, и в то же время я бы не хотела, чтобы он воспользовался ею и пришел мне на помощь. В ту минуту я бы много дала не то что за выдержку, а скорее даже за нахальство некоторых женщин. Мне стало стыдно, что я так безвольно поддалась влиянию этого человека, и, желая любой ценой выйти из глупейшего положения, я начала с настоящей нелепости.

– Вы хотели бы поговорить с моим батюшкой, сударь? – Я постаралась придать как можно больше сухости своим словам.

– По правде сказать, нет, мадемуазель; вот с вами – с превеликим удовольствием…

– Но разве это возможно… я не знаю, позволительно ли мне…

– Судя по тому, как наши старики ведут дела, есть некоторые опасения, что они еще не скоро вспомнят о том, что неплохо было бы все-таки представить нас друг другу. Сделаем же вид, что они не забыли о своем долге, тем более что все равно рано или поздно это случится. Так что, надеюсь, вы поддержите беседу – я так страстно ее жаждал…

Его тон свидетельствовал, насколько этот человек уверен в себе и раскован в мыслях и поступках. Я чувствовала себя перед ним совсем маленькой девочкой, и если бы не видела, как он молод, то подумала бы, что разговариваю с суровым наставником, который собирается победоносно обсудить какой-то важный вопрос.

Он подал мне руку, вежливо усадил и расположился рядом со мной.

– Нас хотят поженить, – жеманно произнес он, – но этот брак может состояться только с высочайшего соизволения; как вы думаете, это возможно?

– Вы же видели, как счастлив мой батюшка; насколько я могу судить, король дал разрешение…

– Простите, сударыня, король может разрешить, а вы – запретить.

Почувствовав, что краснею, я отвернулась.

– Его величество – повелевает, а вы – располагаете, – не без самолюбования щегольнул он красным словцом. – Что вы на это скажете?

Столь прямой вопрос задел меня и привел в полное замешательство. Мой жених слишком хорошо знал, что сказать взволнованной до крайности девушке. Мне пришлось припомнить одну из готовых фраз, почерпнутых в дешевых любовных романах, и я пробормотала, запинаясь:

– Сударь, я повинуюсь воле отца…

Непринужденным движением господин Карен слегка отстранился от меня, и, даже не глядя на него, я знала, что он дерзко разглядывает меня. Помолчав минуту, он опять взял меня за руку, поцеловал ее с преувеличенно уважительным видом и произнес с едва скрываемой насмешкой:

– На всем белом свете не найти такой же прекрасной и… доброй девушки, как вы.

Интонация, манера, с которой он произнес слово «добрая», показались мне оскорбительными. Проблеск гнева пронзил мою душу, но всего только проблеск, ибо он быстро угас, не позволив мне найти равно обидный ответ или же силы на то, чтобы немедленно встать и уйти. И тут в гостиную вернулись батюшка и господин Карен.

– Хе-хе, – заулыбался господин Карен, – ты только посмотри на них! Они уже познакомились! Ну-с, Гийом[329], разве я не говорил, что подберу тебе в жены саму красоту… тихую, скромную…

– Сударь хочет сказать, глуповатую, – подхватила я, рассвирепев от тона господина Карена.

– А ведь она права! – покатился со смеху Гийом.

Я взглянула на отца: он раскраснелся, но, что меня особенно потрясло, стерпел нанесенное мне оскорбление; необъяснимая жалость, жалость и к нему, и к себе, сжала мне сердце, когда он, пытаясь сгладить неотесанность Гийома, добавил:

– Она и в самом деле права, господин Карен; похоже, ваш комплимент не слишком удачен.

– Ладно, ладно, – профырчал Карен-старший, – мой паренек знает, как научить молоденькую барышню уму-разуму!

И, прежде чем я успела отреагировать на новую грубость, он продолжил уже совсем другим, деловым тоном:

– Ну-ну, у нас нет времени на всякие глупости. Ты, Гийом, идешь сейчас же в церковь, потом в мэрию и к нотариусу; вы, де Воклуа, – к этим вашим… ну, сами знаете к кому… предложите двадцать пять процентов, а если упрутся – то все сорок, и они будут счастливы. Я же беру на себя самых норовистых, если таковые окажутся, и слово даю – никуда они не денутся! Общий сбор – здесь, сегодня вечером, и сегодня же нужно покончить с этим делом. Как вы понимаете, мы можем огласить предстоящий брак только после получения расписок. Если у кого-нибудь возникнет хоть малейшее подозрение, то мы не добьемся скидки ни на су, что нас никак не устраивает. Не забудь, сынок, что оглашение должно состояться только через три дня.

– Да знаю я, знаю, – огрызнулся Карен-младший. – Вы что, папенька, за дурачка меня держите?

– А ведь он прав, – от желания вернуть нанесенное мне оскорбление воскликнула я, не заметив, что повторенная мною фраза не совсем подходила к произнесенным Гийомом словам.

Легкая гримаса на лице жениха ясно показала мне, что его нелестное мнение обо мне лишь укрепилось, и я гневно топнула ногой. Батюшка рассердился, несмотря на то что прекрасно понимал мои чувства.

– Ну вот что, Луиза, – строгим тоном произнес он, – хватит шалостей; пора уже браться за ум.

– Мне остается только надеяться, что мадемуазель окажет нам такую любезность, – расшаркался Гийом; затем все вышли, оставив меня одну.

Вот так состоялось мое первое свидание с будущим мужем. Слепой случай, столкнув нас нежданно-негаданно, вверг меня во вполне естественное для юной девушки волнение и выставил перед Гийомом в самом невыгодном свете, который он посчитал единственно верным и не нуждающимся в пересмотре. Как вы увидите в дальнейшем, он принадлежал к тем мужчинам, для которых первое впечатление играет важнейшую роль из-за их твердой уверенности в собственной непогрешимости. Эдуард, вы хорошо знаете меня, вы знаете, что я не тщеславна; тем не менее вы должны осознать всю глубину унижения девушки, уже не настолько юной, чтобы с ней обращались как с ребенком, но увидевшей, что ее сочли за дурочку, причем за дурочку полную, раз уж об этом заявили в глаза, отбросив всякие в том сомнения. Постарайтесь меня понять, Эдуард; надеюсь, что подробности моих переживаний не навели на вас скуку: они необходимы для того, чтобы вы лучше почувствовали, что несчастье не всегда заключается в том, что зовется несчастьем. Да, я была несчастна в тот день, причем не сумела бы толком объяснить кому-либо, что же такого ужасного со мной произошло. Я довольствовалась только слезами, подстрекая себя к крайнему решению о противодействии отцовской воле. Но размышления о возможном сопротивлении лишь усиливали мою тревогу: ведь я знала, что отступлю при первом же слове батюшки и мое своеволие только даст ему дополнительные козыри. И все-таки ужасный стыд за столь безвольное и равнодушное отношение к собственной судьбе не позволил мне отказаться от хотя бы попытки борьбы, какой бы бесполезной она ни была. То был мой долг и святая обязанность. Весь день я прождала отца, не находя себе места, но ожидание оказалось напрасным. Еще до его возвращения десять или двенадцать чем-то похожих друг на друга людей прибыли в наш дом и заполнили гостиную. Время от времени слуги передавали мне, что посетители с невиданной дерзостью требуют моего батюшку, без конца злословят на его счет, кричат, что он напрасно вздумал водить их за нос, что они немедленно уедут и тогда он узнает, как пренебрегать деловой встречей, которую сам же назначил, и как забывать, по гнусному обыкновению, о взятых на себя обязательствах. Судя по всему, вы, Эдуард, уже догадались, что происходило не что иное, как собрание кредиторов. Но вы должны также догадываться и о моем абсолютном непонимании происходящего. Единственное, что до меня доходило из того, что мне твердили, – это явное неуважение к моему отцу. Тем временем гвалт в гостиной окончательно вышел, по словам слуг, за всякие рамки приличий; не веря им на слово, я направилась к гостям, чтобы убедиться в том лично, решив, если понадобится, представиться визитерам и тем прекратить безобразие. Но когда я остановилась перед застекленной дверью, чтобы, отдернув краешек занавески, получше рассмотреть незваных гостей и послушать, какие речи они ведут, в гостиной появился мой отец; раздался общий крик, а потом гости рассыпались в иронических восклицаниях:

– А-а, вот и вы! Какое счастье! Ну-с, и что вы припасли для нас на этот раз? Опять обещания? Если вам больше нечего предложить, то лучше не растрачивайте напрасно свое и наше время – сказки нынче не в цене… – доносились со всех сторон голоса кредиторов, как бы пытавшихся перещеголять друг друга в издевках.

– Нет, не сказки, – ответил отец тоном, показавшимся мне весьма заискивающим, – речь идет о деньгах, притом наличных…

– Через три месяца, например, – фыркнул один из гостей.

– Нет, завтра или, если вам так не терпится, сегодня.

– Что ж, тогда все очень просто, – сказал другой, – гоните монету, и мы оценим этот шаг. Мне лично вы должны десять тысяч девятьсот двадцать три франка; как только деньги окажутся у меня в кармане, вы получите расписку.

В наступившей напряженной тишине послышался неуверенный голос отца:

– Как вы можете предположить, господа, я нашел необходимую сумму, только отважившись на большие жертвы; но обязан сказать вам также, что эти жертвы окажутся напрасными, если вы не пойдете мне навстречу и не согласитесь на некоторую скидку…

Казалось, ответил хорошо спевшийся двенадцатиголосый хор:

– Ни су!

Затем один из кредиторов уточнил:

– Или мне должны, или не должны. Или все, или ничего.

– Думаю, – подхватил другой, – что за двенадцать тысяч я имею право объявить, что маркиз и пэр Франции обчистил меня самым подлым образом.

– Хоть ты тресни! – воскликнул третий. – Опять та же басня! Поверьте, господа, в ее финале нам не светит ни гроша!

Батюшка достал из кармана бумажник и молча раскрыл его, продемонстрировав толстенную пачку банковских билетов. Не могу сказать, какая сила заставила всех этих людей броситься к столу; батюшка просто исчез за спинами поставщиков, хищно тянувшихся к вожделенной добыче, чтобы получше ее рассмотреть. Однако двое, незаметно для других обменявшись кивками, отделились от круга и подошли вплотную к двери, за которой я находилась.

– Но где, черт бы его побрал, он откопал эти деньги? – сказал один, в котором я узнала торговца, поставлявшего мебель для нашего особняка.

– Непонятно… Ведь ему уже нечего продать или заложить.

– Даже право голоса в палате пэров.

– Хм… А дочку?

– Пожалуй; он вполне на это способен.

– Возможно, король еще раз решил оплатить его долги; маркиз в большом фаворе у Карла Десятого.

– Черт, а ведь это мысль! Сколько он там показал?

– Двенадцать или пятнадцать пачек по десять тысяч.

– То есть, грубо говоря, пятьдесят тысяч экю; но это не составит и четверти его долгов.

– Если он предлагает четверть, то выложит и половину, а если отдаст половину, то достанет рано или поздно и всю сумму целиком, никуда не денется! Вы как хотите, а я не дам ему расписку!

– Ну смотрите…

– Нет, нет, мы лучше посмотрим на остальных. Ручаюсь, он заплатит сполна тем, кто проявит выдержку.

– Давайте послушаем; он, кажется, собирается что-то предложить.

Действительно, де Воклуа заговорил, как бы отвечая на чей-то вопрос:

– Что я предлагаю, господа? Двадцать пять процентов.

Собеседники, что стояли рядом со мной, заговорщицки подмигнули друг другу.

– Двадцать пять процентов! – заорал один толстяк. – Вы должны мне за все четыре колеса вашей берлины, а не за одно! Вы слишком долго брызгали на меня грязью, проезжая мимо, чтобы я согласился теперь на такое! Могу уступить пять процентов, то есть всю свою прибыль от этой сделки, – согласен, так и быть, что я, дурак, работать задаром, – но ни одним процентом больше!

Закончив пламенную речь, каретных дел мастер подсел к мебельщику:

– Ну-с, что вы обо всем этом думаете?

– Лично я, – ответил тот, – думаю, что двадцать пять процентов лучше, чем ничего, если, конечно, мы еще их получим. Он отсчитает нам сейчас десять, а остальное пообещает отдать в течение двух-трех лет.

– Вы так полагаете? – призадумался каретник.

– Уверен! У де Воклуа миллион двести тысяч долгов; он показал вам шестьдесят или восемьдесят тысяч франков, и вы уже считаете, что оказались в стране сказочного Эльдорадо![330] Что до меня, а лично мне он должен полсотни тысяч, то если он положит на стол десять тысяч моих кровных, я заберу их не раздумывая!

– Вот мерзость! – скривился каретник. – Значит, таково ваше мнение…

– Совершенно верно. Это еще одна отсрочка, вот увидите. Эх, если бы не проклятые пэрские привилегии, мы бы сгноили его в Сент-Пелажи! А так он волен издеваться над нами, как того пожелает его левая нога. В общем, вы как хотите, а я возьму любую сумму.

– Слушайте, он еще что-то хочет сказать.

Находившиеся рядом со мной замолчали, и я смогла расслышать слова отца:

– Я собрал вас всех вместе еще и для того, чтобы у вас не оставалось ни малейших сомнений в моих намерениях. Я предлагаю вам сейчас двадцать пять процентов; но со всей ответственностью заявляю также, что, если среди вас найдется хоть один упрямец, я не дам ничего и никому!

Здесь мне показалось, что в гостиной разразился ураган.

– Ничего и никому! – повысил голос отец. – Я пошел на огромные жертвы не для того, чтобы не знать покоя всю оставшуюся жизнь и бегать от толпы взбесившихся заимодавцев. Так что смотрите и решайте. Даю вам полчаса на раздумья.

– Грабеж среди бела дня! Бессовестная обираловка! Разве можно так себя вести с порядочными людьми?

– Господа негоцианты, – нервно ухмыльнулся отец, – если бы вы оказались на грани краха, то совсем не так вели бы себя со своими кредиторами, уверен; дали бы им от силы десяток процентов и считали бы их счастливцами.

Буря-таки разразилась; тысяча криков и оскорблений, одно ожесточеннее другого, посыпались со всех сторон. Отец, решив, видимо, что лучше будет на какое-то время исчезнуть, подошел к двери, за которой притаилась я, но его остановил мебельщик. Тихим голосом, который заглушался к тому же всеобщим гвалтом, он вкрадчиво проговорил:

– Соглашайтесь на сорок, и я все улажу.

– Двадцать пять, я сказал.

– Тогда у вас ничего не выйдет – гарантирую.

– Но и вы не получите ни франка.

– У вас роскошная меблировка… Как бы вам не пришлось ее продавать…

– И вы думаете выручить за нее те сто пятьдесят тысяч, за которые всучили ее мне?

Мебельщик недовольно отмахнулся:

– Ах, я ведь совсем не то хотел сказать. Ну же, поднатужьтесь, давайте тридцать пять – и по рукам.

Поколебавшись, отец прошептал:

– Тридцать.

– Нет, тридцать пять.

– Тридцать. Я и так голым останусь.

– Слово чести?

– Сударь!

– Ну хорошо, хорошо, пусть будет тридцать, и можете на меня положиться.

Батюшка вышел из гостиной, увидел меня и сердито спросил:

– Что вы здесь делаете?

Я опустила глаза.

– Вы все слышали?

Единственным ответом ему было мое подавленное молчание. Впрочем, он, казалось, вдруг забыл обо мне и, подойдя к двери, прислушался к тому, что происходило в гостиной. Я ожидала от него вспышки ярости, я даже жаждала ее – так мне хотелось, чтобы он хотя бы передо мной вспомнил о чувстве собственного достоинства. Но, не сказав мне больше ни слова, он начал подсматривать в щелочку, точно так же, как только что делала я сама. Время от времени он говорил совсем тихо, почти про себя: «Ага! Ну вот и хорошо… Подписывают, кажется… Прекрасно, прекрасно…» Это продолжалось довольно долго, но отец ни на минуту не отрывался от двери, то улыбаясь, то приходя в необыкновенное возбуждение; наконец шум в гостиной понемногу улегся, батюшка вдруг резко отстранился, словно кто-то приближался к двери с другой стороны. И действительно, из гостиной выглянул мебельщик.

– Ну как? – спросил его отец.

– Все дали расписку.

– На двадцать пять процентов?

– Нет, на тридцать, как договорились. Вот приготовленный нами список; теперь дело за вами. Вы обещали заплатить сегодня, так не нужно заставлять нас ждать. Дело стоило мне больших трудов, и, смею надеяться, вы этого не забудете. Видит бог, человека порядочного, безупречно прожившего всю жизнь, всегда в конце концов ожидает вознаграждение. Вот вас-то точно не ждет ничего хорошего.

Эти ужасные слова слышала я одна, ибо батюшка не обратил на них никакого внимания, рассматривая расписки и сверяя их со списком своих долгов.

– Так, а где ваша? – спросил он мебельщика.

– Моя? – пожал тот плечами. – Сдается мне, господин маркиз, что после всего сделанного я не заслуживаю таких же потерь, как другие.

– Мне нечего больше дать, – сухо отрезал отец.

– Прекрасно, – ответил мебельщик, забирая расписки, – тогда и говорить больше не о чем.

– Одну минутку, – засуетился отец, – хорошо, лично вам я даю тридцать пять.

– На ваше счастье, я человек добрый; к тому же я неплохо зарабатываю своим ремеслом. Так и быть, давайте шестьдесят, и разойдемся с миром.

– Нет, не могу. Тридцать пять.

Мебельщик направился к двери, не выпуская расписки из рук:

– Пятьдесят – и это мое последнее слово.

Отец все мялся, и мебельщик приоткрыл дверь.

– Сорок, – решился наконец де Воклуа.

– Пятьдесят, – стоял на своем мебельщик.

– Хорошо, кровопийца, пятьдесят!

Мебельщик плотно прикрыл дверь и вздохнул:

– Ну надо же, потерять двадцать пять тысяч! Что ж, подобьем итог: тридцать процентов от долгов в шестьсот двадцать пять тысяч составят сто восемьдесят шесть тысяч франков; плюс двадцать процентов лишних от моей личной доли в пятьдесят две тысячи, то есть десять тысяч четыреста франков; в сумме получается сто девяносто шесть тысяч четыреста франков.

Отец проверил подсчеты и согласился:

– Вот, даю вам сто девяносто семь тысяч; с вас шестьсот франков.

– Они послужат благодарностью за мой тяжкий труд, – усмехнулся мебельщик.

– Еще чего!

– Ну-ну, не будьте же такой злюкой; если бы я позволил вам действовать в одиночку, вы и в самом деле остались бы голым!

– Идите к черту, – не выдержал де Воклуа, – и заберите с собой всех этих упырей!

– Да-да, пора свести счеты с каждым из них. Больше вы ни о ком из них не услышите – будьте покойны. Но не нужно идти со мной, а то вы рискуете получить не слишком лестные и забавные комплименты…

Вернувшись в гостиную, мебельщик со списком долговых обязательств в руках расположился за столом, мигом окруженный остальными заимодавцами.

– Похоже, карман ваш отяжелел, – заметили ему.

– Похоже, – крякнул он.

Раздался всеобщий радостный крик, но в то же время я расслышала чей-то сожалеющий возглас:

– Эх, не поторопись мы, так имели бы тридцать, а то и все сорок процентов.

В этот момент отец знаком пригласил меня следовать за ним.

Должно быть, вы удивляетесь, Эдуард, что я с такой скрупулезностью пересказываю вам все детали. Тогда я не поняла и десятой доли всего происходившего на моих глазах; но позднее, когда я приобрела некоторый опыт в бесконечных деловых разговорах, он дал мне ключ к непонятному ранее наречию. Представьте себе – это будет самым точным сравнением – человека, который часто слышит слова на иностранном языке и волей-неволей запоминает непонятные выражения и позднее, овладев этим языком, может воспроизвести то, что когда-то при нем говорилось. К тому же вскоре описанное событие стало предметом долгих обсуждений в нашем доме, и потому я не могла не запомнить всех подробностей.

Итак, я прошла за отцом в мою маленькую гостиную, и вот что он заявил мне первым делом:

– Очень даже рад, мадемуазель, что вы все слышали. Теперь вы понимаете, что я не принуждаю вас к замужеству с господином бароном де Кареном. Но только таким образом я могу рассчитаться с долгами…

Я уже говорила, какой я слабый человек, и говорила также, что собиралась тем не менее хотя бы для виду возразить отцу. Его слова были лучшим доводом, чтобы уйти от какого-либо сопротивления, и я с радостью приняла его, смутно понимая, что, хотя мною жертвовали, жертвовали не спросив – что особенно невыносимо, теперь можно истолковать эту жертву по-другому. Я сказала себе, что должна выйти замуж ради спасения чести батюшки, и, найдя причину, чтобы только не противиться отцовской воле, почувствовала себя счастливой и безропотно покорилась судьбе, посчитав свою слабость и трусость за героический поступок. Эдуард, вам я говорю всю правду о себе: первым моим чувством тогда было радостное облегчение оттого, что я уступаю с чистой совестью.

– Батюшка, – ответила я ему, – ваша воля для меня закон, и я рада, что, повинуясь ей, я возвращаю вам хоть частичку того, что вы сделали для меня.

– Какой ты у меня молодец, Луиза! – слегка взволнованно проговорил отец. – Что ж, сейчас вернется твой женишок, будь с ним, пожалуйста, повежливее; человек он весьма и весьма утонченный…

– Я признательна ему, батюшка, уже за то, что он сделал для вас.

Отец только горько вздохнул; в ту же минуту появились господин Карен с сыном.

– Отлично, дорогой, отлично! – еще с порога прокричал Карен-старший. – Я и то не сумел бы так ловко все обтяпать! Они утерлись двадцатью пятью процентами – не ожидал!

– Тридцатью, вы хотели сказать, – возразил отец.

– Да нет же, они взяли по двадцать пять; по меньшей мере так мне сказал каретник. Он даже показал мне, сколько он получил!

– Я отдал тридцать, говорю я вам; вот как все произошло, и дочка моя тому свидетель.

И отец подробно пересказал им всю сцену с мебельщиком.

– Обычное дело, – подытожил Карен-старший, – этот безупречно честный человек прикарманил всего-навсего пять процентов от общей суммы, то есть тридцать одну тысячу франков; плюс пятьдесят процентов своей собственной доли, итого – пятьдесят семь тысяч. Что ж, неплохо он хапнул по счету в пятьдесят две тысячи…

– Вор! Мошенник! – закричал отец.

– А что, разве нельзя наступить ему на хвост? – удивился Гийом.

– Я займусь этим, – крякнул господин Карен, – но позднее.

Позднее я узнала, что мебельщик был доверенным лицом господина Карена, который таким образом возместил часть выданной моему отцу ссуды.

– А сейчас мы поторопимся с другим делом; я обращался только что в Министерство юстиции, чтобы окончательно уладить все с королевским указом, но они не могут ничего сделать до свадьбы. Итак, Гийом, всего через две недели ты будешь законным наследником пэрства графа де Воклуа!

Эти слова словно молнией в темном небе высветили для меня смысл происшедшей у короля сцены. Теперь стало ясно, что лично я не значу ровным счетом ничего. Покупалось пэрство моего отца, а я – только необходимый довесок к сделке. Столь внезапное и простое объяснение заставило меня вскрикнуть от изумления.

– Что, она ничего не знает? – насупился господин Карен.

– Я как раз собирался ей все рассказать… – недовольно выдавил из себя отец.

– Бог мой! – вдруг не на шутку встревожился господин Карен и обернулся ко мне: – Но вы-то согласны, я надеюсь?[331] Похоже, я имел глупость отдать денежки на веру!

Батюшка раздраженно вскинулся, но господин Карен не дал ему произнести и слова:

– Только не надо вилять, господин Воклуа! Ведь это чистой воды мошенничество! За что я отдал четверть миллиона своих кровных? Объясните!

Мне было стыдно за униженную покорность моего отца, но здесь он предстал передо мной в еще более грустном свете, ибо попытался воспользоваться отсутствием моего согласия, в чем упрекал его господин Карен, и высокомерно ответил:

– Слушайте, сударь, если моя дочь скажет «нет», не потащу же я ее в церковь силком!

– Что-что? Что все это значит? – От благородного гнева Карен-старший даже поперхнулся.

– Это значит, – хладнокровно и сухо произнес Гийом, – что маркиз де Воклуа бессовестно нас надул.

– Сударь! – угрожающе закричал отец.

Я бросилась между ними и сказала Гийому:

– Успокойтесь, сударь, не пропадут ваши деньги.

– В добрый час, – вздохнул отец, – вы честная девушка, а это стоит больше, чем ум.

Гийом приблизился ко мне и с изысканностью, такой точной и в жестах, и в словах, поклонился:

– Какое счастье я мог потерять!

Эдуард, простите меня, но эта фраза показалась мне жалкой – ибо будущий муж представился мне тогда настоящим ослом; не возмущайтесь этому слову – я вскоре изложу подробнее особенности характера человека, в котором мало кто мог предположить столь невыносимую склонность к тупой тирании. Я сейчас не имею в виду мои тогдашние впечатления; я тщетно пыталась перенестись в моем рассказе к переживаниям совсем юной девушки, но с ними дело обстоит точно так же, как с обсуждением финансовых проблем, о которых я говорила выше; теперь, когда мне знаком язык чувств, те впечатления потеряли для меня первоначальный смысл, и искать его было бы напрасной потерей времени. Не знаю, правильно ли я все объясняю и поймете ли вы меня; но представьте себе, что перед вами на горизонте какое-то огромное белоснежное скопление, и на первый взгляд вам кажется, что это тучи; но вот кто-то говорит, что это горы, вы начинаете всматриваться и уже видите отдельные вершины и перевалы, можете соизмерить их высоту и протяженность. И что же? Теперь, как ни старайтесь, вам не удастся вернуться к первоначальной иллюзии и увидеть облака на горизонте, ваши глаза видят только реальные горы. Точно так же и я припоминаю сейчас, что фраза Гийома резанула мой слух, но тем не менее тогда я не подумала, что он выглядит как осел. Но вот пришел опыт, все разъяснивший опыт, придавший смысл испытанному в тот момент неудовольствию и стерший навсегда его первопричину.

И тем не менее чутье меня не обмануло, ибо предвещало скорые несчастья.

X

Жена будущего пэра Франции

Вы, наверное, знаете, Эдуард, что некоторые изъяны мужской натуры становятся причиной куда более тяжких огорчений, чем самые распоследние пороки. Я уже говорила, что Гийом был пригож собой, в меру, но разнообразно образован, чрезвычайно состоятелен; плюс ко всему он стремился к успеху во всем. Я не имею в виду его любовниц, хотя он и не избавил меня от рассказов о каждом своем приключении. Я не так уж хорошо разбираюсь в тайнах мужской души, чтобы сказать, любил ли кто-нибудь его по-настоящему; но, думаю, я достаточно хорошо знаю свет, чтобы не сомневаться, что он обладал многими женщинами. Гийома одолевала болезненная мания к сочинению стихов и совсем уж роковая страсть к их прилюдному чтению. В нашей гостиной находились порой охотники доверить публике свои весьма недурные произведения, но ни разу я не видела, чтобы они хотя бы приблизились по успеху к той овации, которой добивался мой муж. Весьма посредственный музыкант, он усердствовал в сочинительстве и исполнении своих композиций, неизменно встречаемых криками энтузиазма, в которых я легко угадывала насмешливые славословия не лишенных остроумия людей. А Гийом таял от восторга, нимало не сомневаясь, что стоит ему только захотеть – и он станет в один ряд с великими творцами. Я пробовала несколько раз тихо отметить неумеренность этих яростных аплодисментов, но он обвинил меня в зависти. В начале нашей супружеской жизни, поскольку мне первой он доверял свои произведения, я пыталась указать ему на некоторые изъяны в его виршах и находила порой грубые ошибки в музыкальных сочинениях, но в ответ получала лишь все более глубокое презрение. Ибо, что там говорить, Гийом видел во мне только миленькую и весьма бессмысленную куколку, которой полагалось помалкивать, дабы не сболтнуть что-либо неуместное. Никогда, ни в ком я не видела большей самоуверенности, чем в Гийоме. По любой самой трудной проблеме он высказывался с безапелляционностью, которая смутила бы самого наипросвещеннейшего мужа. Даже папаша Карен в присутствии сына смирял горделивую независимость суждений. Происходило это потому, что в ведении финансовых дел, в умении проворачивать денежные операции Гийом ничуть не уступал отцу. И, видя его столь ловким в деле, на котором он и сам собаку съел, господин Карен полагал сына столь же сведущим в вопросах, о которых сам не имел ни малейшего представления. Время от времени я пыталась каким-нибудь колким намеком дать понять, что я все-таки человек разумный, который имеет право на собственное суждение; но легкая стрела не оставляла даже царапин на неуязвимой тройной броне, надежно защищавшей Гийома. Несколько раз, вконец удрученная пренебрежительным отношением, я переходила к прямым и очень едким замечаниям, но мне не удавалось даже рассердить его; он только посмеивался, словно не собираясь обижаться на неловкого ребенка.

У нас имелись собственные ложи в Опере и в Итальянском театре, я пыталась убежать, погрузиться в усладу для слуха и взгляда, но тщетно – присутствие Гийома, считавшего необходимым то и дело высказывать свое мнение, отравляло любое самое изысканное блюдо. Наслаждаясь собственной оригинальностью, он одобрял все, что считалось скверным, и прославлял все, что слыло посредственным. Я пробовала возражать, но вечно окружавшие его льстецы малодушно соглашались с ним, забывая о своих недавних суждениях, и я неизменно оставалась в дураках. Вы не представляете, Эдуард, какое самое низкое раболепство процветает в высшем свете; и вы не поймете, сколько боли оно мне причинило, если я не расскажу, в каком мире я тогда вращалась.

Через две недели после собрания кредиторов мы поженились. После ослепительно-роскошной свадебной церемонии меня привезли в еще более ошеломительный своим редким великолепием особняк. Какое-то время мы никого не принимали, но вскоре решили организовать большой торжественный прием. За несколько дней до него, совершая послесвадебные визиты, я сама развезла все наши приглашения. Если бы я имела тогда хоть какое-то представление о свете, то эти визиты послужили бы для меня хорошим уроком. Мы посетили как знатные дома, двери которых распахивались перед нами благодаря имени моего отца, так и дома богатейших финансистов, так или иначе связанных с моим мужем. В первых лично мне оказывали весьма благосклонный прием, во вторых все расположение явно предназначалось моему мужу. Я не придала этому обстоятельству большого значения и только двумя неделями позже узнала, что женщина вне семьи может добиться уважения, которым не пользуется дома, только потому, что в почтении отказывают ее супругу. Так, никто, ни один человек из дворянских кругов не счел нужным явиться на наш прием, и наши гостиные заполнили лишь знакомые Гийома. То был значительный удар по его тщеславию, но тщеславие же не позволило ему признать, что заурядность рождения и состояние, нажитое дурно пахнущими спекуляциями, отталкивали от него надменную знать, и, нимало не колеблясь, причину этого небрежения он отнес на мой счет. В тот страшный день нам доставили чуть ли не сотню писем от приглашенных с плохо замаскированными отказами. Я с удовольствием скрыла бы их от Гийома, но все, словно сговорившись, издевательски адресовали их моему супругу лично. Письма следовали одно за другим вплоть до того часа, когда уже настала пора приема, и мало-помалу вызвали яростное и достаточно продолжительное объяснение между нами, так что нам уже докладывали о прибытии гостей, а мы еще не успели одеться.

Не забывайте, Эдуард, что пишет вам женщина, и будьте снисходительны к тому, что мужчины зовут сущим вздором, но порой приводит к весьма плачевным результатам; достаточно любого пустячного на первый взгляд обстоятельства, и жизнь сбивается с прямого пути к счастью, словно стрела, которая вылетает с отклонением на толщину волоска и оказывается ох как далеко от цели, ох как далеко.

В итоге из-за оскорбления, нанесенного Гийому если не мной, то как бы тем, что я принадлежала к касте спесивцев, которые не пожелали с ним знаться, произошло одно из тех несчастий, что кажутся мелочью, но значат на самом деле очень много. Я не успевала привести себя в надлежащий вид; куда-то подевался парикмахер, я доверилась горничной; она оказалась недостаточно искусной, чтобы как следует украсить мои волосы великолепными бриллиантами, подаренными мне Гийомом. Второпях я забыла и про веер с орнаментом самого Р., на котором он настаивал; в общем, ни одна возможная оплошность меня не миновала. Я спешила появиться в гостиной; вошла с цветами в руках вместо веера, и, в испуге от раздраженного взгляда Гийома, вошла плохо, не сумев загладить вину за опоздание; моя скованность и неуклюжесть вызвали столь поспешное жалостливое участие гостей, что слезы выступили у меня на глазах; я была смешна.

Вы поймете значение этого слова, Эдуард, если представите все глазами такого человека, как мой муж. Начиная с этого момента, дело мое было окончательно проиграно. Не буду пересказывать идиотскую сцену, последовавшую за этим приемом; она была столь мерзкой, что я потеряла всякую веру в себя, вплоть до того, что даже в тесном кругу я отныне стеснялась петь и садиться за фортепьяно, хотя раньше это не требовало от меня особой отваги и я имела определенный успех.

Представьте себе теперь жизнь женщины, женщины, потерявшей всякую волю, которую то и дело унижают; мне суждено было погибнуть в этой борьбе. Ибо, несмотря на всю свою слабость, я боролась. И в этой борьбе я осознала весьма печальную для человечества истину, что люди куда яростнее бьются ради тщеславия, нежели ради собственного счастья[332]. О счастье я забыла при первом же ударе, тщеславие же еще долго заставляло меня оказывать ему подмогу. В конце концов силы мои иссякли, меня часто захватывали врасплох на столь пошлых мелочах, что я почти всегда оказывалась беззащитной. О чем бы я ни просила слуг – все было не так; мои замечания всегда оказывались не к месту; я была виновата, если назначала прием на определенное время, и виновата, если не назначала его на то же самое время, – и все это из-за крепко вбитого себе Гийомом в голову убеждения, что я – всего-навсего глупая овечка, и он ругался по любому поводу, что бы я ни делала, что бы ни говорила, и никогда не вникал в суть дела. Причем ругался он, как бы забавляясь и похохатывая, с той придурковатостью, против которой имеет силу только молчание. Здесь мне нужно пояснить, каким образом я осталась в полном одиночестве. Вы уже видели, как отказалась от меня моя каста, как называл ее мой муж, и как я оказалась сослана в общество, презиравшее меня за мою к ней принадлежность. Я уже упоминала о всеобщем раболепстве окружающих перед Гийомом. Теперь я понимаю его причину. Большинство из них нуждались в Гийоме и в гигантских капиталах, имевшихся в его распоряжении, и потому из лести они всячески подыгрывали ему в насмешках надо мной. Жены финансистов видели во мне врага из-за моего происхождения, называя меня не иначе как «эта аристократка»; пусть некоторые и не побаивались поставить Гийома на место за излишнее высокомерие, но никак не из желания помочь мне – ведь я отняла у них самую блестящую и богатую партию.

Должно быть, вы удивляетесь, Эдуард, что в таком гибельном положении я не нашла ни единой точки опоры. Да, только один-единственный мужчина, граф де Серни, пренебрег проклятием, посланным на наш дом. Несколько раз он наведывался к нам и вскоре сделался моим любимцем. Мою признательность за его смелость я выражала радостным и поспешным приемом; не прошло и месяца, как весь Шоссе д’Антен[333] возмущался моим скандальным поведением. А каким страшным унижением показался успех посланца Жерменского предместья, как они говорили, биржевым щеголям, которые и не помышляли ни о чем подобном! Мне пришлось попросить господина де Серни избавить меня от его благосклонности.

Эдуард, у меня такое впечатление, что, читая мое письмо, вы готовы сейчас пролистать несколько страниц, чтобы найти имя того, к кому я, в моей полной заброшенности, обратилась наконец за помощью. Увы! Как бы жестоко я ни отзывалась до сих пор о моем отце, придется сказать о нем еще несколько слов… Любвеобильный мой батюшка, живший отдельно, лишь изредка наносил нам визит, и вы, видимо, догадываетесь, с какой целью – занять денег у моего мужа. Если бы вы знали, ценой каких страшных унижений Гийом заставлял покупать моего несчастного отца очередной заем, вы бы поняли, почему я не хочу добавлять к моим и без того мучительным откровениям еще и эту пытку. Я так несчастна, и вы, Эдуард, верно, удивляетесь порой, как мне хватало мужества переносить все лишения; просто я лучше кого бы то ни было представляла себе, что значат желания не по деньгам; ко всему прочему еще одна гибельная страсть подавляла разум отца – страсть к игре, а мне, как вы знаете, недостает духа, чтобы пристраститься к чему-либо. Без удовольствия я пользовалась роскошью и без страданий перенесла нищету.

Как видите, Эдуард, я осталась один на один с подавляющей, слепой глупостью Гийома, глумлением его услужливых прихвостней и ненавидящим смехом их жен. Замкнувшись в себе, я отвечала только молчанием, как бы признавая за собой вину, и к концу первого года супружества меня считали полной идиоткой, которая и хотела бы стать стервой, да не знает как. Ни одно несчастье меня не миновало. Я забеременела, но неблагополучно: мой кичливый муженек устроил мне выезд на только что приобретенных великолепных рысаках, которые понесли и жестоко испугали меня, что и вызвало выкидыш. А Гийом, конечно же, не упустил случай нагрубить в очередной раз: «Сделать ребенка – и то у вас дурости не хватило». Понимаете ли вы, Эдуард, подобную жизнь, сколько было в ней подлости, оскорблений и страха? Не забывайте, что при этом она не проходила в постоянном одиночестве, меня то и дело тянули на балы, празднества и представления. Кроме того, теперь в этом можно не сомневаться, в мои обязанности входило удовлетворение первейшей из черт характера моего мужа – хвастовства: через некоторое время я поняла, что не из внимания, как я поначалу думала, он беспрерывно дарил и дарил мне новые наряды. То был презрительный вызов самым богатым и знатным; порой мне приходило в голову, что если бы он сам мог разодеться в парчовые платья и колье, которые стоят дороже нескольких лошадей, то я ему была бы просто не нужна и он оставлял бы меня в моем углу.

Вот так и тянулось мое существование в течение двух лет; под конец второго года я, опустившись уже в собственных глазах, впала в какое-то забытье, что только подтверждало мнение общества обо мне. Но одно событие глобального значения, перевернувшее не только мою жизнь, привело меня к тому катастрофическому положению, в котором я пребываю и сейчас.

Я вышла замуж в июле 1828 года, а два года спустя разразилась революция, низвергнувшая Бурбонов[334].

Мы были в нашем поместье в окрестностях Блуа, когда «Монитор»[335] поведал нам о последних королевских указах. Вы и представить не можете дикую радость Гийома по поводу этих известий.

– Наконец-то! – закричал он. – Наконец-то обуздают эту нижнюю палату, дерзкую и болтливую! Это сборище торгашей и адвокатишек, не имеющих и гроша за душой, которые рады бы лизать пятки королю, если бы он им только позволил! Пора, пора вернуть все права истинной знати и крупному капиталу. Отныне палата пэров займет подобающее ей место, место по-настоящему правящей элиты! Ах, если бы я сейчас был там; если бы… Кстати, как поживает ваш батюшка?

– Не так давно он прислал мне письмо с Пиренеев; воды Экса[336], кажется, пошли на пользу его здоровью.

Муж пронзил меня раздраженным взглядом, страшное значение которого я тогда не поняла.

– В конце концов, – продолжил он после минутной заминки, – это случится рано или поздно; можно и подождать, это нисколько не ухудшит ситуацию. Истинная аристократия может теперь рассчитывать на солидную конституцию. Она встанет во главе страны, вместо того чтобы волочиться за ней на буксире, как старая паровая галоша. Аристократия молодых, сильных и богатых, чувствующих веяния новой эпохи и знающих, как восстановить былое могущество родины!

Перечитывая и перелистывая «Монитор», Гийом возбужденно ходил туда-сюда и время от времени вскрикивал нетерпеливо и гневно:

– Эх, и в такую минуту я не там!

– Разве мы не можем вернуться в Париж? – спросила я.

– Да я не о том совсем толкую, – передернул он плечами, вновь метнув на меня презрительный взгляд.

Видите, как я была тогда наивна, не понимая, что горькие сожаления Гийома вызывались в его душе не чем иным, как тем, что мой отец никак не желает умереть. Увы! Не долго мне оставалось пребывать в моем счастливом заблуждении.

Нисколько не интересуясь политикой, я, конечно же, целиком была на стороне партии моего отца и мужа, и потому ничего неразумного в энтузиазме Гийома я не находила; но вскоре мне представился случай понять, как мало дельного содержалось в его идеях. Господин Карен-старший, прибывший вместе с нами в поместье, находился где-то вне усадьбы, когда пришли эти важные известия. Он вернулся как раз в момент наиболее бурной радости своего сына; с суровым видом выслушав его радостные восклицания, он вдруг резко поднялся и покачал головой:

– Все, конечно, прекрасно, но, помяни мое слово, это жуткая глупость.

– Верно, – ухмыльнулся Гийом, – вы приехали от господина Д., ярого либерала, задурившего вам голову.

– Я приехал от графа М., ярого реакционера, известившего меня о последних указах; он такой же сумасшедший, как и ты.

– Ну-ну, батюшка, вы не думаете, что говорите, – насмешливым тоном отозвался Гийом.

– Я думаю, что говорю, и говорю то, что думаю: эта затея – страшная глупость. Или еще раз повторить?

– Ну что ж, так и быть, – вздохнул Гийом с тем величайшим небрежением, которое он испытывал ко всему, что противоречило его мнению. – Пусть будет глупость… согласно вашим взглядам.

– Мои взгляды ничем не хуже ваших, господин барон де Карен, – ответил ему отец уже в гневе. – Я еще могу извинить дурацкий энтузиазм графа де М.; он всего-навсего жалкий дворянчик, воображающий, что станет более могущественным владыкой оттого, что обладающие правом голоса не пойдут на выборы[337]; но ты, неужели ты думаешь, что Франция стерпит эту оплеуху, не вернув ее сторицей?

– Франция? Фи, Франция! – присвистнул от презрения Гийом. – Какая Франция, батюшка, о чем вы говорите? Что это такое – Франция? Разве она состоит из пятидесяти тысяч выборщиков-недоумков и двух сотен наглецов-депутатов?[338] Франция промолчит, и правильно сделает.

– Она не будет молчать, господин барон, – вскричал господин Карен в порыве бурного гнева. Никогда при мне он не обращался так с собственным сыном. – Эти пятьдесят тысяч недоумков и две сотни наглецов есть не что иное, как цвет нации, зарубите это на своем сиятельном носу, господин барон, и он не простит пощечины, лишь бы угодить касте, которая выставила вас за дверь, сын мой, господин Гийом Карен.

– Я не предам дело короля из-за хамства нескольких его подданных.

– Что ж, тем лучше для тебя – какой-то запас величия душа твоя сохранила. Но не все так думают, ручаюсь. Я лично убежденный роялист. Я не забыл, как ничтожный тиран Буонапарте хотел отдать меня под трибунал за поставки в тысяча восемьсот тринадцатом году[339], и, если бы не приход союзных армий, пришлось бы мне поплясать перед судьями, и моим миллионам также. Наконец, я роялист душой и сердцем; но я роялист по отношению к его величеству, а не к туче эмигрантов, пришедшей за ним и пожирающей все, словно саранча[340].

– У них отняли все имущество, – возразил Гийом.

– Которое тебя и кормит сейчас, – продолжал папаша Карен. – Ко всему прочему, видишь ли, я ненавижу дворян; ненависть эта у меня в крови, точно так же, как в твоей – любовь к знатной породе. Ты мой сын, хочу в это верить, но ты не похож на меня.

– И слава богу! – яростно прошипел Гийом.

– Да ты знаешь, откуда ты взялся?

– Отец, осторожней, нас могут услышать!

– Да мне-то что? Мне ли краснеть из-за своего рождения!

И господин Карен продолжал кричать, побагровев от благородного гнева:

– Мой отец был плотником, а мать торговала рыбой! Они сколотили кое-какой капитал, это верно, – я продолжил их дело и горжусь этим! И я не потерплю, чтобы стая голодных придворных псов путалась у меня под ногами!

– Да ведь речь идет совсем не о том, отец, – успокоительно произнес мой муж, встревоженный неистовостью господина Карена, – но о мерах, вызванных государственной необходимостью, что является и правом, и долгом его величества.

– Не смеши. Неужели вы думаете, что если одна умная министерская голова предварила указ тяжеловесной иезуитской речью, то это убедит выборщиков безропотно лишиться своих законных прав, что можно одним росчерком пера отнять свободу слова у прессы, не разъярив при этом народ?

– Народ? Народу-то что? Что ему свобода выборов, если он в них не участвует? Что ему свобода прессы, если он грамоте не обучен?

– Ты вызываешь у меня жалость, бедненький мой сыночек. Я прекрасно знаю, что простолюдины не участвуют в выборах, но выбор есть у буржуазии, которой они доверяют…

– Еще более заносчивой, чем дворянство.

– Да, но буржуа – не дворяне, и они с работягами одного разночинного замеса. В восемьдесят девятом[341] у них было одно общее дело, и вы опять объединили их, вернув общих врагов – дворянство и духовенство. Вы, конечно, великие политики на бумаге, господа образованные сегодняшнего дня, но вы не знаете народа. Вы не считаетесь ни с его ненавистью, ни с памятью, ни с опасениями.

– Но при чем тут дворянство и духовенство? Речь ведь совсем о другом – о королевской власти.

– Ну и что ей нужно, королевской власти?

– Ей нужно уважение, почет; четырнадцативековое королевство[342] не хочет быть холопом мятежного парламента, которому от роду неделя.

– Ну да, понятно. Вы совсем сошли с ума. Разве может существовать парламент, который через неделю согласится, чтобы его не было? Да ты первый, если будешь там, куда так хочешь попасть, неужели безропотно дашь себя вышвырнуть за дверь только потому, что придерживаешься мнения, отличного от правительственного?

– Ах! Палата пэров – это совсем другое дело! Вот где истинная элита нации!

– Хороша элита, если ты чуть не стал ее частью!

– Но, отец…

– Будьте покойны, Бурбонов еще раз спустят с лестницы, и поделом!

– Это мы еще посмотрим.

– И смотреть нечего. Завтра же в Париже вспыхнет восстание.

– Вы полагаете, бедный мой батюшка, что на дворе все еще девяносто третий год?[343]

– Я верю своим чувствам, дорогой. Когда я прочитал «Монитор», я почувствовал, как полыхнуло мое сердце, будто мне плюнули в самую душу. Я еще не совсем осознал свои чувства, но был уже в ярости. А я сделан из того же теста, что и народ, так что увидишь, что будет завтра.

Дискуссия продолжалась еще долго в том же духе, и, хотя ни один из спорщиков не смог переубедить другого, я молчаливо поддерживала Карена-старшего. Я верила в охвативший его инстинктивный гнев, раздумывая о том, каким же страшным он должен быть среди народных масс, не имеющих, как господин Карен, финансовых или клановых расчетов, способных остановить его порыв. Упрямство же моего супруга, как это бывает с крайне самонадеянными людьми, лишь разгорелось при виде столь упорного противодействия. В ответ на предположение отца о возможности каких-то народных возмущений он только презрительно скривил губы:

– Одна рота королевских гвардейцев с плетьми – и с чернью будет покончено.

Затем, когда он увидел, что черни хватило трех дней, чтобы развалить четырнадцативековое королевство, он нисколько не изменил своей неистовой самоуверенности; не желая признать, что предложенные им меры ошибочны, он свалил вину на исполнителей, говоря, что еще пара верных полков решила бы в Париже все проблемы. Он немного унялся только после того, как газеты принесли известия о возведении на престол Луи-Филиппа[344] и принятии новой хартии.

Вот здесь-то, Эдуард, и началась для меня новая полоса несчастий, которые я не опасаюсь доверить вашей столь честной душе. Вам, видимо, покажется странным, не правда ли, что женщина подвергается новым пыткам из-за одной статьи политической конституции ее страны. Новая хартия, принятая обеими палатами и одобренная королем, говорила, в частности, что в течение года будет принят закон, окончательно регулирующий порядок наследования пэрского титула. Пожар, разгоревшийся в сердце Гийома при этом известии, был поистине ужасен. Папаша Карен с удовольствием раздувал его, всячески высмеивая сына, боявшегося потерять надежду всей своей жизни. Как вы понимаете, в такой ситуации именно я принимала на себя ответный удар свирепевшего с каждым днем Гийома и грубые колкости его отца. Я не стану пересказывать вам происходившие в связи с этим омерзительные, все более и более жестокие сцены: лишняя боль ни к чему в моих воспоминаниях.

Прошло какое-то время; Гийом получил, но не показал мне, несколько писем от моего батюшки; господин Карен съездил в Париж и вернулся; батюшка, покинув воды Экса, приехал в наше поместье – он по-настоящему страдал. Для него политические пристрастия являлись вопросом веры и верность Бурбонам – целой религией. По прибытии он сразу же объявил о своем намерении последовать за королем в изгнание.

– Мы поговорим завтра, – ответил ему Гийом более участливым, чем обычно, тоном. – Для начала вам необходимо отдохнуть.

Наступил вечер, и, когда я вернулась к себе, зашел Гийом; тщательно прикрыв двери, он сказал, что хочет переговорить со мной о чем-то крайне важном. Обнаружив мое величайшее удивление по этому поводу, он счел нужным уверить меня, по своему обыкновению, в значительности того, что ожидает от меня.

– Не пугайтесь, – предупредил меня Гийом, – речь не идет о каком-то необычном поручении. Я хочу только, чтобы вы взяли на себя труд убедить вашего батюшку не уезжать из страны. Его отъезд, как я думаю, немало вас опечалит, и хотя бы поэтому вы должны найти веские аргументы, которые заставят господина де Воклуа отказаться от своего намерения.

– Я подчеркну мою печаль и возложу надежду на отцовскую нежность, которая избавит нас от разлуки.

– Отлично сказано, – поддакнул Гийом, – уверьте его, что и вы, и я придем в глубочайшее отчаяние.

– Благодарю, сударь, что вы разделяете мои чувства, – ответила я мужу. – И раз уж вы так рассчитываете на меня в этом деле, то, по-моему, есть и другие доводы, которые я могла бы привести.

– Например? – Гийом изучающе посмотрел на меня и уселся рядом.

Не знаю, стоит ли вам говорить, Эдуард, но в тот момент передо мной забрезжила надежда хоть в какой-то мере разрушить нелестное мнение Гийома обо мне, и я постаралась, так сказать, пошире развернуть перед ним доводы, которые вроде бы должны были его заинтересовать.

– Мой отец стар, – промолвила я, – и покинуть Францию в его возрасте означало бы согласие умереть на чужбине.

– Справедливо.

– Нет никакой необходимости давать Бурбонам это последнее свидетельство в преданности – его жизнь говорит сама за себя.

– Справедливо, очень справедливо.

– К тому же он может продемонстрировать свою верность другим, как бы последним актом своей воли. Он может, как поступили уже некоторые, отказаться от присяги новому правительству, положенной ему как пэру Франции, и отставкой выказать свой протест.

– Я вас умоляю, – откликнулся тут же Гийом, – не говорите ему ничего подобного.

– Почему?

– Почему? – замялся он. – Да потому, что не затем я на вас женился!

– Что вы хотите этим сказать?

– Слушайте, Луиза; попытайтесь понять меня хотя бы раз в жизни. Это не так уж много, не правда ли?

– Я попробую, сударь, попробую…

– Только не надо строить из себя жертву, как вы любите, прошу вас; то, что я сейчас скажу, очень серьезно и важно. Слушайте меня внимательно. Закон об урегулировании порядка наследования пэрства будет поставлен на обсуждение только через год. Подобным мерам не зря дается отсрочка: нужно время на успокоение умов. Я считаю, что отмена наследования менее чем вероятна. А если так, то мои права останутся в силе, если только ваш отец примет присягу; как вы понимаете, я не собираюсь приносить их в жертву ради каких бы то ни было отживших свое идеалов: слишком дорого эти права мне обошлись.

Я не могла не согласиться, что в замечании Гийома присутствовал здравый смысл, но было что-то отвратительное во всем, что он говорил. Подлый намек на уплаченную им цену возмутил меня и заставил ответить:

– Вопросы чести, сударь, решаются каждым человеком самостоятельно, и я не вправе вмешиваться и что-то советовать своему отцу.

– Ox, ox, ox! Вы в каком романе вычитали столь прекрасную фразу? Хорошо звучит, ничего не скажешь, только совсем не к месту. Я желаю, слышите, желаю, чтобы вы убедили господина де Воклуа принять присягу!

– Я не могу взяться за такое поручение.

– Слушайте, – разъярился Гийом, – ваш отец примет присягу, как только я захочу; но мне не подобает самому побуждать его к такому решению. Нужно, чтобы именно вы внушили ему эту мысль. Мне претят насильственные решения, но ваш отказ вынудит меня.

– Насилие? Вы угрожаете насилием моему отцу! – вскрикнула я. – Да как вы смеете, сударь!

– Не нужно трагедий, прошу вас. Вы хотите избавить меня от удовольствия устроить презабавную сцену вашему папеньке? Да или нет? Идите; я предупредил его, что вы желаете переговорить с ним наедине; он ждет. И поскольку вы, оказывается, умеете говорить красиво, то у меня наготове есть одна фраза, а именно: он дал за вами единственное приданое – право на наследование пэрства, и, как человек чести, он должен любыми средствами, какие только в его власти, оставить его за мной.

– Любыми, кроме клятвопреступления.

– Строптивая овца! Так вам мало? – заорал Гийом в бешенстве. – Так вы отказываетесь! Примите во внимание, я терпеть не могу скандалы и крики, но, если нужно, я готов, и тогда… Но вы пойдете.

Если первая угроза Гийома в отношении отца мало меня встревожила, то последние слова он произнес поистине ужасающим тоном; скрывая испуг, я ответила:

– Мой отказ, верно, не так уж важен; вы должны понимать, что, даже если я сделаю то, что вы требуете, все окажется совершенно бесполезным.

– Посмотрим.

– Ну раз вы так настаиваете, – покорилась я, – то завтра я попытаюсь…

– Сегодня же.

– Хорошо, позже. Я только с мыслями соберусь…

– Немедленно! Боже правый! Раз я говорю, значит – так надо! Пойдемте; я провожу вас до дверей его спальни, и не забудьте – вы должны преуспеть, иначе…

Совершенно убитая от сознания собственного бессилия и полагая, что моя уступчивость остудит Гийома, я поплелась-таки за мужем, дабы избавить батюшку от обещанного грязного скандала. Супруг проводил меня до дверей отцовской спальни и знаком приказал войти.

XI

Присяга на верность

Я повиновалась молчаливому приказу Гийома и с дрожью в ногах вошла в спальню отца. Но тут же выскочила обратно.

– Он лежит на постели в одежде, – прошептала я.

– Ну и что? – фыркнул Гийом. – Я знаю.

– Но он спит.

– Ну и что! – крикнул он как можно громче. – Будите!

– Кто там? – пробормотал отец, зашевелившись.

Гийом втолкнул меня в комнату, и я ответила:

– Это я.

– Опаздываешь, доченька. Я уж боялся, что уеду, не попрощавшись.

– Как! – удивилась я. – Вы хотите ехать уже сейчас?

– Ни минуты лишней я не останусь на территории Франции после того, как ее покинул король. Я буду рядом с его величеством и в минуты невзгод…

– Ах, папенька, – вздохнула я. – Вы понимаете, что значит жить в изгнании в ваши годы?

– Король старше меня.

– Но вы оставляете меня здесь одну…

– Как одну? А твой супруг? Ты не думаешь, что говоришь.

– А он знает о ваших планах?

– Мне все равно. Должно быть, догадывается.

– Однако, папенька, вы могли бы и посоветоваться с ним.

– Зачем? Чтобы выполнить свой долг, мне не нужны советы.

– Но эта неожиданная разлука может вызвать у него досаду.

– Досаду? С чего вдруг?

Мне пришлось собрать все свои силы; опустив глаза, я пробормотала:

– Женитьба дала ему надежду, которую ваш отъезд может разрушить…

– Что-то я не пойму, о чем ты.

– Батюшка, уезжая в изгнание, вы отказываетесь от титула пэра Франции.

– Ты думаешь, я смогу носить этот титул, если останусь в этой стране?

– По меньшей мере у него сохранится надежда.

Отец приподнял за подбородок мою опущенную голову и, глядя мне в глаза, тихо спросил:

– Луиза, это ваши слова?

– Но разлука с вами столь мучительна для меня… Поэтому я хотела убедить вас…

– Нарушить клятву!

– Нет, батюшка, нет, но…

– Тебя заставили прийти сюда, Луиза; в душе твоей нет такой низости, как нет и честолюбия. Я прощаю тебя, но не будем больше говорить об этом.

– С ней – да, – вошел Гийом, громко хлопнув дверью позади себя, – но со мной вам поговорить придется.

– Так я не ошибся, милостивый государь, и все эти намеки в вашем последнем письме…

– Вы их прекрасно поняли, эти намеки, как я вижу; а раз вы оставили свой экипаж на почтовой станции, значит рассчитывали улизнуть от меня.

– Э! Кто может помешать мне уехать?

– Я.

– Вы с ума сошли.

– Еще не совсем. Слушайте внимательно, господин де Воклуа. Час назад вы передали мне адресованное палате пэров письмо с отказом от титула; оно сейчас находится у курьера, который готов отправиться в любую минуту. Если пожелаете, он уедет. Завтра утром он будет в Париже, к полудню вы уже не будете являться пэром Франции и, значит, лишитесь всех своих привилегий; поэтому послезавтра коммерческий суд вынесет постановление о вашем заключении в долговую тюрьму. Это постановление будет подлежать немедленному исполнению – с помощью денег в наше время можно многого добиться, и, где бы вы ни были, в каком бы городе ни остановились, на какой бы станции ни меняли лошадей, вас ждет арест, и демонстрировать свою верность его величеству королю Карлу Десятому вы сможете сколько угодно, но в Сент-Пелажи.

– Какая гнусность! – в отчаянии закричала я.

– Ох, избавьте нас от этих реплик, сударыня; ваш батюшка прекрасно поймет меня и без них.

Действительно, тот первый гнев, который легко читался на лице отца, мгновенно уступил место полному спокойствию.

– В самом деле, мне все понятно, господин де Карен, – промолвил он, – вы правы, пусть будет по-вашему. Верните мне письмо, я не буду его отправлять.

Я не успела даже удивиться такой уступчивости, как Гийом захохотал:

– Неплохо придумано, господин де Воклуа! Если ваша отставка не будет отправлена, то вы, оставаясь пэром и на свободе, преспокойненько едете в Париж, потом в Гавр и, уже будучи в безопасности на борту английского корабля, отошлете заявление об отставке. Нет, господин де Воклуа, нет. Я не такой дурак.

– Тогда что же вы от меня хотите?

– Я предлагаю вот что, – продолжал Гийом. – Через час курьер уедет в Париж; он повезет письмо либо с вашей отставкой со всеми вытекающими отсюда последствиями, либо с присягой на верность новому правительству, и тогда…

– Это низость, я на это не пойду.

– Вот что, господин де Воклуа, не нужно придавать словам значения, которого они не имеют. Представьте себе, что присяга королю – это подписанный вами вексель. Уж вам ли не знать, как можно забыть о его своевременной оплате…

– Но вы тоже хорошо знаете, что бывает с теми, кто не платит в срок.

– Да. С ними заключают новую сделку, если в том есть необходимость, и именно сделку я собираюсь вам предложить. Присягните – и я добьюсь, что все ваши кредиторы, все, до единого, выдадут вам расписку.

– Нет, – отрезал отец, – нет. Пусть курьер увозит мою отставку.

– Вы приняли во внимание, что приносите в жертву и пенсию, которая положена вам как пэру Франции?

– Да.

– Вы понимаете, что это ваша последняя надежда?

– Да.

– И знаете, что выбираете Сент-Пелажи?

– Да.

– Сударь! – закричала я. – Вы не посмеете!

Гийом устремил на меня взгляд, который заставил меня содрогнуться, а отец продолжил:

– Посмеет, Луиза, еще как посмеет. Ты плохо его знаешь. Я-то нисколько не сомневаюсь, и уже давно, что он способен на все.

– Он не сомневался в моих способностях и до нашей свадьбы, – хохотнул Гийом. – Так что вы, милочка, можете еще раз поблагодарить папеньку – быстро он вас окрутил!

Я смотрела в пол, чтобы не видеть этих двух мужчин, из которых один был моим отцом, а другой – мужем. Тем не менее беда, нависшая над одним, и преступление, которое задумал другой, заставили меня взять себя в руки, и я осмелилась еще раз подать голос.

– Ради бога… – взмолилась я. – Дайте друг другу один день на размышления, и тогда, немного успокоившись…

– Необходимо немедленно принять решение, – оборвал меня Гийом. – Завтра будет поздно.

– Что ж! – поднялся с места отец. – Пусть курьер едет.

Услышав эти слова, Гийом отшвырнул стул с бешенством, ясно говорившим, как мало он ожидал подобного исхода.

– Да, – продолжил отец; ярость моего мужа только укрепила его в своем решении. – Я закончу свою карьеру честного и преданного делу человека последним актом верности и чести.

– Чести? – исступленно заорал Гийом. – О какой чести может говорить человек, понимающий порядочность как пошлую игру в «у кого бы побольше занять», который выставил на продажу собственную дочь и…

– Отправляйте вашего курьера, сударь, – перебил его отец. – Я предпочитаю суму и тюрьму присяге этой отвратительной новой власти. Да, – продолжал он возбужденно, – мой долг верности королю свят и неприкосновенен, я считаю его куда выше остальных и потому – да простится мне моя бедность и то, что не всегда я с честью боролся с нею. И в этот час, когда появилась возможность принести долг в жертву состоянию, всю жизнь от меня ускользавшему, я ею не воспользуюсь. Да, остаток своих дней я проведу в нищете, да, умру в тюрьме, но титул пэра, объект ваших вожделений, вам не достанется, и такой ценой я искуплю свою вину за то, что чуть было не сделал вас своим преемником.

– Да будет так, – вне себя от злости прошипел Гийом и, открыв окно, позвал курьера.

– Сударь! – окликнула я мужа. – Подождите.

Он обернулся; и так не крепкий здоровьем отец, ослабленный ко всему прочему спором, рухнул в кресло. Гийом закрыл окно и, казалось, внезапно успокоился.

– Еще два слова, – сказал он. – Наша беседа приняла слишком резкий оборот, и мы оба потеряли голову. Возьмите же себя в руки и выслушайте меня внимательно. Почему, господин де Воклуа, вы считаете, что раз я предлагаю вам принять присягу, то это будет изменой или предательством? Нет. Разве вам не известно, как и мне, что присяга на верность – узы условные, которые еще никого не обязывали?

– Кроме людей чести.

– Но есть люди чести, которые не брезгуют новой присягой ради того, чтобы не покидать совсем поля боя. Что станет с делом Бурбонов, если все его сторонники дезертируют? Не лучше ли остаться, чтобы здесь защищать его рубежи и постепенно, шаг за шагом расшатывать устои ненавистного нового режима активным сопротивлением?

– Что значит сопротивление в лице одного человека, человека, о репутации которого можно сказать только одно-единственное доброе слово – что он не клятвопреступник!

– Сопротивление в лице человека, который станет надеждой и светочем целой партии. Послушайте, подпишите новую присягу, и я очищу вас от всех долгов, предоставлю в ваше полное распоряжение свой дом, который под вашим руководством вскоре превратится в центр союза истинных роялистов.

– Ваш дом? Быть у вас на побегушках? Лакеем ваших амбиций?

– Нет, я дам вам независимость, причем превыше всяких ваших желаний. Вы же любите роскошь, игру, траты – все будет за мой счет.

– Ха! Вы подкинете мне десяток тысчонок в год, как какому-нибудь приказчику?

– Не десять и не двадцать; сорок – устроит?

Отец покачал головой.

– Пятьдесят? Шестьдесят тысяч в год!

Отец покосился на меня и уставился в пол.

– Выйдите! – бросил мне Гийом.

Я повиновалась. Все – какого-либо насилия со стороны Гийома не предвидится. Я только что увидела, как перед искушением большими деньгами дрогнул тот остаток чести, который не сломился под угрозой нищеты и тюремного заключения, и я удалилась, чтобы избавить отца от свидетеля постыдной сделки. Я вышла, но вместо того, чтобы вернуться к себе, осталась в неосвещенной маленькой гостиной перед опочивальней отца. Там я присела в углу, совершенно уничтоженная всем увиденным и услышанным, не смея думать о будущем. Не прошло и нескольких минут, как Гийом вышел от отца и пересек гостиную, не заметив меня. В соседней прихожей его встретил господин Карен-старший, который, видимо, его поджидал:

– Готово?

– Да.

– Сколько?

– Сто тысяч.

– Сто тысяч в год! Ты с ума сошел! Мы разоримся!

– Да, если придется платить.

– У тебя есть в запасе другое решение?

– Закон об упразднении наследования будет принят не раньше чем через год; так что у нас еще есть время – он здорово потрепан жизнью!

– В его теле еще много сил.

Больше я не смогла ничего расслышать, так как они о чем-то зашептались. Наконец Гийом закруглил разговор:

– Как бы то ни было, нужно отправить курьера.

– Иди.

И они удалились.

Возможно, при любых других обстоятельствах я не придала бы этому разговору ровно никакого значения, но в свете последних событий он приобрел зловещий смысл. Здесь явно ставили на возможную смерть моего отца. Но что они будут делать, если отец не умрет достаточно скоро? Отталкивая идею о возможных преступных замыслах, я убеждала себя, что от испуга неверно истолковала слова господ Каренов. Тем не менее я пошла к отцу, чтобы все ему рассказать, но перед порогом его спальни застыла на месте – ведь мне предстояло обвинить собственного мужа в омерзительнейших планах, причем не имея других доказательств, кроме, скорее всего, неправильно понятых нескольких слов. Решив поразмыслить какое-то время, я повернула назад; инстинктивно я встала на сторону отца, видимо, потому, что выглядел он очень несчастным, но, конечно, я никогда не осмелилась бы вслух высказаться в его пользу.

Однако скорбные переживания того вечера не прошли для меня даром: я свалилась в сильнейшей горячке; несколько последующих дней я не видела отца вовсе; мне только сообщали, что отец уединился в своей комнате из-за сильного недомогания. Мои подозрения только усилились, и каждое утро я с тревогой осведомлялась о здоровье батюшки. Слуги, с которыми я общалась, отвечали мне в явном замешательстве. В конце концов у меня возникла мысль, что от меня скрывают его смерть, и в каком-то отчаянном порыве я поднялась, чтобы пройти к нему. Слуги воспротивились, но мои страхи вкупе с горячкой удесятерили мои силы, и меня пропустили. Полуодетая, я бросилась по коридорам замка к апартаментам отца; на подходе к ним до меня донеслись громкие и оживленные возгласы. Я прислушалась: голос отца перекрывал всех. Гвалт был настолько сильным, что мне показалось на какой-то момент, что батюшка с кем-то ссорится, как вдруг дверь распахнулась и мне стало понятным, откуда такой шум. Все сидели за столом, спорили, болтали и веселились напропалую. То была самая разнузданная попойка, какую только можно представить.

За мной прибежала, запыхавшись, горничная; обернувшись к ней, я спросила огорошенно:

– Что это?

– О господи, сударыня, да это происходит ровным счетом каждый день с тех пор, как вы заболели, всю неделю!

– И мой муж там?

– Да, сударыня.

– И отец?

– Господин маркиз у них заводила. – Девушка опустила глаза.

Конечно, Эдуард, если бы женщина рассказывала, как ей пришлось броситься между мужем и отцом, в грудь которого первый нацелился кинжалом, то про нее можно было бы сказать, что на ее долю выпало одно из самых ужасных на свете несчастий, и тем не менее это несчастье и на тысячу лье не приблизилось бы к обрушившемуся на меня горю. При всей моей уверенности в страшных планах Гийома я не имела ни малейшей возможности помешать им. Ибо каким образом я, слабая женщина, могла воспрепятствовать оргиям, которые, я в этом не сомневалась, были не чем иным, как умышленным убийством? Разве могла я, родная дочь, сказать отцу: «Жизнью человека, легко дающего вовлечь себя во всяческие излишества и безумства, злоупотребляют с целью прикончить его, как лишнего и слишком долго живущего»? Возможно, другая на моем месте, посильнее меня, потеряла бы рассудок, если бы только представила, до чего доведет этот ужас. Возможно также, другая, похрабрее, чем я, и посмела бы признаться мужу, что знает о его планах, или же рассказать отцу о том, как его убивают, используя его же пороки. Но я не сумела. Вернувшись в свою комнату, я почувствовала себя еще хуже, чем раньше, но огромное желание излечиться помогло мне куда больше лекарств. Долгие бессонные ночи я мучительно думала, как спасти отца, и пришла к выводу, что самым верным было бы открыть ему правду; но, признав это, я не решалась взять на себя бремя столь ответственного поступка. Вам, наверное, не понять малодушия, которое охватывает некоторые сердца перед любым действием, требующим малейшей отваги. Возможно, вы встречали в своей жизни трусов, настолько малодушных, что даже кровное оскорбление не заставляет их пренебречь опасностью, даже возможная гибель не возбуждает в достаточной степени, чтобы сделать над собой усилие и спасти собственную жизнь; я чувствовала себя перед волевым решением, как человек, на которого направлено острие шпаги или дуло пистолета. Я хотела выздороветь и выздоровела; но не для того, чтобы устрашить мужа или предупредить отца, а чтобы встать между ними и попытаться отвести беду.

Вот так, Эдуард, я взяла на себя незавидную роль – участвовать в разгульных сборищах, пробуя изменить их характер своим присутствием. Под предлогом заботы о здоровье батюшки я иногда позволяла себе тихие замечания, опасаясь, что они покажутся ему не совсем почтительными, и ужасаясь при мысли, что Гийом раскусит мой замысел. Я дрожала, когда они куда-нибудь уезжали и когда они оставались дома. Если отец садился в экипаж, я с тревогой смотрела на этот экипаж, если же он отправлялся на прогулку верхом, я боялась лошадей. Я сопровождала его повсюду, куда только могла; была рядом и на охоте, надоедая глупыми расспросами об особенностях поведения диких животных, и за столом, не давая выпить липшей рюмки. Как рассказать вам об этом? Целых полгода я прожила в беспрерывных тревогах, следя за жертвой и не смея взглянуть в глаза его палачу, наблюдая, как угасает отец, и постепенно отбросив какие-либо сомнения в планах мужа, ибо уж очень старательно он распалял желания несчастного старика. Если б вы видели, как этот человек, столь заносчивый, холодный и любящий повелевать, по-холопски ловил на лету и спешил исполнить малейшие капризы батюшки! Сама предупредительность, сама чарующая внимательность! Конца этому не было видно, но я не отказывалась от поставленной перед собой невеселой задачи, радуясь, когда удавалось отвоевать хоть несколько дней спокойствия и отдыха, и отчаиваясь, когда Гийом выдумывал какой-нибудь новый повод втянуть пожилого человека в свою смертельную игру.

Тем не менее я внутренне готовила себя к тому, что наступит час выбора – или говорить начистоту, или прекращать ставший совершенно бесполезным присмотр за стариком, который к тому же отвергал все мои старания как надоедливую блажь, или молчать и таким образом превратиться в невольную пособницу преступления, или разоблачить его. Пока я колебалась, изнуренный до предела отец и в самом деле тяжко занемог. По роковому совпадению, законопроект об упразднении наследования пэрского титула в тот же самый день был представлен на обсуждение обеим палатам, и, судя по газетам, все шло к тому, что он будет принят.

Легко излагать живые факты, Эдуард; но как трудно объяснить те чувства, что приходят к нам из глубин подсознания! В тот час, когда «Монитор» принес нам эту новость, Гийом сидел у постели отца. Чужая душа – потемки, но да переломит Господь перо в моих руках, если я ошибаюсь или лгу: клянусь, что Гийом, кося одним глазом на «Монитор», а другим – на больного, скрупулезно взвешивал, сколько времени понадобится на прения, а затем на ратификацию нового закона, и успеет ли батюшка забрать с собой на тот свет пэрский титул. Зловещая ухмылка блуждала по лицу Гийома во время этого безмолвного созерцания, и сердце мое объяло холодом, когда он наконец ласково обратился к отцу:

– Сущая безделица – это ваше недомогание! Пару денечков полежать, отдохнуть, а послезавтра – небольшая прогулка на свежем воздухе, хор-роший обед, и все пройдет!

В ту минуту я чуть не крикнула отцу: «Это убийство! Вас хотят загнать в могилу!» Но одна из тех расплывчатых надежд, за которые всегда так старается ухватиться малодушие, овладела мной и увлекла в достойное сожаления русло; я опять решила повременить, рассчитывая, что случай принесет спасение, которое в тот момент зависело от одной моей фразы. Я подумала, что сумею обезопасить отца до вступления в силу рокового закона, а после него Гийом откажется от исполнения преступных замыслов, которые потеряют для него всякий смысл. Я поселилась рядом с отцом, приказав перенести мою кровать в смежный с его опочивальней кабинет, и не смыкая глаз следила за всем происходящим вокруг него. Я сама смешивала успокоительные микстуры, предписанные врачом, охраняла его покой от нежелательных визитов – в общем, превратилась в недремлющего и неумолимого надзирателя. Однако посещениям мужа я никак не могла воспрепятствовать, но, хотя я и была почти уверена, что он не отважится физически посягнуть на жизнь, на страже которой я стояла денно и нощно, я видела, с каким воодушевлением он шел в психическую атаку на последние редуты отцовских сил. Ежедневно и прилежно Гийом зачитывал отцу свежие газеты. Прекрасно зная, какие вопросы особенно волнуют батюшку, он выбирал самые острые дискуссионные статьи – лишь бы вывести его из себя и вызвать на спор. И, всячески поддразнивая отца, он доводил его до белого каления и уходил, только когда несчастный, больной старик падал без сил.

Тщетно я умоляла их избегать в разговорах подобных тем, но хитрый Гийом вовсе не старался рассердить отца ссорами и возражениями; нет, наоборот, он почти во всем с ним соглашался, аплодируя резкой критике отца в адрес самых ненавистных ему политиков и таким образом доводя его до гибельного исступления; отец с нетерпением ожидал свежих новостей, и еще неизвестно, что было опаснее – скрывать от него новости или же позволить Гийому неосторожно излагать их.

Вот так я стояла между палачом и его жертвой, принимая на себя все удары и не имея возможности отвести хоть один из них; я держалась только за счет одной надежды, заставлявшей меня молчать – близился финал всей этой истории с принятием закона, а значит, и конец тому смертоносному эху, которым он отзывался в нашем доме. Законопроект был представлен в верхнюю палату; из предосторожности, о цели которой я и не подозревала, Гийом прельщал отца лживой мыслью, что пэры не утвердят закон, уничтожающий одну из их кровных привилегий. Это заблуждение помогло мне отвоевать несколько дней спокойствия, и последовавшее незначительное улучшение в состоянии больного позволяло надеяться, что размеренный и лишенный бурных встрясок образ жизни несколько восстановит его здоровье. Гийом, казалось, позабыл о своих черных замыслах, не приносил больше газет, говоря, что в них нет ничего интересного, а закон уже давненько не обсуждался.

Судя о других по собственной малодушной натуре, я сочла, что мой супруг отказался от своей страшной цели, и боялась только, что он опять возьмется за прежнее; тем временем обсуждение закона в верхней палате возобновилось. Я уже обрела какую-то надежду на лучшее и отбрасывала мысли о новых опасностях, ибо они навалились бы на мои плечи слишком уж тяжким грузом. Пришел день, который, можно сказать, погасил все мои тревоги; мы долго беседовали всей семьей, забыв о политике, говорили о счастье, ожидающем нас в ближайшем будущем, планировали путешествия; единственно, что нас заботило, так это как бы с большим удовольствием насладиться собственными деньгами, невзирая ни на какие революции. Вечером, вернувшись к себе с легким сердцем, я заснула – слишком долго перед этим я как следует не спала. И вдруг меня разбудил ужасный грохот. Я вскочила; в спальню отца ворвались Гийом и несколько слуг, выломавших дверь.

– Что случилось? – вскрикнула я, бросаясь к постели отца.

– Как?! – заорал Гийом. – Вот уже полчаса как господин Воклуа отчаянно звонит, а вы, находясь рядом с ним, спрашиваете, что случилось! Мы добрых десять минут колотили в дверь, и бесполезно, вы нам не открыли!

– Я? Но я спала…

– Но мы видим вас на ногах.

После этих слов мне показалось, что я вижу цельную картину уже совершенного преступления, в котором собираются к тому же обвинить именно меня, и со страхом взглянула на батюшку. А он сидел на постели и смеялся:

– Да вы что, с ума все посходили? Я звонил только потому, что не хотел будить мое бедное дитя; когда никто не пришел, стал звонить сильнее, и должен сказать вам, что ваше рвение просто удивляет – я уже сам собирался встать и открыть; зачем же дверь-то высаживать?

– Но что вам понадобилось, папенька?

– Хотел попросить целебного отвара на сон грядущий; у того, что стоит на столике, столь тошнотворный аромат, что я даже и пробовать его не стал.

Я взяла его чашку, но Гийом торопливо выхватил ее у меня и выплеснул содержимое в камин.

– Вот как вы заботитесь о родном отце, – прошипел он, – дверь вовремя открыть и то лень!

Могу поклясться еще и еще: перекошенное лицо мужа, поспешность, с которой он уничтожил не понравившееся больному питье, – все, все говорило о попытке покушения на жизнь отца; причем особенно меня пугало то странное обстоятельство, что, если бы оно удалось, виноватой оказалась бы я!

Отец принял из рук Гийома чашку с лекарством, пока я приходила в себя: мысль о чудом прошедшей мимо опасности для нас обоих совершенно меня уничтожила.

– Ложная тревога, мои дорогие, – улыбнулся батюшка. – Расходитесь; похоже, мне нужно поваляться, поспать…

Все вышли, оставив меня наедине с отцом.

– Ну-с, а ты что не ложишься? – спросил он.

– О Господи, Господи, спаси меня и помилуй! – разрыдалась я.

– Что с тобой, Луиза? Что случилось? Почему ты не отвечаешь? Ну что такое, в конце концов?

– О батюшка, не спрашивайте меня ни о чем, не надо. Но, пожалуйста, прошу вас, пожалейте меня, не ешьте и не пейте ничего, кроме как из моих рук!

– Луиза! Ты, глупышка, хоть понимаешь, что говоришь?

– Послушайте меня, папенька… Помните тот ужасный вечер, когда Гийом вынудил вас отослать ту проклятую присягу?

– Н-да.

– Так вот что я услышала из его собственных уст, когда он от вас вышел…

И я повторила ему слово в слово разговор Гийома с Кареном-старшим. Рассказала, как меня пугали все те излишества, которые ему навязывали, объяснила, почему расположилась на бессменном посту рядом с ним, и наконец выложила все-все, что думаю.

Ожесточение отца нельзя выразить словами. Он говорил только об отмщении и просил меня ни в коем случае не проговориться Гийому:

– Он не смирится с неудачей; попытается еще раз, и тогда все улики будут у меня в руках. Вот когда он у меня попляшет!

Я воспользовалась словом «ожесточение», чтобы четче обрисовать взбешенность отца, ибо и на самом деле он не выказал удивления или возмущения; его единственной мыслью было ответить злом на зло, пользуясь полученными сведениями. Я спасла отца, но лишь затем, чтобы он, в свою очередь, поставил капкан на мужа и погубил его. Что мне еще добавить? На следующее утро отец рассыпался перед Гийомом в самых глубочайших благодарностях и извинениях за причиненное ему накануне беспокойство. Меня отругали за запертую дверь, которая перед столь добрейшим зятем должна быть распахнута денно и нощно.

Но Гийом или разгадал ловушку, или, что весьма вероятно, и не имел нужды в столь глубокой проницательности, а просто подслушал мои обвинения, прячась за дверью, – эта преграда отныне для него не существовала, но он не пожелал ее преодолевать. Отец, дабы предоставить Гийому полную свободу действий, потребовал, чтобы я покинула свой пост рядом с его опочивальней. Я повиновалась. Я устала от бесконечных кошмаров; страх и ужас одолевали мою душу и разум. Каждое утро я просыпалась в ожидании, что либо мой отец умер, либо вызвал полицию, обвиняя моего мужа в покушении на его жизнь. Но ничего не случилось, и неделю спустя отец, переменившись во мнении о Гийоме, говорил мне, что я слишком впечатлительная дурочка, начитавшаяся дешевых романов. Вам, наверное, кажется, Эдуард, что за этот предел мои невзгоды уже не могли зайти. Это заблуждение; слово «дурочка», произнесенное отцом с улыбкой, Гийом решил истолковать буквально. Он показал меня врачам, которым в доказательство моего безумия рассказал о моих подозрениях. Все жалели несчастного, которого угораздило жениться на сумасшедшей, а за мной установили круглосуточное наблюдение. Два месяца спустя, как раз после того, как вступил в силу закон об упразднении наследственного права на пэрский титул, отец отошел в мир иной. Когда Гийом сообщил мне о его смерти, я от негодования не смогла удержаться от восклицания:

– Поздновато, не правда ли?

Присутствовавший при этом медик шепнул Гийому:

– Да, вы правы – это навязчивая идея.

Через неделю я оказалась уже в больнице, в той самой, откуда пишу вам, Эдуард, в той самой, где нахожусь уже год и где умру, если вам не удастся вызволить меня.

Луицци закончил чтение рукописи, и в тот же самый момент перед ним вырос Дьявол.

– Так где мы находимся? – с ужасом спросил барон.

– В сумасшедшем доме, – хохотнул Сатана.

– А кто эта спящая женщина?

– Госпожа де Карен.

– Она что, в самом деле безумна?

– Это вопрос к врачам.

– Ее муж действительно виновен во всех этих мерзостях?

– Это вопрос к правосудию.

– Но откуда судьи могут узнать о них?

– Обратившись к тому, кто знает все.

– То есть к тебе, лукавый? Что ж! Расскажи мне всю правду.

– Вот еще! – присвистнул Дьявол. – Ты опять заявишь, что я клевещу на общество. Лучше расскажи мне, что ты извлек для себя полезного из прочитанного.

– Во-первых, я понял, что проспал двадцать месяцев кряду.

– Иногда твоя мудрость просто поражает, о повелитель.

– И пока я спал, произошла революция.

– Ах да, этот дурацкий фарс.

– Думаю, ты должен мне его пересказать, ибо не могу же я вернуться в общество, не зная деталей такого важного события.

– А стоит ли? У власти выскочки, куда более спесивые, чем те, кого они сменили; процветает еще более низкое раболепство перед теми, кого прежде почиталось за честь презирать; бестолковая оппозиция со стороны людей, ранее распинавших всякую возможность оппозиции. Те же ошибки, те же преступления, та же глупость, только в другой личине, – вот, пожалуй, и все.

– Я хочу все знать.

– Что ж, я могу рассказать, если только задача, которую тебе предстоит решить, оставит хоть немного времени, чтобы выслушать меня…

– Какая еще задача?

– Генриетта Бюре находится здесь, среди умалишенных, а девочка, которую ты видел у госпожи Дилуа[345], погибает в нищете.

– Нужно спасти их!

– Хорошо. Но сначала нужно выйти отсюда. Следуй за мной.

И Дьявол пошел вперед…

Конец четвертого тома

Том пятый

I

Сестра милосердия

Встреча с шуанами[346]

Речь шла о побеге из сумасшедшего дома, и Луицци охотно поспешил за своим спасителем из преисподней. Пока они пробирались по, казалось, бесконечному заведению для умалишенных, все шло как нельзя лучше: двери и решетки распахивались перед Сатаной по мановению его руки, Арман торопливо проскакивал следом. Но как только они оказались в чистом поле, началась настоящая жуть. Стояла непроглядная темень; порывистый ветер сек лицо барона нескончаемым ледяным потоком дождя. Раскисший от непогоды дорожный грунт прилипал к его когда-то модной обуви, превратившейся в некое подобие болотных мокроступов; время от времени грязная жижа, словно трясина, засасывала один из башмаков, заставляя нашего героя на ощупь разыскивать его в темноте. Сатана же с легкостью вышагивал по почти непролазной топи, словно прогуливался по привычным для своих владений пылающим углям. Он терпеливо и безмолвно дожидался, пока в очередной раз обуется ругавшийся на чем свет стоит Луицци. Затем дорога втянулась в тесную ложбину между обрывистыми кручами, увенчанными колючей лесной чащобой. Необъятные дубы и столетние вязы, там и тут возвышавшиеся над густым кустарником, простирали толстенные сучья над узкой дорожкой и перекрывали ее на всю ширину, как бы стремясь обменяться рукопожатием с ветвистыми собратьями на противоположной стороне.

Ветер, словно полк небесных драгун в лихой атаке, с неистовым победным ревом проносился через заросли и деревья, унося с собой плененные толпы листьев, похожие во мгле на удирающие в панике воробьиные стайки. И вдруг, как если бы незримые эскадроны натыкались на стойкую оборону, все затихало ненадолго; побитое войско откатывалось и возвращалось назад, но уже расстроенными и стонущими от ран рядами; завихрения листвы, постепенно успокаиваясь, опускались на влажную землю, будто рассеянные и поредевшие от картечных залпов отряды утомленных воинов. Стихия, взяв минутную передышку, умолкала, и тогда слышался шелест падающего на деревья дождя, заунывное уханье совы и отдаленный петушиный крик. Но грозная буря не сдавалась и опять раскалывала пространство на части, то нанося могучие глухие удары, то разрывая слух исступленным визгом; гроза – не из тех, гремучих и величественных, что вспарывают небо всесокрушающей молнией, заполняют небо повелительными раскатами грома и объемлют душу святым и восхищенным ужасом, внушая неодолимое желание с непокрытой головой впитывать ее живительную теплую влагу и наэлектризованную атмосферу, нет, эта буря принадлежала к тем рожденным во мраке, что сжимают сердце тоской и обволакивают тело холодом; в такую черную грозу тщательно закрывают окна и двери, держатся поближе к пылающему очагу или же с головой прячутся под одеяла, укладываясь спать.

Тем не менее Луицци покорно плелся за Сатаной, а утомительная ходьба не оставляла ему возможности для расспросов. По мере продвижения он уставал все больше и больше и, в конце концов не выдержав, раздраженно проворчал:

– Вот чертова дорога! Она что, ведет прямо в ад?

– Дорога в ад, о повелитель, – откликнулся Сатана, – легка и удобна; посередине она вымощена камнем для колесных экипажей знатных господ, а по обочинам обустроена асфальтовыми тротуарами для пешеходов попроще; ее затеняют огромные липы и цветущие деревья, несущие приятную прохладу; она пролегает между симпатичными домиками с многочисленными злачными заведениями и шикарными ресторанами, где всем заправляет рулетка и развеселые девицы, выряженные под великосветских дам. Там можно вкусно поесть, вдоволь попить и поспать; там в любой час и на каждом шагу проматывают состояния, здоровье и самое жизнь – дорога в ад по своему великолепию напоминает мне Итальянский бульвар[347], каким он однажды станет.

– Тогда, должно быть, мы идем по пути к добродетели, – с горечью хохотнул барон.

– Возможно.

– Уж очень этот путь тернист и неприветлив.

– Никак притомились, ваша милость? Вы что, полуголодный подросток в лохмотьях, как большинство крестьянских детей в здешних краях? Или согнутый над палкой слепец? Или слабая бледная девица? К тому же господин барон спешит по этой дороге, как мне кажется, не во имя спасения несчастного незнакомца; он мужчина в самом расцвете сил, и других забот, кроме созданных его же дурной головой, у него нет.

– Пусть так, – вздохнул Луицци, – но я сильно сомневаюсь, что еще хоть одно сколько-нибудь разумное существо отважится на подобный переход в такую непогоду! Разве что господа ночные разбойники, но, как мне кажется, они никак не похожи на умирающих от голода детей, немощных слепцов или бледных девиц.

– Скоро конец, – утешил Дьявол Армана. – На перекрестке нескольких дорог ты повстречаешь мальчика, старика и девушку. Попросись у них на ночлег.

– Под каким предлогом?

– Скажи, что заблудился.

– Они мне не поверят; это же абсолютно невероятно – встретить посреди ночи благовоспитанного с виду человека на забытом Богом и людьми проселке. Они примут меня за грабителя.

– Ты меня удивляешь. Разве нет в этой жизни других вариантов, кроме богача, который несется по большой дороге в почтовой берлине, или бандита, что выходит в темную ночь на разбойную тропу? Бывает, расчет, бедность или несчастье гонит людей на улицу в бурю пострашнее.

– Но они же спросят, как меня зовут… Неужели поверят, что барон де Луицци оказался здесь в столь роскошном выезде?

– Если ты назовешься, то они примут тебя за сбежавшего из сумасшедшего дома, что, впрочем, святая правда, ибо имя твое известно в этих краях. Так что лучше бы тебе придумать имя и род занятий, чтобы опять не попасть впросак.

– Ты меня бросаешь?

– А что я тебе обещал? Вернуть свободу? Ты на воле. Состояние? В Париже тебя ждут двести тысяч ренты. Твоему банкиру, в отличие от многих других, Июльская революция пошла на пользу; он поправил свои дела и в том числе заставил Риго отказаться от претензий на твои владения.

– А добрая репутация?

– Ты оправдан судом присяжных; ведь все свидетельствовало о твоей невменяемости в течение долгого времени, а поскольку нотариус выздоровел и прекрасно себя чувствует, то прения по делу были недолгими.

– И я вернусь в общество подобно беглому каторжнику.

– Заблуждаешься, повелитель; проступки такого рода общество легко прощает и быстро забывает.

– Но почему?

– Потому что нет видимого мотива. Если бы ты попытался прикончить человека, чтобы завладеть его деньгами, женой или именем, то, конечно, стал бы отверженным; если из ненависти или мести, то считался бы отъявленным мерзавцем; но ты хотел убить, чтобы убить, ты просто одержимый, тебя охватил приступ безумия, а современная юриспруденция припасла массу неопровержимых аргументов в защиту таких людей и только разжигает интерес к ним. Этими недавними нововведениями я обязан одному молодому адвокату, который и в будущем, надеюсь, окажет мне немало услуг. К тому же в революционной буре, пронесшейся только что над Францией, твое дело совершенно затерялось. Большая часть знакомых тебе людей и не слышала о нем, а переменив круг общения, ты и вовсе будешь чистеньким.

– Но где мы сейчас? Далеко ли от Парижа?

– В восьмидесяти лье.

– Как называется эта местность?

– Мы неподалеку от Витре.

– А как я доберусь до столицы без гроша в кармане?

– Это меня не касается.

– Наверное, есть какой-либо способ раздобыть деньги…

– Целых три: занять, украсть и заработать. Выбирай. А я сдержал все свои обещания. Удачи.

Они добрались как раз к месту, где дорога расходилась в нескольких направлениях; Дьявол исчез, а Луицци различил в считаных шагах силуэты трех путников и услышал громкий вопрошающий голос:

– Кто идет?

– Ой, люди добрые, – жалобно запричитал Луицци, – я невезучий путник, подвергшийся разбойному нападению; бандиты отобрали все деньги и документы, бросили в каком-то лесу, и я плутаю уже битых два часа в поисках дороги из Лаваля в Витре[348].

Едва Луицци закончил говорить, как к нему бойко подскочил сорванец лет двенадцати, тщательно изучил со всех сторон и с легким презрением в голосе заключил:

– Это барин, дедушка.

– Смотри хорошенько, Матье, – отозвался старик.

Тут же послышался нежный женский голосок:

– И что же вы хотите, добрый человек?

– Укрыться где-нибудь на ночь, если это вас не очень стеснит…

– Ничуть, – ответил старик. – У нас еще никто не спит; одним больше у печки – теплее будет. Идемте же, сударь, вам, должно быть, нужно согреться.

– Дедушка Брюно, – сказал мальчишка, – мы уже в двух ружейных выстрелах от дома; я побегу вперед – предупредить, что с нами сестра Анжелика и барин; здесь вы уже не собьетесь с пути, нужно только идти прямо по этой тропинке.

– Хорошо, – ответил старик, ступая на указанную дорожку, – давайте же поторопимся.

Луицци удивлялся легкости, с которой слепец поверил в его басню; но еще больше он изумился, когда старик заговорил о его вымышленных приключениях словно о самом обыденном деле.

– И сколько их было, этих разбойников?

– Дюжина, не меньше. – Тщеславие не позволяло барону поскупиться на численность его победителей.

– А вы не подметили среди них этакого высоченного крепыша с козьей шкурой на плечах и в красном колпаке вместо шляпы?[349]

– Да-да, – откликнулся Арман, – похоже, среди прочих был такой длинный и примерно в таком наряде.

– Так я и знал, – проворчал слепец, – это шайка Бертрана. Эх, кабы целы были мои глаза, показал бы я поганцу, как бесчинствовать в наших местах! Уж он-то знает, как я метко стреляю, вернее, стрелял когда-то.

– Но, – вмешалась сестра Анжелика, шедшая рядом со стариком, – разве раньше Бертран не был вашим другом?

– Что верно, то верно; во времена республики мы с ним хором кричали «Да здравствует король!», и думаю, что если бы я не вынес полумертвого Бертрана с поля битвы под Круа-Батай[350], то его похоронили бы вместе со святыми отцами, которые полегли все до единого в тот знаменитый день. Но то была благородная, священная война; мы не грабили одинокие дома, опустошая их винные погреба, не раздевали припозднившихся путников на больших и малых дорогах; ведь эти банды, надо полагать, забрали у вас все, сударь?

– Все! Абсолютно все! – поспешил заверить барон.

– Трусливые шакалы!

– Но, папаша Брюно, – возразила сестра милосердия, – вы же рассказывали, что всего несколько часов назад они отважно бились…

– Что правда, то правда; мы позволили красноштанникам[351] унести ноги, оставив открытым проход в изгороди вокруг хутора, но если бы мы, шуаны, ударили с тыла, то перебили бы супостатов всех до одного!

– И в тот момент раненый офицер укрылся в вашем доме? – спросила сестра Анжелика.

– Он не укрывался. Пуля настигла его перед изгородью, а поскольку славный малый был впереди в атаке и последним при отступлении, то его солдаты, удиравшие без оглядки, не заметили, как он упал, а шуаны, преследуя врага, сочли его мертвым. И только через два часа мой сын Жак, обходя хутор, обнаружил истекавшего кровью офицера, и мы занесли его в дом. Жак отправился за врачом, и поскольку ни один из лодырей-работников не отважился в такую ночь пойти за вами, то пришлось мне тряхнуть стариной. К великому моему несчастью, вот уже полгода, как я потерял зрение, и Матье вызвался мне помочь.

Вот так переговариваясь, папаша Брюно, сестра Анжелика и Луицци подошли к небольшому хутору, обнесенному изгородью наподобие той, что преграждает проезд в заповедные королевские леса. Когда спутники проходили через оставленные с двух сторон узкие проходы, барон, сильно обеспокоенный проявленным к нему любопытством двух огромных псов, с пристрастием обнюхавших незнакомца, увидел довольно длинный ряд неказистых одноэтажных строений. Одна из дверей, распахнутая настежь, позволила бы заглянуть внутрь ярко освещенного дома, если бы на крыльце не толпились какие-то люди.

– Это вы, отец? – раздался зычный голос, перекрывший шум дождя и завывшего с удвоенной силой ветра.

– Я, сынок, я! – прокряхтел старик.

Стоявшие на пороге тут же отступили, освободив проход. Слепец вошел первым, передал свою накидку из козьей шкуры внуку, который повесил ее на гвоздь поближе к очагу, где уже сушилось несколько подобных одеяний.

Обладатель зычного голоса уселся возле очага, поставив ноги на подставку для дров и уперевшись подбородком в ладонь руки, а локтем – в колено. Внимательно проследив, как Матье помогал деду устроиться поудобнее возле огня, он обернулся к сестре милосердия, уже отдавшей служанке просторную черную накидку, и ткнул пальцем на внутреннюю дверь.

– Жена там, рядом с больным, – сказал он. – Пройдите к ним на минутку, взгляните на предписание, оставленное врачом; он просил показать его вам. Если нет ничего срочного, то возвращайтесь сюда – вам, верно, нужно согреться, ведь погода сегодня – жуть.

Сестра зашла в указанную им комнату, а глава семейства обратился к барону:

– Присаживайтесь, сударь, милости просим к нашему очагу. Они не оставили вам даже накидки, и это в такой-то потоп! – добавил он, разглядев промокшего до нитки барона. – Вам нельзя оставаться в таком виде, а то простынете, как лягушка! Марианна! Найди и отнеси в комнату раненого какую-нибудь одежду для барина, а затем оставьте его там, пусть переоденется. Простите, сударь, у нас в доме всего две комнаты, но мы сделаем для вас все, что сможем.

Луицци хотел поблагодарить крестьянина, но тот снова закричал, теперь уже раздраженно:

– Эй, кто оставил открытой дверь? Вы что, хотите получить из леса пару ружейных зарядов на огонек? Заприте все засовы!

– Отец, это я, – ответил малыш Матье. – Во дворе Лион и Белло, они не подпустят чужака и на пушечный выстрел!

– Ну хорошо, – смягчился Жак, а затем пробормотал сквозь зубы: – Чужаков-то я как раз и не боюсь, а вот старых приятелей, хорошо знакомых собакам…

– Ты прав, – поддержал его слепец. Он поставил босые ноги на собственные башмаки, чтобы побыстрее согреться. – Ты прав, сынок; судя по тому, что рассказал мне этот господин, его ограбила шайка Бертрана.

– Вы знаете Бертрана? – спросил Жак у Луицци.

– Нет, – ответил барон, – но ваш отец описал мне его. Очень высокий…

– Не один шуан такого же роста; и если вы его не разглядели…

– Уже стемнело, когда они остановили мой экипаж.

– Экипаж! – изумился Жак. – И где?

– Но… – замялся Луицци, уже жалея, что упомянул про экипаж, – на большой дороге из Витре в Лаваль…

– И откуда вы ехали?

– Из Витре, – в еще большем замешательстве ответил Луицци.

– А что стало с лошадьми и форейтором?

– Но я, право, даже не знаю…

– Бонфис, – крикнул хозяин дома одному из работников, починявшему вилы в углу просторной комнаты, – сходишь на почтовую станцию, узнаешь, есть ли новости о пропавшем экипаже. Сколько времени примерно прошло с момента нападения?

– Часа два, – необдуманно брякнул барон.

– Два часа? – повторил Жак. – Странно!

Он бросил на Луицци подозрительный взгляд, но в то же мгновение появилась его жена Марианна:

– Сударь, можете пройти в комнату; все готово.

Жак, не спуская с барона прищуренных глаз, махнул ему рукой, приглашая пройти. Переступив через порог комнаты, где находился раненый, Луицци чуть не столкнулся с выходившей оттуда сестрой милосердия и впервые разглядел ее лицо. Его черты ошеломили барона, как будто он когда-то уже встречался с этой женщиной, и, что было не менее удивительным, у него сложилось впечатление, что его собственная внешность произвела на Анжелику тот же самый эффект, так как она резко остановилась и тихо ахнула; тем не менее оба прошли дальше, и никто, кроме них самих, ничего не заметил. Луицци оказался в куда менее просторном помещении, чем первое; один угол полностью занимала большая кровать с вертикальными стойками и занавесками из зеленой саржи, плотно задернутыми, чтобы свет от слабенькой лампы не тревожил больного. На стуле лежала предназначенная барону одежда. Он переоделся, не прекращая копаться в памяти: когда и где он мог видеть это лицо? Но образ девушки, показавшийся поначалу столь ярким и близким, быстро растворился во множестве других воспоминаний, и он пришел к выводу, что сестра Анжелика просто поразительно похожа на кого-то из знакомых ему женщин.

Луицци воспользовался кратковременным одиночеством, чтобы поразмыслить о незавидном положении, в которое он умудрился попасть. Пришлось признать, что по собственной опрометчивости он сделал его весьма двусмысленным, и глупая привычка говорить все время: мои люди, мой экипаж – привела к огромным трудностям. В самом деле, ведь экипаж не мог исчезнуть бесследно; в судорожных размышлениях о возможных путях к выходу из затруднительной ситуации он вдруг подумал о раненом офицере – может, стоит довериться ему и найти таким образом какую-то поддержку. Если он молод, подумал Луицци, то не так уж трудно будет убедить его, что меня несправедливо упекли в сумасшедший дом, и он поможет мне добраться до Парижа. Чтобы укрепиться в своей нечаянной надежде, барон отдернул занавеску, но, не различив черт лица в полумраке, хотел было взять лампу, как вдруг заметил за приоткрытой дверью Жака, проронившего сквозь зубы:

– А вы любопытны, сударь.

Захваченный врасплох этим упреком, Луицци, не желая показывать своего смущения, с необдуманным легкомыслием ответил:

– Вы знаете, в местных гарнизонах у меня есть друзья; я испугался, не ранен ли один из них, и хотел удостовериться, что это не так.

– В таком случае вы могли бы спросить у нас его имя, – буркнул Жак.

– А вы его знаете?

– Да.

– И как его зовут?

– Скажите лучше, как зовут ваших друзей.

Барону пришлось перечислить наудачу несколько фамилий; крестьянин сухо отрезал:

– Нет, не он. – Затем Жак сухо добавил: – Мы ждем вас к ужину.

Луицци ничего не оставалось, как подчиниться. В его отсутствие накрыли длинный стол, занимавший середину помещения; отец семейства расположился на стуле во главе стола, остальные расселись по деревянным лавкам. Вместе с упоминавшимися уже членами семьи ужинали две служанки и трое работников. Все было готово к трапезе, состоявшей, собственно, из тарелки тушеной капусты и гречишных лепешек. Когда барон занял указанное ему место между папашей Брюно и его невесткой, напротив монахини, каждый пробормотал про себя Веnedicite[352]; только Луицци не принял участия в благочестивом обряде, что вызвало общее молчаливое осуждение. Каждый по желанию наливал себе сидр из кувшинчиков, расставленных по всему столу. Только рядом с хозяином дома стояла бутылка вина, и Жак предложил по стаканчику отцу и сестре Анжелике, поспешившей отказаться.

– Пейте, сестричка, пейте, – настаивал Жак, – вам нужны силы для предстоящей бессонной ночи!

– Я привыкла бодрствовать рядом с больными, – ответила монашка, – и не умею пить вино. Лучше предложите барину – а то, должно быть, сидр не придется ему по вкусу.

Жак нахмурился, но, не решившись открыто высказать свое раздражение проявленной юной монахиней заботой, протянул бутылку Луицци; но барон также решительно отказался, сказав, что не хочет ни пить, ни есть. Помолчав, он добавил:

– Я просился только на ночлег; как только рассветет, я перестану вам докучать.

– Как вам будет угодно, сударь, – сказал Жак, – хочу только предупредить, что мы не можем предложить вам кровать на ночь…

– Нисколько на это не рассчитывал, – ответил барон. – С превеликим удовольствием побеседую до утра с сестрой Анжеликой, если, конечно, она мне позволит.

Монашка кивнула в знак согласия и впервые с начала ужина оторвала взгляд от барона, опустив глаза. Луицци рассматривал ее с нескрываемым интересом, но, не в силах припомнить, где он видел невинное и прекрасное личико сидевшей напротив девушки, вынужден был признать, что память опять подводит его.

Ужин подходил к концу в воцарившейся за столом полной тишине, на фоне тоскливых завываний бури, сотрясавшей двери и ставни. Общую встревоженность и смущение нарушила сестра Анжелика, обратившаяся к Жаку:

– В предписании доктора сказано, что нужно пропитать бинты и компресс как можно более холодной влагой, дабы успокоить болезненное раздражение. Было бы прекрасно, если бы в моем распоряжении имелась свежая вода.

– Жан, – распорядился хозяин, – принеси ведро воды из колодца.

Подручный выскочил во двор, а Луицци только сейчас заметил, что отсутствовал и тот работник, которому Жак приказал сбегать на почтовую станцию. Барон призадумался, предвидя новые неприятности, а Жак, поднявшись, крайне раздраженным голосом произнес:

– Ну, по последней – за здоровье раненого, и все, кому положено спать сегодня ночью, – на боковую!

Каждый налил себе, готовясь завершить трапезу по приглашению хозяина, как вдруг в проеме двери, оставленной подручным мальчишкой открытой, появился неясный силуэт и раздался насмешливый голос:

– Без меня пьете?

Все вскочили, а слепец вскрикнул, схватив лежавший на столе нож:

– Бертран! Бертран, старый прохвост!

Жак остановил отца; остальных обитателей дома, застывших на своих местах, казалось, охватил глубокий ужас. Марианна бросилась к своему мужу, но Жак, легонько отстранив ее, холодно проронил незваному гостю:

– Хочешь пить, приятель? Сидр для тебя всегда найдется.

– И винцо тоже есть, как я посмотрю, – сказал Бертран, подходя к столу и протянув руку к бутылке.

То был человек очень высокого роста, с длинными рыжими с проседью волосами, ниспадавшими на плечи, прикрытые козьей шкурой – обычным одеянием крестьян Нижнего Мена[353] и Бретани. Вооружение его состояло из довольно дорогой двустволки и охотничьего ножа с изысканным орнаментом на рукоятке и ножнах. Все смотрели друг на друга со страхом и тревогой, ожидая дальнейших событий; только Жак, положив руку на бутылку, за которой тянулся шуан, спокойно, но решительно отрезал:

– Не наглей. Бери, что дают.

– Как прикажешь, хозяин, – хмыкнул Бертран, не выказывая, впрочем, никакого раздражения.

Схватив кувшин с сидром, он залпом осушил его. Не успел он утереться рукавом, как со двора донесся неясный шум, а потом что-то загрохотало.

– Кто там? – спросил Жак.

– Это я, хозяин, – послышался голос Жана.

– Он принес холодную воду для раненого, – сказала сестра Анжелика, – пропустите мальчишку.

– Ага! – не предвещавшим ничего хорошего тоном произнес Бертран. – Значит, офицеришка здесь. Пропустите, – добавил он, – и смотрите хорошенько по сторонам!

Работник, вернувшись с ведром воды, поставил его в углу.

– Закрой дверь, – приказал ему хозяин дома.

Мальчик замялся.

– Оставь. Пусть будет открыта, – возразил Бертран, – так мои парни согреются хотя бы от вида огня в очаге.

Два человека с ружьями тут же заняли места по сторонам от порога, наполовину высунувшись наружу.

– Все на постах? – спросил предводитель шуанов.

– Да, – ответил один из часовых.

– Хорошо, – задумчиво пробормотал Бертран, подойдя к двери и пристально всматриваясь в темноту.

Жак не спускал с него глаз, в то время как Марианна следила за малейшими движениями мужа.

– Ну, – Жак обратился к Бертрану, – ты скажешь мне наконец, зачем пришел?

Бертран молча прошел к очагу и неторопливо расположился у огня; Жак знаком приказал жене, сыну и батракам отойти в глубину помещения, а сам сел рядом с отцом, напротив шуана. Монахиня и Луицци тоже подошли к огню и встали между шуаном и крестьянином; казалось, они взяли на себя роль незаинтересованных посредников, ищущих примирения сторон в грядущих непростых переговорах. Бертран, опустив голову, поигрывал перевязью, на которой носил ружье, и как будто не осмеливался заговорить. В наступившей тишине ясно различался только молодецкий посвист бури, пытавшейся новым приступом расшатать дом.

– Я жду, – помолчав, напомнил Жак.

– Ты приютил у себя раненого офицера линейных войск, – резко бросил ему Бертран, словно обрадовавшись, что его наконец спросили.

– Ну?

– Отдай его нам.

– Он же умирает! – воскликнула сестра Анжелика. – Это означало бы добить его!

– Даже если бы он чувствовал себя не хуже меня самого, ты не получил бы его, – с достоинством возразил Жак.

– Слушай, Жак, – заговорил снова Бертран, – я пришел к тебе как друг и пока что вежливо прошу то, что легко мог бы забрать силой…

– Что верно, то верно, – горько усмехнулся крестьянин, – ты запросто можешь перерезать мне горло, а также всем старым и малым в этом доме; что ж, давай действуй, если это тебе по нутру…

– Ты прекрасно знаешь, Жак, что я ничего не сделаю, – с досадой оборвал его Бертран, – хоть ты и отказался сражаться вместе с нами за правое дело.

– Сделаешь. Ведь по доброй воле я тебе офицера не отдам; а чтоб добраться до него, тебе придется переступить через мой труп, а также тела моих домочадцев и гостей…

– Ты изменился, – подозрительно прищурился Бертран. – Или полюбил вдруг новую власть? С чего вдруг ты заступаешься за незнакомого тебе человека?

– Я заступаюсь за него только потому, что, кем бы он ни был, он находится в моем доме, и я не позволю тронуть его хоть пальцем, так же как не дам в обиду жену, отца, детей…

И Жак, как будто внезапно вспомнив о чем-то, пришел в ярость и злобно закричал:

– Я не хочу, чтобы его трогали! Ни гвоздя, ни соломинки ты не тронешь в моем доме!

– Нам не нужны ни солома, ни гвозди в твоем доме, – с подчеркнутым спокойствием продолжал Бертран. – Но офицеришка – чужак, на кой ляд он тебе сдался? И вот еще что… Сегодня утром жандармы схватили Жоржа; они отправили его под конвоем в анжерскую кутузку. Так что, сам понимаешь, нам нужен заложник; если ты отдашь нам лейтенанта…

– Что ж вы не подобрали его сами сегодня утром, раз он так уж вам необходим? – едко спросил Жак. – Когда он подыхал там, на дороге?

– Так получилось. Мы могли бы подобрать его и попозже… – замялся шуан.

– Когда он уже скончался бы от ран? – вставила сестра Анжелика.

– Возможно. Ну и что – одним воякой стало бы меньше. Но раз уж он остался в живых, то пусть послужит для благого дела. Мы обменяем его на Жоржа. Ну, где он?

Бертран встал и направился прямиком к комнате, в которой находился раненый. Но сестра Анжелика, бросившись к двери, опередила его:

– Не смейте! Малейшее беспокойство убьет раненого!

– Бертран! – громко окликнул шуана папаша Брюно. – Ты спрашивал меня не так давно, почему мой сын не взялся за оружие и почему я не настоял на этом. Так вот теперь слушай мой ответ: я не хочу, чтобы мой сын участвовал в бойне, затеянной мародерами и душегубами.

– Ты кому это говоришь? Мне? – с угрозой в голосе спросил Бертран.

– Тебе, кому же еще, – грозно сказал слепец, приближаясь к шуану.

– Погоди, я отвечу тебе, но чуть позже, – прошипел Бертран. – Сначала я взгляну на этого подранка. Прошу меня простить, сестричка, – обратился он к Анжелике, – не вынуждайте меня применять силу. Мне нужно пройти, и я пройду, так или иначе…

– Что ж, рискните! – Сестра милосердия закрыла спиной дверь и вытянула перед собой святое распятие, висевшее у нее на цепочке.

Бертран отпрянул и, сняв шапку, перекрестился. Оглянувшись по сторонам затравленно и злобно, он не решился все-таки поднять глаза на юную монахиню и вернулся к огню, ворча, словно бойцовый пес, выбирающий момент для броска на новую жертву.

– Ну, скоро ты закончишь эту комедию? – с усмешкой спросил его Жак.

– Хоть сейчас, раз ты так этого хочешь! – вдруг истошно завопил Бертран, резко вскакивая.

Быстрым движением он взял Жака на мушку; но пока шуан, следя за крестьянином через прорезь прицела, передвигался боком к двери комнаты, где находился раненый, малыш Матье незаметно схватил припрятанное в углу заряженное ружье и, проскользнув за спину отца, передал ему оружие, которое крестьянин тут же направил на врага; в то же время мальчишка молнией метнулся к Бертрану и пригнул к земле его двустволку. Все произошло в мгновение ока – никто и шелохнуться не успел; громовым голосом Жак закричал:

– Не двигаться! Если кто из твоих головорезов шевельнется, Бертран, то ты – труп!

Наступившую страшную тишину нарушали только шквальные завывания безразличного ко всему ветра и шум бьющего о каменное крыльцо дождя; но вдруг прогремел выстрел – пуля ударила Жака в плечо, и ружье выпало из его рук.

Один из бойцов Бертрана, скрывавшихся в темноте двора, смог незаметно для находившихся в доме прицелиться и метко выстрелить между часовыми.

– Кто стрелял? – закричал папаша Брюно.

– Шуаны, – простонал Жак.

По жалобному воплю Марианны и реву малыша Матье слепец догадался, что ранен его сын; последовала полная невыразимого ужаса суматошная сцена: старик, схватив длинный нож, бросился к тому месту, где, как он считал, находился предводитель шуанов.

– Бертран! Бертран! – кричал он.

Но Бертран легко уклонялся от схватки, и старик в бешенстве заметался по комнате, потрясая оружием:

– Бертран! Где ты, убивец? Ты опять за свое, душегуб?

Натыкаясь на мебель, он прошел зигзагами через все просторное помещение, размахивая ножом и не переставая кричать: «Бертран! Бертран, где ты?» – а все те, кто попадался ему на пути, в ужасе торопились назвать ему свое имя или поспешно отступали в сторону. Так он добрался до сына и, схватив его за рукав, хриплым от ярости голосом заорал:

– Ты кто?

– Это я, отец. Успокойтесь, а то они всех нас перебьют.

– Ты ранен?

– В руку! Как раз в ту, за которую вы держитесь; отпустите – мне больно.

Слепец вскрикнул и, выпустив руку Жака, выронил и нож.

Бертран, оттолкнув ногой его оружие, невозмутимо произнес:

– Ты сам этого хотел, Жак.

– Вор, убийца! – ответил ему старик.

– Ни то, ни другое, приятель, – возразил Бертран. – Но я всегда добиваюсь своего – уж кому, как не тебе, это знать. Если бы Жак не взялся за оружие, то с ним бы ничего не случилось. Как аукнулся, так и откликнулось.

– Придет и твой черед, – прошипел папаша Брюно.

– Если Богу будет угодно…

– И вы смеете взывать к Нему после такого преступления? – возмутилась сестра Анжелика.

– Да, сестра моя, – ответил Бертран. – Ибо я – не то что некоторые, я не причиняю зла ради зла и не стреляю в тех, кто мне не угрожает.

– Да, ты их просто грабишь, – возмущенно проговорил слепец; старик считал разбой еще более тяжким грехом, чем даже убийство, ибо не признавал никаких политических оправданий, из-за которых шуаны подняли свое восстание.

– Да, кстати, – вспомнил Бертран и обернулся к Луицци, – вы, конечно, и есть тот самый ограбленный путешественник; так вот, могу поклясться всеми святыми, что, если это сделал кто-то из наших, он будет сурово наказан. И тогда никто не скажет, что мы разбойничаем на большой дороге.

Меж тем Марианна и сестра милосердия уже разрезали куртку Жака, оголив его рану. Они начали ее промывать, а Бертран опять присел на стул. За недостатком дров огонь в очаге почти погас, и только язычок пламени в лампе, мерцавший от врывавшегося через открытую дверь ветра, грустно и уныло высвечивал горестную картину происходившего в крестьянском доме. Бертран вновь заговорил, обратившись к Луицци:

– Так где, вы говорите, вас обчистили?

– Не могу вам точно сказать… – в смятении выдавил из себя барон, растерявший остатки присутствия духа перед лицом новой и столь непривычной ему опасности.

– Но, в конце концов, сколько вы успели проехать от Витре?

– Не знаю, я спал в экипаже…

– Не надо так трястись, – ободряюще улыбнулся шуан, – никто вас здесь ни в чем не упрекает, никто вам не желает зла; скажите, что они у вас забрали?

– Ну, – совсем заплетаясь языком, произнес барон, – документы, деньги…

– Какие именно документы? Сколько у вас было денег?

– Паспорт… и письма…

– А денег?

– Но я не помню…

– Как это? Не помните, сколько было при себе денег?

– Что-то около двух тысяч франков.

– Золотом или ассигнациями?

– Золотом. – Барон начал отвечать быстрее, пытаясь скрыть волнение.

– А в каком экипаже вы ехали?

– В почтовой карете.

– Какой? Они бывают разными. – От изучающего взгляда Бертрана Луицци бросило в дрожь.

– То была… коляска… закрытая…

– Так! И у вас был, конечно же, багаж или дорожные чемоданы?

– Да, да.

– И что было в чемоданах?

– Но, – пожал плечами барон, – что бывает обычно в чемоданах… Белье, одежда…

– Я спрашиваю только потому, что хочу вернуть вам все в точности, за исключением оружия, если оно у вас было; вы все получите обратно, как только я узнаю, кто совершил этот наглый грабеж.

Последняя фраза Бертрана прозвучала не как вопрос, и Луицци счел за лучшее промолчать, а шуан продолжил:

– Ваше имя, сударь?

– Мое имя? Но… – Барон запнулся. – Я не могу… Не хотел бы его здесь называть…

– Мы все равно узнаем его из вашего паспорта, – хмыкнул Бертран, – если, конечно, он у вас был.

– Как мне кажется, – до барона начало доходить, в сколь незавидное положение он поставил себя собственной ложью и колебаниями, – вам мало разницы, кто я такой. Я не требую у вас ни коляски, ни денег, ни багажа; отпустите меня на все четыре стороны – это все, что я хочу.

– Обязательно, сударь, а как же, – иронично заметил шуан. – Вы меня убедили. Что-то не очень похоже, что вы сильно переживаете, потеряв такую прорву денег и коляску.

Едва он закончил эту фразу, как в комнату, запыхавшись от бега, влетел посланный Жаком на почтовую станцию мальчишка-подручный.

– А, Бонфис! – приветствовал его Бертран. – Ну что, выполнил поручение хозяина?

Паренек увидел раненого Жака и застыл, опустив голову.

– Ты будешь отвечать или нет? – уже не скрывая ярости, заорал Бертран. – Я слышал, как на распутье у креста Везье этот проходимец рассказывал свою байку папаше Брюно, и знаю, куда тебя послали! Говори же, что ты узнал?

– Я, – испуганно забормотал Бонфис, – я все вам скажу. В течение двух дней ни одна почтовая коляска не проезжала через Витре.

– А я и не сомневался, – хмуро произнес шуан. – Эй, парни, ну-ка свяжите этого типа, как теленка – за все четыре лапы, и окуните в самую топкую трясину!

– Меня? Но почему? – вскрикнул Луицци, отступая перед ворвавшейся в комнату полудюжиной вооруженных крестьян. – За что?

– За то, что именно так мы поступаем со шпионами.

– Но я никакой не шпион, я вообще здесь… случайно.

– Тогда кто ты такой, последний раз спрашиваю? – грозно спросил Бертран.

– Я… Мое имя – барон де Луицци.

– Барон де Луицци! – повторил вдруг женский голос. Сестра Анжелика быстро подошла к Арману, внимательно всматриваясь в его лицо. – Вы – барон де Луицци?

– Да, Арман де Луицци.

– И правда, – задумчиво сказала монахиня, – да, все верно…

– Но кто вы, сестра моя? Разве мы с вами знакомы? Или вы видели меня там… откуда я только что вышел?

– Я не знаю, откуда вы вышли, – ответила Анжелика, – а я… я… Но вы, должно быть, уже забыли меня – десять лет прошло… Мне нужно поговорить с вами, Арман, хоть и встретились мы слишком поздно…

Пока барон, неожиданно спасенный этим вмешательством, пытался отыскать в памяти имя девушки со столь поразительно знакомыми ему чертами, Бертран, подойдя к ним, спросил сестру Анжелику:

– Так вы знаете этого человека?

– Да.

– Ручаетесь?

– Да.

– Что ж, пусть остается. А нам пора. – И Бертран громко отдал приказ: – Пошли, парни, – скоро рассвет.

– А офицер? С офицером-то что? – раздались голоса оставшихся у дверей шуанов.

– Носилки готовы, ведь так? Забирайте, но поаккуратней, не нужно зазря причинять ему боль.

Старик Брюно приподнялся со стула и сказал Бертрану:

– Сегодня ты сильнее, Бертран; но смотри – настанет мой день.

– Уймись, калечный, – ответил шуан, – а то моим ребятам лишь бы повод найти – подпалят твой дом и выпотрошат закрома. Я и так из кожи вылез, можно сказать, чтобы обойтись без крайностей.

Жак, в окружении слуг и жены, промолчал; все они потеснились в глубину комнаты, Луицци и сестра милосердия тоже посторонились, чтобы пропустить носилки с офицером. В тот момент, когда раненого пронесли перед Анжеликой, она взглянула на него и, отшатнувшись, в ужасе ахнула:

– Анри!

Раненый, немного приподнявшись, также вскрикнул и, рухнув без сил обратно, простонал угасающим голосом:

– Каролина! Каролина!

Несшие его шуаны остановились, но по знаку Бертрана продолжили свой путь, а монахиня бросилась на шею Луицци с возгласом:

– О, брат мой! Брат!

II

Монастырская интрига

«Каролина! Каролина!» – повторял про себя Луицци с изумлением, ибо это имя не вызывало у него ничего, кроме туманного образа, подобного тем смутным обрывкам воспоминаний, что возникали у него при взгляде на лицо девушки. «Каролина! Каролина!» – повторял он, не придав значения произнесенному ею слову «брат», поскольку сам называл монахиню сестрой.

– Как! – со страданием в голосе воскликнула девушка. – Вы и теперь не припоминаете?

Она вдруг осеклась, оглянувшись по сторонам, и Жак, заметив это движение, поспешно предложил:

– Если вам есть о чем поговорить наедине, то вторая комната – к вашим услугам; надеюсь, что теперь уж вам никто не помешает.

Монахиня любезным поклоном поблагодарила Жака и первой вошла в соседнее помещение.

– Господи! Неисповедимы пути твои!

Луицци последовал за ней; прикрыв дверь, он подошел к сестре Анжелике:

– Каролина! Да, я припоминаю это имя; но столько воды утекло с тех пор, как я слышал его в последний раз…

Монахиня приподняла края просторного белого капюшона, наполовину скрывавшего ее лицо:

– Смотрите, Арман, смотрите хорошенько. Неужели в этом лице нет ничего знакомого вам?

– Да, – произнес Арман, внимательно изучая прекрасный невинный облик девушки, – но чувство, которое оно у меня вызывает, весьма необычно; можно сказать, оно двояко. Вроде бы я видел вас совсем юной, и в то же время мне кажется, что знал вас и в более зрелом возрасте…

– Ваше чувство не обманывает вас, Арман; ибо вы видели меня еще совсем ребенком в Тулузе и тогда же узнали одну достойную женщину, которая заменила мне мать, – несчастную мою сестру, столь похожую, как говорили, на меня.

– О! Каролина! – вскричал Луицци. – Бедная моя сестричка! И как же я вас встретил!

– Увы! – продолжала девушка. – С тех пор как Софи – вы, наверное, знаете ее как госпожу Дилуа – пришлось уехать из Тулузы…

– Это моя вина! – признался барон.

– С тех пор сколько страданий мне пришлось вынести!

– А теперь, когда она умерла…

– Умерла? – ахнула монахиня.

– Да, она скончалась под именем Лоры де Фаркли, – горестно вздохнул Арман, – и опять же по моей вине! Ибо я несу гибель всем, кого любил и с кем был близок…

– О боже! Но… Как? Как это случилось?

– Я не могу… Я не должен вам это рассказывать. Но вы, Каролина, что с вами стало за эти десять лет? Как вы жили?

– Без радости и не без печали, как сирота, потерявшая семью…

– Поведайте мне о всех ваших несчастьях, Каролина; возможно, мне еще удастся что-то исправить…

– Да, мне следует довериться вам, и я сделаю это. Я расскажу вам все, без утайки. Да простит мне Господь, да и вы тоже, что в этом святом облачении я стану опять говорить о прегрешениях, за которые и так уже сурово наказана, о чувствах, которые не угаснут ни от какой епитимьи и которые послал мне Всевышний лишь для того, чтобы они стали мне вечной пыткой!

– Не бойтесь, Каролина, рассказывайте – я буду снисходителен. Злой рок, похоже, обрек на беды и несчастья весь наш род и навалился на вас столь же тяжким грузом, как и на меня; но вы, вы не имели ни богатства, ни имени, ни кого-либо, кто мог защитить вас, тогда как я не вправе жаловаться на судьбу подобно вам.

Луицци предложил Каролине устроиться поудобнее в кресле и присел рядом, испытывая грусть от одной мысли, что ему сейчас предстоит услышать о блужданиях и ошибках в жизни сестры. Собравшись с духом, девушка начала свой рассказ:

– Вы знаете, что Софи вынудили уехать из Тулузы. Однако, несмотря на все свое отчаяние, она не забыла обеспечить дальнейшую жизнь удочеренной ею сироты, вручив шестьдесят тысяч франков господину Барне, ее и вашему, насколько мне известно, нотариусу. По воле Софи эти деньги должны были перейти мне при совершеннолетии. Какая-то часть ушла на мое содержание и образование, другая была положена господином Барне под процент, и не так давно я получила от почтеннейшего нотариуса письмо, в котором он известил меня, что мой капитал вырос к сегодняшнему дню почти до восьмидесяти тысяч, и выразил надежду, что это довольно значительное приданое поможет мне найти достойную партию, если только я приму решение вернуться в мир; ибо я еще не дала монашеский обет…

– И никогда не дадите, надеюсь, – сказал барон.

– Я дам его, и очень скоро, брат мой, – возразила Каролина. – Я знаю, что из себя представляет жизнь в миру и сколько в ней лицемерия!

– Бедная моя сестренка, где же вы обретались, где успели составить столь нелестное представление о жизни?

– С того дня, как Софи рассталась со мной, и до сего часа я жила в монастыре.

– И считаете, что знаете мирскую жизнь?

– Вполне достаточно, чтобы не испытывать желания познакомиться с ней поближе, – тяжко вздохнула Каролина; на ее прекрасных голубых глазах, обращенных к небу, показались слезы.

– Как же так? Отдав вас в монастырь, господин Барне счел выполненной волю несчастной Софи?

– Добряк нотариус не мог бы поступить лучше. Вы помните, наверное, госпожу Барне; ее сварливость и грубость не знали границ. И после двух недель, проведенных под ее присмотром, я приняла как спасительное благодеяние предложение опекуна отправиться в орден сестер милосердия. Была, похоже, еще одна причина, по которой господин Барне, не объясняя, вынес это решение; я никогда не забуду его странные слова:

«Вы дочь одного из Луицци, – поведал он мне, – хотя и не имеете права носить его имя. Мир всегда был гибельной западней для потомков этого рода; безжалостный рок словно преследует их. Уйдите в монастырь, дитя мое, и да внушит вам Господь благое желание остаться там до того дня, как Он призовет вас к себе! Да убережет вас Спаситель от злой участи всех тех, в ком текла кровь Луицци!»

Каролина умолкла, а Луицци впал в глубокую задумчивость.

– Барне вам так сказал? – после довольно долгого молчания произнес он.

– Да, Арман, а вы знаете, что это за рок, который преследует нас?

– Возможно, знаю, но не смогу вам ничего рассказать; я связан обязательством не распространяться на эту тему. Как бы то ни было, он обладает страшной и могущественной силой, если добрался до вас даже в божьей обители… Все ваши несчастья и прегрешения – наверняка его рук дело. Но говорите же, сестра моя, я слушаю.

И Каролина продолжила свой рассказ:

– Мне исполнилось одиннадцать, когда я впервые переступила порог монастыря в качестве воспитанницы. Пять лет я прожила весело и счастливо, немного избалованная добротой монахинь; все было бы совсем прекрасно, если бы не злые языки моих подружек. Ибо, как они говорили, меня хотели заставить принять обет, чтобы заполучить в распоряжение монастыря мое скромное состояние, которое казалось весьма значительным женщинам, принявшим постриг из бедности.

– Это не так уж далеко от истины, – заметил барон.

– Не надо, Арман! – с искренней набожностью воскликнула Каролина. – Никогда святые матушки не затрагивали тему денег в беседах со мной. Ни разу наставницы не позволили себе даже намека на то, что мой мизерный капитал стал объектом их притязаний!

Луицци подумал, что это свидетельствует лишь об иезуитской ловкости святых матушек, но оставил свое мнение при себе, не столько из нежелания прерывать рассказ девушки, сколько из боязни разочаровать ее в людях, с которыми, скорее всего, ей придется прожить бок о бок многие годы.

– Первые огорчения начались, когда мне стукнуло шестнадцать, – продолжала Каролина. – Я росла вместе со сверстницами, пришедшими в монастырь одновременно со мной; наши интересы и вкусы совпадали, мы любили одни и те же развлечения и игры, вместе учились и вместе работали. Одна-единственная печаль время от времени нарушала сладкую беспечность тех лет. В определенные дни воспитанницы уезжали из монастыря, чтобы навестить родственников, и частенько приглашали друг друга в гости. Возвращаясь, они увлеченно рассказывали об испытанных ими удовольствиях. Я же никогда не получала никаких приглашений, а почему – не понимала; спрашивая об этом у матушки настоятельницы, получала в ответ, что семьи этих барышень, не будучи со мной знакомы, не могли пригласить меня. Она пыталась затем успокоить меня каким-нибудь давно и горячо желаемым подарком или же освобождением от работ; кроме того, не имея ни семьи, ни друзей, я находила утешение в играх.

Однажды, когда я собиралась на несколько дней в деревню с господином Барне, я взяла обещание с одной из самых близких подружек навестить меня; она согласилась, но не сдержала своего слова. На все мои упреки по возвращении в монастырь она удовольствовалась ссылкой на родительский запрет. Униженная и оскорбленная в лучших чувствах, я побежала жаловаться настоятельнице; она объяснила все тем, что мать моей подружки, зная, что господин Барне не является моим родственником, сочла мое приглашение недействительным. Впервые ее старания не достигли цели, впервые мысль о том, что я лишняя в этом мире, пришла мне на ум, и я загрустила не на шутку. Обычно заботливым матушкам удавалось развеять мою печаль, но вскоре я оказалась в еще большей изоляции, и тоска навалилась на меня с новой силой.

День за днем воспитанницы, к которым я привыкла, покидали монастырь, возвращаясь в свои семьи; их заменяли другие, но уже не моего возраста. Я старалась, сколько возможно, оставаться ребенком, лишь бы не чувствовать себя одинокой; но никто не взрослел вместе со мной – в пятнадцать или шестнадцать лет девочки уезжали домой, и к девятнадцати годам я казалась себе слишком долго топтавшим эту землю стариком, подле которого один за другим поумирали все друзья и близкие. Хоть я и была еще совсем юной, все мои воспоминания о детстве принадлежали только мне одной, и я была лишена возможности обратиться к кому-либо со сладостным вопросом: «А помнишь?»

К тому времени я испросила и вскоре получила милостивое разрешение принять обет послушницы; тогда же в монастыре появилась Жюльетта.

– Жюльетта? Кто она такая? – спросил Луицци.

– Жюльетта – мой единственный друг на этом свете, если не считать Софи…

– Она тоже родом из Тулузы?

– Не знаю; она дочь одной бедной вдовы, госпожи Жели, жившей, кажется, в Отриве[354]. Вдова держала галантерейную лавку, выдавала на время книги, но прибыль от ее коммерческих начинаний была столь мизерной, что, не надеясь обеспечить дочери более или менее подходящее существование, она пристроила ее в монастырь, ибо госпожа Жели и ее дочь происхождения были благородного, и Жюльетта предпочитала добровольную обездоленность монастырской затворницы бедности в миру и зависимости от людей, которые всю жизнь унижали бы ее своей грубостью.

Однако решение это, похоже, недешево ей далось – когда я впервые увидела ее, она поражала бледностью, грустью и страдальческим видом; почти сразу я почувствовала к ней самый живой интерес. Я так надеялась на дружбу…

Среди послушниц, конечно же, попадались и мои сверстницы; но надо сказать, что те, кто готовился посвятить себя служению больным и увечным, в большинстве своем были деревенскими девицами, невежественными и неотесанными, а те, кто собирался получить образование в качестве воспитанниц, уже задирали нос и кривили губы в разговорах со мной, и я не знала, с кем разделить беззаботный смех и кому довериться в печали. О такой подружке, как Жюльетта, я только мечтала. Она всего на два года превосходила меня по возрасту, хотя по прибытии в монастырь выглядела еще старше из-за бледности и худобы. При первой встрече она мне не очень-то понравилась, а вернее, даже внушила какой-то страх. Ее небольшие глазки как будто обладали свойством пронизывать собеседника насквозь, проникая в самую душу, а светлые рыжеватые волосы делали ее внешность крайне вызывающей. Несмотря на высокий рост и худосочность, ее движения отличались медлительностью и мягкостью; казалось, вся ее жизнь заключается в огненном взгляде, а все чувства – в улыбке, нежной или ироничной, смотря по настроению, перепады которого поначалу ставили меня в тупик. Наши отношения сложились не сразу, но прошло немного времени, и мы пришли к взаимопониманию, а когда я узнала историю ее жизни и рассказала о моей, мы поклялись друг другу в вечной и нерушимой дружбе. Она несла сладкую надежду для меня и утешение для Жюльетты. Ко мне вернулась прежняя безмятежная доверчивость, а ее здоровье вскоре совершенно поправилось. Еще более я полюбила ее, когда заметила, с какой суровостью относятся к ней настоятельница и святые сестры, и порой мне удавалось смягчить их чрезмерно жесткое обращение, причиной которого, конечно же, являлась бедность Жюльетты.

Жюльетта отвечала мне сторицей; если я забывала о какой-либо послушнической обязанности или в чем-то нарушала строгий монастырский устав, она ловко покрывала мои грешки, спасая таким образом от нелегкой епитимьи или же от куда более неприятного наказания – исповедоваться и просить прощения у настоятельницы. Наша искренняя и святая привязанность не знала границ; я не скрывала от нее ничего, ни вещей, ни мыслей, любое мое желание она воспринимала как свое. Однако однажды я засомневалась, что она действительно любит меня так сильно, как о том говорит. Утром она получила письмо от матери и проплакала весь день напролет. Тщетно я выспрашивала ее о причине слез – она упорно отнекивалась. Уже вечером, на прогулке в саду, я с такой настойчивостью умоляла ее поведать мне о своих печалях, что в конце концов Жюльетта не выдержала:

«Зачем тебе знать о несчастье, если ни я, ни ты ничем не можем помочь? Ведь беда обрушилась на мою матушку…»

«Но что случилось?»

«Ты все равно не поймешь, – плакала Жюльетта, – ведь ты ничего в жизни не видела, кроме монастырских стен… Матушка неосторожно поручилась за одного мошенника, а он ее обжулил…»

«Речь идет о переводном векселе?» – откликнулась я.

Жюльетта взглянула на меня со столь неподдельным изумлением, что, несмотря на всю ее боль, я не удержалась от смеха.

«Откуда ты знаешь такие слова?» – спросила она.

«Ты забыла, что, прежде чем попасть сюда, я жила в доме господина Дилуа и, хоть и была еще совсем ребенком, выполняла определенную работу в конторе торговой фирмы, которой управляла моя приемная мать?»

– Помню, помню, – прервал рассказ Каролины Луицци, – этакое прелестное дитя за огромным письменным столом с весьма проказливым видом пишет накладные под диктовку Шарля.

– Бедный Шарль! – грустно вздохнула Каролина. – Он тоже погиб!

– Да-да, бедный Шарль, бедный мой братишка… – нахмурился барон, подавленный тягостным воспоминанием об ужасном событии, которое, как и многие другие, представлялось ему делом его рук. Но тут же, словно желая побыстрее избавиться от невеселых мыслей, он поспешно спросил: – И что же было дальше?

– Так вот, – продолжала Каролина, – действительно, речь шла о переводном векселе, который почтенная госпожа Жели не могла оплатить, и ей угрожал арест всех ее товаров с последующей распродажей. В сумме убытки составляли около тысячи двухсот франков.

«Как! – возмущенно крикнула я Жюльетте. – Что же ты сразу мне не сказала! Ведь я могу дать тебе эти деньги».

«Мы не нуждаемся в подачках», – ответила Жюльетта с несколько задевшей меня спесью; но я тут же мысленно простила ее, забыв об обиде.

«Если ты не хочешь принять их в дар, я могу одолжить тебе эту сумму», – предложила я.

«О! Как я тебе признательна! – вскричала Жюльетта и вдруг замялась. – Но… Нет, это невозможно. Если об этом узнают в монастыре, то один Бог знает, что об этом скажут! Наплетут, что я выклянчила у тебя подачку, употребив во зло нашу дружбу… Нет, ни в коем случае!»

«И из боязни дурных сплетен ты откажешься выручить матушку?»

«Бедная моя, несчастная матушка! – разрыдалась Жюльетта. – Ну почему я не могу ничем ей помочь… Даже какую-нибудь безделушку заложить и то…»

«Но ведь у меня есть деньги», – уговаривала я ее.

«Нет, нет, – твердила она, – настоятельница назовет это вымогательством и жестоко накажет меня, если я соглашусь».

«Она ничего не узнает».

«Это невозможно».

«Уверяю тебя, мы сделаем все в тайне».

«Но как?»

«Это мое дело, лишь бы ты сказала „да“».

Жюльетта долго еще колебалась. Но в конце концов, поборов собственную гордость, уступила моим настоятельным просьбам, особенно после обещания, что настоятельница останется в неведении относительно нашей операции. Я тут же написала господину Барне, что умоляю навестить меня. Он примчался сломя голову – настолько неожиданная срочность обеспокоила его. Как только мы остались одни, я без обиняков выпалила:

«Господин Барне, мне нужны деньги – тысяча двести франков».

«Ничего себе! Боже! Но зачем?» – ошарашенно вскрикнул он.

«Мне нужны деньги, – повторила я, – мое состояние в ваших руках, и я прошу вас выделить мне эту сумму».

«Но мне, как опекуну, положено знать, для чего она вам; ибо если вы просите об этом по побуждению настоятельницы, то я не собираюсь потворствовать подобному вымогательству».

«Напротив, – сказала я, – нужно, чтобы она ничего не заподозрила».

«Но тогда дело еще серьезнее; и конечно же, я не дам вам такой суммы, не узнав, для какой цели она предназначена».

«Она предназначена для спасения одной честной женщины, которой грозит разорение».

И я рассказала ему о беде, постигшей матушку моей закадычной подружки. После продолжительных раздумий господин Барне ответил:

«Возможно, все обстоит именно так… Я очень хотел бы в это поверить, ибо человеку не подобает плохо думать о себе подобных; впрочем, вы в первый раз просите у меня деньги, и к тому же на доброе дело… Кто знает, а вдруг оно принесет вам счастье; может, – заключил он, не договорив, – злая судьба, которая вас преследует… Я не хочу вам отказывать. Я принесу вам тысячу двести франков».

«Не сюда, – попросила я. – Чтобы вы окончательно поверили, что я вас не обманываю, отправьте их прямо в Отрив, на имя госпожи Жели».

«Каролина, – с нежностью в голосе произнес господин Барне, – я ни на секунду не усомнился в ваших словах, но я вполне имел право подумать, что вас провели…»

«Ну что вы, сударь!»

«Все, Каролина, я уже так не считаю… Сегодня же вечером я вышлю перевод; надеюсь, вы будете мною довольны».

Горячо поблагодарив добряка нотариуса, словно он спас мою собственную жизнь, я поспешила сообщить радостную новость Жюльетте. Она ответила мне фразой, обрисовавшей всю деликатность ее горделивой души.

«Какая же ты счастливая! – воскликнула она сквозь слезы. – Ты можешь делать добро тем, кого любишь!»

Лучшим утешением для нее была моя помощь, которую она вынуждена была принять из-за своей бедности; после этого дня мы стали близки, как никогда.

– Что бы вы потом ни делали, Каролина, – сказал барон, – ваш поступок искупит не один грех; ибо это прекрасно – начинать жизнь с благодеяния!

– Увы! Мое благодеяние явилось первоисточником всех моих несчастий! Доброе дело, которое, как надеялся господин Барне… Именно оно меня и погубило.

– Вот так всегда и везде, – с горечью вздохнул Луицци, – добрыми намерениями устлана дорога в ад… Но скажите же, Каролина, как случилось, что ваш поступок обернулся против вас?

– А вот как. То, о чем я только что рассказала, произошло в августе; а в конце сентября госпожа Жели наведалась в монастырь. Бесконечная благодарность несчастной женщины привела меня в смущение. Одним из самых ярких выражений ее признательности была фраза о спасении ее чести и жизни; ибо, как она сказала в восторженном порыве, она в то время всерьез решила покончить с собой.

«Я не пережила бы вас, матушка!» – вскричала Жюльетта, падая в ее объятия.

Это проявление взаимной нежности причинило мне мучительную боль. Я поняла тогда лучше, чем когда бы то ни было, насколько одинока; в ту минуту я не глядя отдала бы все свое благополучие и состояние, спасшие эту девушку, за обладание такой матерью, невзирая на все ее злосчастья и бедность! Между прочими свидетельствами своей благодарности госпожа Жели сделала одно предложение, которое понравилось мне необычайно.

«Я приехала к дочке всего на два дня, – сказала она. – А потом, не соизволите ли вы составить нам компанию? Не хотите ли провести некоторое время в доме, благополучием которого я обязана вам? Соглашайтесь, мы примем вас как ангела-спасителя. Не отказывайте – это будет обидой; не краснейте – это равносильно упреку за все хорошее, что вы для меня сделали».

«Я ни секунды не думала об отказе, сударыня, – радостно ответила я, – я буду счастлива ехать хоть сейчас, лишь бы позволила мать настоятельница!»

«Тогда вам нужно только испросить разрешения…»

Окрыленная, я побежала к настоятельнице; выслушав меня, она отказала с небывалой прежде по отношению ко мне холодностью. От досады я не удержалась от замечания, что не столь невыносимым я представляла себе пребывание в монастыре. Суровый ответ ясно показал мне, насколько неразумен мой порыв. Тогда, удивляясь собственной смелости, я переменила тон, умоляя о разрешении как о великой милости.

«Увы! – расплакалась я. – В первый раз меня, сироту, соизволили пригласить, в первый раз мне не отказали в тепле, и вы отнимаете единственное утешение, которое хоть на время позволило бы мне забыть об одиночестве!»

Против ожидания, мои слезы растопили ледяной блеск в глазах настоятельницы, и она ответила мне в конце концов со вздохом:

«Хорошо, поезжайте, Анжелика (приняв послушничество, я приняла это имя), поезжайте; хотя я очень хотела бы, чтобы вы провели эту неделю где угодно, только не у госпожи Жели, но не могу не уступить столь горячей просьбе; и знайте, что здесь, в обители божьей, к вам всегда будут снисходительны за грехи ваши и поспешность в потворстве своим желаниям».

«Такую снисходительность, – подумал Луицци, – можно объяснить разве что шестьюдесятью тысячами франков». Но он оставил это суждение при себе, дабы не прерывать рассказ Каролины.

– На следующее утро, – продолжала девушка, – в открытой коляске, нанятой госпожой Жели для нашего небольшого путешествия, мы отправились в Отрив. У меня не хватит слов, Арман, чтобы описать яркие и радостные впечатления, испытанные мною в дороге. Вы поймете, если я напомню, что прожила много лет подряд в стенах монастыря; представьте, что знаете наизусть все проходы и закоулки этого обиталища и как свои пять пальцев его комнаты и помещения, там все настолько неизменно и серо, что оторвавшаяся от стены штукатурка или треснувшая плитка на полу в коридоре становится целым событием и предметом обсуждений; представьте себе, брат, тоскливые прогулки вдоль ограды, в узком пространстве, где знакомо каждое дерево, тысячу раз пройдены все аллеи, пересчитаны все цветы, куда спускаешься с некоторым интересом только наутро после грозы, чтобы посмотреть, не обломаны ли сучья, не вырваны ли с корнем растения и не нуждается ли что-либо в восстановлении, что даст несчастным затворницам один или два дня радующих новизной работ. В то волшебное утро я перешагнула через горизонт ветхих стен, увитых плющом, ступила на недосягаемую, казалось, дорогу, которая не упиралась более в непробиваемые двойные ворота с решетками. Я не видела больше преисполненных значительности напряженно-молчаливых лиц с сурово насупленным взглядом, не слышала вечно занудных речей, слова которых я знала еще до того, как их произносили. По дороге нам встречались споро шагавшие востроглазые путники, не стеснявшиеся во весь голос переговариваться о целях своего пути; весело щебетавшие девичьи стайки прекращали пересмеиваться только при виде наших монашеских одеяний и смиренно приветствовали нас, словно в нашем присутствии всякая радость неуместна; проводив нас взглядом, они вновь заводили задорную песенку или оживленную болтовню. Навстречу нам двигались экипажи с элегантными дамами и, поскольку наступило время сбора винограда, множество мужчин, женщин и детей с корзинками в руках; мулы и лошади с навьюченными бадьями, полными винных ягод, направлялись к давильне и возвращались порожняком или же с ребятней вместо груза, детишки радостно напевали и размахивали руками, приветствуя прохожих с высоты этого подобия передвижной кафедры. Вокруг бурлила, била ключом жизнь. Я впитывала звуки и смотрела во все глаза; все было мне в диковинку, все меня очаровывало: и нарядные домики вдоль дороги, и тенистые подъездные аллеи, ведущие к замкам, и отдаленный колокольный звон, обозначавший местоположение деревень. Как все было интересно! Я восхищалась и тяжеленными возами, запряженными десятком битюгов, и нищим бродяжкой, взгромоздившимся на своего худущего ослика; я удивлялась и величественному белоснежно-голубоватому хребту Пиренеев на горизонте, и придорожным канавам, где среди цветущего камыша шумела вода, и огромным вязам, привольно раскинувшим паутину своих ветвей, под которыми ютились хижины пастухов, и ежевичным зарослям – в их гуще там и тут виднелись детишки, собиравшие иссиня-черные зрелые ягоды.

К вечеру мы добрались до Отрива. Дом госпожи Жели не походил на просторный и красивый особняк господина Дилуа, но казался роскошным после убогости и тесноты монастырской кельи с вечным ледяным сквозняком из-под двери, долгие часы запертой на ключ. В камине уютно трещал жаркий огонь; служанка подала нам отменный ужин, но главное – мы могли сколько угодно хихикать, вопить и возиться, скинув нагрудники, и не опасаться суровых нотаций, а то и долгого стояния на коленях вместо еды. В тот вечер мы были по-настоящему счастливы. Я спала в одной комнате с Жюльеттой, и никто не мешал нам болтать даже за полночь, мы забыли о разлучавшем нас в определенный час монастырском звоне колокола к отбою – как будто отдых можно подчинить распорядку, как подчиняются молитвы и дневные работы.

Тогда я и совершила первую ошибку. Выслушав мой воодушевленный рассказ о впечатлениях от поездки, Жюльетта иронично улыбнулась.

«А что бы ты сказала, – поинтересовалась она, позволив мне излить все мои восторги, – что бы ты сказала, если бы увидела праздник в Сент-Габелле?»[355]

«Праздник?»

«Ну да. Самый веселый местный праздник, он состоится завтра».

«И мы можем пойти?»

«В монашеских облачениях? Вряд ли это удобно».

«Похоже, ты права…»

«Конечно, нет ничего плохого в желании посмотреть на игры и танцы; мамаши самых строгих правил – и те не возбраняют этого своим дочерям; дело в том, что наши костюмы слишком приметны, а в данном случае это совсем не к нашей пользе».

«Почему?»

«Потому что в монашеском одеянии нас навряд ли сочтут красавицами. Да вот взять тебя, например; стоит сделать тебе модную прическу, и ты будешь очаровательна, как сама любовь, станешь самой завидной красоткой на празднике!»

«Ты смеешься, Жюльетта?»

«Вовсе нет; у тебя такой чистый цвет лица! А глаза? Столь нежных и томных ни у кого нет!»

Каролина вдруг осеклась и, отведя глаза в сторону, смущенно проговорила:

– Я пересказываю вам все эти глупости лишь затем, чтобы вы знали всю правду. К тому же Жюльетта из любви льстила мне по любому поводу…

– Охотно верю, – не удержался Луицци. – Но продолжайте же, Каролина.

– С этими словами Жюльетта сняла с меня нагрудник и клобук, распустила волосы, ласковой волной упавшие на мои оголенные плечи. На минуту застыв на месте, она почти что сердито посмотрела на меня и с сожалением в голосе прошептала:

«Да, ты и в самом деле прелестна, может быть, даже слишком…»

Но, казалось, поспешив прогнать неприятные мысли, она с прежней веселостью продолжала:

«А если причесаться вот так, – она что-то изобразила у меня на голове, – то получится просто восхитительно! А если еще приодеть тебя в одно из моих бедненьких платьев – ведь теперь это нам не запрещено, – то, я уверена, и фигурка будет что надо! Попробуем?»

«Для начала неплохо было бы посмотреть в зеркале, что за прическу ты мне сотворила…»

«Нет, нет, когда полностью закончим твой туалет, тогда и посмотришь на себя. Ты себя просто не узнаешь!»

И, не оставляя мне времени на сомнения, она немедленно поснимала с меня тяжелые одеяния, нарядила в шелковое платье и вышитый шейный платок, расчесала и разукрасила как только могла и лишь затем подвела к большому зеркалу:

«Ты только посмотри!»

Она была права – узнала я себя не без труда и вскрикнула:

«Неужели это я?»

«Должна признать, – воодушевленно заметила Жюльетта, – если ты появишься в таком виде на празднике, то от приглашений на танец отбоя не будет».

«Особенно если учесть, что я не умею танцевать», – рассмеялась я в ответ на ее восторги.

«Ты? С такой фигуркой, как у тебя, просто нельзя не уметь! К тому же в современных танцах нет ничего сложного – главное, двигаться в такт».

С этими словами она принялась напевать модный мотив и сделала несколько па, крайне изящных, несмотря на тяжелое послушническое облачение; при этом она пленительно улыбалась, а ее слегка подернутые нежной поволокой глаза, казалось, ослепительно вспыхивали в такт мелодии и движениям тела.

«Это тебе, – воскликнула я, – тебе нужно переодеться в платье! Возьми его…»

«О! У меня есть и другие, – успокоила она меня. – Вот увидишь, мы сейчас устроим грандиозный бал для двоих!»

С необычайной быстротой она скинула монашеское облачение и переоделась в платье, оставлявшее на виду шею и плечи. Вы не представляете, какой милой, легкой и очаровательной она выглядела в этом туалете, с колечками длинных волос, ниспадающих вдоль гладких щечек!

«Так вот, – поучительно сказала Жюльетта, кокетливо приосанившись, – делай как я; представь, что некий юноша приветствует тебя; если ты не имеешь чести знать его, то нужно, обдав его ледяным взглядом – вот так, – показала она, – презрительно отвести глаза в сторону; если это шапочный знакомый, то можно ответить ему легким кивком; если же это давний друг, то нужно приветствовать его вот так!»

И Жюльетта с восхитительной грацией изображала вариации и всевозможные нюансы того, о чем говорила.

«Теперь ты, – предложила она, – попробуй».

И пока я пыталась повторить ее жесты, она то и дело вскрикивала:

«Как ты мила! Как будто ничем другим в жизни не занималась! Право! Стоит тебе только захотеть, и – бьюсь об заклад – через пару уроков ты будешь танцевать лучше меня!»

«Ну уж это вряд ли», – усомнилась я.

«А вот увидишь, – уверила она. – Я начинаю; смотри и запоминай».

Мы встали лицом друг к другу; Жюльетта запела и принялась танцевать; я повторяла ее движения и, не желая того, испытывала огромное удовольствие, ибо подружка лучилась от счастья и гордости за мои успехи, беспрерывно твердя:

«Как ты мила! Как прелестна! Если бы настоятельница или господин Барне увидели тебя в таком виде на празднике – ни за что бы не признали!»

«И тебя тем более», – смеялась я в ответ.

«А как это было бы забавно все-таки! Ты только представь, – мечтательно произнесла Жюльетта, – танцы под деревьями, игры, разные разности! А главное – столько народу! Соберутся все самые распрекрасные дамы со всей округи с детьми и мужьями; молодые люди, прискакавшие верхом или приехавшие в коляске, прогуливаются в праздничной толпе, расточают самым миловидным девушкам комплименты, приглашают на танец, смотрят влюбленно и пылко! Если бы ты пошла туда, то за тобой увивалась бы целая свита кавалеров, а все эти задаваки, не соизволившие ни разу пригласить тебя к себе, просто взбесились бы от зависти!»

«Да, – грустно сказала я, – как жалко, что это удовольствие не для нас…»

«И правда, – поддакнула Жюльетта, – давай лучше спать, чем зря мечтать о невозможном…»

Мы скинули наши прекрасные наряды и легли; но еще долго мне грезились танцы, веселая музыка, толпы юных красавцев, забавы и гулянье; множество голосов вторило мне, что я обворожительна, мила и обожаема. Никогда еще мой сон не был столь беспокойным, и только к утру улеглось возбуждение, порожденное нашим славным и невинным вечером.

На следующее утро я проснулась поздно; в комнате, кроме меня, никого не было. Желая одеться, я не обнаружила своего послушнического платья; на стуле висел только вчерашний праздничный наряд. Я позвала Жюльетту, но она, видимо, была внизу, в магазинчике матери, и не слышала меня. Одевшись как могла, я спустилась на первый этаж и, необдуманно войдя в торговое помещение, лицом к лицу столкнулась с юношей, несшим в руках кипу книг. От стыда и неожиданности я не нашла ничего лучшего, как стремглав убежать куда-то и спрятаться. Жюльетта, в обычном монашеском одеянии, последовала за мной.

«Что ты сделала с моим платьем?» – спросила я ее.

«Ничего. Оно в комнате…»

«Но я его не нашла!»

Жюльетта рассмеялась:

«Трудно найти то, что не очень-то хочется искать!»

«Но я клянусь…»

«Я что, похожа на мать настоятельницу? Меня-то не проведешь, хоть сто раз поклянись! Одно из самых привлекательных преимуществ свободы – в избавлении от ужаснейшего греха лицемерия. Если не превращать в смертный грех малейший проступок, то нет нужды покрывать его ложью. Тебе так понравилось мое платье, и ради бога – носи его, это же не преступление!»

«Нехорошо, Жюльетта, подозревать меня во лжи; пойдем вместе наверх, и ты убедишься…»

«Подожди минутку, – откликнулась Жюльетта, – мне нужно выдать господину Анри книги».

Она упорхнула, и я поднялась обратно в нашу комнату. Обыскав все закоулки, я так и не нашла своего послушнического платья. Решив дождаться какого-либо разумного объяснения этому странному исчезновению и не зная, чем заняться, я подошла к зеркалу и почти что против воли начала копировать жеманную осанку, улыбки и взгляды Жюльетты, быстро позабыв в этой игре о своей заботе.

«Очень мило, – хихикнула неслышно вошедшая Жюльетта. – Если бы господин Анри увидел тебя сейчас, он нашел бы тебя еще более очаровательной».

Я смутилась чуть ли не до слез.

«Ну что ты, что ты, – добродушно рассмеялась Жюльетта, – давай поищем вместе; если честно, мне очень хочется, чтобы ты нашла свою рясу. Дурно с моей стороны, не правда ли? Но в этих мерзких черных юбках я выгляжу рядом с тобой вылитой уродиной, просто завидки берут!»

«Какая ты сумасбродка!» – обняла я подругу.

Сообща перевернув всю комнату, мы так ничего и не нашли. Жюльетта начала терять терпение, когда появилась госпожа Жели, объяснившая нам, что произошло. Оказывается, служанка, желая вычистить мою одежду, опрокинула на нее лампу с жиром, и пришлось госпоже Жели нести ее прачке. Она грозилась немедленно выгнать служанку, не пожелавшую сразу признаться в своей небрежности, но Жюльетта, по доброте душевной, упросила матушку простить славную женщину.

Когда мы вновь остались вдвоем, Жюльетта проговорила с присущей ей мягкостью и ласковым весельем в голосе:

«Итак, решено – ты одна будешь у нас красавицей. Пойдем прогуляемся по городу; я приму вид строгой наставницы при легкомысленной воспитаннице. И если кто будет пялиться на тебя, сурово скажу: „Опустите глаза, барышня!“»

«Но почему бы и тебе не переодеться, как я?» – спросила я с мольбой в голосе.

«О нет! – грустно вздохнула Жюльетта. – Если обо всех наших проказах прознают в монастыре, то тебя-то простят – ты богатая, а меня ждет страшное наказание…»

«Но мы же в тысяче лье от Тулузы, никто ничего не узнает!»

«Нет, нет, я боюсь, боюсь…»

Я так упрашивала ее, что она в конце концов согласилась; затем я помогла ей одеться; как же мило она смотрелась в своих нарядах, подчеркивавших изящность ее гибкого стана! А огненный взгляд и обворожительная улыбка оживляли непонятным мне тогда выражением ее лицо, обрамленное колечками длинных волос. Несколько легкомысленное платье оставляло на виду прекрасную белую шею с повязанной вокруг нее узенькой бархатной ленточкой; сколько бы она ни расхваливала мою внешность, она была явно привлекательнее меня!

Закончив все приготовления, мы вышли вместе. Тысячи людей уже направлялись в сторону Сент-Габеллы. Многие заговаривали с нами, спрашивая Жюльетту: «Вы придете на праздник? И это милое создание будет с вами? До встречи в Сент-Габелле!»

Жюльетта отвечала с некоторым замешательством, что не знает, что навряд ли получится, и тогда я спросила у нее, почему бы не ответить прямо, что мы не можем прийти на праздник.

«У меня не хватает смелости», – призналась она.

«Почему? Что тут такого?»

«Потому что местные нравы отличны от монастырских; если я серьезно начну объяснять, что женщины, решившие посвятить себя Господу, не могут позволить себе участие в подобных развлечениях, то нас сочтут за смехотворных святош. К тому же это будет звучать как порицание девушкам, которые стремятся на праздник, и матерям, которые их сопровождают; хотя праздник – вполне позволительное удовольствие, пусть и не для нас…»

«Что же тогда для нас? – вздохнула я. – Неужели даже столь невинного развлечения нам не видать как своих ушей?»

«Мне-то что! – фыркнула Жюльетта безразлично. – Что мне до подобных сборищ, я-то их повидала. А вот за тебя обидно… Да, – она ласково улыбнулась и с нежностью взглянула на меня, – я понимаю твое любопытство – деревенские празднества так забавны… Эх, может, и вправду отважиться?»

«Пойдем, пойдем же!»

«Одни? – задумалась Жюльетта. – Нет, это невозможно. Вот если бы моя матушка согласилась проводить нас…»

«А что скажут, если мы придем на праздник с твоей матушкой?»

«Ничего, конечно, и все-таки… Я боюсь попросить ее… Вот если бы ты к ней подошла, тогда – другое дело».

«Но мне тем более неудобно».

«Почему? Уверена, что твоя просьба доставит ей превеликое удовольствие».

«Нет, нет! – усомнилась я. – Она сочтет себя обязанной дать согласие. В моем положении подобная просьба будет выглядеть скорее как требование…»

Жюльетту, казалось, покоробили мои слова; после непродолжительной заминки она ответила:

«Тебя, Анжелика, трудно упрекнуть в излишней щепетильности; ты так несведуща в мирских отношениях между обычными людьми, что не можешь думать по-другому. Но поверь мне на слово: это тончайшая деликатность – дать человеку возможность выказать признательность за благодеяние, а в том, что гнушаешься заговорить о нем, хорошего мало».

«О, если так, – обрадовалась я, – я готова просить у нее все что угодно; я готова умолять ее, как будто прошу величайшей милости».

«И я благодарю тебя от имени матушки, – бросилась обнимать меня Жюльетта, – ибо таким образом ты продемонстрируешь свою доброту и ей и мне».

Когда мы вернулись в дом госпожи Жели, Жюльетта побежала предупредить мать, что у меня есть к ней разговор. Они надолго уединились, и я уже заопасалась, как бы Жюльетта не проговорилась раньше времени о моей просьбе и не получила отказ; но стоило мне только заикнуться, что у меня есть какое-то пожелание, как госпожа Жели согласилась с поспешностью, ясно показавшей, насколько я ошибалась. Эта прекрасная женщина с таким счастьем на лице и с такой готовностью откликнулась на мою прихоть, что я поняла, как права была Жюльетта, когда настаивала на своем, какое это доброе дело – просить о благодарности за собственное благодеяние.

Барон слушал сестру со все возрастающим изумлением; эта девушка, которая совсем недавно говорила о печальном опыте, приобретенном ею, в то же время выказывала столь наивную доверчивость, что он не удержался от нежной улыбки. Но, решив не проявлять вызываемых ее рассказом чувств, он промолчал. Каролина тоже призадумалась, и в наступившей тишине слышался только тоскливый вой бесновавшейся на просторе бури. Нескончаемый и мрачный шелест дождя, перебиваемый жалобными стенаниями ветра, служил достойным фоном предстоящему рассказу, и Луицци попросил Каролину продолжать.

– Итак, мы отправились на торжество, – начала она. – О! Какой был день! Какой чудный и светлый! Знаете, брат мой, один из тех погожих осенних деньков, которые почти столь же прекрасны, как весна. Не буйство проснувшихся жизненных сил, стремительно рвущих зимние оковы зелеными побегами, а усталость и истома царят в настроении природы, которая будто сбрасывает одежды перед отходом ко сну; не резкое и жаркое дыхание майского ветерка обдает благоуханием сирени и жимолости, а теплый и тихий воздух сентября пропитывает все невесомыми и едва уловимыми запахами сухого клевера, желтеющего жнивья, спелых фруктов и начинающих осыпаться листьев; внутри не закипает кровь, сердце не переполнено безудержным и раздирающим грудь желанием кричать и плакать, нет, душа томится, сожалея о былом, о несостоявшемся, вспоминая о несбывшейся мечте; слезы выступают на глазах, но не от боли. Невозможно выразить словами, какое пленительное очарование я испытывала, почувствовав себя частичкой этой неведомой дотоле жизни; была бы я в ту минуту одна, то присела бы в лесочке на пенек – просто всмотреться и вслушаться в природу, ибо, по мере приближения к шумному торжеству, мне становилось все грустнее. А рядом шла развеселая толпа! Люди радостно перекликались и торопились – ведь им предстоял последний праздник в году; скоро наступит зима, и они не соберутся вместе до весны. Для меня же то был первый праздник в жизни и, должно быть, последний, ибо моя зима закончится только в могиле, а весна ожидает мою душу лишь на небесах.

Слезы навернулись на глаза Каролины, и Луицци поспешил хоть как-то ее утешить:

– Не плачьте, сестричка! Ну же, гоните прочь мрачные мысли, ведь все еще впереди!

– То же самое сказала мне Жюльетта, когда увидела, что я плачу, ибо тогда я прослезилась точно так же, как сейчас, а затем… не знаю, удастся ли мне объяснить, что за странное упоение вдруг на меня нашло. Неодолимый гнев на собственную судьбу ударил мне в голову; люди шли кто многочисленными семьями, обмениваясь во весь голос свежими впечатлениями, кто отдельными парочками, так что только по губам можно было угадать их тихую беседу, радостные крики танцоров, все это бурление жизни, шум и гвалт оглушили, опьянили меня; и в каком-то несказанном порыве я, только что пребывавшая в задумчивой печали, начала торопить Жюльетту: «Пойдем, пойдем быстрее танцевать! Ну хоть раз в жизни! Хоть раз!» Мной овладело что-то вроде безумия путешественника, которого заворожило бесконечное движение волн и который бросается с высокого берега в пучину.

Мы прибыли; тысяча соблазнов представилась нашим глазам, я мысленно примеряла на себя бесчисленные побрякушки и модные наряды. Все вызывало во мне зависть: я хотела оказаться среди поселянок, оживленно и свободно обсуждавших достоинства кружев и лент, или присоединиться к пикнику, устроенному под сенью сикомора[356], или войти в хоровод девушек, распевавших одну из песен наших гор – о красавице-пастушке и юном охотнике, влюбившемся в нее с первого взгляда; могучая внутренняя сила захватила меня и понесла к уже неотвратимому будущему. Мы вошли в зал для танцев и не успели присесть, как нас уже пригласили. Тот самый Анри, которого я видела утром в доме госпожи Жели, взял за руку Жюльетту, а меня – еще какой-то молодой человек. Я не умела танцевать, но, повинуясь инстинкту, легко подражала, глядя на других, словно обладала сверхъестественным даром, и в конце концов я поняла, что привлекаю всеобщее внимание; вокруг шептались о моей красоте, и я чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Безудержное, упоительное и льстящее самолюбию веселье уже нисколько не поражало меня и вскоре ввергло в легкомысленное состояние. Смолкли все доводы разума; и вот уже девушка, посвятившая свою жизнь Всевышнему, затворничеству и лишениям, не опускает глаз под страстными взглядами, и грех тщеславия прочно поселился в ее душе. Кадриль закончилась, и ко мне тут же подошел Анри, приглашая на следующий танец. Мои чувства еще не улеглись после первого испытания, как вновь грянул оркестр – уже совсем другую мелодию. Анри, обняв мою талию сильной рукой, быстро закружил меня в танце. От удивления и неожиданности я даже закрыла глаза, не зная, что делать; но через какое-то время мне показалось, что мои движения начинают попадать в унисон со звуками музыки, что какой-то душераздирающий ритм управляет мною, отбивая такт. Я приоткрыла глаза, чтобы сообразить, что происходит. То было непередаваемое ощущение: с невообразимой скоростью меня кружило по нескончаемому кругу; обжигающий воздух врывался в легкие, мои юбки развевались, словно подстегиваемые страшной силы ветром на уровне земли, а волосы отлетели назад, будто желая полностью открыть лицо благожелательной публике, чьи глаза тысячами проносились со всех сторон, мелькая подобно проблескам молнии. Я крепко вцепилась в плечо Анри, откинувшись всем телом на его сильную руку; сердце выпрыгивало из задыхающейся груди, губы трепетали, в глазах все расплывалось, пока я не встретилась с ясным взглядом Анри; его лицо оказалось напротив моего, горячее дыхание обжигало мой лоб, а ясный взгляд проникал в самое сердце. Казалось, по какому-то непостижимому колдовству его дыхание отрывало мои ноги от земли. Я почувствовала, что связана с ним какой-то невидимой силой, я не ощущала больше его рук, будто вращалась только по велению его взгляда, и, чтобы теперь разделить нас, нужно было разорвать что-то, соединявшее наши души. Мне стало холодно, страшно и дурно; в глазах потемнело, и я безвольно повисла на руках Анри, потеряв сознание.

Когда я очнулась, госпожа Жели, хлопотавшая подле меня, возмущенно говорила кому-то:

«Вы с ума сошли! Разве можно так долго вальсировать с бедным ребенком! Она же непривычная!»

Вальсировать? Так это был вальс! Само это слово считалось в монастыре кощунственным[357] – вот и все, что я знала об этом танце! Я прижалась к госпоже Жели, как напроказившая шалунья, ищущая защиты у матери. Но она лишь холодно посоветовала мне сдерживать впредь мои эмоции. Я поняла, что покровительства мне не видать, и расплакалась. Но от многочисленных любопытствующих взглядов мне стало стыдно, я разозлилась на себя, успокоилась – хотя бы внешне, и принялась рассматривать публику. Я увидела, как люди с легкостью предаются удовольствию, которое так быстро меня утомило, и чуть было опять не расстроилась. Но печаль вскоре рассеялась в тихой, как бы умиротворенной грусти. Отказываясь от приглашений, я смотрела на других. Счастье и радость танцующих пробудили, но уже мягко, испытанное в вальсе ощущение наслаждения, и я купалась в нем, кротко улыбаясь. Но когда Жюльетта оказалась на моем месте, в объятиях Анри, я испытала какое-то беспокойное и, честно говоря, почти что завистливое любопытство; ее легкость, непринужденность и самозабвение заставили меня усомниться в том, что я выглядела столь же обворожительно, как она, в глазах публики, а главное – в восторженных глазах Анри, казалось утонувших в жгучем взгляде Жюльетты; а когда очередной танец закончился, она расточала вокруг себя непередаваемый аромат победного ликования, который подействовал на меня угнетающе. Я вконец расстроилась, забыв о празднестве, о танцах, и вспомнила о вас, брат мой.

– Обо мне? – удивился Луицци.

– Да, Арман, о вас. Я так хотела тогда поговорить с вами, как говорю сейчас, так хотела сказать: «Вырвите меня из монастыря, избавьте от этой могильной безысходности, чтобы…» Тогда я не смогла бы четко сформулировать, что меня мучает, но понимала, что меня лишили настоящей жизни, чей пульс я только-только ощутила; и еще не совсем осознанно я почти возненавидела темницу, которая должна была навсегда закрыть мне дорогу к этой жизни…

Тем временем стемнело; Анри, вызвавшись проводить нас до дома, подал руку госпоже Жели, мы с Жюльеттой шли следом. Я не удержалась от некоторого холодка по отношению к подружке, но, то ли не догадываясь о моих чувствах, в которых я и сама себе не вполне отдавала отчет, то ли из дружеской преданности простив мне несправедливые подозрения, она никогда еще не была столь ласковой и доброй.

«Ну, что я говорила? – восхищенно проворковала она. – Твой успех просто оглушителен!»

«Что ты! – смутилась я. – Я оставляю его тем, кто старался заслужить его до конца».

«Нет, нет, – рассмеялась Жюльетта, – ты поступила подобно герою рыцарского романа, который вышел на ристалище и сразу взял приз за высшую доблесть, а потом с легким презрением наблюдал за ходом бессмысленной драки других претендентов».

«Я и не думала, что могу гордиться столь блестящей победой».

«И тем не менее – вот он, побежденный, перед тобой».

«Кого ты имеешь в виду?»

«Несчастный юноша, господин Анри Донзо, много отдал бы за то, чтобы мы шли перед ним, и всего лишь из желания видеть в темноте силуэт одной очаровательной феи…»

«Замолчи, Жюльетта! – вскрикнула я, почувствовав, что сердце мое готово лопнуть от избытка слишком больших для него надежд. – Замолчи, выдумываешь ты все. Тебе показалось…»

«Детка, ты забываешь, что я не всю свою жизнь провела в монастыре и знаю, что такое любовь… я и сама любила, наверное… Так что ничего мне не показалось, Анри влюбился в тебя по уши; это одна из тех внезапных страстей, что воспламеняются мгновенно, подобно молнии на небе…»

«И так же быстро гаснут?»

«Нет, они падают в душу, словно на соломенное жнивье, и выжигают ее дотла».

Тон Жюльетты и слова, которые она употребляла, удивили меня и не на шутку взволновали.

«Тебе уже пришлось испытать все это? – спросила я. – Ты говоришь с таким знанием дела…»

«Есть много способов получить образование по данному предмету, – ответила Жюльетта. – Ведь я до недавнего времени жила у матушки, и неужели ты поверишь, что я очень долго сопротивлялась желанию заглянуть порой от нечего делать в одну из книжек, насчет которых мне то и дело доводилось слышать самые лестные слова?»

«И из этих книг можно узнать про любовь?»

«Нет, ну что ты; никогда ни один, даже самый лучший, роман не отобразит со всей достоверностью то, что происходит в сердце, начинающем любить, – настолько эти чувства разнообразны и глубоки! Но книга проясняет иногда еще смутные ощущения, дает название боли или радости, которые испытываешь в жизни, и это название – всегда одно и то же; так по неясным чертам можно угадать знакомое лицо или по одному слогу – значение слова; ибо, видишь ли, любовь не рождается в сердце ни с того ни с сего, а просыпается; ведь Господь поместил ее в самую глубину наших душ, рядом со своим образом, таким же всемогущим и бесконечным, как она».

– О брат мой, каким ласковым эхом отдавались ее речи в моих ушах! Я не совсем понимала их смысл, но они еще долго звучали во мне, словно отдаленная музыка с ускользающей, но погружающей в сладкую мечтательность мелодией. Я не ответила Жюльетте, ибо боялась проронить хоть слово, а по прибытии в дом госпожи Жели у меня осталось только страстное желание забиться в какой-нибудь тихий уголок; я с сожалением вспоминала о монастырской келье, где никто не мешал бы мне побыть одной, в прекрасных грезах наяву…

На следующее утро я пробежалась глазами по полкам библиотеки госпожи Жели, словно желая угадать, какая из книг поможет прояснить мне мои собственные чувства. Я не смела спросить о том ни Жюльетту, вновь казавшуюся какой-то равнодушной и покорной судьбе, ни тем более госпожу Жели, для которой все эти сокровища разума и души имели стоимость, равнозначную только приносимой ими прибыли. Не смела я и взять украдкой любую книжку, наугад, – такая смелость была бы чрезмерной для испытываемого мною желания. Но в комнате Жюльетты я обнаружила одну, видимо забытую ею, книгу.

Луицци вздрогнул, подумав, какую книгу умышленно подложили Каролине[358]; ибо ему казалось очевидным, что то ли по легкомыслию, то ли из испорченности Жюльетта делала все возможное для совращения невинной души; но он быстро успокоился и даже счел свои подозрения необоснованными, когда Каролина сказала ему, понизив голос:

– То был томик под названием «Поль и Виржини»[359].

Луицци вздохнул и улыбнулся:

– И вы прочли его?

– Да, и я вынуждена была признать справедливость слов Жюльетты о том, что любовь всегда проникает в сердце похожими впечатлениями, но только она одна дает нам все то разнообразие волнующих чувств, что называются одним и тем же словом. Я признала также, что, раз проснувшись, она заполняет всю душу без остатка, причем не важно – развивалась ли она постепенно или же вторглась внезапно[360]. Я прочла этот томик, а потом и множество других. По ночам, когда Жюльетта уже видела не первый сон, я жадно проглатывала эти книги при тусклом свете ночника; меня бросало то в жар, то в холод, но я была не в силах оторваться от описаний неведомых ранее ощущений, которых я так жаждала. Я прочла трагедию Шекспира «Ромео и Джульетта»[361], герои которой влюбились друг в друга с первого взгляда, как я – в Анри, а затем – «Новую Элоизу»[362].

– «Новую Элоизу»! – не удержался от восклицания Луицци.

– Да, причем не пропустила первую страницу, где сказано, что девушка, которая прочтет эту книгу, – девушка падшая. А затем я смотрела на приходившего к нам каждый вечер Анри, как он перешептывался с Жюльеттой, и я знала, что они говорят обо мне, ибо она потом рассказывала, как он не смеет заговорить со мной о любви, сводившей его с ума, как в моем присутствии им овладевают дрожь и немота, и он не отваживается ни взглянуть на меня, ни обмолвиться хоть словом; я видела, что он испытывает те же чувства, что и я, и хорошо понимала, что он любит меня так же, как я его.

Меж тем близился день нашего отъезда. Не могу сказать, что я ждала его с ужасом; нет, скорее, он нес с собой какую-то надежду. Чувство, которое некому было излить, которое не имело возможности выразиться в словах или мечтах, и готовая к признанию любовь, не имевшая права слова, и присутствие любимого, от которого только безмолвно щемило сердце, – все было невыносимой пыткой. Несчастный погибающий путешественник, у которого пропадает голос, когда надо позвать на помощь, или утопающий в метре от спасительного берега пловец, должно быть, испытывают муку, подобную той, что чувствовала я каждый вечер, когда Анри приближался ко мне и силился что-нибудь сказать, так же неловко и смущенно, как я. Я взывала к монастырскому уединению, как к избавлению от этой безысходной борьбы. И вот настал наконец день нашего отъезда; поутру я нашла в книге, которую читала перед сном, предназначенное мне письмо. Догадавшись, что послание от Анри, я не стала заглядывать в него, решив вернуть отправителю. Но он не появился, а Жюльетта не смела просить матушку передать Анри письмо.

«Ты можешь пренебречь посланием, – посоветовала она, – но не стоит делать это столь явно; ты поступишь жестоко – во-первых, а во-вторых, подтолкнешь его на какой-нибудь отчаянный поступок, перед которым не отступит в испуге его страсть. Вполне достаточно будет просто не отвечать».

– И вы не ответили? – спросил заинтригованный Луицци.

– Если бы! – вздохнула Каролина. – Чтобы воздержаться от ответа, нужно было для начала воздержаться от чтения. Сама не понимаю, как это случилось, но тем утром, вновь облачаясь в монашеские одеяния, я, не зная, куда деть письмо, сунула его себе под нагрудник и увезла с собой. О! Должно быть, власяница, которой опоясываются самые исступленные отшельницы в приступе яростного самоистязания, не жжет и не терзает тело так, как клочок бумаги, будто впившийся в мою плоть. Рассказать вам о борьбе, происходившей во мне на протяжении всего пути к монастырю, – сколько раз я решалась было выкинуть чуждый предмет, гложущий мою грудь, и сколько раз не поднималась на это моя рука, словно я должна была вырвать собственное сердце, – означало бы признаться вам в безумии, от которого я краснела тогда и не исцелилась до сих пор.

По прибытии в Тулузу я пребывала в почти полной убежденности, что не стоит читать письмо Анри; но одно странное обстоятельство поколебало мою решимость. Когда я появилась в монастыре, его обитательницы так сильно поражались переменам в моем лице, так жалостливо и чуть не плача отзывались о моей бледности и болезненном виде, что я не сомневалась более в силе любви, столь молниеносно опрокинувшей мою нравственную приверженность к безмятежной святости и спокойному образу жизни. Как вам объяснить? Все мне говорило, что я ношу в себе неизлечимую болезнь, – именно потому я посчитала невозможным дальнейшее сопротивление навязчивой идее разбередить свою рану, мыслями о которой я только и жила, хотя она меня и убивала. И вот вечером, когда меня заперли, как обычно, в моей келье, я прочла письмо Анри.

– И вы ответили ему? – повторил свой вопрос Луицци.

– Прочтите сами, брат мой, все письма Анри, а также мои ответы.

– Они у вас при себе?

– Да, вот они. – Каролина со вздохом протянула ему связку писем, бережно упакованную в небольшой шелковый мешочек. – Из них вы поймете, что заставило меня ответить Анри и как вернулись ко мне мои собственные письма. Я сохранила их, но не как надежду, а как символ раскаяния: каждый день они напоминают мне, насколько я грешна и несчастна.

Луицци приготовился читать, но Каролина остановила его:

– Подождите минутку, пока я не уйду. Я проведаю раненого, а затем буду на коленях молить Бога о прощении за тот пожар любви, что пронесся по моей душе и, как я только что убедилась, не совсем угас.

Она вышла, и Арман углубился в чтение.

III

Переписка

Каролине от Анри Донзо

Простите меня за то, что смею писать вам, хотя не смел заговорить. Что поделаешь – в вашем присутствии я становился таким скованным и неловким, что никогда не произнес бы желанные слова, которые вы, вне всякого сомнения, отвергли бы с негодованием. И даже сейчас, когда вы держите в руках мое письмо, я со страхом представляю, как вы с презрением отбрасываете его или же читаете, но с усмешкой, я вновь сомневаюсь и дрожу, ибо чувствую, что не перенес бы свидетельств вашего небрежения или гнева, и от волнения перо валится из моих рук. Однако еще большей смелости потребовало бы у меня решение смириться с полной безысходностью, не попытавшись излить свое отчаяние хотя бы на бумаге. Я люблю вас, Каролина; я не должен писать об этом; думаю, мои слова рассердят вас, но они рвутся из моих уст подобно неудержимому крику боли, непостижимой, наверно, для вас. С вашей подругой я держался смелее, и я говорил с ней о любви, которая вам, может быть, покажется оскорблением. Увы! Желая избавить меня от напрасных надежд, она только раззадорила охватившую меня страсть, рассказав, в каком одиночестве вы пребывали до сих пор, с каким достоинством и благочестивым смирением вы переносили ваше одиночество, поведав, сколько в вас благороднейшей доброты, и я, очарованный вашей совершенной красотой и неземной грацией, я еще сильнее полюбил вашу добродетельную душу, столь возвышенную и чистую. Что ж, нисколько не надеясь на себя, я рассчитываю на вас. Святое сострадание, из которого вы пришли на помощь госпоже Жели, может быть, заставит вас прислушаться к стонам несчастного. Всякая рана нуждается в милосердии, и вы простите мне мою любовь, как Всевышний прощает страждущих. Но как я узнаю, что ваше доброе сердце отпустило мне этот грех, гложущий мою душу? Кто скажет мне, что я не оскорбил вас? О! Простите меня еще раз, но я должен это знать! Хоть одно ваше слово – иначе я должен буду умереть. Да, я чувствую, что если бы у меня хватило сил промолчать, то я всю свою жизнь свято хранил бы в самом потаенном уголке души все отчаяние невысказанной любви; но раз уж я заговорил, то мне нужно знать всю меру моей вины. Ваше молчание скажет само за себя; и если в течение недели никто не уведомит меня, что я не вызвал презрения той, чей образ почитаем мной, словно образ спустившегося на землю ангела, то вы больше никогда и ничего обо мне не услышите; ибо только в могильном безмолвии отчаяние может найти прибежище от презрения.

Анри Донзо.

Дочитав до конца, Луицци едва не расхохотался[363]. Письмо показалось ему безобразно глупым – до смешного. Этот малый, не успев приступить к делу, говорит об уходе в мир иной как о единственном прибежище, словно речь идет о раскрытии зонтика в случае дождя; юноша показался ему, скажем так, жалким обольстителем, если только не по-настоящему влюбленным – ибо наш барон знал, что ничто не делает человека столь сентиментально выспренним и склонным к пустым фантазиям, как истинная страсть; но затем он подумал, что если соблазнителю удается язык истинной страсти, пусть даже в слегка утрированном виде, то, во всяком случае, в искусности ему никак не откажешь. Он припомнил также, что письмо предназначено не светской женщине, которой обещание поклонника покончить с собой из несчастной любви к ней говорит лишь о его добром здравии, а юной и неискушенной затворнице, ничем не защищенной от пошлого вранья и, судя по ее же давешнему рассказу, обладающей легко возбудимым воображением. Он взялся за второе письмо, но вовремя спохватился, что забыл прочитать постскриптум из первого, всего в несколько строчек:

«Я совершенно уверен в монастырском садовнике; он передаст мне все то, что вы сочтете нужным ему доверить».

Прочитав эту фразу, барон промурлыкал про себя «Всегда я баловень у дам…» из «Визитандинок»[364] и, тяжко вздохнув при мысли о том, что ему предстояло узнать дальше, взялся за следующие письма, продолжая уже встревоженно нашептывать ту же арию: «Ах, увольте, избавьте меня от всего остального!»

Анри Донзо от Каролины

За что же мне презирать вас, сударь? Я не имею права считать греховным чувство, которое в миру ведет к законным узам; и если у вас вырвались слова о любви, несмотря на мое положение, то, видимо, только потому, что вам не разъяснили как следует, что я отреклась от каких бы то ни было целей и надежд на этом свете, кроме как посвятить себя без остатка служению Господу. Итак, я вас прощаю, и если этого прощения будет недостаточно для того, чтобы вы обрели силы жить дальше, то знайте, что не только в миру обитают страдания, и в монастырском безмолвии таятся куда как более жестокие муки.

Каролина.

Каролине от Анри

Я получил ваше письмо, Каролина. Да, вы чисты перед Богом, вы, проявившая милосердие к безумцу! Однако вы страдаете; разве ангелы тоже плачут? О! Неужели вы, обладая способностью одним словом перечеркнуть отчаяние души моей и успокоить ее, неужели вы безутешны? Не знаю, отчего ваши муки, Каролина; но если в чьей-то власти, кроме вас самих, прекратить их, то знайте, что есть у вас один друг, который дышит только вами и будет жить дальше лишь ради вас. Простите меня за сумасбродное предположение, но если обет, который вы должны вскоре произнести, продиктован тиранией опекуна или же кого-либо из ваших наставниц, то будьте уверены: одно ваше слово – и я сумею освободить вас! Возможно, я заблуждаюсь, но мне кажется, что такая грация и красота не имеет права добровольно обречь себя на погребение в скиту. Только полная безысходность или угрызения совести могут заставить человека уйти навечно в обитель мрака; а если добродетель и находит там убежище, то не раскрывается во всем своем блеске, не достигая основного земного предназначения – своим примером воодушевлять слабых и наставлять на путь истинный заблудших[365]. Неужели существо, сумевшее зажечь своей красотой столь пылкую страсть к его праведному сердцу, существо, которому небо обязано великим счастьем за всю ту радость, что оно может принести другим, неужели это существо должно жить в удалении от всех, включая меня, в равнодушии ко всем, в том числе и ко мне? Нет, это невозможно! Должно быть, есть какая-то темная сила, которую вы не смеете оттолкнуть, заставляющая вас пойти на столь ужасное самозаклание. О! Я все разузнаю, и если это так, если я не ошибаюсь, то горе тем, кто дерзнул на насилие над вами! Мне известно, в чьих руках ваша судьба! Я непременно повидаю этого вашего опекуна и допрошу его с пристрастием! О! Теперь мое сердце разрывает не собственная печаль, а ваша; вы страдаете, вы написали мне об этом, и, значит, я имею право… право взять вас под защиту, а может, и спасти вас… Теперь в жизни моей есть цель; я счастлив, я горд! Вы можете рассчитывать на меня.

Анри.

«Ну и ну! – хмыкнул про себя Луицци, дочитав эти строчки. – Экий шустряк выискался! Прямо в дрожь бросает, когда подумаешь, что ответила ему моя бедная сестренка. Боюсь, она из тех схимниц, настолько проникнутых любовью к Богу, что никак не могут не запылать от первой же искорки мужской любви!»

В этих размышлениях Луицци пробежал глазами постскриптум Анри, которому он не придал никакого значения:

«В этом же конверте вы найдете письмо госпожи Жели, предназначенное ее дочери. Я переправляю его через вас, дабы оно миновало излишне придирчивые очи настоятельницы».

Луицци перешел к ответу Каролины.

Анри Донзо

Если я и пишу вам еще раз, сударь, если и совершаю еще один грех, то только для того, чтобы искупить предыдущий. Я свободна, сударь, и лишь по собственной доброй воле принимаю схиму; потрудитесь же воздержаться от каких-либо действий, могущих поставить под сомнение тот очевидный факт, что я счастлива своей участью. Никогда я не чаяла и не хотела никакой другой.

Сестра Анжелика.

P. S. Вы найдете здесь же ответ Жюльетты ее матушке.

«Четкий и ясный ответ, – подумал Луицци, – просто блестяще! Крайне любопытно, нашел ли наш ловелас удобоваримое возражение на столь категорическую отставку».

Каролине от Анри

Сударыня, умоляю, прочитайте это письмо – оно написано уже не безумцем, опьяненным мгновением радости и надежды куда больше, чем отчаянием, а просто честным человеком, который имеет право на оправдание. Соблаговолите же его выслушать. Я неплохо знаком с обстоятельствами вашей жизни; знаю, что у вас нет ни родных, ни друзей и вам не от кого ждать совета или покровительства. При всем том, если бы вы попали в монастырь в возрасте, достаточном для объективной оценки внешнего мира, то я, скорее всего, решил бы, что вы ищете там избавления от одиночества, с которым не пожелали бороться по-другому. Но, раз вы с самого детства воспитывались людьми, прямо заинтересованными в том, чтобы вынудить вас принять решение, отдающее им ваше состояние, то вполне мог предположить, что вас запутали или запугали, что угрозами, обманом, а то и силой вам внушают мысль о необходимости шага, абсолютно, как я теперь знаю, добровольного. Подобное подозрение весьма позволительно, если учитывать ваше одиночество; вокруг столько семей, которые никакой силой не могут вырвать своих чад из плена обязательств, принятых ими под властью искусно внушенных идей, столько плачущих матерей, которые не способны смягчить лютую прожорливость лицемерок в рясах, замутивших головы наивным воспитанницам и противопоставляющих материнскому горю пресловутое призвание, существующее на самом деле только в затуманенном сознании несчастных детей, попавших во власть святош. Я вполне имел право заподозрить в отношении вас то, что верно для многих других. Именно так я и подумал, когда вы признались, что монастырское безмолвие таит жестокие страдания. Я неправильно понял вашу мысль – пусть это послужит моим извинением. Вы счастливы – вот все, что мне нужно, большего я не желаю. Я, правда, не могу понять такого счастья, уж простите меня великодушно. Мысли о мирских радостях столь далеки от владеющих вашим сознанием идей, что вы тем более не поймете меня, если я попробую рассказать о том, что вас ожидает на другом пути. Каролина, у вас нет матери, нет родных; но женщина, которая дает любимому священный титул мужа, обретает в его лице и мать и семью. Ее жизнь сладка от счастливой атмосферы нежности и теплоты приютившего ее дома, а будущее светло в ожидании того дня, когда маленькое существо потребует от нее святой материнской любви и вернет безмятежную любовь детства. Она полюбит и будет любима. В этих словах заключено все счастье, ниспосланное Богом людям. Я не говорю о любви вашего избранника, каким безграничным обожанием он ответит вам за данное ему счастье; вы вряд ли сможете понять, Каролина, если я скажу, с какой гордостью он будет всем указывать на вас со словами: «Она – самая красивая, самая достойная, самая целомудренная!» Еще меньше вы поймете, если я скажу, какое упоительное очарование таится в союзе двух сердец, живущих друг другом, объединивших две жизни в одну, в улыбках, адресованных друг другу, в общей радости от всего и везде: на шумном празднике, где они вместе предаются светским развлечениям, на тихой прогулке в лесу, где они мечтательно прислушиваются к пению птиц, или же на блестящем спектакле, где все завидуют их легкомысленно-веселому счастью, или когда, взявшись за руки, они возвращаются домой, доверительно перешептываясь о своих кротких чаяниях на прекрасное будущее и сиюминутных впечатлениях, или когда они остаются возле домашнего очага в кругу семьи и любящих друзей. Их счастье выглядит легковесным в окружении серьезных привязанностей, их преданность кажется великой тайной, ибо только они знают, насколько велика их любовь. Ах! Сколько во всем этом невыразимого блаженства, против воли переполняющего сердце! Но, чтобы осмелиться мечтать о нем, чтобы обрести в нем надежду, утишающую боль, нужно пройти через любовь и страдания; а вы не любите и в то же время счастливы; нужно почувствовать себя проклятым, завидующим счастью ангелов, а вы и так словно на небесах; нужно быть мною, но не вами. Прощайте же, Каролина, прощайте. Вы не услышите больше обо мне. Господь, видимо, только затем посылает ангелов на землю, чтобы сеять отчаяние и смерть!

Анри.

Луицци скорчил гримасу. Пылкие чувства Анри вызывали у него острейшие колики, но доводы юноши казались весьма разумными – что ни говори, но красивой и неглупой девушке подобала бы лучшая участь, чем постриг[366]. Он поспешно вскрыл следующий конверт, ожидая увидеть ответ Каролины, но там оказалось еще одно письмо Анри, написанное месяцем позже, чем предыдущее.

Каролине от Анри

Десять дней назад монастырский садовник передал предназначенный мне пакет; в безумной надежде я вскрыл его, дрожа от предвкушения. Но увидел лишь ответ Жюльетты ее матушке на письмо, что я отправил вместе с тем, в котором сказал вам последнее прости. Рассказать, какой страшный удар пришлось мне выдержать, просто невозможно; все равно как сияющие небеса разом померкли и низвергли вас во тьму. Должно быть, такую боль испытывают умирающие в миг отхода в мир иной; но поскольку мои страдания не закончились, значит я остался, к сожалению, на этом свете. Когда боль моя слегка утихла, я отправил письмо Жюльетты госпоже Жели, пребывая в совершенно подавленном состоянии. И тогда мне вдруг подумалось, что письмо это, раз его касались ваши руки, принадлежит мне; и любой ценой я решил вновь прикоснуться к нему. В нем должны быть известия о вас – это я понимал, и если бы оно вновь попало мне в руки, то не знаю, удержался бы я в своем безумии от того, чтобы не распечатать его… Но письмо уже ушло, и, не в силах дотронуться до него, я решил узнать его содержание. Я пришел в Отрив, к госпоже Жели, и спросил, какие есть новости от ее дочери. «У нее все прекрасно», – проворковала она. Долго не смел я заговорить о вас; наконец в смущенном трепете я пробормотал ваше имя, и госпожа Жели ответила буквально следующими словами: «Жюльетта пишет, что ее подружка очень переменилась; ночи напролет она плачет, а днем молится без конца». Я повторил про себя эту фразу и ушел. Разум мой помутился. Словно на крыльях долетел я до монастырских стен, и только в тот момент, когда собрался стучать в ворота вашей темницы, вспомнил, что между нами есть и более серьезные препятствия. О! Стены – не помеха, я протаранил бы их собственным лбом, если бы это послужило вашему спасению; но остатки рассудка подсказали мне, что не нужно открыто проявлять безумие, за которое вас могут наказать. Всю ночь я бродил вокруг обители вашего горя, страдая и плача вместе с вами. Меня приводило в бешенство собственное бессилие. О! Каролина, выслушайте меня; вы страдаете, вы исходите слезами – я знаю; от чего же вы отчаиваетесь, как не от безвыходности вашего положения? Положитесь же на человека, который никогда не изменял слову чести, и я вырву вас из казематов, а затем вы никогда больше обо мне не услышите, если того пожелаете. Или же я ошибаюсь и ваши печали происходят оттого же, что и мои? Может быть, вы любите кого-то и страдаете от разлуки? Что ж! Если это так, то найдите в себе смелость признаться, и ваш возлюбленный станет мне братом; я разыщу его и, несмотря ни на какие препятствия, соединю вас с ним, а потом опять исчезну из вашей жизни. Вы не увидите меня с того момента, когда обретете счастье… Я убегу как можно дальше от вас, ибо возненавижу того, кто дал вам его… Одно лишь ваше слово, прошу вас как о милости! О! Доверьтесь мне, Каролина, ведь любовь – тоже религия, и у нее есть свои мученики, с радостью жертвующие собой ради культа, которому они себя посвятили. Я жду. Подумайте о том, что я жду и что если не услышу от вас в ближайшее время ничего определенного, то уже не смогу обещать того, что мог бы сделать сейчас. Будьте милосердны ко мне, пожалейте и себя.

Анри.

После этого письма Луицци задумчиво почесал в затылке.

«На такие чувства, – подумал он, – способен, наверное, только южанин. Здесь либо извечная гасконская склонность к преувеличениям, либо я просто несведущ в этих делах. Правда, в газетах сколько угодно рассказов о самоубийствах из-за несчастной любви, о вызванных ею преступлениях и злодеяниях. Нельзя полностью отрицать существование подобных характеров. Тем более что, насколько я понимаю, этот Анри – не кто иной, как сегодняшний раненый лейтенант, а он, судя по рассказу папаши Брюно, – храбрый солдат, что, как правило, не позволяет предположить в человеке бесчестности. Похоже, все-таки я ничего не смыслю в людях…» – заключил барон свои размышления и продолжил чтение.

Анри Донзо от Каролины

Зачем вы вновь обращаетесь ко мне, сударь, зачем опять бередите раны? Оставьте меня с ними наедине! Все ваши предположения не соответствуют действительности. Я не люблю. О Господи, что стало бы со мной, если бы я полюбила!

Каролина.

Каролине от Анри

И все-таки я прав, Каролина, вы влюблены; я понял это по последним словам вашего письма. Позвольте, раз уж вы доверились мне как другу, хладнокровно ответить на вопрос, который вы задаете с такой грустью. Что станет, если вы полюбите? Знайте же: вы свободны, и ваше столь незавидное одиночество на самом деле имеет одно преимущество – вы хозяйка своей судьбы. Вскоре, по достижении вами совершеннолетия, опекун предоставит в ваше распоряжение принадлежащее вам состояние и вы будете вольны поступать с ним, как вам заблагорассудится, не спрашиваясь ни у кого. Матери настоятельницы, прекрасно это понимая, поведают вам обо всем именно в тот день, когда будут уверены, что им удастся обратить в свою пользу ваш выбор. Вы спрашиваете, Каролина, что с вами станет? Вы станете почитаемой и любимой супругой того, кого любите, святой матерью семейства, распространяющей вокруг себя атмосферу любви, словно весенний воздух, от которого распускаются зеленые ростки; вы станете абсолютной повелительницей сердца, преданного вам, словно верный раб; вы станете счастьем и гордостью новой семьи, образцом совершеннейшей прелести, вызывающим всеобщее восхищение и уважение; вы достигнете всего того, что и хотел бы от вас Бог. Вот какая «страшная» участь ожидает вас, вот какая судьба у вас впереди, если только вы отважитесь на решительный поступок. Но я весь дрожу при мысли, что, может быть, напрасно расписываю ваше счастливое будущее – а вдруг я только вызываю новую боль? Возможно, вы не смеете довериться своему избраннику из боязни, что он окажется недостойным или быстро разлюбит вас? Оба эти предположения равно безрассудны. Ваше сердце не позволяет мне поверить в первое, а мое собственное говорит о невозможности второго. Отчего же вы тогда страдаете? Какую тайну храните в себе? О! Доверьтесь мне, Каролина, я люблю вас достаточно сильно, чтобы узнать о вашей любви к кому-то и отдать вас ему, но спасти, несмотря ни на что! Сама смерть меня не остановит!

Анри.

– Честное слово, – проворчал Луицци, – этот малый либо полный болван, либо жуткий ловкач; либо он действительно ничего не понимает, либо хочет, чтобы ему выложили все и сразу. Посмотрим же, что ответила ему моя бедная сестренка.

Анри от Каролины

Анри, спасите же меня!

Каролине от Анри

Так вы любите меня! Я – ваш избранник! Вы любите меня, Каролина… О! Позвольте же мне встать перед вами на колени… позвольте же с восхищением поблагодарить вас. О! Я хотел бы рассказать вам, какое неземное счастье испытал я от ваших слов, поразивших меня как гром среди ясного неба; я зашатался и закрыл глаза, подумав, что гибну… Затем, с вашим именем на устах, я пал на колени. О! Вы поверили мне, и я сделаю все для вашего счастья, клянусь… Вы будете счастливы ради моей собственной жизни, ибо в вашем блаженстве теперь вся моя жизнь, сердце мое перестанет биться при одной только вашей слезинке. Сегодня я не могу сказать большего… Я потерял голову… Я плачу, дрожу и сомневаюсь… А вдруг я сошел с ума? Неужели это правда, неужели вы меня любите?

Анри от Каролины

Да, Анри, я люблю вас, люблю за сострадание к бедной, одинокой сироте, люблю за благородство и доброту вашей души… Я люблю вас, конечно же, потому, что так велел мне сам Господь – полюбить с первого взгляда…

Дальнейшие письма содержали обычный для влюбленных обмен обуревавшими их чувствами. Наивные откровения Каролины, увлеченные мечтания Анри, искренние надежды, безумные желания – в общем, все, о чем воркуют юные сердца: неистощимый и полноводный источник, который, как правило, начинает пересыхать с того момента, как голубкам удается оросить его влагой свои уста. Среди заоблачных грез проскальзывали тем не менее и вполне земные идеи. Во-первых, Анри рассказал Каролине о ее правах. Затем наступил черед мер, которые необходимо было принять на случай похищения и бегства; Луицци поистине восхитило одно послание Анри, в котором он признавался в своей бедности, и ответ Каролины, чуть не заставивший барона прослезиться. Она так простодушно просила у Анри прощения за свое богатство, что Луицци едва не поверил в искренность этих водевильных сантиментов. После чего он восхитился искусной деликатности Каролины, с которой она постаралась закрыть этот щекотливый вопрос, раз уж он возник. Она отважилась испросить у господина Барне разрешения просмотреть счета и, как только ей исполнилось восемнадцать, попросила его пересылать госпоже Жели все деньги, что накапливались по процентам от ее капитала. Наконец, от письма к письму, от записки к записке, Луицци подобрался к тому моменту, когда все было подготовлено к побегу. Анри должен был ждать Каролину у калитки, которую садовник обещал оставить незапертой; Луицци предвкушал уже развязку – ему оставалось прочесть последнюю короткую записочку, состоявшую всего из нескольких слов:

Каролине от Анри Донзо

Вы недостойно обманывали меня; я возвращаю вам ваши письма и не хочу от вас ни строчки, ничего, что могло бы напомнить мне о том, до какой степени я позволил сбить себя с толку.

Анри.

Столь странный и неожиданный финал заставил потрясенного Армана надолго задуматься; затем он тихонько позвал сестру и, вглядываясь в нее с жалостливым любопытством, спросил:

– И с того дня, как вы получили эту записку, вы так ничего и не узнали?

– Ничего.

– И не виделись с Анри?

– Со времени моего отъезда из Отрива сегодня я видела его впервые.

– И не предполагаете, кто мог оклеветать вас в его глазах?

– Нет.

– А Жюльетта?

– Жюльетта? О нет, только не она! Она не видела Анри после возвращения в монастырь и ничего не знала о моих планах; ибо, почувствовав себя в грехе, я не смела уже довериться ей. У меня не хватило бы сил выдержать такой стыд перед лицом ее самоотречения и добродетели. Я не хотела превращать ее в сообщницу моего греха, ибо дружеские чувства не позволили бы ей предать меня, но совесть потом жестоко спросила бы за потакание слабости. К тому же вы сами могли убедиться, как настойчиво Анри советовал мне блюсти наши отношения в тайне.

– Но как вы оказались в этих местах?

– В тот вечер, когда я должна была уехать с Анри, мне удалось незаметно выскользнуть из кельи; я прокралась через сад, трясясь от нервного озноба; было тихо и темно, а монастырь забылся в дремотном покое. И вот у той роковой калитки я вижу садовника: «Ну что?» – «Господин Анри побывал здесь, – ответил он, – но почти сразу же исчез, поручив передать вам этот конверт и записку». Я подумала сначала, что какое-то непредвиденное обстоятельство помешало исполнению наших планов, но на мой недоуменный вопрос, приедет ли Анри попозже ночью, садовник не смог ответить ничего вразумительного. Но как прочитать записку, чтобы понять, что происходит? Ведь света нигде не было, в том числе и в моей келье… Я вспомнила про часовенку, которая находилась совсем неподалеку от калитки в сад; я быстро проскочила в нее, и там при свете восковой свечи под образом мученика Антония прочла эти ужасные, ошеломившие меня строчки и рухнула без чувств. Пришла в себя я на каменном полу той часовни… Я очнулась словно после кошмарного сна, не понимая, где я и почему, не в силах вспомнить, что произошло. Наконец, когда какие-то обрывки воспоминаний начали возвращаться, в жутком отчаянии я едва не разбила голову о каменные плиты, точно так же как разбили мое сердце, но святость места остановила меня. Покачиваясь, я добралась до своей кельи; остаток ночи я провела в той страшной безысходности, когда нет никаких сил ни умереть, ни продолжать жить… Наступившее утро принесло с собой свет, прояснивший, если можно так сказать, путь, по которому мне предстояло идти. Как только я увидела стены своего обиталища, где так любила, надеялась и столько выстрадала, я почувствовала, что не могу больше в них находиться; через несколько дней я добилась от настоятельницы отправки в одну из центральных обителей сестер милосердия, в Эврон, где и должна была завершить послушнический срок. Я приехала туда одна со своей тайной и отчаянием и вот уже полгода провожу дни в беспрерывных тяжких работах в госпитале Витре, ухаживая за больными в тщетной надежде, что вид страданий других утихомирит всепожирающую боль моей собственной души. Но напрасной оказалась моя зависть к телесным мукам, ломающим, как я теперь знаю, и здоровых мужчин… И вот я пришла сюда, выполняя святой долг, которому решила посвятить себя, и вдруг увидела того, кто уничтожил мою жизнь; ибо я не живу теперь вовсе и даже не надеюсь больше ни на что, брат мой…

– Не отчаивайтесь, Каролина, – горячо возразил Луицци, – за всей этой историей стоит какая-то грязная афера, я вытяну ее на свет божий!

– Но что вы сделаете, брат мой?

– Я повидаюсь с Анри и расспрошу его.

– Увы! Возможно, уже поздно…

– А это мы еще посмотрим!

И Луицци шагнул в большую комнату, где все еще бодрствовал папаша Брюно.

IV

– Господин Брюно, – обратился Луицци к слепцу, – не может ли кто-нибудь из ваших проводить меня в то место, где скрывается банда Бертрана?

– Эх, раньше я и сам запросто провел бы вас, – вздохнул папаша Брюно. – Нет ни одного самого потаенного шуанского места, куда раньше я не дошел бы с закрытыми глазами; но теперь я стар и слеп и наверняка заплутаюсь…

Луицци не удержался от улыбки; уж очень забавной показалась ему прыть славного старика и последовавшее тут же самоуничижение.

– Но если не вы, – продолжил он, – то, может быть, кто-нибудь еще сможет? Я не оставлю проводника без щедрого вознаграждения.

– Хм, – задумался слепец, – Матье, конечно, еще пацан, но он знает здешние места как свои пять пальцев; если сказать ему, где может находиться Бертран в это время, то он приведет вас прямиком куда надо… Но это означало бы подставить вас обоих прямо под хороший ружейный залп… Если только с вами не пойдет кто-то, кто сможет поручиться за вас.

– Может быть, вы, Каролина? – обернулся барон к сестре.

– Я? – раскраснелась девушка. – Я? Но… – На какое-то мгновение она, казалось, растерялась, но потом ответила все-таки, запинаясь: – Разве я могу оказать какое-то воздействие на бандитов? Вы же сами видели, что я ничем не смогла помочь раненому, не зная, правда, кто он такой…

– Да, конечно, – заметил папаша Брюно, – но все мы видели, как одного вашего слова оказалось достаточно, чтобы спасти барина, которого вы узнали.

– Это ничего не значит, – покачала головой Каролина. – Не стоит, брат мой, не стоит подвергать себя страшной опасности ради объяснения, которое, возможно, принесет мне только новую боль…

– Подумайте, – настаивал Луицци, – ведь речь идет о вашей чести, а может быть, и о счастье всей вашей жизни.

– Ах вот как? – Услышав слова барона, папаша Брюно подскочил как ужаленный. – В таком случае мы в вашем полном распоряжении, сестра Анжелика. Я сам пойду с вами, господин барон, а поведет нас малыш Матье.

– Но тогда и вы попадете на мушку, – заметил барон.

– О нет, я – это я, – гордо заявил старик. – У нас с Бертраном особые отношения; он трижды подумает, прежде чем сделает неверный шаг.

– Однако это не уберегло вашего сына от пули, – возразила Каролина.

– Да, но выпустил ее не Бертран, и он не приказывал стрелять. Я хочу, сестра Анжелика, спросить у вас только одно… Вы столь милосердны и добры к бедным людям… Правда ли, что ваше счастье зависит от того, доберется ли этот господин до банды и повидается с пленником?

Каролина опять смутилась, не решаясь ответить; наконец она проговорила, потупив глаза:

– Я не могу противиться воле брата, если он непременно хочет увидеть господина Анри…

– Да, сестра моя, – горячился Луицци, – да, это необходимо, и не только вам; подумайте, что Анри там один, без всякой поддержки, в плену у людей, которые могут жестоко отомстить ему за проявленную в бою против них отвагу… Нужно выручить его!

– Спасите же его, брат мой, и да благословит вас Господь!

– Когда мы отправимся? – спросил Луицци.

– Чем раньше, тем лучше, – сказал папаша Брюно. – Нужно немедленно разбудить Матье.

– Эй, послушайте, – послышался голос Жака с большой кровати, занимавшей угол просторной комнаты.

Луицци и сестра обернулись и подошли поближе. Крестьянин приподнялся:

– Вот что… Я, конечно, не возражаю против того, чтобы мой отец и сын отправились к Бертрану, если речь идет о чести и счастье сестры Анжелики. Когда моя дочурка, вот эта бедненькая малышка, что спит рядом, заболела оспой, сестра, не побоявшись заразы, пришла к нам, день и ночь ухаживала за ребенком и спасла его. Ради той жизни, что она сохранила, я готов рискнуть другой, так что Матье я отпускаю. Что касается вас, отец, то вы знаете, что делаете, и я не стану вам перечить. Но это еще не все… Мне нужно ваше слово, господин барон, слово чести, что вы не воспользуетесь всем тем, что увидите, кроме как для своих дел. Поклянитесь же именем Господа нашего, что никому не скажете о местонахождении Бертрана, и если военные, пронюхав о вашем пребывании в тайном лагере шуанов, будут расспрашивать вас, вы не дадите им ни малейших сведений, которые могли бы навести их на след.

– Конечно, даю слово, – ответил барон, – хотя меня и удивляет, что вы просите об этом; ведь вы сами чуть не пали от рук этих мерзавцев.

– У меня к Бертрану свой счет, – мрачно проговорил Жак. – Он заплатит мне кровью, лично мне, и никому другому. Идите же, делайте свое дело, а я сделаю свое, когда придет время.

Через минуту Матье был уже готов. Условившись, что Каролина будет ожидать возвращения барона у Жака, Луицци, слепой старик и мальчишка отправились в путь. В предрассветной мгле они продвигались в полном молчании по раскисшим дорогам, пролегавшим по овражистым просекам в густой чащобе. Как только занялся рассвет, навстречу стали попадаться крестьяне, шедшие на полевые работы; затем движение еще более оживилось, появилось множество местных узких возов с производящими внушительное впечатление упряжками, состоявшими как минимум из трех пар быков и четверки лошадей с необычайной длины поводьями. С одной стороны, плачевное состояние дорог вынуждало применять столь значительные силы для транспортировки даже небольших грузов, ибо легкие повозки быстро приходили в негодность на глубоких рытвинах, а с другой стороны, для всякого уважающего себя крестьянина количество лошадей и быков, которых он мог запрячь, чтобы отвезти на рынок пару-тройку мешков с зерном, было вопросом престижа и предметом зависти для соседей.

Луицци, преисполненный дум о важности предстоящей миссии, смотрел на окружающее без особого внимания, не находя ничего необычного и в странноватой внешности сопровождавших тяжеловозы крестьян, закутанных в неизменные козлиные шкуры, с большими красными колпаками на головах, из-под которых выбивались длинные прямые волосы, в деревянных башмаках на босу ногу, кожаных гетрах и коротких штанах с разрезами на коленях. Тихий монотонный напев, который почти всегда сопровождает крестьян в пути, нисколько не отвлекал барона от размышлений[367]; однако его поразил тот факт, что все встречные обязательно интересовались:

– Эй, ну как у вас дела? Надолго Жаку плечо отключили? Как его рана – серьезна? – то и дело спрашивали у папаши Брюно.

Все уже знали о происшедшей всего три или четыре часа назад стычке на отдаленном хуторе, причем справлялись с участием, но без малейшего порицания или похвалы по отношению к действиям Жака или же шуанов. Меж тем Луицци не смог не выразить папаше Брюно своего удивления, что новость о ранении его сына так быстро распространилась.

– Обычное дело, – хмыкнул старец. – Добрая половина повстречавшихся нам парней – из банды. Совершив вылазку, они разошлись по домам, и сколько ни проверяй их полицейские ищейки, ничегошеньки не заподозрят.

– Это выше моего понимания! – изумился Луицци.

– Что ж тут неясного? Все очень просто: известно, сколько колпаков и белых платков, то бишь мужчин и женщин, в каждом доме; и вот, к примеру, приходят жандармы в обеденный час, спрашивают о наличии людей; нужно ответить им, сколько находятся в поле, сколько – на рынке, и если они кого-то недосчитаются, то берут его на заметку. Но поскольку с восходом солнца парни уже дома или на работах, то нет никакой возможности узнать, кто из них ночной тать. Бывало, легавые расспрашивали о дерзком налете как раз у тех, кто его совершил. Чтобы изобличить всех этих бандитов, что борются якобы за общее дело шуанов, нужна ночная облава, а жандармы у нас ребята смелые, всемером одного не боятся – и то лишь при свете дня.

– Но тогда, – заметил Луицци, – и Бертрана можно найти у него дома?

– О нет, он личность известная, и если он и заходит иной раз к себе, то лишь после захода солнца; мы найдем его на Больших Ландах[368], в компании с полудюжиной таких же отъявленных злодеев, вынужденных скрываться по той же причине.

– Получается, – продолжал барон, – что нам сейчас повстречались в том числе и участники вчерашнего нападения на ваш дом?

– Больше того, – проворчал папаша Брюно, – бьюсь об заклад, что среди них был и стрелявший в Жака. Помните того коротышку, что сказал еще: «Надейтесь, и все будет хорошо»?

– Это не он, дедуль, – заявил малыш Матье, – я-то знаю кто.

– А ты сказал отцу? – спросил старик, нисколько не удивляясь, впрочем, осведомленности мальчишки.

– Сначала я поговорю об этом с Луи, его сынком; вот кто узнает, почем вкус пыли на моих сабо, пусть только попадется мне на пастбище!

– А-а, – догадался старик, – так это Коротыш стрелял… У них с Жаком давняя вражда. Но ты, пострел, смотри, будь осторожней с этим дылдой Луи – он все же на два года старше тебя; дай ему разок в глаз для красоты, ну и хорош.

– Не волнуйся, дед; впервой мне ему фингалы ставить, что ли?

Не проявляя больше никакого беспокойства по поводу будущей мальчишеской драки, слепец остановился и, казалось, принюхался.

– Должно быть, мы уже совсем рядом с Большими Ландами, – предположил он.

– Точно, дед, – подтвердил Матье.

– Тогда найди слева, в зарослях дрока, тропинку; не иначе как Бертран сейчас в своем логове у старого моста.

Мальчишка шустро разыскал тропинку, и Луицци, видя перед собой раскинувшееся более чем на лье поле, спросил, долго ли им еще идти.

– Примерно до середки поля, – ответил старик.

– Как? Неужели шуаны прячутся на таком открытом месте?

– Смотрите вперед; чуть слева вы увидите небольшой бугорок. У подножия этого холмика находится старый мост. Часовой, который стоит на высотке, легко просматривает всю окрестность, а сам невидим в кустах. Уверен, сейчас Бертран уже знает, что к нему идут три человека. Он нас ждет, потому что знает, что нас только трое; но будь на нашем месте войсковая часть, он уже уходил бы в противоположном направлении.

– А если его окружить со всех сторон сразу?

– Пусть даже вояки и додумались бы подступиться к нему с десяти направлений – его бы это мало тронуло. Добрых двадцать незаметных троп выводят с поля; бойцы Бертрана сумеют рассредоточиться и просочиться мимо солдат, как зайцы между охотниками. Есть только один-единственный верный способ борьбы с игуанами.

– И какой же?

Брюно рассмеялся:

– Нужно захватить их жен, детей и всех домочадцев и спокойненько препроводить их в город, не причиняя зла. Ха! Вот увидели бы, каким галопом эти черти прибежали бы сдаваться! Попробуй повоюй без жратвы и теплой койки на ночь! Не пройдет и недели, как они забросят подальше все свои ружья и заряды, лишь бы вернуть свои семьи, а без оружия они враз станут тихими!

Папаша Брюно вдруг умолк, прислушался и тихо шепнул:

– Слыхали? Вот это уханье? Кого-то выслали нам навстречу…

Они пошли дальше, и Луицци обнаружил, что поле, которое на первый взгляд казалось столь плоским и однообразным, на самом деле пересекалось во всех направлениях мелкими лощинами и овражками, вымытыми дождями, а между ними вся земля заросла дроком не менее пяти-шести футов высотой. И, пройдя через один из таких участков густых зарослей, путники нос к носу столкнулись с предводителем шуанов.

– Куда это вы навострились, друзья мои? – спросил Бертран.

– Мы уже пришли, – ответил старик, – ты-то нам и нужен.

– Раз уж я вам так нужен, то говорите зачем?

– Вот этот господин все тебе объяснит, ибо это его дело.

– Черт побери! – выругался Бертран. – Ему мало, что его чуть не утопили в болоте, как лягушку? Если бы за него не заступилась сестра Анжелика…

– От ее имени я и пришел к вам, – произнес Луицци.

– Ради офицеришки – не иначе, – мрачно проговорил Бертран.

– Да, ради его спасения.

– И чего это сестричка лезет куда не надо! – вспылил Бертран. – Да и вам, ваша милость, не следовало бы совать сюда свой нос! Тем хуже для вас! Тем хуже и для тебя, Брюно, – не стоило бы тебе вмешиваться! Ты совершил ошибку, показав чужаку дорогу к старому мосту; это предательство, и ты прекрасно знаешь, чего оно стоит!

– Этот господин, – невозмутимо возразил папаша Брюно, – пришел сюда по причине, которая никаким боком не касается дела шуанов; его интересует единственно только честь и счастье сестры Анжелики. Объясните ему, сударь, это же ваше дело.

Луицци хотел было уже заговорить, но Бертран оборвал его на полуслове:

– Поскольку вы явились сюда, чтобы увидеть мою берлогу у старого моста, то мы сейчас и в самом деле подойдем к ней; и раз уж вы так любопытны, я, так и быть, покажу дорогу, никому из вас не известную.

И Бертран немедля зашагал прямо по мелкому овражку, напоминающему обыкновенную канаву, наполовину залитую водой. Луицци заколебался, прежде чем последовать за ним, но папаша Брюно шепотом предупредил его:

– Теперь поздно отступать, сударь. Наверняка его кореша притаились и справа, и слева, а может, и сзади. Так что лучше не дергайтесь, а то они мигом подсолят вам задницу полновесным зарядом.

Луицци ничего не оставалось, кроме как зашлепать по грязной жиже вслед за Бертраном, и через десять минут они оказались в узкой лощине, берега которой соединял когда-то двухарочный мост; вокруг жарко полыхавшего костра, разведенного под единственной полностью уцелевшей аркой, грелись восемь или десять человек.

Едва взглянув на Брюно и его внука, они уставились на Луицци, тихо переговариваясь:

– А, это тот самый шпион.

Такое определение его персоны показалось Луицци плохим предзнаменованием. Однако, не решившись на протест, который непременно выразил бы, если бы не боялся еще худших последствий, он сделал вид, что не расслышал нелестного замечания шуанов.

Меж тем он не без удивления заметил, как малыш Матье жизнерадостно приветствовал одного из повстанцев, державшегося почему-то особняком:

– День добрый, папаша Коротыш! Как там Луи поживает?

– Ничего, потихонечку.

– А-а, и ты здесь, Коротыш? – дружелюбным тоном воскликнул старик Брюно.

– А где ж мне еще быть? – весело откликнулся шуан. – Как там у вас, все хорошо, я надеюсь?

– Нормально, все не так плохо.

Ни подросток, ни старик ничем не выдали своих чувств, разговаривая с чуть не убившим их отца и сына.

В то же время Луицци, не заметив ни малейшего признака присутствия здесь раненого лейтенанта, ожидал расспросов Бертрана. Последний невозмутимо устроился на огромном валуне, затем, облокотившись на колени, потянулся к огню и наконец как бы небрежно бросил барону:

– Так что же вам угодно, ваша милость?

– Я хотел бы, – проговорил Луицци, – правда, очень боюсь, что вы не дадите мне такой возможности… Я хотел бы повидаться с вашим пленником.

– И что вы ему скажете?

– Это наш с ним секрет.

Бертран удивленно вскинулся на Луицци, пристально его изучая; затем он опять отвернулся к костру, протянув к огню руки, и приказал одному из своих людей:

– Эй! Ну-ка приведи сюда подранка!

Минутой позже появился Анри, и Луицци наконец смог свободно его рассмотреть. Перед ним стоял молодой парень едва ли двадцати пяти лет от роду, богатырского телосложения, с маленькой головой и приплюснутым лбом, должно быть розовощекий, если бы не многодневная щетина и бледность из-за потери крови.

– Вы можете поговорить наедине, – сказал шуан. – Не стесняйтесь, мы вас оставим на время.

– Вы пришли сюда, сударь, – произнес Анри, – чтобы договориться о моем освобождении?

– Нет, – ответил барон. – Я пришел к вам от лица женщины, узнавшей вас в доме Жака.

– А-а, от Каролины, то бишь сестры Анжелики, за неимением фамилии решившей окреститься во второй раз, – похабно хохотнул Анри. – И что же она от меня хочет?

– Ничего, сударь, – сказал Луицци, покоробленный его тоном, – зато я вправе ждать от вас объяснения.

Офицер с равнодушной ко всему происходящему беспечностью потянулся, заметив:

– Объяснения? Здесь? Место уж очень неподходящее, да и рука у меня на перевязи; а впрочем – какая разница? Если господа бунтовщики соизволят предоставить нам пару достаточно острых палашей, то я – к вашим услугам.

– Уж не считаете ли вы меня настолько дурно воспитанным, – возразил Луицци в привычном ему тоне высокородного дворянина, – чтобы требовать от вас подобного объяснения в таких условиях и в вашем теперешнем состоянии?

– В таком случае – другого вы от меня не дождетесь, – отрезал Анри, поворачиваясь к барону спиной.

Луицци опешил, удивленный резкостью и пошлыми манерами юноши, представлявшегося ему по письмам к Каролине прекрасным грустным воздыхателем. Он не нашелся сразу, что ответить на обидное поведение Анри, и, возможно, так и ушел бы несолоно хлебавши, если бы лейтенант вдруг не обернулся и не произнес оскорбительным тоном:

– Вот что я думаю по этому поводу, сударь: может, вы доставите мне удовольствие, сказав, по какому праву суетесь в мои дела?

– Эти дела не только ваши, но и мои, сударь, – высокомерно ответил Арман. – Мое имя – барон де Луицци, и Каролина – моя сестра. – Анри, казалось, окаменел, а когда Луицци добавил: – Я знаю все, сударь, – лейтенант вдруг разразился бесконечным потоком самых страшных ругательств, нелепо выкрикивая между ними:

– Так что ж! Ну и прекрасно, что вы все знаете! Донесите моему начальству, пусть меня расстреляют перед строем! Какая мне теперь разница? Вон – эти дикари еще со вчерашнего дня грозятся пришить меня. Что ж, тем лучше! Лишь бы все поскорее кончилось!

Решив, что у юноши помутилось в голове от горячки, вызванной ранением, Луицци, польщенный впечатлением, произведенным одним лишь упоминанием своего имени, уже мягче проговорил:

– Слушайте, сударь, я не думаю, что военное начальство очень уж заинтересовано в наказании за подобные вашим ошибки, тем паче что все еще поправимо.

– Черта лысого – поправимо! С моими-то двенадцатью сотнями жалованья в год? – пожал плечами Анри.

Луицци, преисполненный благородных мыслей о предстоящей ему рыцарской миссии, не желал отклоняться от намеченной цели. Он не обратил внимания на некоторую странность такого ответа, отнеся ее на счет все того же горячечного бреда, и пылко продолжил:

– Недостаток денег, сударь, – не препятствие; личное состояние моей сестры, по правде говоря, не так уж велико, но я могу увеличить его до вполне пристойного уровня.

Неповоротливые лейтенантские мозги, казалось, зашевелились, и, посмотрев на барона взглядом человека, пытающегося понять, о чем это ему толкуют, он сбивчиво забормотал:

– Каролина, конечно, была бы партией ничего себе… Тем лучше для нее, если вы сделаете ее еще богаче… и чего я за ней не приударил… Эх, не надо было мне слушать…

– Грязные сплетни, – вставил Луицци.

– Я не говорил, что мадемуазель Каролина позволила себе когда-либо… что-либо… предосудительное, – невнятно пробурчал Анри.

– Но вы, видимо, поверили на какой-то момент в некую клеветническую чушь, и этого момента оказалось достаточно, чтобы разрушить ее, а также, скорее всего, и ваше счастье. Но, сударь, не все еще потеряно, время еще есть; она не приняла пока что обет и любит вас по-прежнему; и ежели былые ваши заблуждения окончательно рассеяны, то докажите это, предложив Каролине руку и сердце.

Произнося эти слова, Луицци принял совершенно героическую позу, напряженно покачиваясь и протянув руку Анри. Его выспреннему театральному тону для пущего трагизма недоставало разве что испанского плаща и рапиры; Анри остолбенел, и барон, подметив это, продолжал в том же стиле:

– Я пришел к вам как друг, сударь; ответьте же мне как на духу: вы свободны?

– В смысле – могу ли я жениться? – чуть не поперхнулся Анри. – Да, свободен. Если, конечно, сумею вырваться из этой переделки.

– Так что же прикажете передать Каролине?

– Что я готов немедленно предложить ей руку и сердце! – Глаза Анри выдавали крайнее недоумение и полную растерянность.

– Премного благодарен вам от имени моей сестры, друг мой, – не слезая с рыцарского конька, покровительственно произнес Луицци. Затем, снизойдя почти что до отеческого тона, дабы поделикатнее перевести разговор к другой теме, он протянул офицеру его последнюю записку, адресованную Каролине: – Но кто мог до такой степени сбить вас с толку, что вы вот так взяли и отправили любимой девушке подобное послание?

Анри быстро пробежал глазами записку и замер, словно погрузившись в тяжкие размышления, не в силах произнести ни слова.

– Я знаю, – пустился в разглагольствования Луицци, почувствовав себя в ударе, – знаю, что любовь порой слепа к очевидному и легковерна к самым пустым подозрениям. Но кто, кто именно положил начало клевете?

– Ох, – выдавил из себя Анри, не сводя глаз с записки, – я не могу и не должен называть имен…

– Понимаю, но, как мне кажется, эта самая Жюльетта… – осклабился Луицци.

Анри вздрогнул, но тут же возразил с некоторой поспешностью:

– Нет, нет, слово чести – никогда Жюльетта не говорила ничего порочащего честь и достоинство Каролины!

– Тогда кто же?

– Не взыщите, господин барон; все равно вам неизвестны те, кто ввел меня в заблуждение.

– Как вам будет угодно. Весьма тронут вашей щепетильностью. В конце концов, чем мы должны заняться сейчас в первую очередь, так это вашим вызволением отсюда. Позвольте мне разрешить этот вопрос, – любуясь своим превосходством, добавил барон, – я, кажется, вполне способен повлиять на этих дикарей, как вы изволили выразиться.

– Что ж, попробуйте, – согласился Анри, – вот только… Будьте так любезны, передайте мне на минутку всю эту корреспонденцию…

– Вы вновь обретете в ней отраду души своей, – чарующим тоном ответил Луицци, передавая пакет с перепиской офицеру.

Анри уткнулся в письма с заинтересованностью, вызвавшей у барона улыбку; Луицци поспешил отвернуться и отошел к Бертрану.

– Ну, хватит, – хмуро сказал ему шуан. – Брюно разъяснил мне тут кое-что; вроде как монашка – ваша сестра. Это делает вам честь, ибо сестра Анжелика – святая женщина. Но больше делать вам тут нечего, так что сматывайтесь, и чем быстрее, тем лучше – пока я не передумал.

– Дело в том, что я не могу уйти один; папаша Брюно, видимо, не все вам сказал. Да, я являюсь братом сестры Анжелики, как вы ее называете. Но этот офицер – не кто иной, как ее жених, причем уже с давних пор; некие жизненные неурядицы разлучили их, и сегодня, когда они вновь нашли друг друга, я хотел бы устроить их судьбу…

– Выдать монашку замуж? – хохотнул один из шуанов.

– Она еще не дала обет, – возразил Луицци.

Мятежники приглушенно зароптали, но Бертран перекрыл их голоса мощным окриком:

– Заткнитесь, вы! Нас это не касается! Вот что, сударь, – обратился он к Луицци, – я вам скажу по-хорошему: пусть его благородие женится когда хочет и на ком хочет, хоть на монашке, хоть на черте, но только после того, как мы обменяем его на нашего Жоржа.

– Так вы не отпустите лейтенанта со мной?

Бертран тупо уставился на барона:

– С какого перепуга? Чего ради?

– Но ведь речь идет о чести и счастье женщины… Женщины, которую вы сами только что назвали святой…

– Ничего себе – святая, – фыркнул Бертран, – если у нее хахали из красноштанников!

– Вы забываете, с кем говорите! – возмутился Луицци.

– Это вы забыли, где находитесь! – гневно закричал вдруг Бертран, замахнувшись на барона прикладом своего ружья. – Кто вы такой? Скажите спасибо, что я не превратил вас в решето еще на подходе сюда, что я, так и быть, позволил вам говорить с моим пленником – и все потому, что с вами пришел старикашка Брюно, потому, что я причинил вред его сыну! Разве я вам еще чем-то обязан? Убирайтесь – вот вам мой совет! Улепетывайте, и поскорее, пока я добрый, пока еще разрешаю, пока еще терплю ваши выходки, слышите вы, господин мусью из Парижу!

Луицци уже собрался выпалить в ответ очередную глупость, но его опередил папаша Брюно:

– Да ладно тебе, Бертран, уж больно ты борзый; он прав отчасти, этот барин.

– Не встревай, калечный, – огрызнулся шуан, – ты и так уже сунулся дальше, чем следует.

– Я буду вмешиваться во что мне угодно, уразумел? – сердито ответил слепец. – Ты меня своим рыком не испугаешь, не на того напал. Я слыхивал и твой скулеж, и безысходный вой…

– Закрой пасть, – бешено сверкнул глазами шуан. – Накличешь беду – смотри у меня!

– А если я не буду молчать? Если я вспомню кое-что? А, Бертран? Не вынуждай…

– Я сумею укоротить твой поганый язык, – взбешенно выпалил Бертран, взводя курок.

– Эй, будет вам! – закричали разбойники. – Хватит уже и Жака.

Вожак остановился, но не опустил ружье, а Брюно не допускающим возражений тоном проговорил:

– А ну давай-ка, Бертран, отойдем в сторонку.

Бертран повиновался, отойдя вслед за слепым стариком на несколько шагов; остальные шуаны удалились, выйдя из-под арки полуразрушенного моста, но барон, оставшись на месте, благодаря необычной акустике свода ясно слышал слова папаши Брюно, будто находился рядом с ним:

– Или ты забыл ту атаку под Андуйе?[369] Забыл, как Балатрю, наш взводный, получил смертоносную пулю между лопаток, хотя шел впереди? Я-то знаю, чей это был выстрел, ведь я шел рядом с тобой! Хочешь, я заявлю об этом во всеуслышанье?

– Балатрю предал нас, – потупившись, пробормотал Бертран.

– Если бы! Ты волочился за его женой, а потом женился на ней – вот и все дела!

– Ну? И что дальше? – От ярости Бертран с такой силой вцепился в приклад, что пальцы его побелели и хрустнули.

– Дальше? Когда я пригрозил рассказать все нашим командирам, ты валялся передо мной на коленях, умоляя: «Не выдавай; если тебе когда-либо понадобится жизнь или смерть любого человека, то я убью его или помилую – только попроси». Было такое?

– Тебе нужна жизнь его благородия?

– Да, но не только. Мне нужен Коротыш, стрелявший в Жака.

– Откуда ты знаешь, что это он?

– Оттуда. Матье видел.

– Да, это он.

– Не хочу, чтобы он как-нибудь попытался опять. Ведь ты знаешь, что он когда-то ударял за Марианной; этой ночью он чуть было не последовал твоему примеру, и…

– Хорошо, – оборвал старца Бертран, – он твой. В конце концов, я и сам терпеть не могу этого барана… Но это все. Офицера не отдам – не могу.

– Сможешь. Сможешь, если захочешь.

Неизвестно, сколько они могли еще так препираться, но в этот момент с вершины холма послышался легкий вскрик; вслед за тем шуан, стоявший на часах, ловко соскользнул вниз по специально проделанным в колючем ежевичном кустарнике ходам и негромко возвестил:

– Тревога, мужики! Красноштанники!

– Где? – бросил Бертран.

– На опушке большого леса!

– Понятно, – ответил ему вожак, – не кричи и спокойно возвращайся на пост. – Затем он обернулся к Брюно: – Ну, и как ты себе мыслишь – каким образом я предложу ребятам освободить вояку, который еще вчера утром чуть было не порубал их как капусту?

Он еще не закончил фразу, как с верхотуры скатился второй часовой:

– Ой-ой, ребятишки! Жандармы!

– Где?

– Идут от Глыбкого Болота!

– Поднимайся обратно и жди сигнала, – приказал ему Бертран.

Услышав о приближении правительственных отрядов, Анри приподнялся, чтобы подойти к барону, но тот знаком попросил его не прерывать беседу двух крестьян. Как раз в эту минуту Брюно говорил предводителю банды:

– Вот подходящий момент; уходи вместе со своими людьми, а офицера оставь с нами здесь.

– Не знаю, что из этого выйдет, – невозмутимо произнес Бертран, после чего отошел от старика, бросив на него полный коварства и ненависти взгляд.

Луицци тотчас подошел к лейтенанту.

– Эта облава очень даже кстати, – обрадованно сказал Анри.

– Сомневаюсь, – ответил ему Луицци, после чего, тронув слепца за рукав, тихо шепнул ему:

– Будьте осторожны. Не иначе как у Бертрана на уме что-то недоброе…

Почти в тот же момент вновь появился необыкновенно возбужденный Бертран:

– Нас предали – как пить дать! Их больше трех сотен, и они со всех сторон! Измена!

Двенадцать или пятнадцать шуанов сгрудились вокруг Бертрана, гневно повторяя то и дело: «Измена! Измена!»

– Да, мы преданы и погублены! Они сжимают круг и обшаривают все кусты, будто загонщики!

– Это Брюно! Вот кто нас предал! – завопил Коротыш; Бертран же внимательно присматривался, какой эффект произведет это обвинение.

– Если бы я на вас донес, – недоуменно пожал плечами старик, – то неужели находился бы сейчас среди вас?

– Его правда, – зашумели шуаны.

– Что-то вы быстро скисли, бойцы, – презрительно добавил слепец, – или вы уже не способны обхитрить сотню тупорылых ищеек? Есть же тропа на…

– Я лучше тебя знаю все ходы и выходы с этой равнины, – оборвал его Бертран. – Но, судя по тому, как старательно они взялись за дело, если хотя бы трое или четверо из нас останутся в живых и не на галерах – то это будет большой удачей! Однако есть способ спастись всем, не рискуя потерять ни одного человека.

– Это как же?

– А вот как. – Бертран повернулся к Анри: – Вы уже видели нашу берлогу; мы с моими ребятами забьемся в нее и притаимся. Когда солдаты подойдут сюда, вы объявите им, что мы ушли с равнины еще два часа назад. Поиски прекратятся, вы окажетесь на свободе, а нас оставят в покое, как рыбу, ускользнувшую из сетей.

– Пойдет, – сказал папаша Брюно. – Солдаты уйдут несолоно хлебавши – обещаю.

– Я тоже, – с готовностью поддакнул ему барон.

– Дело в том, господа, – заявил вдруг Анри, – что я никак не могу пойти на подобное предательство.

– Это, сударь, – усмехнулся Бертран, – меня не смущает. Ручаюсь, что вы ни словом не обмолвитесь.

– В каком смысле? Что ты собираешься делать? – спросил старик.

– Он пойдет с нами, и пусть попробует пикнуть! Или же останется здесь, но от мертвяка толку мало.

– Не забывай, что я просил у тебя его жизнь и свободу! – воскликнул слепец.

– Но не для того же, чтоб он нас продал с потрохами, – возразил Бертран.

– Подумайте, Анри, – взмолился барон. – Или вам жизнь не дорога? Дайте им слово чести, что не выдадите их убежища…

– Это невозможно, – отрезал офицер.

– Ну что ж. – Помрачнев, Бертран вынул из ножен огромный охотничий тесак. – Тогда пошли, вашбродь, и не вздумайте трепыхаться – зарежу, как поросенка!

– Режь сразу, – упрямился Анри, – ибо я не тронусь с места.

– Что ж, воля ваша, – проронил Бертран, чуть подавшись назад, как бы для того, чтобы нанести удар повернее.

– Подождите! – воскликнул Луицци. – Если вы совершите это злодеяние, то я немедленно заберу обратно свое обещание.

– Вы, никак, тоже на тот свет торопитесь? – бросил ему шуан.

– Подходят, – донесся с моста нервный шепот часового.

– Так что? Решайте быстрее, господа хорошие! – крикнул Бертран.

– Подождите, – сказал Луицци. – Вы забыли одну вещь: если мы останемся здесь без офицера, то военные, не зная, кто мы такие, нимало не поверят в наши заверения, а увидев его свеженький труп или следы крови, продолжат поиски куда более прытко…

– А ведь верно, он прав, – подтвердили несколько голосов.

– В то время как если офицер линейных войск подтвердит, что вы давно скрылись в неизвестном направлении, – продолжал Луицци, – то у них не останется сомнений.

– Тоже верно, – задумался Бертран. – Дело только за малым – за его согласием.

– Ну же, Анри, соглашайтесь! – торопил барон.

– Они уже близко! – предупредил еще один часовой, скатившись с вершины холма.

– А! Пусть черти с вами в аду рассусоливают! – Бертран резко откинул ружье за спину, чтобы не мешалось, и поднял нож. – Говорите быстро, сударь, клянетесь вы или нет сказать своим красноштанникам, что мы ушли отсюда еще утром? Раз… Два…

Анри все колебался.

– Право, тем хуже для него! – пожал плечами папаша Брюно.

– Ну что? Последний раз спрашиваю! Нет? Тогда привет Сатане! – Бертран замахнулся, и Анри, побелев, отшатнулся.

– Я клянусь, – выдавил он из себя изменившимся голосом, – что ничего не скажу.

– Этого мало, – надвинулся на него Бертран, – вы должны сказать, что мы ушли уже давно. Хватит церемоний! Уж слишком побледнела ваша шкура, чтобы вы настолько ее не ценили!

– Они уже совсем рядом! – донесся из кустов возбужденный шепот.

– Все! Кончаем разговоры. – Бертран примерился, чтобы пырнуть половчее.

– Что ж, – сдавленно произнес Анри, – даю слово офицера, что скажу солдатам именно то, что вы требуете.

– Так-то лучше, – хмыкнул Бертран.

Луицци мысленно приветствовал решение Анри, хотя оно и показалось ему несколько запоздалым. «Видимо, это тот самый случай, – подумал он, – когда из тупости или упрямства подпускают опасность слишком близко и потому в конце концов празднуют труса».

– Подумайте также о том, – добавил напоследок Бертран, – что за вас поручилось и семейство Брюно; оно целиком будет в ответе, включая женщин и детей, если кто-либо нас предаст.

– Ладно, ладно, шагай, – проворчал папаша Брюно. – О себе лучше подумай, а мы тут как-нибудь разберемся.

Бертран взмахом руки приказал своим товарищам следовать за ним; какое-то время было видно, как игуаны быстро удалялись по той дорожке на дне лощины, по которой привели Анри, а затем углубились в кустарник; но прежде чем они совсем пропали из виду, Луицци заметил, как Бертран о чем-то зашептался с Коротышем, показывая пальцем на Брюно. Он поделился со стариком своим наблюдением, и тот крепко призадумался.

– Вот дьявол… Какой бес меня попутал! – повесил голову слепец.

– Твоя промашка, дед! – запальчиво воскликнул Матье. – Зачем ты признался Бертрану, что мы знаем, кто стрелял в отца?

– Ты прав, пострел, дал я маху. Но я и подумать не мог, что Бертран осмелится на какую-нибудь каверзу.

– Вы напомнили ему о слишком неприятных вещах, – тихо сказал ему Луицци, – и…

– Вы все слышали? – растерянно прошептал старик.

– Да, – подтвердил Луицци.

Однако недолго папаша Брюно пребывал в нерешительности; он вдруг поднял голову и сказал громким голосом:

– Ради безопасности парней Бертрана мы можем сделать и кое-что получше, чем оставаться здесь; идемте в сторону солдат, скажем им, что никого из шайки здесь нет; они сюда и не пойдут.

– Вы правы, – согласился Анри, озираясь. – И чем быстрее мы это сделаем, тем лучше.

Матье ступил на тропинку, пролегавшую в зарослях высокого дрока; остальные, торопясь покинуть злосчастную лощину, последовали за ним. Поначалу они продвигались быстрым шагом, но старик вдруг резко замер на месте, прислушиваясь. Доносились лишь отдаленные возгласы солдат; Брюно опять сдвинулся с места, но через пару десятков шагов снова остановился.

– За нами идут – я уверен. Матье, ты ничего не слышал?

– Слышал; слева, в зарослях. Пойду посмотрю…

– Стой, сорванец! – закричал старик, но мальчишка, не слушая деда, бесстрашно устремился в густые заросли. Луицци и Анри могли наблюдать за его продвижением по колышущимся верхушкам дрока, в котором он прокладывал себе дорогу; шагов через тридцать от места, где они оставались, трава внезапно забурлила, словно там возникла какая-то борьба; потом движение возобновилось, будто Матье продолжал бежать в том же направлении, а затем все утихло.

– Матье! Возвращайся немедленно, несносный бесенок! – раскричался старик в полном исступлении.

Никакого ответа не последовало – мальчишка пропал, словно его и не было. Невыносимый ужас охватил Луицци, и он бросился к тому месту, где исчез подросток. Анри, последовав за бароном, остановил его в десяти шагах от Брюно, продолжавшего неистово призывать Матье.

– Этот мальчишка уже черт знает где, – сказал лейтенант. – Вы же видели, как далеко колыхалась трава там, куда он побежал.

Луицци уже собирался рассказать Анри о своих смутных опасениях, как вдруг они услышали позади глухой удар, а потом страшный крик, и дружно обернулись. Папаша Брюно еще стоял, вытянувшись на цыпочках и обхватив руками голову; лицо его свело в нечеловеческой судороге; молодые люди бросились к нему, но не успели приблизиться, как старик рухнул лицом вниз, раскинув руки; тут они обнаружили, что затылок его разбит страшной силы ударом, нанесенным сзади.

Луицци и Анри в ужасе переглянулись, а затем стали растерянно озираться. Все вокруг было тихо и спокойно; доносились только все приближавшиеся голоса солдат. Возможно, Луицци и не отличался никогда особенной смелостью, но Анри-то считался храбрым рубакой; тем не менее от страха лица обоих молодых людей покрыла мертвенная белизна. Луицци хотел было что-то произнести, но губы его зря шевелились – голос застрял в мгновенно пересохшем горле, словно раздавленный неподъемным грузом; души обоих провалились в пятки, и они застыли, похолодев. Послышавшийся вдруг легкий шорох заставил их встать спиной друг к другу, будто они собирались защищаться от неведомого противника, который угрожал им с разных сторон. Они простояли в диком напряжении чуть ли не минуту, прежде чем сообразили, что этот шорох происходит от последних судорог бедняги Брюно, корчившегося в объятиях смерти. В общем порыве жалости они склонились над умирающим, чтобы, насколько это было возможно в их положении, облегчить его страдания, но одна и та же мысль об опасности заставила их приподняться и внимательно оглядеться по сторонам. Вокруг не замечалось никакого шевеления, но они еще теснее прижались друг к другу спинами. Вскоре страх, продержав их в оцепенении несколько минут, неожиданно разрядился криками и беспорядочными действиями. Луицци достал платок и, размахивая им над верхушками дрока, принялся звать пронзительно и перепуганно:

– Сюда! Сюда! На помощь!

Анри завторил ему надтреснутым голосом. Возбуждение, вызванное пережитым ужасом, овладело ими с еще более могущественной силой, чем предшествующее оцепенение, ибо они продолжали крутить над головой платками и вопить, даже когда уже находились в окружении солдат.

Луицци сбивчиво рассказал подошедшему капитану о последних печальных событиях. В это время солдаты вынесли из зарослей тело малыша Матье. Следы глубоко впившихся в шею несчастного подростка пальцев ясно свидетельствовали о причине его смерти.

Крики Луицци и Анри о помощи отвлекли бо`льшую часть солдат, разорвавших таким образом круг, который они медленно и методично сужали вокруг руин старого моста; вскоре пришлось признать, что шуаны, воспользовавшись беспорядком, который они спровоцировали жестоким двойным убийством, проскочили между рядами жандармов и исчезли за пределами поля; ни одного мятежника не удалось обнаружить ни в указанном жандармам логове, ни в ходе поспешно организованной погони.

Меж тем барону, отправившемуся за Каролиной к Жаку, выпала горькая участь известить несчастного крестьянина о смерти его отца и сына.

Мысли о счастливых новостях для Каролины отступали перед предстоявшей ему тяжкой обязанностью. С дрожью в душе он пустился в обратную дорогу к дому фермера, в то время как Анри, с которым он условился о встрече в Витре, остался с солдатами. Подойдя к загородкам перед хутором, он остановился на минуту в нерешительности. Никто не выходил из закрытого дома.

Он отбросил колебания и вошел; все домочадцы Жака собрались в первом просторном помещении. Глава семейства сидел возле очага; Марианна рыдала, уткнувшись в колени мужа; батраки и служанки сторонились по углам, со страхом глядя друг на друга; маленькие дети, плача, сгрудились вокруг отца и матери, а Каролина стояла возле них с горестным видом. При появлении барона Жак приподнялся:

– Мы все знаем, сударь.

– Откуда? – изумленно вскрикнул Луицци. – Кто успел вам рассказать?

– Один старый друг нашей семьи… Он проходил здесь… Его зовут Коротыш.

– Коротыш! Но ведь это он стрелял в вас ночью! Это ему Бертран указывал на вашего отца как на будущую жертву, – я уверен в этом!

– Коротыш! – повторил Жак, грозно уставившись на отшатнувшуюся жену, казалось уничтоженную его взглядом.

Ни слова не прозвучало в беззвучном диалоге мужа и жены. Жак, обливавшийся тяжелыми каплями пота, отер лоб тыльной стороной руки и обратился к Каролине в спокойном, не выражающем никаких чувств тоне:

– Сестра Анжелика, вы обрели своего суженого. Что ж, выходите за него, если это единственный ваш избранник. Больше вам здесь делать нечего. Прощайте.

– Но я не хотела бы оставлять вас в такой скорбный момент…

Жак больше ничего не сказал, но брови его недовольно нахмурились, и повелительным жестом он указал монахине на дверь. Вместе с Луицци они покинули крестьянский дом.

V

Подвиги Луицци

Когда Арман и Каролина отошли подальше от крестьянского дома, погруженного в безутешную скорбь, барон поведал сестре о своем свидании с Анри; но рассказывал он как человек, который стремится к определенной цели, то есть опуская некоторые подробности, например странные ответы лейтенанта, его недоумение и холодность при встрече, и приписывая Анри удивление и радость, отчего Каролина чарующе раскраснелась. Меж тем, поскольку она упорствовала в желании узнать, какие клеветнические измышления заставили ее возлюбленного вернуть столь невежливым образом их переписку, Луицци, не находя в себе мужества признаться в некоторой поверхностности своего объяснения с Анри, не нашел ничего более умного, кроме как приписать происхождение сплетен некоей личности, чей облик как нельзя лучше соответствовал самому нелестному мнению о ней, а именно госпоже Барне. К тому же в данный момент Каролина не имела никакой возможности лично удостовериться в справедливости его слов. Почтенная госпожа Барне, жена нотариуса, с ее сварливым характером, с ее безграничной привязанностью к бесконечному штопанью мужниных чулок и неизменной любовью к пробиванию излишне длинным и язвительным языком солидных брешей в чужой репутации, госпожа Барне и оказалась, по словам барона, первоисточником ложных сведений, которые, должно быть, и продиктовали Анри его необдуманный поступок.

Каролина легко позволила себя убедить, и они быстро пришли к согласию относительно дальнейших действий; первым делом ей необходимо было уйти из местного отделения религиозной обители, в которое ее направили, а чтобы избежать непременных и наверняка продолжительных пререканий с монахинями, они сочли за лучшее не возвращаться туда вовсе, а немедленно идти в Лаваль.

Однако обоих смущало одно обстоятельство – полное отсутствие денег. Решив, что с помощью Анри будет не так трудно преодолеть это препятствие, барон предложил отправиться сначала в Витре, что они и сделали. Устроившись на самом захудалом постоялом дворе, Луицци оставил там сестру и разыскал Анри. Лейтенант, несмотря на недавнее ранение, не лежал в постели; сидя за столом, он что-то увлеченно писал. Просьба Луицци привела его в полное замешательство; он невнятно пробормотал какие-то маловразумительные извинения, хотя нет ничего неправдоподобного в том, что из нищенского жалованья младшего офицера не выкроишь никаких сбережений.

Барон, которому с его двухсоттысячной рентой казалось удивительным, что известный в своем городе человек не может чуть ли не сходя с места раздобыть парочку тысяч франков, непринужденно предложил Анри занять деньги у товарищей по оружию или же в казначействе полка. На что лейтенант в крайне раздраженном тоне ответил, что не собирается залезать в тощие кошельки столь же нищих, как и он, офицеров, после чего добавил:

– Это вам не Париж, сударь; там меня нисколько не затруднило бы достать сумму, чтобы вам было на что покинуть этот проклятый край, пусть бы мне пришлось заложить собственные эполеты! Но в этой дыре нет даже самого занюханного ломбарда. Воистину Бретань – страна дикарей!

Барон немало подивился убежденности Анри в том, что наличие ломбарда является мерилом цивилизованности, однако понял, что тот никак не поможет ему вырваться из столь затруднительного положения. Лейтенант, вполне очевидно, сам был гол как сокол и, судя по всему, что видел Луицци, проявлял такую щепетильность по отношению к кошелькам товарищей и полковой кассе только потому, что ранее уже не раз запускал туда руку.

Как бы то ни было, у барона от встречи с Анри остался на душе не самый приятный осадок. Тем не менее, поскольку он уже выработал для себя столь прекрасную манеру поведения, выбрав себе благообразную роль готового на любые жертвы покровителя и любящего брата, ему пришлось немало потрудиться, чтобы переубедить себя и разрушить досадное впечатление. Он сказал себе, что для юного лейтенанта вполне естественно залезать в долги и что, как и у всякого искусного соблазнителя из хорошей комедии или веселой оперетты, все ценные бумаги в его карманах исчисляются лишь количеством любовных записок.

Луицци возвращался на постоялый двор, где оставил Каролину, размышляя примерно в таком духе, как вдруг удивленный вскрик и названное кем-то его имя вырвали его из задумчивости. Он увидел, как некий путешественник сошел с дилижанса, остановившегося для смены лошадей; то был не кто иной, как господин Барне, нотариус.

– Черт побери, – обрадовался Луицци, – само небо посылает вас мне, не иначе!

– И не иначе как оно помогло мне встретить вас. Где вас носило целых полтора года? Я писал вам, писал, но все без ответа.

– Да все путешествовал по заграницам, – не без труда нашелся Луицци. – Но вас-то что привело в эти края?

– Одно очень важное дело и не менее важная привязанность. Начинается процесс, от которого зависит состояние одного из моих клиентов – миллиона на полтора, не меньше! Дело серьезное, ведь речь идет ни больше ни меньше как о подложном завещании, которое может лишить маркиза де Бридели шестидесяти тысяч ливров ренты.

– Маркиз де Бридели, – задумался Луицци. – Я, кажется, знаю его; это не третий сын старого маркиза… тот еще прощелыга, скажу я вам…

– Нет, нет… – понизил голос как бы для пущей конфиденциальности господин Барне, – тот уже приказал долго жить. Речь идет об усыновленном им…

– Ах, о Гюставе! Но он же конченый пройдоха!

– Его права от этого не становятся более спорными, господин барон. Видите ли, сударь, нельзя ни в коей мере опровергать или сомневаться в законном праве, какому бы негодяю оно ни принадлежало! К тому же господин де Бридели показал себя в этих обстоятельствах с самой лучшей стороны. Это я обнаружил причитающееся ему наследство; он поручил мне вести дело, а в случае его успеха обещал сто тысяч франков…

– Ради такой кругленькой суммы стоит тащиться за двести лье, – улыбнулся Луицци.

– Однако, – продолжал Барне, – надежда на подобное вознаграждение, возможно, не заставила бы меня уехать из Тулузы, если бы мне не нужно было повидаться в этих краях с персоной, которая наверняка интересует и вас, господин барон.

– С Каролиной?

– Вы ее видели?

– Да, она здесь, в двух шагах…

В тот же момент раздался крик форейтора:

– По местам, господа, отправляемся!

– Вы не остановитесь в Витре? – спросил Луицци нотариуса, который повернулся уже к дилижансу.

– Слушание назначено на завтра в Ренне[370]; я приеду туда только к вечеру, а всю ночь мне предстоит провести с поверенным, которому поручено наше дело, и обсудить с ним некоторые детали…

– Но Каролина…

– Я рассчитывал написать ей и повидаться на обратном пути; приближается ее совершеннолетие, и я хотел бы представить ей счета; очень рад, что вы здесь и сможете по достоинству оценить, с какой рачительностью я обращался с ее капиталом; какая жалость, что все эти деньги уйдут в монастырь!

– Но нет, – поспешно возразил Луицци. – Каролина выходит замуж.

– Ба! Вот это новость! – Господин Барне сошел с подножки дилижанса на землю. – И за кого?

– За одного офицера, некоего Анри Донзо.

Нотариус нахмурился:

– Мне знакомо это имя, и, как мне кажется…

– Садитесь же! – взвизгнул форейтор. – Только вы остались, сударь! Мы и так отстаем на целых два часа! Нам это опоздание никак не нагнать!

– Прощайте же, – заторопился Барне, – дайте только ваш здешний адрес.

– Я рассчитываю уехать завтра; возвращаюсь в Париж.

– Тогда до свидания в столице; я обязательно загляну к вам, чтобы повидаться, ибо нам нужно обговорить и решить много всяких чрезвычайно важных дел…

– Минуточку, господин Барне; по несчастливому стечению обстоятельств, все детали которого слишком долго рассказывать, я попал в плен к игуанам… Меня обчистили как липку, и я здесь…

– Без гроша, – понял Барне. – Черт, вот еще морока! Дело в том, что я и сам взял с собой денег только на дорогу, ведь я знал, что предстоит путь по стране, в которой разгорелась нешуточная гражданская война! Вот все, пожалуй, что я могу вам предложить: переводной вексель на имя одного коммерсанта в Ренне; его легко обратить в наличные, если только вы не предпочитаете, чтобы я сделал это сам в Ренне и переслал вам деньги. Завтра в полдень, не позже, они будут у вас в руках.

Луицци нисколько не улыбалась перспектива визита к банкиру, который мог бы поинтересоваться, откуда у этакого оборванца взялась подобная ценная бумага, и потребовать какой-либо документ, идентифицирующий его личность; поэтому он с радостью согласился.

Распрощавшись с нотариусом, Луицци поспешил рассказать о своей встрече сестре.

Каролина сидела вся в слезах; ее новости не были столь же радужными. Одна из монахинь, прослышав о случившемся у Жака и не дождавшись возвращения сестры Анжелики, разыскала ее и устроила форменный допрос. Раздосадованная новым решением Каролины, она пригрозила донести на бесправную послушницу властям, и эта угроза сильно напугала девушку.

Луицци тоже встревожился; ибо вряд ли он смог бы убедительно разъяснить какому-либо должностному лицу, кто он такой и как сюда попал, а тем более предъявить какие-либо права на юную монахиню, поэтому барон решил покинуть Витре как можно быстрее. Не успел он прийти к этому выводу, как принесли записку от Анри, в которой лейтенант сообщал, что новое обострение горячки не позволяет ему лично принести Каролине свои искренние извинения и т. д. Луицци поспешил к офицеру, действительно обнаружив его в постели; они условились, что барон и Каролина немедленно отправятся в Париж, получат от военного министра разрешение на женитьбу и сделают оглашение о предстоящем бракосочетании, а лейтенант присоединится к ним, как только придет в себя после ранения.

Все прошло без сучка без задоринки – по крайней мере, в отношении отъезда Луицци. На следующее утро он получил обещанные Барне деньги и уже через три дня оказался в Париже.

Первым делом Луицци пришлось заниматься приучением Каролины к окружающему миру, в котором ей предстояло теперь жить. Сначала – многочисленные приобретения мебели, тканей, платьев и нарядов; затем – посещение театральных представлений, где барон вновь встретился со многими старыми знакомыми, принявшими его как человека, который вволю напутешествовался то ли по Италии, то ли по Англии, и нисколько не интересовавшимися причинами его столь продолжительного отсутствия. Некоторых Арман представил своей сестре, и через пару дней ложа барона де Луицци в Опере превратилась в место паломничества самых отъявленных щеголей, наперебой спешивших засвидетельствовать свое почтение милейшей Каролине де Луицци.

Все шло согласно намерениям барона. Он отослал Анри разрешение военного министра, лейтенант ответил, что состояние здоровья позволит ему вскоре выехать в Париж; как вдруг однажды утром, когда барон и его сестра были в своих апартаментах одни, девушке доложили о визите некой дамы. Каролина еще не зналась в Париже ни с одной женщиной; Луицци не хотелось представлять ее где-либо до свадьбы, поскольку он не знал, под каким именем вывозить ее в свет. Поэтому этот визит привел обоих в крайнее удивление, и Каролина попросила узнать имя нежданной гостьи. Вернувшийся вскоре слуга доложил:

– Госпожа Жюльетта Жели.

Изумленно вскрикнув, Каролина устремилась со всех ног в переднюю, где бросилась к Жюльетте с объятиями, встречая ее как закадычную подругу после долгой разлуки. Затем Каролина увлекла гостью в гостиную, где и представила брату. Луицци с любопытством уставился на приветствовавшую его с опущенными глазами женщину. Он увидел, что портрет, нарисованный его сестрой, нисколько не приукрашен, но заметил то, что наверняка ускользнуло от наивной Каролины, – пылкую истому в дышащем страстной чувственностью облике мадемуазель Жели, многоопытную гибкость ее стройного стана, позволявшую предположить в нем как мощь объятий анаконды[371], всегда готовых раскрыться навстречу несчастной жертве, так и податливую грацию баядерки[372], завлекающей возлюбленного в расставленные сети своих чар. Тем не менее Луицци решил не делать поспешных выводов из своих наблюдений; лучше было сначала внимательно выслушать эту Жюльетту, а потом уже судить о ней, основываясь на чем-то более серьезном, чем лицо и фигура.

После первых излияний нежных чувств, которыми обычно обмениваются старые подружки, пережившие долгую разлуку, после теплых слов, поцелуев и ласковых рукопожатий пришло время объяснений. Луицци первым начал повествование о встрече сначала с Каролиной, а потом и с Анри Донзо. Рассказывая, он пристально наблюдал за Жюльеттой.

Последняя слушала барона с улыбкой на губах, одобрительно покачивая головой, что должно было свидетельствовать о ее переживаниях за подругу, так счастливо нашедшую брата; а когда речь зашла об Анри, она просто засияла и, обернувшись к Каролине, протянула ей руку и сказала тем идущим от всего сердца тоном, в котором эхом отдавалась радость за удачу Каролины:

– Счастливая! Да-да, счастливая, ведь он безумно влюблен в тебя! К тому же он весьма достойный молодой человек.

Затем Жюльетта, очаровательно улыбнувшись, обратилась к Луицци:

– Как я благодарна вам, сударь, за все, что вы для нее сделали! Это ваша сестра, но вы даже не представляете, насколько она заслуживает того счастья, что вы ей даете; и, давая ей это счастье, вы платите по долгам других…

Слезы сверкнули в ее глазах, добрые слезы, отражавшие свет признательной души, которая, будучи не в силах сделать что-либо для любимого существа, испытывает искреннюю благодарность к благодетелю.

Все сомнения и подозрения Луицци испарились перед лицом такой искренней привязанности и преданности[373], и он с интересом приготовился слушать рассказ Жюльетты, на котором настаивала Каролина.

– Увы! – начала девушка. – Все, что случилось за это время со мной, весьма обыденно и скучно. После твоего отъезда из монастыря я почувствовала себя в полном одиночестве, ибо единственный мой друг – это ты; к тому же без твоего покровительства усилились гонения со стороны матушек. Меня покинуло какое бы то ни было мужество, ибо без твоей поддержки, без твоей дружбы – без той силы, которая, как я полагала, имелась и в моей душе, а на самом деле принадлежала только тебе, – жить оказалось совсем непросто. Я со страхом думала о будущем, которое себе уготовила, а невозможность что-либо исправить приводила меня в полное отчаяние. Я не решалась признаться в том матери, поскольку считала себя не вправе приумножать ее тяготы, хотя мать, возможно, и согласилась бы взвалить на себя бремя моего возвращения домой. Однако она прекрасно видела все мои переживания, казнилась и мучилась из-за них. Тогда-то она и отправила тебе письмо, собираясь вернуть тебе твои деньги…

Жюльетта смутилась, и Каролина поспешила ободрить ее:

– Мой брат все знает. Смелее.

– Но все ее письма, – продолжала Жюльетта, – так же как и мои, остались без ответа.

– Видимо, – заметил Луицци, – настоятельница Тулузской обители не пропускала ваши послания, а ее коллега в Эвроне делала то же самое в отношении писем госпожи Жели.

Потупившись, Жюльетта проворковала:

– Я никого не хотела бы обвинять, хотя все притеснения, что мне пришлось терпеть в монастыре, вроде как должны заставить меня поверить, что наши божьи одуванчики вполне способны на такую подлость…

– Но расскажи же наконец, что привело тебя в Париж, – нетерпеливо попросила Каролина.

– Один неблаговидный поступок, в котором я как раз хочу признаться тебе, – вздохнула Жюльетта. – Впрочем, он вполне поправим… К тому моменту, когда я уже дошла до полного отчаяния, один старый друг моей матушки, живущий в Париже, предложил ей основать здесь заведение, подобное ее читальному залу в Отриве. Дело выглядело очень заманчивым, а за наличные можно было его устроить чуть ли не в треть реальной стоимости. Каролина, и вы, сударь, вы не знаете, что такое бедность, не знаете, что значит для матери надежда вырвать родную дочь из нищенского существования, воссоединиться с ней и обустроить ее будущее…

Жюльетта, словно задохнувшись, остановилась перед тем, как сделать признание, а затем подавленно продолжила:

– Не вините мою матушку, прошу вас! Решившись воспользоваться занятыми у Каролины деньгами, она вложила их в это предприятие, после чего мы и приехали в Париж… Но я готова уже вернуть всю эту сумму! – воспрянув, воскликнула Жюльетта. – Я принесла ее с собой… Вот уже неделя, как я знаю, что вы в Париже, но лишь из желания вернуть тебе долг я так запоздала с визитом; я собрала все, что могла, и теперь могу без страха и какого-либо стыда сказать тебе, как я тебя люблю и как счастлива вновь видеть тебя!

С этими словами Жюльетта засуетилась, вытаскивая что-то из карманов платья.

– Что ты делаешь? – вскрикнула Каролина. – И не думай даже! Не иначе как ты ограничивала себя во всем ради этих несчастных денег! Нет, ни в коем случае! Хочешь – пусть это будет моим свадебным подарком, если не тебе, так твоей славной матушке…

– Соглашайтесь, барышня, – поддержал ее Луицци, растроганный до глубины души как благородными чувствами Жюльетты, так и щедрым порывом сестры.

Жюльетта долго отнекивалась, но в конце концов уступила их настойчивым просьбам.

Здесь Луицци вполне здраво рассудил, что настало время оставить подруг одних – ведь у юных барышень должно быть много взаимных откровений, которые они не решатся сделать в его присутствии, и, окончательно успокоившись относительно будущего Каролины, поскольку Жюльетта, вызвавшая в нем неподдельный интерес, сумела убедить его в достойных намерениях Анри, он поспешил откланяться.

VI

Продолжение

С того дня Жюльетта превратилась в неизменную спутницу Каролины; она сопровождала ее на все спектакли и прогулки, а юная невеста старалась наряжать свою подружку с такой искренней и простодушной радостью, выказывала ей при всяком удобном случае такие знаки уважения, что вызывала ласковую улыбку Луицци, который шутливо говорил Жюльетте:

– Погоди немного, я и тебя выдам замуж! Подыщем тебе подходящего жениха!

Но, как ни старалась Каролина, ей приходилось признать, что Жюльетта не пользуется тем же успехом, вниманием и почтением, что доставались ей самой безо всяких усилий, и подружка замечала с усмешкой, которую Каролина не посмела бы порицать за горечь:

– Что ж ты хочешь, милочка, ведь у меня ни гроша за душой…

Что касается Луицци, то, обрадованный, что Каролина обрела столь верную и любящую компаньонку, он всеми возможными способами старался сгладить явную несправедливость судьбы.

В приготовлениях к свадьбе прошел месяц; Луицци, незаметно для себя, привык ежевечерне видеть Жюльетту, вплоть до того, что начинал скучать, если она где-нибудь задерживалась, и охотно потворствовал сестре в ее щедрости по отношению к подруге. Скоро уже он одаривал Жюльетту руками сестры, а не искушенная в мужских интересах Каролина не видела в том ничего, кроме благородства его души, распространявшей свою доброту на тех, кого любила она.

Жюльетта же то ли искусно притворялась, то ли и в самом деле ничего не подозревала о благодеяниях Луицци, так как в его присутствии она по-прежнему держалась с тем скромно-доверчивым видом, который как бы свидетельствовал о ее полном неведении относительно его забот.

Не будучи, если говорить точно, влюбленным, Луицци, несомненно, подпал под власть Жюльетты. Казалось, она равно воздействовала на него с двух сторон: ее внешность, взгляд, улыбка дышали страстью, бросавшей Луицци в дрожь, но ее речи, чувства и манера держаться выражали такую подлинную чистоту, что он не смел даже прислушаться к поднимавшимся в нем желаниям. К тому же он не видел ни малейшего предлога, чтобы остаться с Жюльеттой наедине, и потому предпочитал, чтобы все оставалось как есть. Ему ни на минуту не приходила в голову мысль жениться на ней, а идея сделать ее своей любовницей была ему отвратительна, во-первых, потому, что он уважал сестру и не хотел растоптать ее единственную дружбу, а во-вторых, потому, что находил своеобразную прелесть в подобном, так сказать, безгрешном обольщении[374].

Тем не менее, видя Жюльетту или же ощущая ее присутствие, барон чувствовал пьянящий аромат любви, который как бы витал вокруг нее. Он смотрел на девушку не с тем нежным восторгом святой и чистой любви[375], словно стремящейся растопить своими лучами телесную оболочку, дабы добраться до сокровенных глубин души и заключить ее в несказанно ласковые объятия; нет, он смотрел на нее с желанием угадать под одеяниями очертания ее тела, мысленно заканчивал взглядом изысканно плавные линии ее плеч и точеных ножек, представлял ее обнаженной, подобно вакханке, с распущенными огненно-рыжими волосами, мысленно кусал ее всегда влажные губы в упоительном и ненасытном поцелуе, упивался счастливыми стонами ее удовлетворенной похоти и ощущал ее гибкое тело, извивающееся и стонущее, словно струна арфы, брошенная в огонь[376]. Но, услышав ее серьезный чистый голос, Луицци тут же начинал упрекать себя за безумные желания и излишне пылкие видения, в которых утопало его воображение.

Приготовления к свадьбе меж тем подходили к концу; Луицци велел обставить для молодоженов апартаменты, расположенные над его собственными, и велел подготовить отдельную комнату для Жюльетты. Составили брачный контракт, в который по желанию Каролины были внесены существенные поправки. Отдавая за сестрой пятьсот тысяч франков приданого, Луицци подчинился благородной щепетильности девушки, не желавшей, чтобы присутствующим при церемонии подписания или даже нотариусу показалось, что Анри обязан ей всем состоянием, и в договоре было особо оговорено, что жених и невеста вносят равные доли в двести пятьдесят тысяч франков.

Анри появился только на утро того дня, когда должно было состояться подписание контракта, то есть накануне бракосочетания. Он вошел в гостиную Каролины, когда там находились Луицци и Жюльетта. Барон не мог не заметить его неловкости и смущения, когда лейтенант подошел к невесте. Впрочем, прошлое недоразумение вполне все объясняло, и Луицци подумал, что присутствие Жюльетты и его самого только усиливает замешательство жениха. Тогда он шепнул подружке невесты, что хотел бы посоветоваться с ней относительно одного приобретения, которое должно стать сюрпризом для молодоженов. Но Жюльетта, будто не слыша, застыла подле Каролины, которая, опустив глаза, что-то отвечала, запинаясь, на почти бессвязную речь Анри. То, с каким пристальным вниманием прислушивалась Жюльетта к каждому их слову, крайне удивило барона, хотя он и приписал это интересу невинной девушки к любовным излияниям. И все-таки, при виде все возрастающего смущения влюбленных, Арман повторил свое приглашение. Жюльетта резко обернулась, взволнованно проговорив:

– Что ж, вы правы, сударь; иду, но лишь затем, чтобы полюбоваться тем, что вы приобрели, ибо я знаю – ваш отменный вкус и нестесненность в средствах не позволят, чтобы у женщины осталась хоть малейшая прихоть, которую вы не могли или не знали бы, как удовлетворить, причем с самой очаровательной предупредительностью. Я говорю это перед лицом вашего будущего зятя специально, чтобы он знал, насколько его невеста избалована самым что ни на есть тонким вниманием.

Луицци счел ее слова излишне назидательными, что показалось ему весьма странным, и, уводя Жюльетту, заметил раздраженный взгляд, которым проводил ее Анри, и умоляющие глаза Каролины, которая, казалось, укоряла брата за то, что он оставляет ее без всякой поддержки. Едва они вышли, как Жюльетта сказала барону:

– Что ж, сударь, давайте посмотрим, что за секретный презент вы приготовили нашей Каролине.

– По правде говоря, – признался барон, – не стоит и смотреть; это всего-навсего серебряный сервиз для молодоженов; истинный подарок, который я им только что сделал, – это возможность поворковать с глазу на глаз. Пусть поговорят наконец о своей любви, сколько их душе угодно.

Луицци проводил Жюльетту в маленький будуар, расположенный в его апартаментах, и предложил девушке сесть, но она, как бы не слыша, рассеянно повторила его последние слова:

– Сколько душе угодно? О любви?

– Вы считаете, что есть более прекрасное занятие для влюбленных, встретившихся после долгой разлуки?

Жюльеттой, казалось, владела какая-то тревожная мысль, и ответила она не сразу:

– Контракт будет подписан сегодня вечером… А свадьба – завтра… Да, пусть поговорят.

Жюльетта как будто пришла в себя и, усевшись на диван, стоявший в глубине будуара, облокотилась на подушки, откинув голову назад и устремив взгляд к потолку. В этой позе соблазнительно обрисовались плавные линии ее гибкого стана, а платье, обтянув бедра, подчеркнуло их пышные и четкие формы и в то же время, слегка приподнятое изгибом тела, дерзко обнажило ее кокетливые точеные щиколотки. Никогда еще барон не видел Жюльетту в подобном непринужденном самозабвении, и вызывающий шарм, что исходил от этой женщины, в союзе со столь сладострастной позой, заставили Луицци почувствовать неудержимое и жгучее вожделение.

В ту минуту ему припомнилось приключение Эрнеста в дилижансе с госпожой Бюре, а главное – тот головокружительный миг, когда ему самому отдалась маркиза дю Валь, и он решил, что сейчас одержит не менее скорую и легкую победу. Барон присел рядом с Жюльеттой:

– Они говорят о любви, и они, верно, счастливы.

Жюльетта почти что презрительно улыбнулась и, по-прежнему не сводя глаз с потолка, ответила:

– Ну и пусть.

– И вы нисколько не завидуете их счастью?

Жюльетта вдруг резко выпрямилась и бросила на барона полный удивления взгляд; ее глаза встретились с горящими желанием глазами Армана, и на лице девушки отобразилось еще большее изумление; какое-то время они смотрели друг на друга, и Жюльетта, казалось, стремилась проникнуть в самую глубину его мыслей.

Наконец голосом, в котором сквозило еще удивление, она медленно произнесла:

– Вы спрашиваете, завидую ли я их счастью?

– Да, – страстно подхватил барон. – Разве вы никогда не думали, как сладко слышать прекрасные слова: «Я люблю вас!»

Жюльетта протяжно вздохнула, подобно человеку, получившему объяснение на мучивший его вопрос и убедившемуся в том, что долго казалось ему весьма сомнительным.

– Ах! – только и ответила она. И это «Ах!», казалось, говорило: «Ах, так это вы о любви ко мне! Вот в чем все дело!» Причем в этом «Ах!» не было ни гнева, ни стыдливости, ибо на губах Жюльетты появилась еле заметная торжествующая и довольная улыбка, которая, впрочем, тут же исчезла с ее лица, приобретшего обычное холодное и сдержанное выражение.

– Вы мне не ответили, – настаивал Луицци. – Возможно, вы не совсем поняли меня?

– Даже лучше, чем вы думаете, – откликнулась Жюльетта.

– И каков же будет ваш ответ?

– Разве я обязана давать его? Разве мне подобает раскрывать кому-либо свою душу?

– Другу – можно.

– Когда речь идет о любви, только мужчина может откровенничать с другом. А женщина не должна рассказывать о своих чувствах никому, кроме как самой себе и тому, кто вызвал у нее эти чувства.

– О! Похоже, вы много знаете о тайнах любви, – заметил Луицци.

– Даже больше, чем вы думаете.

– Ах! – воскликнул Луицци. – Был бы очень рад, если бы вы и меня просветили на этот счет.

– Возможно, господин барон, – сухо ответила девушка, – это и доставило бы вам пару приятных минут; но вы отказались бы от такого удовольствия, если б знали, сколь горькие воспоминания заставляете ворошить и что эти воспоминания позволяют мне быть счастливой только при условии, что остаются в покое на дне моей души.

– Значит, вы любили?

– Да, – через силу ответила Жюльетта.

– И были любимы, – добавил барон.

– И предана, – вздохнула девушка.

Луицци почувствовал, что оказался далеко от заветной цели; однако, раз уж он ввязался в сентиментальную беседу, то счел себя обязанным продолжить ее, надеясь, что придет к желанному результату хотя бы окольным путем; поэтому, придав своим словам как можно более проникновенное выражение, он произнес:

– По всей видимости – неверность?

Жюльетта поморщилась:

– Нет, господин барон; тот, кто никогда не любил, не может быть неверным в обычном понимании этого слова, а в том смысле, которое вы, скорее всего, ему придаете, этот человек тем более не может быть неверным, поскольку ничего никому не обещал.

– Простите, но вы только что сказали, что вас предали.

– О да, предана, как не была предана ни одна женщина в мире! Представьте себе бедную девушку, которую единственная подруга убеждает, что в нее влюблен некий случайно встреченный юноша; предположим, что этот юноша берется поддерживать это заблуждение всеми возможными способами, самым настойчивым преследованием и самой страстной перепиской; и наконец, подумайте только, добившись ответного признания от несчастной жертвы, он вдруг покидает ее безо всякого объяснения причин… Фарс окончен; он в нем больше не нуждается, ибо весь спектакль служил только прикрытием для его интрижки с той самой лучшей подругой…

– Да, конечно, это ужасно, – посочувствовал барон. – Неужели такая подлость возможна?

– Да, возможна, – с необычной экспрессией воскликнула Жюльетта, – и кое-какие подробности этого предательства привели бы вас в еще большее изумление. Но, как вы понимаете, господин барон, мне очень трудно об этом говорить…

– Разумеется, – поспешно согласился Луицци, увидев наконец возможность уклониться от ненужных ему откровений. – Теперь мне понятна ваша боль и удивление, когда я спросил, не испытываете ли вы зависти к счастью влюбленных…

Улыбнувшись, Жюльетта вновь откинулась назад в той же непринужденно-соблазнительной позе, словно не понимая, сколько в ней провоцирующего, и проникновенно взглянула на барона. В одну минуту тысяча самых разных чувств промелькнула на ее лице. Но вскоре ее волнение улеглось, уступив место пристальному и продолжительному взгляду, который бросил Армана в дрожь, как бы передав ему смятение, что обуревало девушку всего несколько секунд назад. Он приблизился к Жюльетте и вдруг нежно обнял ее; она не шевельнулась, не сводя с него вопрошающих глаз.

– Жюльетта, – вкрадчиво прошептал Луицци, – скажите, из-за однажды преданной любви вы отвергнете и другую любовь?

– Сударь, к чему она мне? – то ли взволнованно, то ли насмешливо спросила Жюльетта.

– Вы, верно, не представляете, сколько упоительного наслаждения может быть в любви, и из всех женщин, с которыми мне доводилось встречаться, ни одна не заставляла меня испытывать такое волнение, как вы.

Жюльетта, хотя и не покраснела, казалась слегка ошарашенной; затем она взяла себя в руки и, еще более раззадоривая Луицци улыбкой, которую она как бы пыталась скрыть, мягко покусывая дрожащие губы, тихо спросила:

– И вы можете научить меня этим упоительным наслаждениям?

Вопрос мог бы исходить из уст обыкновенной кокетки и звучал бы до смешного наивно, если бы Жюльетта не задала его нарочно.

– Научить вас, Жюльетта! – Луицци еще теснее придвинулся к девушке и почувствовал аромат любви, исходивший от нее. – Научить вас! О! Это было бы высшим блаженством!

Он завладел рукой Жюльетты, и та не отняла ее.

– Для вас, возможно, да, – сказала бывшая воспитанница монастыря с обескураживающим видом, – что до меня, то я думаю лишь об обратной стороне любви.

– Поверьте мне, в ней есть благословенные часы. – Луицци осторожно обнял девушку за талию.

Жюльетта, чтобы воспротивиться поцелую, выгнулась как лук, выставив бедро и откинув назад вздымавшуюся грудь и искаженное страстью лицо.

– Верьте мне, Жюльетта, – смущенно шептал барон, – в этом жизнь и лекарство от всех бед.

– Я вас не понимаю. – Голос девушки прерывался.

– О, неужели вы не чувствуете, – барон изо всех сил притянул к себе Жюльетту, – как несказанно упоительно, когда твое сердце бьется рядом с другим сердцем?

И барон, подчиняясь сжигавшему его желанию, прижал свои губы к приоткрытым и трепетавшим губам Жюльетты; он ощущал, как она вся задрожала, видел, как затуманились и закатились ее глаза, чувствовал, каким мягким и податливым стало ее тело, и, решившись воспользоваться той краткой потерей сознания, что губит женщин, одаренных страстной натурой, уже силой преодолевал последние препятствия, которые возвела неподвижная Жюльетта, и вдруг она, распрямившись, как придавленная змея, вскочила на ноги, оттолкнула Армана и закричала прерывистым голосом:

– Нет, нет, нет, нет! – Тело девушки содрогалось, зубы отчаянно стучали, и при этом она обращалась как бы к себе, а не к барону.

Сконфуженный Арман пытался выдавить из себя какие-то слова; но она, не дав ему времени, чтобы оправдаться или продолжить, произнесла раздраженно:

– Пойдемте к вашей сестре.

Жюльетта покинула будуар и неожиданно вошла в гостиную к Анри и Каролине.

Лейтенант сидел весьма близко к своей невесте и живо отодвинулся, когда услышал звук открывавшейся двери.

Каролина опустила глаза, покраснев от стыда и смущения. Луицци же в очередной раз испытал крайнее недоумение, заметив странный взгляд Жюльетты, который, будь он брошен любой другой женщиной, означал бы только одно:

«И здесь то же самое».

VII

Последствия одной шутки

Почти в тот же миг доложили о прибытии гостя, и Луицци поморщился, услышав имя маркиза де Бридели. Барон приветствовал его с холодностью, дабы предупредить бывшего актера о том, что его визит малоприятен хозяину дома. Лакей передал также Арману письмо и сообщил, что ответа ожидают незамедлительно. Луицци взял конверт, и тут же маркиз протянул ему еще одну записку, с самодовольным видом сопроводив ее цитатой:

– Письмо извольте получить,

Его велели вам вручить[377].

Как ни торопился Луицци избавиться от незваного гостя, он принял его послание и открыл его первым. Прочитав записку, он воскликнул:

– Так господин Барне здесь?

Если бы Гюстав де Бридели не загораживал Луицци, то барон заметил бы, сколь неожиданное впечатление произвела эта новость на тех, кто ее услышал.

Жюльетта и Анри обменялись быстрыми и испуганными взглядами, маркиз же поспешил сообщить:

– Мы приехали час назад, и я поспешил к вам. Но записка от господина нотариуса – это еще не все… Оставляю вас наедине с вашей корреспонденцией.

И красавец Гюстав легкой походкой, напоминавшей персонажей комической оперы, направился к тем, кто сидел в противоположном углу гостиной.

На сей раз Луицци не услышал возгласа Гюстава при виде Жюльетты и Анри лишь только потому, что его внимание было полностью поглощено чтением письма, которое вручил ему Пьер. Зато изумление маркиза не ускользнуло от Каролины, но Анри быстренько подбежал к Гюставу, увлек его в другой угол гостиной и что-то сказал. Гюстав не успел ответить, как Луицци, обернувшись к нему, заявил более чем вызывающим тоном:

– Это письмо касается вас, сударь.

– Меня? – пренебрежительно переспросил Гюстав.

– Вас, – с презрением и гневом повторил Луицци, – и нам придется объясниться по этому поводу. Извольте следовать за мной.

– Иду, уже иду. – Гюстава ничуть не смутил грозный голос барона.

Они прошли в будуар, где недавно разыгралась сцена между Жюльеттой и Арманом, и здесь Гюстав довольно нахально поинтересовался:

– Так в чем дело, господин барон?

– В том, сударь, что вы… – Луицци запнулся. – Я стараюсь избегать некоторых выражений, но вы найдете их в этом письме. Я полностью разделяю каждое его слово.

Гюстав взял протянутую ему бумагу и прочел следующее:

«Сударь,

я представил госпоже де Мариньон человека, которого не знал и который оказался интриганом без чести и совести. Этот человек – вы. Она простила мне ошибку, которую я совершил. Вы представили ей, его зная, другого интригана вашего пошиба – так называемого маркиза де Бридели. Этого я простить не могу. Если, как прошел слух, вы сумасшедший, я пришлю вам моего врача, если вы в здравом уме, то через час у вас будут мои секунданты.

Косм де Марей».

Маркиз помолчал немного, тогда как барон не сводил с него разгневанных глаз. Наконец юный Элевью протянул барону записку и усмехнулся:

– Вы разделяете каждое слово?

– Да, сударь. – Барон уже пылал от ярости.

– Каждое слово, что касается меня, и каждое – что касается вас? – с издевкой спросил Гюстав.

– Сударь, – вскричал Луицци, который в своем порыве забыл, что письмо господина де Марея было оскорбительным и для него тоже, – подобная наглость требует сатисфакции.

– Значит, господин барон желает иметь две дуэли вместо одной, – хладнокровно заключил Гюстав, – что ж, извольте. Я не стану вам перечить и буду первым или вторым, как вы того пожелаете.

– Я не дерусь с людьми вашего сорта, – презрительно заявил барон, – я их гоню вон.

Гюстав побледнел, но сдержался и продолжил:

– Минуточку, будьте любезны. Вы будете драться, господин барон, и поскольку мы одни, то можем говорить открыто. Вы прекрасно знали, кто я такой, когда давали мне рекомендательное письмо к госпоже де Мариньон. Я был для вас орудием маленькой мести, орудием, которое сегодня вы хотите выбросить за ненадобностью, но нет, не выйдет, мой дорогой барон. Мой титул знатнее вашего. Мое состояние почти так же велико, как ваше, поскольку я выиграл процесс и стал законным наследником покойного маркиза де Бридели: сегодня я безусловный маркиз де Бридели и не потерплю, поверьте мне, никаких оскорблений и нападок, так же как не терпел их тогда, когда был комедиантом Гюставом, незаконнорожденным сыном Эме Зефрина Гангерне и Мари-Анн Гаргаблу, в девичестве Либер.

Произнося эти слова тихим, но твердым голосом, Гюстав приблизился к Луицци, глядя на него с угрозой.

– Все это не заставит меня забыть, – холодно возразил барон, – что вы обязаны своим титулом и состоянием низкому мошенничеству.

– Которое вы находили забавным, когда оно служило вашим интересам.

– В конце концов, чего вы хотите, сударь?

– Сейчас скажу. Наше дело общее, в сложившихся обстоятельствах мы не можем разделить его. Господин де Марей не может безнаказанно распространять подобные обвинения против вас и против меня. Или же я буду драться с ним, клянусь вам, я сумею его заставить, и тогда вы будете моим секундантом, или же вы будете драться с ним, и тогда я сыграю роль секунданта.

– Нет.

– Берегитесь, – произнес Гюстав с хладнокровием человека, для которого дуэль так мало значит, что он не способен точно просчитать ее результаты. – Если вы откажетесь быть моим секундантом, а я доведу это до сведения господина де Марея, то тем самым докажете, что действительно сделали то, в чем он вас обвиняет, если же согласитесь, то создадите впечатление искренней убежденности в собственной правоте и подтвердите своим поведением то, что теперь установлено законом и неоспоримо, и примете меня таким, каким я есть ныне.

Луицци задумался и вдруг произнес:

– Возможно, вы были бы и правы, если бы не забыли, что речь идет о мошенничестве, которое одинаково бесчестит как господина законного маркиза де Бридели, так и господина комедианта Гюстава.

– Будет вам, – прервал его Гюстав, – я был освобожден от обвинения в мошенничестве без суда, и не вам об этом вспоминать, не вам, человеку, который избежал наказания за убийство только потому, что его признали сумасшедшим.

– Как, – ужаснулся Луицци, – вы знаете?

– Господин Нике был нотариусом семейства, которое подало на меня жалобу.

– А господин Барне?

– Сударь вы мой, мне стало обо всем известно благодаря самому необыкновенному случаю. Клянусь вам, это престранная история.

– И вы полагаете, мне нелюбопытно ее узнать?

– Да, полагаю. Вы знаете мою тайну, я захотел узнать вашу, и я ее сохраню.

Луицци опять задумался, затем сказал:

– Я принимаю ваше предложение, но при одном условии: я должен драться первым с господином де Мареем.

– Это ваше право.

– Теперь нужно найти второго секунданта.

– Что вы думаете о господине Анри Донзо? Кажется, я видел его в вашей гостиной.

– Вы с ним знакомы? – удивился Луицци. – А, понимаю, вы, наверное, видели его в Тулузе, когда были там с Гангерне.

– Совершенно верно.

– Нельзя, – сказал Арман, – завтра он женится на моей сестре.

– На вашей сестре! – вскричал маркиз с искренним удивлением, которое барон тут же истолковал соответствующим образом.

– Да, мой милый сударь, на моей единокровной сестре. Она дочь моего отца, как вы – сын Гангерне.

– И вы отдаете ее за Анри? – Гюстав никак не мог оправиться от изумления, но добавил презрительным тоном: – У него же нет ничего – ни положения, ни имени, ни семьи.

– Не каждый день продаются отцы-маркизы! – Луицци был весьма шокирован бестактностью Гюстава.

Маркиз принялся хохотать и заметил с восхитительной самоуверенностью:

– Не правда ли, я прекрасно играю мою роль!

– Могли бы обойтись со мной без игры, – проворчал барон, – у нас есть другое дело. Я отправлюсь к приятелю, которого попрошу быть вторым секундантом. Моя сестра и Анри не должны знать, что происходит. Извольте вернуться в гостиную, и, кстати, поскольку вы знакомы с Анри, вам придется объяснить ему, откуда взялся ваш титул.

– О, на этот случай у меня есть восхитительная история про потерянного сына.

– Хорошо. Скажите им, что письмо господина Барне вынудило меня срочно уйти. Примите секундантов господина де Марея и договоритесь с ними о встрече на завтра на семь часов. Бракосочетание в мэрии назначено на десять, венчание в церкви – на одиннадцать. Все при закрытых дверях, насколько это возможно. Если удача окажется на моей стороне, мы вернемся еще до десяти, если нет – вы передадите моей сестре письмо, которое оправдает мое отсутствие, и церемонии пройдут без меня.

– По рукам, – согласился маркиз.

Луицци написал коротенькую записку Косму и вышел. Гюстав немедля возвратился в гостиную. Анри тут же подошел к нему и увел под тем предлогом, что хочет показать ему новые апартаменты, которые приготовил для новобрачных барон; Жюльетта и Каролина остались одни.

Все прошло так, как запланировал Луицци: секунданты господина де Марея договорились с Гюставом о встрече на следующее утро.

Когда барон вернулся домой, нотариус уже прибыл, оговоренный час зачтения брачного договора давно миновал. Присутствовали только Жюльетта, Гюстав и новобрачные, поскольку Луицци хотел, чтобы как можно меньше народа услышали болезненные для сестры слова: отец и мать неизвестны.

Луицци передал Анри сумму, которая принадлежала ему согласно договору, а также вручил ему портфель, содержавший приданое его сестры, сказав, что согласно обычаю, принятому в их семье, требует расписки.

Анри удивился подобной предосторожности и не стал скрывать своих чувств от Луицци.

– Дела следует делать аккуратно, – мило улыбнулся Луицци, – у меня есть на то причина, о которой я, надеюсь, сообщу вам завтра лично и которая обязывает меня поступать столь пунктуально.

Жюльетта, Гюстав и Анри обменялись быстрыми взглядами, и остаток вечера, впрочем уже довольно позднего, прошел так, что барон, поглощенный мыслями о предстоявшей дуэли, не обратил внимания на тревожную, но тихую грусть, которая завладела Каролиной.

На следующее утро секунданты явились к барону в половине седьмого утра. Луицци передал Гюставу письмо, в котором объяснял Анри свое отсутствие на случай несчастья, и все трое отправились в Венсенский лес.

Между людьми, полными решимости драться, подготовка к дуэли не занимает много времени. Однако на этот раз она немного затянулась, поскольку участникам потребовалось дать друг другу некоторые объяснения.

– Я полагал, – начал господин де Марей с присущим ему высокомерием, – что господин барон де Луицци, который явился сюда несомненно для того, чтобы защитить свою честь, придет в сопровождении уважаемых секундантов. Я имею в виду только одного из вас. – Косм поклонился второму секунданту Луицци.

Гюстав хотел вставить слово, но Луицци опередил его и заговорил с достоинством, которое должно было усыпить чрезмерное недоверие господина де Марея.

– Во-первых, я явился сюда, дабы защитить свою честь, сударь, а не для того, чтобы удивлять вас выбором моих секундантов, которых я считаю достойными господами; во-вторых, я здесь, смею вас уверить, дабы наказать глупца за самонадеянность и грубияна за наглость.

– Я продолжу урок, сударь, – подхватил Гюстав. – Я – маркиз де Бридели, согласившись драться с вами, делаю большую честь господину де Марею, зятю госпожи Оливии де Мариньон, дочери некой Берю, держательницы в прошлом публичного и игорного дома.

При этих словах Гюстава Косм, который лишь смутно представлял себе прошлое госпожи де Мариньон, побледнел и в бешенстве воскликнул:

– Ничтожество!

– Полегче, полегче, – усмехнулся Гюстав, – не сердитесь так, мой милый господин де Марей. Я только что из Бретани, там много говорят о вас.

Косм явно смутился и обратился к одному из своих секундантов – молодому человеку с очаровательным юным лицом, бледным и нежным:

– Давайте, дю Берг, покончим с этим.

– О, – засмеялся Луицци, – а вот и господин дю Берг! Счастлив видеть господина дю Берга: его-то и не хватало на этом представлении.

– Что вы хотите сказать? – тоненьким голоском вопросил молодой человек.

– Позвольте, господа, мы здесь не для того, чтобы приветствовать старых знакомых, – возмутился Косм. – Где шпаги?

– Здесь, – отозвался второй секундант Луицци.

Площадка, на которой все собрались, оказалась неподходящей, пришлось углубиться в лес, чтобы найти другую. После целого получаса ходьбы нашли наконец ровную и открытую опушку. Соперникам вручили шпаги, и они бросились друг на друга с решимостью, которая не оставляла сомнений в том, что оба полны отваги, и в то же время их ловкость и осмотрительность показывали, что каждый равно стремится и защитить себя, и поразить противника. Однако Косм, раздраженный словами Луицци и Гюстава, атаковал с такой силой, что вскоре Луицци начал отступать. После нескольких выпадов де Марей остановился.

– Вы ранены, – крикнул он Луицци.

– Ничего подобного, – возразил Арман, отражая атаку де Марея, который заставил-таки отступить его еще дальше, так что барон оказался в траве на краю поля, покрытого люцерной.

Косм снова опустил шпагу и презрительно произнес:

– Я бы вас подрезал, но не умею косить. Оставим эту игру, здешнее сукно не очень чисто и зелено.

– Очаровательный каламбур, – барон подхватил шутливый тон противника и бросился в атаку, – сукно не скатерть – картам не помеха, есть еще козыри в наших руках! Посмотрим, чьи бубны прочнее.

– Прелестно, – парировал его удар де Марей и в свою очередь начал отступать под неудержимым натиском барона. – За бубны боролись, на пику напоролись! – почти тут же воскликнул он, поскольку опять ранил барона в руку.

– Продолжим, пока черви меня не съели. – Луицци опять поддержал игру слов. Сквозь звон шпаг и разъяренный смех оба бросали друг другу эти не самые удачные каламбуры, которые в любое другое время оставили бы тем острословам, что сделали их своим ремеслом.

– Прекрасно! – воскликнул де Марей. – Кто сдает?

В этот миг барон нанес такой страшный по силе и ловкости удар, что проткнул плечо де Марея насквозь.

– Вот это козырной ход! – вскричал Гюстав при виде упавшего Косма и обратился к секундантам де Марея: – Ваш король бит! Последняя взятка наша!

Луицци, обе раны которого кровоточили и которого поддерживал лишь пыл борьбы, охватила слабость, и он упал рядом со своим противником.

Секунданты уже не думали ни о чем, кроме как о помощи двум раненым. Луицци первым пришел в себя и, убедившись, что де Марей еще дышит, покинул поле боя и возвратился к своему экипажу.

– Хотите вернуться домой? – спросил Гюстав.

– Нет, моя сестра станет переживать, начнутся слезы, ахи, охи. Она захочет отложить свадьбу, а у меня, уверяю вас, нет никакого желания снова приниматься за все эти нудные формальности, которыми я столько времени занимался как приговоренный. Мои раны – пустяк, задеты только мышцы.

– Возможно, – усомнился Гюстав, – но обе очень близко к запястью, в этом случае есть опасность столбняка. С ранами от шпаги нельзя шутить.

– Вы можете отвезти меня к себе?

– С удовольствием, – ответил Гюстав, – хотя я живу всего-навсего в меблированных комнатах. Но лучше мы найдем Барне, который расположился неподалеку от моего дома, я передоверю вас ему, пока не предупрежу вашу сестру.

– Прекрасно, – согласился Луицци.

Через час они прибыли на улицу Эльдер[378], но Барне не оказалось на месте. Послали за доктором, он промыл барону раны и велел соблюдать абсолютный покой. Было уже около десяти часов.

– Бегите ко мне, – попросил барон Гюстава, – и передайте сестре мою волю, я настаиваю, чтобы свадьба состоялась, несмотря на мое отсутствие. Скажите, что я вернусь к двум часам. Предупредите Анри, а я попрошу, чтобы меня перевезли домой.

– Это очень неосмотрительно, – вмешался доктор.

– Посмотрим, – возразил Луицци, – в любом случае попросите, чтобы господина Барне прислали ко мне, как только он вернется.

Гюстав послушался Луицци и уехал.

От потери крови и кровопускания, которое сделал врач, Луицци почувствовал чрезмерную слабость. Как только все решения, которые от него требовались, были приняты, барон впал в забытье, похожее на сон, и потерял ощущение времени. Он проснулся от звука открывшейся двери и перезвона часов: пробило полдень. Вошедший был не кто иной, как господин Барне. Барон сделал ему знак приблизиться, и нотариус запричитал:

– Как? Мне сказали, что вы дрались на дуэли!

– Пустяки, пустяки, – прошептал барон, удивляясь собственной слабости и острой боли, которую причиняли ему раны, казавшиеся поначалу столь незначительными.

– Нет, совсем не пустяки, – возразил Барне, – для человека, чьи дела безотлагательно требуют его непосредственного присутствия. Знайте же, что вас чуть было не разорил ваш старый приятель по имени Риго.

– Да, да, – ответил Луицци, – а разве он не проиграл дело?

– В первом чтении да, но он подал апелляцию. В ваше отсутствие шаг за шагом я вел процесс, завершающее заседание суда назначено на следующий месяц, мы должны подготовиться к защите по всем пунктам обвинения.

Барон вспомнил слова Дьявола, что все состояние ему возвращено, и, конечно, если бы ему никто не мешал, он немедля вызвал бы Сатану для объяснений. Барне же не унимался:

– Поскольку сейчас не время досаждать вам деталями этого запутанного дела, скажите хотя бы, почему вы не приказали перевезти вас в ваш особняк, где я никак не мог вас застать.

– Если вы были у меня, то должны были догадаться, так как несомненно видели Каролину.

– Вовсе нет, – сухо возразил Барне, – она сообщила мне через девицу весьма наглого вида, что не принимает.

– Простите ее, – вздохнул Луицци, – в день свадьбы у женщин всегда очень много дел.

– Как? – взорвался Барне. – Она выходит замуж?

– В данный момент, – Луицци бросил взгляд на стенные часы, – это должно быть уже свершившимся фактом.

– И вы выдали ее замуж за господина Анри Донзо! – вскричал Барне, делая ударения на каждом слоге с изумлением и яростью.

– Да, это правда, – ответил Луицци.

– Ах, боже мой! Я приехал слишком поздно!

– В чем дело? – воскликнул Луицци, приподнимаясь. – Этот Донзо обманул меня? Может, мы еще успеем?

Гюстав открыл дверь и вошел в сопровождении Анри и Каролины, которая с плачем бросилась к постели брата.

– Ничего страшного, моя милая сестричка, совсем ничего… успокойтесь…

– Вы обещали мне быть мужественной, – напомнил Гюстав, – не надо так пугаться… Вспомните, что говорил доктор: любое, даже малейшее волнение опасно для барона, из-за вас он может всерьез разболеться.

– Молчу, молчу, – Каролина вытерла слезы, – но он не должен здесь оставаться, надо перевезти его в особняк…

– Вы правы, – согласился Луицци. – Гюстав, будьте любезны, подготовьте все необходимое.

Гюстав покинул комнату, но Анри остался, и его до сих пор молчаливое присутствие напомнило Луицци о словах Барне.

Барон, которого помимо воли обеспокоило восклицание нотариуса, обратился к лейтенанту как можно более любезным тоном:

– Могу ли я теперь называть вас моим братом, сударь, все ли церемонии остались позади?

– Да, мой брат, мой брат! – живо и взволнованно откликнулся Анри и протянул руку барону.

Луицци заметил, что Барне пристально наблюдает за Анри и что он не смог удержаться от негодующего жеста, услышав слова лейтенанта.

Вскоре началась суматоха из-за переезда барона, и, пока все суетились, барон сделал знак нотариусу и спросил его шепотом:

– Что означали ваши слова: я приехал слишком поздно?

– Ничего, ничего, речь шла о других прожектах… Я намеревался предложить вам другую партию…

– Вы считаете, Анри – не благородный человек?

– Я этого не говорил, но он беден и, возможно…

– Вы думали о маркизе де Бридели?

– У маркиза целых шестьдесят тысяч ливров ренты. – Барне ответил так охотно, словно был рад ухватиться за первый подвернувшийся довод.

– Почему вы мне не написали? – продолжал допрос Луицци, который в глубине души по-прежнему не верил нотариусу.

– Черт возьми, да потому… потому… – колебался Барне. – Но ведь маркиз тогда еще не выиграл свой процесс, – быстро проговорил Барне, как будто это правдоподобное объяснение внезапно осенило его.

Все было готово для переезда. Луицци довольно уверенным шагом спустился по лестнице, но, как только тронулись, от тряски он несколько раз чуть не лишился сознания. Наконец барон оказался дома и со страхом лег в ту самую кровать, где он уже однажды болел и едва не погиб от рук своих слуг. Заботы сестры и Барне слегка успокоили его, но помимо воли и из-за совершенно нового чувства присутствие Анри не внушало ему ощущения безопасности. Эта мысль так мучила его весь день, что вечером у него начался страшный жар. Доктор пришел навестить своего подопечного и был весьма недоволен его состоянием.

– Необходим, – несколько раз повторил он, – абсолютный покой для тела и для души, господин барон, иначе вам не избежать очень серьезных осложнений.

– Я проведу ночь рядом с братом, – сказала Каролина.

Гюстав скорчил смешную рожу, когда Анри не удержался от вопроса:

– Мой брат наверняка считает, что в этом нет необходимости?

– Почему же, – резко заметила Жюльетта, – никто не сможет лучше и усерднее ухаживать за бароном. Воспитанница монастыря умеет перевязывать раны.

– Но разве вы сами не воспитанница монастыря? – насмешливо поинтересовался Гюстав.

– Вы считаете, – Жюльетта приняла вид оскорбленной невинности, – вы считаете, что я могу провести ночь в спальне мужчины?

– По крайней мере, это было бы благородно. – Гюстав показал глазами на Анри и Каролину.

Жюльетта гневно прикусила губу, но промолчала.

– Я останусь, – не сдавалась Каролина, – останусь, я так хочу и, поскольку время уже позднее, прошу всех удалиться.

– Пойдемте, Анри, – позвал Гюстав, – пойдемте, решайтесь, мой дорогой…

Анри вышел с сокрушенным видом, Жюльетта проводила его взглядом, полным жгучего любопытства. Как только мужчины вышли, Жюльетта приблизилась к Каролине:

– Я останусь в доме и лягу не раздеваясь; если я понадоблюсь тебе, то буду наготове.

Затем она обернулась к барону и, наклонившись так низко, что он почувствовал ее горячее дыхание, от которого он затрепетал, прошептала:

– Спокойной ночи, господин барон, спокойной ночи, Арман.

Луицци еще слышал дрожащий и страстный голос, прошептавший его имя, как признание в любви, а Жюльетта уже исчезла.

Арман, оставшись наедине с Каролиной, начал обдумывать все, что видел и слышал сегодня. Но ему вспоминались лишь едва уловимые жесты, беглые взгляды, незаконченные фразы, которые без конца ускользали от него, так что он лишь напрасно старался вникнуть в их смысл. Время от времени разум возвращался к нему, и он начинал убеждать себя, что его воображение, разгоряченное лихорадкой, придавало дурное значение тысяче мелочей, за которыми на самом деле ничего не скрывалось. Но почти тут же его мучения возобновлялись. Вновь и вновь все эти двусмысленные подробности мелькали перед ним, как обломки кораблекрушения, качающиеся туда-сюда в тумане перед глазами спасенного, который стоит над обрывом и тщетно пытается разглядеть хоть что-то. Настоящее головокружение, которое наконец охватывает потерпевшего, незаметно подкралось и к Луицци, он чувствовал его, хотел вырваться, но не мог отвлечься от сомнений, которые кружили в его мозгу, и, решив немедленно все выяснить, схватился за колокольчик. Лишь в последний момент барон все-таки вспомнил про Каролину и взглянул на нее: та, сидя в просторном кресле у изножья его постели, уже незаметно уснула.

Впрочем, видеть и слышать Дьявола мог только барон, и потому он потряс свой талисман. Тот не издал ни звука, но кто-то с неодолимой силой как бы схватил Армана за руку, голова его запрокинулась назад, тело согнулось, как лук, который не в силах разогнуть ни одна человеческая рука, а челюсти сомкнулись так, что чуть не раздробили зубы. Барон понял, что стал жертвой той ужасной болезни, которую называют столбняком и которая довольно часто проистекает в результате ранений. Он не мог пошевелиться, чтобы заставить звонить свой колокольчик, не мог застонать, чтобы позвать на помощь, и вдруг почувствовал страшный удар по голове. Барон закрыл глаза и увидел…

VIII

Столбняк

Арман увидел свет. Никогда его глазам не доводилось ощущать такого ослепительного блеска. Он был такой сильный, такой всепроникающий, что проходил сквозь предметы так, как обыкновенный луч проходит сквозь стекло. Он оставлял на стенах тени от горевших свечей. То было не прежнее чудо, которое раздвигало перед бароном стены, расстояние, мрак, препятствия, мешавшие ему видеть Генриетту Бюре в ее страшной темнице, то была прозрачность, которая позволяла видеть сами предметы как бы сверху, как бы через стекло, которое видишь, но которое одновременно позволяет видеть все, что за ним, то было невиданное, ослепительное зрелище, где все лучилось и было пронизано светом.

Луицци увидел пустую гостиную, расположенную рядом с его спальней, затем столовую со всей ее меблировкой, прихожую, где на банкетке дремал Пьер. Он взглянул вверх и увидел сквозь потолок апартаменты своей сестры, он узнавал каждую комнату и с восхищением и любопытством продолжал свое странное путешествие. Он пытался проверить, не ускользнула ли от него какая-то деталь обстановки, задерживал взгляд на мебели и видел за ее стенками самые мелкие предметы. Арман, так сказать, погружал свой взгляд то в одну, то в другую комнату, осматривал все детали обстановки и дивился странному спектаклю, которому не хватало только живых персонажей, как вдруг узнал комнату Жюльетты. Она была там, Анри вышагивал большими шагами взад и вперед. Жюльетта что-то живо объясняла ему.

Барон прислушался: он слышал так же, как и видел. Звук донесся до него ясно и четко, как если бы на его пути не было никаких препятствий, как если бы он летел по абсолютно пустому воздушному пространству, служащему ему проводником. И вот что он услышал:

– Напрасно ты, Анри, хочешь меня обмануть, я тебя знаю, ты влюбился в эту дуру Каролину.

То были слова Жюльетты.

– Какого черта ты так злишься? – пытался остановить ее Анри. – Я просто должен спать с моей женой.

– А я этого не хочу, не хочу, – яростно вскричала Жюльетта.

– Хорошо, давай уедем… Мне же лучше. У меня в кармане пятьсот тысяч франков моего шурина, воспользуемся моментом, пока он прикован к постели, через два дня мы будем за пределами Франции.

– Вчера это было возможно, но теперь, когда Барне в Париже, это уже опасно. При малейшем подозрении он побежит в полицию, выдаст нас, а телеграммы летят быстрее любых почтовых лошадей.

– Так эта старая змея знает все?

– Он не знает деталей, – ответила Жюльетта, – но старый пес не сомневается, что это я опрокинула лампу на платье Каролины, чтобы заставить ее надеть другое и отправиться на праздник в Отриве. Возможно, никто не рассказывал ему, как я убедила глупышку, что ты влюблен в нее, и как нежная переписка, которая так помогала нам писать друг другу, свела ее с ума.

– Так она меня любит? – Голос Анри преисполнился бычьей спесью.

– Можешь гордиться, – съязвила Жюльетта. – Только, мой дорогой, если бы я не продиктовала тебе первое письмо и если бы ты не уговорил написать остальные твоего старшего сержанта, красавца Фернана, который сочинял неплохие водевили, не думаю, чтобы она когда-нибудь потеряла голову из-за тебя.

– Эти письма, – презрительно заметил Анри, – не так уж хороши твои хваленые письма. Ты и вообразить не можешь, до чего мне противно было их читать, когда у шуанов барон передал мне всю пачку.

– Ты сам их написал.

– Я только переписывал, и дьявол меня забери, если я хоть слово в них понимал. Но мне пришлось в них вчитаться, и теперь я могу изъясняться как все: ты сердце жизни моей, душа моего сердца. Я теперь сверхзнаток платонических сантиментов.

– Да уж, мастер, ничего не скажешь, – подхватила Жюльетта, – именно поэтому Каролина была в таком виде, когда ты первый раз остался с ней наедине, если бы мы не пришли, не знаю…

– Говори, говори, ты сама была красная как рак, когда заявилась к нам с бароном.

– О, я – это другое дело.

– Да неужели? – грубо сказал Анри.

– Что ты хочешь, дорогой, – Жюльетта хранила невозмутимое спокойствие, – барон – красивый мужчина, у него двести тысяч ливров ренты, и поскольку ты уже женат…

– Смотри у меня, – погрозил ей кулаком Анри.

– А что ты сделаешь?

– Я вам руки пообрываю! Тебе и ему. – Лицо Анри исказилось от злости.

– Ба, ба, ба, да ты просто болтун, – сказала Жюльетта.

– Послушай, – вздохнул Анри, – давай не будем. Ты уже заставила меня понаделать много глупостей, а последняя – самая большая из всех.

– И это вместо благодарности? – возмутилась Жюльетта. – Я дала тебе женщину стоимостью в пятьсот тысяч франков.

– Я прекрасно обошелся бы и без тебя.

– Правда? Ты женился бы на Каролине, если бы я вас не познакомила, она полюбила бы тебя за твои прекрасные глаза, если бы я не обратила на них ее внимания? И потом, не правда ли, за тобой бы признали двести тысяч франков приданого, если бы я не убедила ее братца включить этот пункт в брачный договор.

– О, я знаю, как ты ловка, когда берешься за дело… Но эта бедная женщина, честное слово, мне жаль ее!

– Мне тоже жаль барона, дорогой, он так хочет, так хочет…

– Ты опять!

– Клянусь, я была сама добродетель. Но не далее, как вчера, в будуаре, мне захотелось поиграть с ним… ей-богу, на одно мгновение я совсем потеряла голову, и если бы он был более, более настойчив…

– Жюльетта, – глухо и разъяренно пробормотал Анри.

– Э-э! Иди, отправляйся к своей женушке и оставь меня в покое.

– Ты, черт возьми, права! – Анри направился к двери. – И пойду.

– Анри, – вскочила Жюльетта, – если ты уйдешь отсюда нынче ночью, между нами все кончено.

– Тогда, – обернулся Анри, – не приставай ко мне со своим бароном, давай поговорим серьезно. Вернемся к Барне. Почему ты думаешь, что он что-то подозревает?

– Скажу начистоту. Он выдал Каролине шесть тысяч франков, которые я отдала матери и которые должны были послужить вашему побегу.

– Ну и что! Мы прикарманили эти шесть тысяч, и ты приехала в Париж, чтобы родить здесь ребенка. Хвала Господу и тебе, что у нас появилась эта сумма.

– А вот что! Барне поинтересовался судьбой этих шести тысяч, сначала в Тулузе, когда я еще была там, и сестры сказали ему, что слышать ничего не слышали ни о каких деньгах и что, наверное, Каролина увезла их в Эврон. Поскольку старикан Барне знает, что ради денег монашки заставляют своих воспитанниц делать почти все, что им угодно, он как будто удовлетворился этим объяснением. Но в итоге на пути из Ренна он завернул в Эврон и спросил у настоятельницы, передавала ли Каролина ей деньги, на что та ему, естественно, ответила, что нет.

– Но то, что ты рассказала Каролине, должно было все объяснить.

– Каролине – да, но не Барне. Тот в Витре получил весьма невыгодные для тебя сведения. И это вдобавок к шести тысячам франков.

– Но она же могла привезти эти деньги с собой в Париж.

– Конечно, – ответила Жюльетта. – Но, как ты думаешь, будь у Каролины шесть тысяч, барону пришлось бы занимать денег у Барне, чтобы добраться из Витре до Парижа? Именно это дало толчок подозрениям старого проныры, именно тогда он припомнил первую тысячу двести франков, посланные моей матери, и решил, что шесть тысяч могли отправиться к ним вдогонку.

– Но откуда ты все узнала?

– Как откуда? От Гюстава, который общался с этим филином и, ни о чем не подозревая, сказал, что знает меня, когда однажды Барне упомянул мое имя.

– И что же он ему сказал?

– К счастью, ничего особенного. Сказал, что знавал меня, когда я играла в театре в Марселе.

– Хорошо, что там, а не в другом городе.

– Нет! Гюстав никогда не бывал в Эксе, когда я жила там с матерью.

– О негодяйка! – воскликнул Анри, как если бы напоминание об Эксе вызвало у него самые болезненные ассоциации.

– Да ладно тебе! Мамаша занималась там своим ремеслом.

– Да, и прекрасно научила ему тебя.

– Ах, извините! – скривилась Жюльетта. – Ее ремесло не хуже твоего, и если б не Июльская революция, когда тебе удалось извернуться и застрелить старого Бекенеля под предлогом, что он шпион, и выкрасть у него фальшивые расписки, которые ты ему всучил, еще неизвестно, где бы ты сейчас был. А ты еще и лейтенантские эполеты получил благодаря роскошному прощению, которое я тебе сочинила, тогда как многие другие, кто по-настоящему и мужественно дрался с швейцарцами и королевской гвардией, отправились в Алжир[379] простыми солдатами. Лучше помалкивай о том, кем я была до нашего знакомства.

– Ты прекрасно продолжила и после него.

– А ты и не возражал, потому что это давало тебе кусок хлеба, – с отвращением согласилась Жюльетта, – но сегодня, когда ты так богат…

– Ладно, ладно, сегодня я не хочу, чтобы барон увивался за тобой.

– Ладно, ладно, а я не хочу, чтобы твоя жена была тебе женой.

– Но, в конце концов, каким образом?

– Проще простого: Каролина невинна, как новорожденное дитя, вот и весь сказ.

– Но ведь ее могут спросить? Брат… Барне…

– И как ты это себе представляешь? – с презрительной иронией поинтересовалась Жюльетта. – Что, Барне подойдет к Каролине и спросит: «Мадам, будьте любезны, скажите, ваш муж…» Оставь меня в покое. Видишь ли, дорогой, как бы ты ни старался, все равно ты никогда не научишься себя вести как благородный человек.

– Зато ты совсем наоборот: ходишь как принцесса, говоришь как воплощенная добродетель…

– Ах! – воскликнула Жюльетта. – Все потому, что у женщин в голове и сердце есть нечто, чего нет и никогда не было у вас, мужчин. Если бы я могла, я стала бы женой маршала, а еще раньше я могла бы стать Дю Барри…[380] Но с нынешними мужчинами нечего делать: они так же тупы, как скупы.

– Тогда почему ты имеешь дело со мной?

– Тебя я люблю, это совсем другое. Но послушай, если бы ты не был ревнив, как скотина, я не оставила бы барону ни су от его двухсот тысяч ливров…

– Я и так уже достаточно богат.

– Хорошо, – согласилась Жюльетта, – оставляю тебе Каролину… мне все равно! А я беру барона.

– По рукам, – сдался Анри, но вскоре не выдержал и вскричал: – Нет, решительно нет.

– Не хочешь?

– Нет, нет! Я ненавижу барона. Видишь ли, я ненавижу его, потому что ты к нему неравнодушна, тебе нравится его манера говорить, его желтые перчатки, важный вид господина… Если бы он был старик, тогда да, мне было бы плевать. Но с ним – нет, тысячу раз нет.

– Ладно. Но только попробуй подумай о Каролине, тогда ты у меня попляшешь.

– Хорошо, поживем – увидим.

– Берегись! Она все мне рассказывает, я узнаю, если между вами что-то произойдет.

– А если и произойдет?

– У меня твои фальшивые переводные векселя, дорогой.

– Ты их хранишь, жалкая тварь!

– Они в надежном месте, просто я приняла меры для собственной безопасности.

Анри в ярости хлопнул себя по лбу, а Жюльетта продолжила:

– О, я тебя слишком хорошо знаю, мой петушок! Теперь ты будешь умолять меня остаться здесь, нет уж, спасибо… В общем, если хочешь, иди к своей женушке… ты свободен…

– Какого черта тебя так волнует моя жена, я о ней вовсе не думаю.

– Это только слова.

– Слово чести, нет. Только для проформы. Ибо я провожу здесь странную первую брачную ночь.

– Конечно, твоя новая спальня подошла бы тебе гораздо лучше, чем моя комната.

– Спальня останется нетронутой, говорю тебе.

– Нынешней ночью, да, в этом я уверена.

Анри неожиданно резко остановился перед Жюльеттой, как будто ему в голову пришла потрясающая идея. Он долго смотрел на свою сообщницу, словно хотел впитать своим взглядом все ее сладострастие, а затем медленно произнес:

– Возможно, что и нет…

– Однако Каролина туда не пойдет.

– Ты пойдешь туда.

– Я…

Жюльетта усмехнулась в ответ на это отвратительное предложение и добавила:

– В самом деле, это было бы забавно. Но нет, я не хочу… я не в том настроении.

– Пойдем. – Анри взял ее за руки и притянул к себе. – Не строй из себя ханжу, будет у тебя хорошее настроение.

– Оставь меня в покое, – вновь воспротивилась Жюльетта, – ты делаешь мне больно, грубиян.

– Ты прекрасно знаешь, что ты моя единственная. – Анри крепко обнял ее.

– Ах, ты невозможен, – Жюльетта позволила увлечь себя, – это находит на тебя как умопомрачение.

– Пойдем, пойдем.

– Нет, – сказала Жюльетта, – эта комната как раз над спальней барона.

– Именно это забавнее всего.

И, подхватив Жюльетту на руки, Анри понес ее через комнату, пока Жюльетта бормотала:

– Анри, что за выдумки… Какое безумие… О, какое ты все-таки чудовище.

Она вдруг обняла его и призналась:

– Именно за это я тебя и люблю, прохвост.

Луицци видел, как они приблизились к спальне новобрачных и вошли внутрь. В порыве возмущения и ужаса барон хотел крикнуть и в самом деле испустил ужасающий вопль. Отвратительное видение исчезло, он погрузился в глубокую тьму, где напрасно звал и кричал. Он больше ничего не видел, ничего не чувствовал, как вдруг его глаза вновь открылись и он увидел…

IX

Встречи

Он увидел склонившихся над его постелью Жюльетту, Анри и Каролину, которые пытались удержать его от последовавших за полной неподвижностью конвульсий и уберечь от ушибов. Несмотря на отчаянную боль, которую испытывал Луицци, он, как часто бывает при этой необъяснимой болезни, превосходно осознавал все, что происходило вокруг, и находился в здравом рассудке. Жюльетта и Анри оказывали ему самые заботливые услуги, и барон не только признал, что в течение нескольких часов находился во власти дикого умопомрачения, но внезапно осознал всю опасность собственного положения.

Он вспомнил, что уже дважды его принимали за сумасшедшего, и понял, что, находясь все время под впечатлением от рассказов Дьявола, подвергал сомнению всякую совершенно ясную вещь, все видимое для него становилось ложью, он превращал в преступления и пороки то, что не мог объяснить. Тогда страх, что эта склонность его ума выльется в навязчивую идею и безумие, так захватил барона, что он мгновенно принял решение никогда больше не копаться в чужих тайнах, а жить как самый обыкновенный человек, который руководствуется не лживыми адскими откровениями, окрашенными в кровавый цвет, а простым светом собственного разума, и видит во всем только хорошее.

Возможно, в этот момент Луицци поступил по отношению к Дьяволу, как Оргон по отношению к Тартюфу. Когда лицемер покинул дом доверчивого мещанина, тот воскликнул: «Для праведных особ я стану хуже черта!»[381] Как только Луицци захотел отказаться от своей мании, он воскликнул про себя: «Теперь сам черт меня не разуверит, что все люди праведники!»

Довольно трудное выздоровление, последовавшее за тяжелой болезнью, которая так часто приводит к смертельному исходу, полностью рассеяло все страхи Луицци, вылившиеся из-за недуга в ужасный кошмар. Анри был чрезвычайно внимателен к барону; что касается Жюльетты, то она как верный друг читала ему вслух, болтала так мило, так благожелательно и скромно, что ее ни в чем нельзя было заподозрить. В итоге она стала для Луицци еще притягательней, так как к очарованию легкой и нежной дружбы примешивалось то опьяняющее чувство, которое барон и раньше помимо воли испытывал в ее присутствии. Когда он начал вставать, то почувствовал, что окончательно влюблен в Жюльетту, или, скорее, чтобы определить странную страсть, которую внушала ему эта женщина, он желал ее, как семинарист, и страшился, как ребенок.

Вскоре значительное изменение произошло и в положении барона в свете. Он послал маркиза де Бридели узнать, как поживает господин де Марей, тот, в свою очередь, попросил юного дю Берга справиться о здоровье Армана.

Эти визиты повторялись изо дня в день с обеих сторон. Гюстав нашел способ довести до сведения госпожи де Мариньон, у которой де Марей жил с тех пор, как стал ее зятем, что у него теперь шестьдесят тысяч ливров ренты, и это послужило ему как бы извинением за все прошлые грехи. Его попытка мошенничества сошла за безумство молодого человека, которому надежда на большое наследство позволяла быть менее осмотрительным, чем сам Дьявол. К тому же учитывались его искренние уверения в том, что он готов исправить все свои пороки.

К нему привыкли; и хотя он так и не стал близким другом дома, имя маркиза Бридели теперь уже не без некоторого тщеславия упоминалось в ряду славных имен молодых людей, посещавших госпожу де Мариньон. Поговаривали даже, что юная госпожа де Марей воздыхала если не о самом Гюставе и его состоянии, то по меньшей мере о титуле маркиза. С другой стороны, Луицци очень вежливо принял господина Эдгара дю Берга, сначала с большими церемониями, а потом все более дружески. Весьма изящный и нежный вид юноши, который опускал глаза, как девушка, и говорил слащавым тонким голоском, понравился Луицци. Он пригласил его бывать, и Эдгар воспользовался приглашением. Благодаря Эдгару произошло сближение Луицци и господина де Марея; барон, не желая заходить слишком далеко, но как человек, который умеет жить по правилам, первый же свой визит нанес бывшему противнику, который был еще далек от полного выздоровления.

Сердечное примирение двух мужчин, которые достаточно браво дрались друг против друга, чтобы сопровождать дуэль шутками, сколь плоскими они ни были, прошло очень гладко. Марей протянул руку Луицци, они обнялись и совершенно простили друг друга. Ни тот ни другой не оставил в душе ни капли обиды, поскольку каждый мог свободно позволить себе открыто ненавидеть бывшего соперника. Впрочем, они хотели лишь убить друг друга, а о такой малости в свете быстро забывают. Если бы Марей и Луицци были политическими противниками, не поделили женщину, поспорили из-за лошадей или покроя платья, тогда понятно – они были бы смертельными врагами, но из-за крови – нет: благовоспитанные люди о подобных мелочах не помнят.

Побывав у Марея, Луицци попросил дозволения навестить госпожу де Мариньон, которая приняла его как милая старая приятельница, которая умеет кстати забыть и кстати вспомнить. Луицци попытался разглядеть в этой пожилой женщине, которая так хорошо и так достойно держалась, безумную Оливию, распутную Оливию, и признал, что под видимой строгостью в ней скрывались простота и снисходительность, свойственная людям, которые, подчиняясь общепринятым строгим правилам, не относятся к этим правилам всерьез.

Госпожа дю Берг, которая была там же, поблагодарила Луицци за теплый прием, оказанный ее сыну. Он нашел также госпожу де Фантан, которая сообщила, что ее дочь вышла замуж, затем прекрасную госпожу де Марей, и в итоге Луицци вышел от госпожи де Мариньон полностью примиренным с обществом, которое Дьявол представил ему в таком отвратительном свете.

Луицци не видался с Сатаной со времени своей первой и фатальной болезни, с тех пор он так часто сталкивался с грубыми и удивительными пороками буржуазии и простонародья, что теперь почувствовал, как оживает в легкой и душевной атмосфере салона. С новым удовольствием он вслушивался в сладкие и льстивые речи людей, умеющих соблюдать правила хорошего тона, и пообещал себе никогда больше не предпринимать здесь никаких расследований.

Однако через несколько дней после своего первого выхода в свет Луицци получил письмо от Барне, который уехал из Парижа вскоре после знаменательной дуэли. Нотариус умолял барона приехать в Тулузу, чтобы привести в порядок дела, и ознакомил его с интересным проектом. Депутат округа, в котором у Луицци были самые богатые владения, только что умер – предстояли новые выборы. Барне, который располагал большим числом голосов, не хотел отдавать их ни кандидату от крайне левой оппозиции, ни кандидату от легитимистов; он не хотел их отдавать, в силу личной неприязни, и министерскому кандидату, за то, что тот забрал себе место партикулярного сборщика[382], которое Барне рассчитывал получить для своей конторы; в общем, он предлагал свои голоса барону и уверял его в успехе, если тот приедет лично попытать счастья.

Барон ознакомил с письмом свою семью, членом которой фактически стала и Жюльетта, и с чувством глубокого удовольствия в первый раз заметил, как Жюльетта оживилась и взволновалась, выражая ему свои наилучшие пожелания и рисуя блестящую картину его будущего как политика.

Луицци сначала поддался ее энтузиазму, но, вспомнив, каким дознаниям подвергаются несчастные кандидаты, испугался, что его прошлое будет нелегко объяснить выборщикам от буржуа с их ограниченным воображением. Однако странная встреча и не менее странное событие заставили его согласиться. Некоторое время спустя у госпожи де Мариньон он довольно небрежным тоном заговорил о поступившем предложении.

Со всех сторон раздались поздравления с удачей.

– Вы, несомненно, выставите свою кандидатуру, не так ли? – спросил старый господин с вытянутым аристократическим лицом. – Настало время, чтобы Францию представляли имена тех, кто напомнит ей, что не вся слава принадлежит этой эпохе. Луицци – род исторический, они участвовали еще в Альбигойских войнах[383], их имена упоминаются в тех памятных событиях рядом с Тюреннами и Левисами[384].

– Настало также время, мой дорогой господин д’Армели, – вмешалась госпожа де Марей, – чтобы наши депутаты были не только провинциальными адвокатами, деревенскими врачами или торговцами железом и хлопком. Эти господа в коричневых платьях и несвежем белье, руки которых не знают перчаток, захватили все салоны, они у короля, у министров – везде. Бедной женщине не с кем поговорить, не рискуя угодить в дискуссию о налоге на соль или таможенном тарифе. Они не умеют ни танцевать, ни слушать, ни веселиться.

– Все правда, но именно они голосуют, – сказала дама, известная очаровательными остротами, – в этом их великая историческая миссия.

– И в особенности – миссия министров, – добавил господин, который славился смелостью своих суждений.

– По правде говоря, моя дорогая Лидия, – заговорила молодая женщина, чей голос странно поразил Луицци, но он никак не мог разглядеть ее, поскольку она стояла спиной к окну и ее лицо почти полностью скрывала шляпа, – я с вами не согласна. Будет гораздо лучше, если вы не будете отнимать у нас последних мужчин, которые еще остаются в нашем салоне, и не станете советовать господину Луицци затеряться в сутолоке достойнейших, смею надеяться, из достойных, но которые пахнут политикой и скукой, так что наполняют этим ароматом любую гостиную, как только там появляются. Это болезнь, которой подвержены все, запах, который пропитывает всё. Мой супруг, видите ли, который только что достиг возраста, позволившего ему заседать в палате пэров, уже заразился этой манией. Когда он возвращается с сессии верхней палаты, подобно тому как господин де Марей – из Жокей-клуба[385], то от моего мужа несет политикой, как от вашего – табаком. Я почти так же «обожаю» капитанов Национальной гвардии.

Луицци рылся в памяти, чтобы вспомнить, где он слышал этот голос, когда его отвлек смелый и низкий голос другой женщины, которая была по-настоящему прекрасна в полном смысле этого слова и которая начала свою речь со страстным порывом:

– А чем прикажете заниматься в наше время, если не политической карьерой? Цель каждого мужчины, сознающего собственную силу, разве не состояла всегда и везде в том, чтобы доказать свое превосходство соперникам, сделать себе имя, добиться власти и авторитета? Сегодня только политическая карьера ведет к этой цели, и, следовательно, всякий мужчина с мужским самолюбием должен посвятить себя ей.

– Тем самым, – возразила молодая женщина довольно резким тоном, – вы находите справедливым, что в самые отвратительные дни революции благородный мужчина стремился к власти и авторитету, о которых вы говорили? Вы согласны с тем, что настоящий дворянин шел, например, в солдаты к Бонапарту, чтобы получить эполеты генерала или жезл маршала, что маркиз из древнего рода выбивался в сенаторы, лишь бы стать графом при империи?

– Разумеется, сударыня.

– Вот чувства, которые меня поражают в графине де Серни, в дочери виконта д’Ассембре, в женщине, которая носит два самых прекрасных имени Франции.

– Меня же ничуть не удивляет, – с презрением ответила красавица, – что эти чувства не разделяет графиня де Леме.

– Графиня де Леме, – воскликнул Луицци, как бы желая подтвердить мысль госпожи де Серни, а про себя прошептал: «Дочь Эжени Турникель».

– Да, это я, – молодая женщина грациозно поклонилась Луицци, – я, господин барон, и мне было очень любопытно, узнаете ли вы меня.

– Ах, так вы знакомы, – сказала госпожа де Мариньон, желая прервать спор между двумя дамами, который становился уж слишком резким.

– Мы провели вместе несколько дней у господина де Риго, моего дяди, – ответила госпожа де Леме. – Надеюсь, господин Луицци, вы не сердитесь на меня за тот процесс, который мой дядюшка затеял против вас. Он проиграл, чему я очень рада. В том вина некоего господина Бадора, которому он доверил дело: его неловкость привела к тому, что я потеряла надежду на наследство. Я очень признательна этому милейшему господину, поскольку благодаря ему между нами не может быть никаких обид.

Луицци слушал, восхищаясь невозмутимым самообладанием Эрнестины Турникель, когда та, кого называли графиней де Серни, вновь обратилась к Луицци:

– А-а, так вы знали господина… де Риго?

– Имел честь, – довольно холодно подтвердил барон, ибо желал принять сторону госпожи де Леме, как она только что стала на его сторону; в то же время он пытался вспомнить, где слышал имя де Серни.

– Я вас искренне с тем поздравляю, – продолжила графиня почти оскорбительным тоном, внимательно приглядываясь к Луицци.

Госпожа де Мариньон вновь попыталась прервать разговор о господине де Риго и спросила Луицци:

– А можно ли поинтересоваться, в каком округе вы хотите выставить свою кандидатуру?

– В Оде, – ответил Луицци, – в N…

– У вас там ужасный конкурент, – сообщил старик, начавший разговор.

– Кто же, мой дорогой Армели? – поинтересовалась госпожа де Мариньон.

Имя д’Армели уже поразило Луицци, его неотвязно преследовала мысль, как отец несчастной Лоры оказался на короткой ноге с госпожой де Мариньон.

– Да, господин барон, у вас есть ужасный соперник, человек, который пользуется сильной поддержкой всех наших политических друзей.

– Это…

– Господин де Карен, – ответил маркиз.

– Господин де Карен, – повторил Луицци, – он…

– Так вы его тоже знаете. – Графиня явно очень заинтересовалась.

– Да, и очень… очень… хорошо, – медленно отвечал Луицци, задумавшись о всех этих именах, прозвучавших одно за другим как бы для того, чтобы пробудить в нем страшные воспоминания…

– Ах, – снова вступила госпожа де Серни, – вот человек сердца и больших возможностей. С характером менее твердым его жизнь была бы потеряна, ведь, женившись на идиотке, которая в конце концов сошла с ума, он должен был испытывать такие страдания, что любой другой на его месте не выдержал бы и покатился по наклонной плоскости.

– По крайней мере, он не страдал оттого, что жена изменяет ему.

Раздался взрыв хохота, только госпожа де Серни покраснела до корней волос.

– Ну что вы, – смеялась госпожа де Фантан, – безумию все можно простить, бедная женщина не ведала, что творит. Серни вел достаточно беспорядочный образ жизни до того, как женился на вас, а от старых привычек очень трудно избавиться.

Эти слова напомнили Луицци, что граф де Серни был единственным из всех окружавших госпожу де Карен людей, кто старался скрасить ей жизнь. Пока он собирал воедино все, что знал, присутствующие быстро обменивались недвусмысленными взглядами, вспыхивавшими подобно молниям на горизонте. Госпожа де Серни властно остановила этот молчаливый обмен репликами:

– Как бы там ни было, господин де Карен сумел отвлечься от своих несчастий и нашел себя в благородной и деятельной жизни, и он победил. Ах, господин барон, раз господин де Карен – ваш соперник, то я не верю в ваш успех.

– Что ж, попробую, – ответил Луицци с энергией, секрет которой никто не угадал бы и которая происходила от возмущения, вызванного похвалами госпожи де Серни в адрес де Карена и клеветой прочих на Луизу, – я попытаю счастья и, может быть, окажусь более удачлив, чем вы думаете.

– Мужество, достойное уважения, – склонила голову госпожа де Серни.

– Тогда запаситесь им, – вновь вмешался старый маркиз д’Армели, – так как Карен написал мне, что у него уже есть один опасный соперник, местный богач, некий капитан Феликс Ридер.

– Феликс Ридер, – повторил Луицци.

– Да, и господин де Карен тем более обеспокоен, что, по слухам, которые, впрочем, весьма преувеличены, господин Ридер человек неоспоримых достоинств и к тому же его репутация выше всяких подозрений.

– Репутация Феликса Ридера? – презрительно повторил Луицци.

– Вы его тоже знаете? – раздались возгласы со всех сторон.

– Да, да, – с тем же жаром отвечал Луицци, – его я тоже знаю, и он не опасен для меня, так же как и первый.

– Вы знаете всех на свете, – усмехнулась графиня.

Луицци приблизился к ней, пока остальные с шумом начали расходиться.

– И я уверен, что имею честь знать также и вас, – тихо сказал он графине.

Эти слова продиктовало Луицци чувство отвращения от похвал, так небрежно расточавшихся людям, которые были, как он знал, их недостойны. С другой стороны, имя госпожи де Серни напомнило ему рассказ госпожи де Карен, а имя д’Ассембре вызвало воспоминание о распутном виконте, завсегдатае дома Берю, который так забавно воровал у Либера его ночи с Оливией и так хитроумно изгнал мужлана Брикуена. Смутное желание лишить эту женщину покоя, показав ей, что в жизни каждого есть вещи, с помощью которых можно получить над ним власть, подтолкнуло барона, поэтому, когда графиня воскликнула со смехом: «Не думаю, господин барон!» – он ответил:

– И тем не менее, сударыня, я мог бы объяснить вам, как женщина, подобная вам, легкомысленно забывая о почтении к положению, которым она обязана имени графа де Серни, оказывается у госпожи де Мариньон. Несомненно, тут сыграла роль ее девичья фамилия д’Ассембре…

– Как? – бросив беспокойный взгляд в сторону госпожи де Мариньон, встревожилась графиня. – Вы знаете…

– Очень многое, – заверил ее Луицци, воодушевленный произведенным эффектом, – и возможно, я мог бы успокоить вас относительно ухаживаний господина де Серни за несчастной госпожой де Карен.

Слова, которые Луицци произнес, имея в виду невинность Луизы, в которой он был почти уверен, совершенно смутили госпожу де Серни. Внезапный румянец разлился по ее лицу, она посмотрела на Луицци со странным ужасом и пробормотала дрожащим голосом:

– Это невозможно… сударь… вы не можете знать…

– Я знаю все. – Луицци захватила возможность довести до конца мистификацию, успех которой был для него полной неожиданностью.

И пока госпожа де Серни следила за ним с испугом, он поклонился ей и вышел, думая о том, что нет ни одной женщины, в тайную жизнь которой нельзя вмешаться даже случайно, не вызвав постыдного воспоминания или хотя бы угрызений совести.

Этот вывод огорчил Луицци и напомнил о его сомнениях относительно Анри и Жюльетты. Однако он подумал, что касательно госпожи де Карен у него не было ничего, кроме того, что он узнал из рукописи бедняжки. Барон вспомнил, что Дьявол не рассеял его сомнений о правдивости рассказа Луизы и что он очень походил на навязчивую идею; с другой стороны, подумал он, даже предположив, что эта история не является результатом безумия, вполне естественно, что госпожа де Карен не упомянула в ней о собственных слабостях, которые могли бы послужить оружием против нее. Вследствие этих разумных доводов возмущение, которое руководило Луицци, когда он услышал о господине де Карене и Феликсе, улеглось и уступило место сомнениям: решение воспользоваться тем, что он знал о них, в предвыборной борьбе теперь показалось ему по меньшей мере неосторожным.

Погруженный в собственные мысли, он вошел в особняк; барон уже раскаивался в том порыве, который заставил его обнаружить знания, источник которых он не мог открыть, когда чужой экипаж остановился у его порога. Выездной лакей открыл дверцу, и Луицци увидел, что в роскошном экипаже была женщина. Из-за ворот, за которыми он находился, Луицци услышал торопливый голос:

– Немедленно передайте господину барону де Луицци… потом домой.

Рука безупречных форм и ослепительной белизны передала записку слуге, который закрыл дверцу. Затем слуга вошел к консьержу и передал ему записку, повторив приказ своей госпожи.

– Немедленно господину барону де Луицци.

Затем он вскочил на запятки и крикнул кучеру:

– В особняк!

И экипаж исчез на большой скорости, увлекаемый двумя великолепными лошадями.

Барону показалось, что голос женщины ему знаком, и он не ошибся. Луицци прочитал записку:

«Сударь,

ваши слова требуют объяснений. Я думаю, что имею дело с человеком чести, поэтому смело пишу, что буду ждать вас сегодня вечером в десять часов. Мы будем одни.

Леони де Серни».

Поначалу записка очаровала Луицци, он посчитал приятным долгом ответить на подобное приглашение. Но, хорошенько все взвесив, понял, как затруднительно ему будет рассеять тревогу госпожи де Серни, и признал, что та малость, которая была ему известна об отношениях между графом и Луизой, не удовлетворит, без сомнения, очень ревнивую женщину, ибо требовалось очень сильное чувство, чтобы решиться на столь из ряда вон выходящий поступок, который она только что совершила. В конце концов барону пришлось признать, что в любом случае ему придется объяснить, откуда он почерпнул свои сведения, а Луицци ни в коем случае не улыбалось рассказывать, каким образом он попал в сумасшедший дом, где находилась госпожа де Карен.

Луицци заключил, что будет проще и разумнее ответить вежливым отказом, и поднялся к себе полный решимости хорошенько все обдумать.

Он нашел своих домашних у Каролины, все дружно обсуждали, не отправиться ли на мелодраму в «Порт-Сен-Мартен». Каролина казалась особенно воодушевленной, Жюльетта и Анри прелестно шутили. Луицци даже заметил, что манеры лейтенанта несколько отшлифовались в общении с воспитанными и благородными людьми, и легко присоединился к общему веселью. Юный дю Берг и Гюстав также собирались в театр, но Луицци отказался, сославшись на неважное самочувствие и на то, что он уже видел эту пьесу. Он хотел быть свободным, задумав пойти к госпоже де Серни. Тем не менее за ужином, рассказывая о визите к госпоже де Мариньон, он с чувством заговорил о графине, желая услышать мнение дю Берга. Его маневр удался, и если Луицци не удовлетворил полностью свое любопытство, то, по крайней мере, добился преследуемой цели: дю Берг горячо восхвалял красоту госпожи де Серни и с огромным уважением упомянул о ее добродетели.

На этот раз, слушая дю Берга, Луицци упустил случай и не заметил, какое волнение вызвало имя де Серни у Жюльетты, настолько он был поглощен графиней. Луицци ответил дю Бергу:

– Я уже знаю, насколько она хороша собой, и не подвергаю сомнению ее безупречность, но не находите ли вы, что она безумно ревнива?

– Она? – вскричал дю Берг. – Ни в коей мере, уверяю вас. Никто не ведет более независимой жизни, чем ее муж, который при этом весьма внимателен к ней. Думаю, ревность не в ее характере, и, кроме того, граф не дает ей ни малейшего повода. Еще не так давно он был самым модным человеком в Париже, но внезапно полностью изменил образ жизни, его страстью стала карьера, и, поскольку жена, как я думаю, разделяет эту страсть, они прекрасно понимают друг друга.

Сведения дю Берга нисколько не соответствовали тому испугу, который явно испытала графиня при словах барона о предполагаемой интрижке между графом и госпожой де Карен. Луицци пребывал в полном недоумении. Компании нужно было готовиться к приятному переживанию ужасов новинки сезона – пьесы «Нельская башня»[386], поэтому все ушли переодеваться, только Жюльетта осталась в гостиной с Арманом, который молча погрузился в свои мысли. Тогда девушка вырвала его из раздумий, сказав чрезвычайно просто:

– Боюсь, мы не получим большого удовольствия от спектакля, раз вы не захотели пойти второй раз на представление и поаплодировать вместе с нами.

– Вы неправы, – рассеянно проговорил Луицци, – это очень интересная пьеса, и если бы я не был так слаб…

– А каков там сюжет?

– Сюжет, – Луицци взглянул на Жюльетту, – бог мой, его довольно трудно передать. Пусть лучше автор сам все расскажет…

– Речь идет о королеве Франции, – начала Жюльетта, – у которой были любовники…

– И она бросала их в Сену после ночи страсти и оргий, – продолжил барон.

Лицо Жюльетты вспыхнуло, и барону внезапно пришла в голову мысль, что именно такая женщина, как Жюльетта, могла бы понять и объяснить сладострастие и жестокость преступлений, приписываемых Жанне Бургундской[387].

Вновь почувствовав неумолкающую страсть, которую эта женщина всегда пробуждала в нем, Луицци приблизился к Жюльетте и сказал:

– В этой драме есть чудесная картина необузданных удовольствий, бешеных поцелуев, упоительных наслаждений, в которые погружает любовь; это зрелище поразит вас, я уверен.

Жюльетта подняла на барона влажные очи, ее зрачки лучились и дрожали, как звездочки в тумане. Арман утонул в них и в необдуманном порыве решился обнять Жюльетту и, осмелев, как никогда, привлек к себе, нашел губами ее губы и приник к ним.

Жюльетта прижалась к нему, изогнувшись всем телом, но неожиданно снова вырвалась и убежала со словами:

– О! Нет! Нет! Нет!

Луицци захотел последовать за Жюльеттой на спектакль, он был уже уверен, что под маской сдержанности она скрывает сжигающую ее страсть и что, если он сумеет воспользоваться возбуждающим воздействием «Нельской башни», то в тот же вечер Жюльетта подарит ему свою любовь. Но в тот момент, когда он колебался между желанием обладать Жюльеттой и обязанностью ответить на приглашение графини, ему принесли новую записку, в которой он прочитал:

«Господин барон де Луицци не сообщил мне, намерен ли он прийти на назначенную встречу. Я жду ответа, я жду господина де Луицци.

Леони».

Еще раз барон напомнил себе, что слабостью подруги сестры нельзя злоупотреблять, и, чтобы избежать новых соблазнов, тут же написал, что будет иметь честь явиться в десять часов к госпоже де Серни.

Тем временем Луицци услышал, как Анри и Каролина весело переговариваются в своей комнате, куда они уже давно отправились, чтобы завершить свои туалеты. Жюльетта вернулась раньше их, и поскольку они приближались, нежно обращаясь друг к другу как добрые супруги, Жюльетта вплотную подошла к барону и сказала:

– Этим вечером я обязательно должна с вами поговорить.

– В котором часу?

– После нашего возвращения из театра.

– Значит, в полночь, – заключил Луицци, высчитывая про себя, успеет ли он вернуться от госпожи де Серни.

– Хорошо, в полночь или позже, как получится, – согласилась Жюльетта.

– Где мы встретимся?

– У меня, если вы не боитесь подняться, ибо я не боюсь вас принять.

Луицци кивнул в знак согласия и взял руку Жюльетты, которая тут же отняла ее с особым выражением лица и сильным вздохом:

– Потом… потом…

Анри и его жена вошли в гостиную, вскоре к ним присоединились Гюстав и дю Берг, и все уехали.

Луицци остался один и задумался о двух свиданиях. Вот мысли, которые посетили его на этот счет:

«Чем больше я вращаюсь в свете, тем больше убеждаюсь, что самое главное место там занимает любовь или то, что сходит за любовь, – удовольствие. Женщины заняты исключительно этим, тайно или явно. Однако им было бы затруднительно посвящать себя любви, если бы мужчины не принимали в том немного участия, хотя последние считают ниже своего достоинства показать, как много они думают о любви, не из скромности, а из тщеславия, чтобы сделать вид, что они серьезны и зрелы. Похоже, роль любопытного наблюдателя, которую я играю посреди всех этих игр, довольно ничтожна. И вот двойная возможность выйти из нее. Жюльетта будет моей, когда я захочу, даже сегодня ночью, если мне будет угодно, но женщина, победа над которой доставит мне совсем иное удовольствие, это госпожа де Серни – женщина добродетельная, женщина с установившимися взглядами: то будет лестный триумф и прелестное времяпрепровождение».

Чтобы хорошо понять каприз барона, который в мыслях оставлял Жюльетту ради госпожи де Серни, нужно заметить, что Жюльетта воздействовала только на чувственность барона, и, как только ее не было рядом, в его воспоминаниях не оставалось и следа от того, так сказать, физического влияния, которое она оказывала на Армана.

Госпожа де Серни, напротив, имела все очарование имени, ума, хорошей репутации, мысли о которых возбуждают желания мужчин, и Луицци, еще взволнованный беседой с Жюльеттой, перенес на целомудренную госпожу де Серни всю страсть, которую пылкая девушка внушала ему.

Надеясь одержать победу над графиней, Луицци продолжал размышлять, ибо не видел способа достичь желанной цели. Что делать, что сказать? После претензии на утонченность, которую он продемонстрировал госпоже де Серни, стоять с дурацким видом, поскольку за душой у него нет ничего, кроме маленького эпизода из рассказа Луизы? Барон вдруг сообразил, что по воле случая до сих пор откровения Дьявола почти всегда освещали фатальные события его прошлого, но ни разу не помогли ему в делах будущих. Дабы не ударить в грязь лицом, он решил узнать все о жизни госпожи де Серни и воспользоваться полученными сведениями во время визита к ней. И тогда, оставшись наконец в одиночестве, он позвал Дьявола, и Дьявол тут же явился, но Луицци поначалу даже не узнал его, настолько тот сжился со своим странным нарядом.

Конец пятого тома

Том шестой

I

Аббат

Черные чулки из плотного шелка обтягивали толстые ножки с тонкими щиколотками и весьма мясистыми икрами, этакие ножки в коротких штанишках, ножки, которые так ценят наши бабушки и которые, в сущности, – ужасающее уродство; черные штаны из кашемира, зауженные книзу, украшали худощавые коленки, мощные коротенькие ляжки, кругленький животик и широкие бедра; на узком черном галстуке покоился пухлый двойной подбородок; румяное личико, свежее и улыбающееся, ротик с ровненькими зубками, лицемерные глазки, послушные, слегка вьющиеся волосы и белые надушенные ручки; черный шелковый жилет поверх белоснежной сорочки исключительной тонкости, но без крахмала, без той отвратительной обработки, что превращает белье в кусок картона; сорочка ниспадала свободными волнами и была слегка измята; и в довершение всего, маленький черный однобортный редингот: ни дать ни взять – очаровательный аббатик, когда б то не был сам Дьявол. Но как узнать его, если он спрятал свои копыта в самые прелестные в мире туфли, блестящие, узконосые, восхитительные.

Несмотря на нежелание тратить время на вопросы, Луицци не сдержал удивления:

– Откуда ты, скажи на милость, в таком виде?

Дьявол ответил очень тонким, писклявым голоском:

– Спаивал одного немецкого архиепископа и одного каноника.

– Тоже мне подвиг для такого типа, как ты!

– Из всех дел, за которые я брался, это – одно из самых трудных. Я уж думал, что никогда не введу их в сладкий смертный грех, называемый вами чревоугодием, к которому причисляется и пьянство.

– Людей, без сомненья, не пьющих ничего, кроме воды?

– Совсем наоборот, мой господин, эти молодцы так привыкли к самым вредоносным винам, что даже я чуть не свалился под стол.

– Почему же ты так старался напоить их именно сегодня, если это их повседневная привычка?

– Потому, что они не хмелеют, вот я и предоставил этим ярым иезуитам случай продемонстрировать силу своих убеждений. Бог на самом деле дал человеку еду для восстановления сил, вино для утоления жажды; но он не сказал людям, что им надлежит есть каждый день один или два фунта съестного и пить одну бутылку вина; он сказал: «Воздастся каждому по потребностям». Так вот, знай, вышеупомянутые архиепископ и его каноник постепенно приучили свои желудки к таким чудовищным потребностям, что ты бы содрогнулся. Вдвоем они способны превратить в пустыню стол, накрытый на двенадцать персон, с тремя сменами блюд, и их нисколько не обременяет корзина вина с пятьюдесятью бутылками бордо.

– Какое отвратительное обжорство!

– Пусть обжорство, но не чревоугодие, потому что они никогда не пьянеют и не переедают. А ведь в чем общая главная ошибка? В злоупотреблении. В чем суть греха? В излишестве. Так что в день, когда пришлось бы бороться с несколькими чванливыми ангелами за души моих прелатов, мне предстояла бы большая работа, ведь я не имел бы права утверждать, что они когда-либо съели или выпили больше, чем им необходимо. Но я предвидел иезуитские аргументы, которые ловкий противник стал бы использовать в подобной ситуации, и заблаговременно их разрушил. Вот что я сделал: я оставил этих двух допившихся до положения риз святош под столом, где уложил их одного на другого крестом во славу Господа.

Сатана говорил несколько нечленораздельно, слегка пьяным голосом.

Перед Луицци стоял уже не тот мрачный и важный Дьявол, рассказывавший ему историю Эжени, и не тот скептик и шутник, донимавший его жестокими насмешками; теперь барон видел милого черта, симпатичного, надушенного мускусом, разодетого в пух и прах.

– По правде говоря, Сатана, я думал, ты занимаешься более серьезными делами, – не выдержал барон.

– Что может быть для меня серьезнее, чем развращение людей? Думаешь, я пользуюсь классификацией пороков, согласно которой я как бы уважаю одних и презираю других? Считаешь, что власть имущего, упивающегося честолюбием, жертвующего благополучием государства ради собственных амбиций, я презираю меньше, чем какого-нибудь мужлана, поставившего на карту благополучие своей семьи в обмен на несколько литров паршивого вина? Полагаешь, для меня существует большая разница между светской дамой, которая детишек, родившихся от любовника, растит в доме своего мужа, и публичной девкой, которая нагулянных детей сдает в приют? Оставьте себе эти жалкие различия, они ваши.

– Думаешь, наша мораль судит их по-разному?

– Разве вы живете в соответствии с моралью, вы – жалкие дрянные людишки? Полно! Вы даже в соответствии со своими страстями не умеете жить; у всех животных самым естественным является любовь, а вы без конца занимаетесь самообманом.

– Не понимаю.

– Выйди на улицу, мой господин, повстречай хорошенькую девушку, восхитительную в своей красоте и молодости, надеюсь, ты ее заметишь, несмотря на скрывающие ее лохмотья; но пусть рядом с ней пройдет одна из тех жеманниц с картинки журнала мод, окутанная шелком, причесанная так гладко, будто на ней надета атласная облегающая шапочка, затянутая в корсет, делающий ее талию похожей на горлышко бутылки, завернутая в кусок накрахмаленного муслина, создающего эффект невероятных, вызывающих бедер, то обтягивая, то раздувая несуществующие, но бесстыдно утрируемые формы, чтобы перещеголять пышные пропорции Венеры Каллипиги[388], – и ты тут же бросишь милую девушку истинной природной красоты и побежишь за этой упаковкой белого белья и блестящего шелка.

– Это, – возразил Луицци, – просто заблуждение, внешность так обманчива.

– Не лги! – улыбнулся Сатана. – Ты хорошо представляешь, что за этим стоит. Есть такой тип женщины, тебе это известно, ночью в ней, кроме пола, нет ничего женского, но днем, когда она ловко маскируется, она привлекает. Вы ее обожаете за корсет, делающий восхитительной ее грудь, за проказника (это ваше слово), делающего ее зад похожим на круп андалузской лошади, вас возбуждает ее талия, перетянутая шнуром, как колбаса веревочкой. Вы больше не любите женщин, мой господин, вы любите резину, крахмал и тряпки.

– Кстати о женщинах! – спохватился Луицци. – Что ты думаешь о графине де Серни?

– Высокая блондинка, сильная, женщина до мозга костей, но без сердца. По слухам, она решительна, дерзка, высокомерна, этакая скульптура из плоти. Если когда-нибудь она заведет любовника, она превратит его в лакея, но не в силу любовного желания, а в силу жажды власти. Так, по крайней мере, говорят о ней в свете.

– Как, если она заведет любовника? У нее что же, еще ни разу не было любовника?

– Никогда!

– Невероятно! Почему же она так испугалась, когда я пригрозил рассказать о ее секретах?

– Черт возьми! Хозяин, неужели ты полагаешь, что у женщин, кроме любовных, нет других грехов и других бед, которые им хотелось бы скрыть? Ты не задумывался, что часто для женщины смех страшнее позора?

– Что? – Луицци наклонился к Дьяволу в состоянии крайнего удивления. Тот, развалившись в кресле, расстегивал жилет и пыхтел, как при удушье. – Значит, графиня не в состоянии иметь любовника?

– Говорю тебе, у нее восхитительное тело, она одна из тех женщин, кто хранит изначальные черты своего подлинного рода, она из тех прекрасных северных созданий, пришедших из славянских стран покорить Францию; царственная натура, щедрая, богатая, смелая – одним словом, истинная женщина.

– Значит, честолюбие заменяет ей чувственность?

– Не скажу, что заменяет, скорее отвлекает.

– Поясни!

– Она стала честолюбивой, чтобы остаться честной.

– Вот что! На самом деле обмануть мужа можно довольно легко и безнаказанно, а она так молода, чтобы отказываться от этого.

– Для нее вовсе не легко, потому что безнаказанной она не останется.

– Так граф ревнив?

– Что касается жены, нет, но к своему достоинству он относится весьма ревностно.

– Не сомневаюсь, что он надзирает за ней, как испанский опекун.

– Ты войдешь к ней в десять часов и найдешь ее одну, ты выйдешь от нее, когда захочешь и так, что он ни о чем не догадается, если не случится ничего непредвиденного.

– Значит, – рассудил Луицци, – ты не можешь утверждать, что я добьюсь того, на что надеюсь.

– Возможно, – заметил Дьявол, – а возможно, ты обретешь за одну ночь то, за что многие другие получали отказ на протяжении долгих лет искренней и преданной любви.

– Ты полагаешь?

– Я просто уверен, что если ничего не выйдет, то только по твоей вине.

– Может, дашь мне несколько советов?

– Я? – изумился Сатана и тяжело вздохнул. – Нет уж, уволь! Во веки веков я любил лишь одну из смертных женщин, но не смог одержать над ней победы.

– Кто же она?

– Дева Мария. – Дьявол скорчил самую гнусную рожу. – Еще ее зовут Божьей Матерью.

– А как же остальные?

– Остальных я оставил на попечение мужчин, кроме Евы, я тебе уже говорил. Я вынужден был вмешаться, чтобы она изменила мужу, ведь их в ту пору было только двое на земле. Был бы тогда на свете хоть какой-нибудь заика, или одноглазый, или горбатый, в общем, любой идиот, я бы освободил себя от подобной заботы. С тех пор я больше не занимался такими делами, поэтому мои советы были бы советами неискушенного учителя.

– Скажи хотя бы, она из тех, кого можно ввести в заблуждение неожиданным дерзким поступком?

– Я не верю в неожиданности… разве только женщины, которым они уготованы, совсем не знают, чего они хотят, но таких уже не существует.

– Особенно, – подхватил Луицци, – если они замужем. Но, может быть, она из тех, чье воображение можно воспламенить взглядами, словами, сентиментальными сценами.

– Нет, не верю в силу подобных приемов, они действуют лишь тогда, когда чувственность является привычной для разума и чувств. Малопьющего нелегко напоить допьяна, чего не скажешь о том, кто сам каждый вечер напивается до потери сознания.

– Не это ли ты имел в виду, рассказывая об архиепископе?

– Да нет, – ответил Дьявол, – ведь архиепископ пьет, но никогда не напивается. Некоторым женщинам ничего не стоит отдаться трем любовникам за одну ночь, но они так и не достигают любовного опьянения. Дидро справедливо называет таких хищными тварями[389], а Ювенал[390] отлично объясняет своей строкой «Lassata viris et non satiata recessit»[391].

– Но, если так рассуждать, кто же тогда Жюльетта, чье присутствие моментально оказывает на меня столь сильное и волнующее действие?

Казалось, Дьявол пришел в замешательство, но все же ответил:

– Когда ты чем-то обладаешь, это уже не возбуждает. Есть блюда, только вид которых вызывает аппетит.

– Однако мне кажется, что Жюльетта…

– Возможно, не воспользуется спровоцированными ею желаниями, – перебил Дьявол барона. – Есть одно жестокое выражение, оно принадлежит господину де Меру, последнему любовнику Оливии; однажды он рассказывал, как женщина, которую он обожал, внезапно отдалась другому.

– Какое выражение?

– Его смысл в том, – продолжил Дьявол, – что нужно не искушать женщину, волновать ее сердце, туманить голову, будоражить чувства, а пользоваться моментом, когда она сама решится уступить вам, если она сильна, или не в состоянии устоять, если слаба.

– Так что за выражение?

– Его произнесла женщина.

– И как оно звучит?

– Гениальная женщина.

– Ну же, ну!

– Госпожа де Сталь[392].

– Сатана, ты издеваешься надо мной.

– Право, мой дорогой, я всего лишь Дьявол; я не имею права выражаться так же прямо, как женщина, тем более гениальная.

– Это наряд аббата вынуждает тебя быть столь добропорядочным? – засмеялся Луицци.

– Отнюдь, мой господин. Я остался в этом костюме, потому что хочу, чтобы ты узнал о чем-то, связанном с распутством, и мой рассказ диссонировал бы с другим одеянием.

– Ладно! Но выражение, выражение!

– Слушай! Выражение… это… порою жар загребает не тот, кто огонь раздувает. Осмысли фразу – и узнаешь свою историю с Жюльеттой и госпожой де Серни.

– Значит, – удовлетворенно хмыкнул Луицци, – графиня будет моей?

– Все зависит от тебя.

– Как же мне ее заполучить?

– Дорогой друг, это вопрос школяра.

– Время идет, а ты все ходишь вокруг да около.

– У нас есть время, – ухмыльнулся Сатана, – не переживай, история госпожи де Серни непродолжительна, впрочем, история ее мужа – тоже. Я расскажу тебе все в карете, ты отвезешь меня в предместье Сен-Жермен, мне нужно навестить одну юную благочестивую особу.

– Я думал, – удивился Луицци, – ты передвигаешься по воздуху.

– Порою. Но из-за этих ненормальных я слегка перепил и боюсь запутаться в печных трубах.

– Ты меня озадачил; я же не знаю, где живет графиня.

– Улица Гренель[393], Сен-Жермен, номер…; сначала я буду неподалеку, потом направлюсь в Министерство внутренних дел.

– Ты собираешься заняться политикой?

– Да. Я должен заняться выборами в N…

– Когда я уже выставил свою кандидатуру?

– Я и не знал, что ты принял решение.

– Да, принял, только скажи мне одну вещь.

– Какую?

– Рассказ госпожи де Карен – правда?

– Совершеннейшая правда.

– Господин де Серни не был ее любовником?

– Конечно нет!

– И я имею право подтвердить это его жене?

– Она в этом уверена так же, как и ты.

– Уверена, как и я? Чего же она хочет от меня?

– Я могу сказать, чего она хочет от тебя, говоря твоим языком. Она хочет знать, откуда тебе известно, что господин де Серни не был любовником госпожи де Карен.

– Достаточно будет моего заверения, чтобы ее убедить.

– Возможно, ведь она уже убеждена, – рассмеялся Дьявол, – но это не объяснит ей, почему ты-то так уверен.

– Открыть ей, что я прочел письмо Луизы?

– Это было бы самым простым и разумным, но в то же время означало бы навсегда потерять надежду на ее расположение.

– Значит, у нее есть другой?

– Слышишь, уже бьет полдесятого. Садимся в экипаж.

– Ты хочешь надуть меня, – сказал Луицци и позвонил, требуя карету.

– Нет, искренне тебя уверяю, ты узнаешь о госпоже де Серни все, что можно, – во всяком случае, все, что ты должен знать.

Минуту спустя они сидели в карете, направляясь в предместье Сен-Жермен.

– Теперь, будь добр, начинай историю госпожи де Серни.

– Ну, слушай, вот она.

II

История госпожи де Серни

Устроившись в углу кареты, Дьявол начал:

– Представь себе, я еду к молоденькой женщине, которая, без сомнения, просто исключение для нашего времени. Она мила, грациозна, прекрасно сложена, белокожа; она хорошего происхождения, одним словом, достойная женщина, ни больше ни меньше; такая не допустит компрометирующей связи или любовного приключения. Тем не менее определенная страстная восторженность и большая самоуверенность позволяют сделать из нее, если она попадет в надежные руки, очередную заурядность, погрязшую в несметном количестве маленьких тайных грешков и скандалов за закрытыми дверями. Впрочем, женщины и почти всегда их мужья подобное существование почитают за счастье.

– Ты рассказываешь историю госпожи де Серни?

– Всему свое время, – ответил Дьявол и продолжил: – Одно время я полагал, что мне нет смысла тратить время на эту крошку, и оставил людям заботу развратить ее. Но ее мать вздумала доверить дочь заботам старого кюре, и тот обратил к религии пылкую душу, которую я намеревался использовать себе во благо. Помимо того, кюре добросовестно выполнял свой долг, настойчиво предохраняя ее от любого неправильного шага. Моя маленькая барышня превратилась в набожную и серьезную особу; она вышла замуж по любви, выбрав в мужья достойного человека, стала порядочной женой, потом чуткой и бдительной матерью двух милых детишек. Я посчитал, что это уж слишком, и занялся приведением ее превосходных качеств в соответствие с моими представлениями. «Черт возьми, сударыня! – сказал я себе. – Вы набожны – я сделаю вас ханжой, настойчивы – я сделаю вас упрямой, скромны – я сделаю вас стыдливой до глупости, бдительны – я сделаю вас подозрительной; ваш дом рай – я сделаю его адом».

– Какая жестокость!

– Оставь! – хмыкнул Дьявол. – Я больше всех вас похожу на христианина, я отношусь к ближнему как к себе самому.

– Каким же милым способом ты добился своего?

– Тем же, каким она заработала все свои прекрасные качества.

– Как это? – не понял барон.

– Она стала безупречной особой благодаря стараниям добродетельного наставника, я дал ей наставника безнравственного.

– Чтобы он подорвал твердые принципы этой женщины и перечеркнул старания благочестивого кюре?

– Да нет! – Дьявол вальяжно развалился на шелковых подушках кареты. – Я не подкапывался под добродетель, я просто воспитывал ее сверх меры. Чтобы разрушить здание, есть два превосходных способа: разрушить фундамент или перегрузить верх. Я догадался воспользоваться самым оригинальным из всех изобретенных до сих пор убеждений.

– Что за убеждение?

– Нужно сказать, что существует некая религиозная мораль, согласно которой грехом считается все, что доставляет удовольствие. Аскеты и трапписты – вот секты, проповедующие эту мораль. Для них преступление не только съесть больше, чем необходимо, но и делать это с удовольствием – грех. Итак, я сначала сделал моего кюре главным викарием, заставив поверить в его собственные заслуги, – маленькая мимоходная подножка его добродетели, затем я заменил его молодым, еще тепленьким после семинарии и теологических дискуссий священником из разряда аскетов и направил к нему мою душку.

– И он в нее влюбился?

– Святый Боже! Святый Боже! Дорогой мой, как вы порой бываете глупы! – огорчился Дьявол. – Право, вы меня расстраиваете. Я же сказал, что воспользовался оригинальным убеждением. По-моему, это не имеет ничего общего с тривиальной и набившей оскомину историей влюбленного духовника.

– Ладно, оставим это. – Барона оскорбило восклицание Дьявола. – Так какое убеждение ты выбрал?

– То самое, о котором я упомянул и которое состоит в том, что любое удовольствие считается грехом, приводя к самым поразительным мукам совести. Итак, однажды моя милая набожная особа во время исповеди…

– Она на самом деле так набожна?

– Настолько, что носила власяницу.

– Как власяницу?

– Да вот так, власяницу.

– Где, черт возьми, их берут в наше-то время?

– Там, где люди твоего сорта не могут их увидеть, тем более что женщины, которые их носят, не имеют привычки выставлять себя напоказ.

– Должно быть, это занятное зрелище – богомолка!

– О да! – Дьявол сладострастно облизнулся. – Вот уж кто необычайно вкусен, чрезвычайно пикантен, восхитительно сладок! Влюбленная святоша – это рагу с медом и перцем: сладость и горечь обволакивают и обдирают нёбо, но для такого лакомства желудок должен быть покрепче твоего. Чтобы вкушать подобного рода любовь, нужно иметь закаленный желудок, такой, как у моего обжоры-архиепископа, – кстати, нередко сластолюбие и чревоугодие прекрасно себя чувствуют под одним и тем же платьем. Но вернемся к нашей богомолке в исповедальне. Вот наш диалог…

– Так там был ты?

– Везде, где зло, там и я. Говорил аббат Молине, но суфлером был я. Итак, спокойно, елейным голосом я говорю моей курочке: «С тех пор как я стал вашим духовным наставником, дочь моя, я признаю, что во многом вы на правильном пути к спасению. Но меня терзает сомнение. Когда встречаешь добродетель такой чистоты, как ваша, кажется, что она претендует на совершенство, но разве можно обладать тем, что принадлежит лишь Господу Богу?»

– Это ты сказал, Сатана?

– А почему бы и нет? – ухмыльнулся Дьявол. – Бог совершенен, ведь он создал меня. Он совершенен уже потому, что он это сделал, ибо, если зло исходило бы не от меня, ему самому пришлось бы этим заниматься, и тогда к черту покатилось бы все его совершенство. Но ты меня без конца перебиваешь. На мои слова святоша ответила:

«Я хорошо подумала и, уверяю вас, не вспомнила ни одного другого греха, кроме того, в котором уже призналась».

«Но зачастую грехи совершаются по незнанию».

«Какие грехи, отец мой?»

«Серьезные».

«О, я от них избавлюсь! Говорите, я слушаю вас».

«Ответьте мне искренне: сколько времени прошло со дня ваших родов?»

«Полтора года».

«Полтора года! Два раза по девять месяцев, – произнес я мрачным голосом, – целых восемнадцать месяцев вы жили целомудренно, соблюдая воздержание?»

«Я замужем, отец мой, и полагаю, что подчинение желаниям мужа не означает нарушения устоев веры».

«И каков результат исполнения этих желаний?»

«Отец мой, я не знаю, что ответить и…»

«За эти восемнадцать месяцев у вас не родились дети?»

«Нет, отец мой, мои последние роды были крайне тяжелыми, и доктор предупредил меня о нежелательных последствиях, если я решусь родить еще одного ребенка».

«Какой позор!» – воскликнул я.

«У меня слабое здоровье…»

«Презренное создание! – Я перешел на шепот. – У тебя слабое здоровье, чтобы произвести на свет дитя, желающее родиться, но у тебя достаточно сил, чтобы подчиняться желаниям мужа, как ты изволишь выражаться. Теперь ваш союз не представляет собой священные узы, отныне – это вызывающее отвращение распутство, противоречащее воле Господа, который говорил: плодитесь и размножайтесь».

«Но я думала…» – задрожала она.

«Ты думала, несчастная! – Я негодовал. – Ты думала, это и привело тебя к падению: самомнение и тщеславие. Ты думала!»

Я произнес несколько восклицаний и пробормотал какие-то обрывки латинских слов, поскольку несколько «um», «us» или «о», вовремя произнесенные после шевеления губами, производят впечатление отличной церковной латыни. Я сделал вид, что успокоился, и объяснил кающейся грешнице, что наши ученые отцы теологи рассматривают как один из семи смертных грехов любое удовольствие, не имеющее никакой цели, кроме наслаждения, и нагнал на нее страх столь долго продолжающимся детоубийством, соучастницей которого она стала.

– Да она дура, – рассмеялся Луицци, – и стоила того, чтобы наткнуться на такого же.

– Господин мой, – заметил Дьявол, – я знаю женщину, которая девять раз меняла исповедника, чтобы получить отпущение своего греха, и даже искала священника, который бы не задавал ей подобных вопросов. В конце концов она отказалась.

– От чего? – удивился Луицци. – От греха?

– Нет, от отпущения. Но в данном случае все было по-другому.

– И чем же все закончилось? – поинтересовался Луицци.

– Она заявила мужу, что он должен спать отдельно, во всяком случае до тех пор, пока не захочет третьего ребенка.

Сначала муж кричал – она была непреклонна; потом требовал – она отвечала как экзальтированная святоша; он относился к ней как к сумасшедшей, она к нему – как к низкому развратнику; они раздражались, оскорбляли друг друга, сердились, потом возненавидели один другого. В результате удачно запущенного мною дела жена ходит каждое утро исповедоваться, а муж по ночам уходит в город.

– Вот как? – засомневался Луицци. – Ты не врешь?

– Если не веришь, – заявил Дьявол, – давай поднимемся к ней, мы уже у дверей госпожи д’Арнете.

– Нет, спасибо. Попросить остановиться?

– Не стоит, – ответил Дьявол.

– Тогда открой дверцу.

– Не стоит, – снова сказал он.

– Опусти стекла.

– Не стоит, – повторил Сатана.

Он провел ногтем по периметру оконного стекла, оно выпало, будто его вырезали наилучшим алмазом стекольщика, и Сатана тут же выскользнул через импровизированное отверстие.

В то же мгновение Луицци вспомнил, что взял с собой Дьявола не для того, чтобы выслушивать историю госпожи д’Арнете, и схватил его за ногу, но остался лишь с туфлей в руке. Барон уж было отчаялся, но Дьявол, зацепившись за дверь, просунул голову в окно.

– Верни туфлю, – крикнул он барону.

– Расскажешь историю госпожи де Серни?

– Господин де Серни был одним из самых красивых мужчин своего времени и одним из самых распутных. Отдай туфлю.

– Историю госпожи де Серни!

– Господин де Серни ездил в Экс и вел там такой веселый образ жизни, что чуть не умер благодаря одной очаровательной, свежей как роза, девушке. Верни мне туфлю!

– Рассказывай историю госпожи де Серни или не увидишь своего башмака!

– Господин де Серни, выкарабкавшись после длительной болезни, которой его заразила милая девушка, отказался от развратной жизни, вернулся в свет и влюбился в девицу Леони д’Ассембре.

– Наконец мы у цели! И Леони д’Ассембре…

– Господин де Серни окружил ее такой трогательной заботой, что в конце концов скомпрометировал.

– А Леони?

– Семьи де Серни и д’Ассембре настаивали, чтобы он женился на Леони.

– Но она, она? – воскликнул Луицци с нетерпением.

– Господин де Серни отказывался изо всех сил.

– Ты смеешься надо мной?

– Господин де Серни, соблазненный огромным приданым Леони д’Ассембре, решился жениться.

– Очень хорошо! И с тех пор?

– В первую брачную ночь…

– Сатана, будь осторожнее! У меня колокольчик! – воскликнул барон.

– В первую брачную ночь господин де Серни с торжественным видом подошел к постели жены.

– Может, она его обманула?

– Господин де Серни долго говорил с ней, разговор был бесконечным, граф ходил вокруг да около, но в результате сказал ей всю правду.

– Какую правду?

– Он рассказал ей, что однажды он подцепил любовную болезнь, длившуюся полгода и сделавшую его…

– Неужели импотентом?

– Ты сам это сказал! – заметил Дьявол. – Господин де Серни импотент, вот и вся история госпожи де Серни!

– Импотент! – повторял Луицци, корчась от смеха.

– Моя туфля! Прошу тебя!

– Импотент!

– Быстрее! Ты уже у дверей госпожи де Серни.

– Импотент! – Барон вспоминал свои слова, обращенные к госпоже де Серни: «Я мог бы успокоить вас относительно ухаживаний господина де Серни за несчастной госпожой де Карен!» – и буквальный смысл, который она должна была придать этому утверждению, вызвал у него безудержный смех.

– Моя туфля! Отдай туфлю! – повторял Дьявол.

– Импотент! Импотент! – повторял барон.

III

Туфля дьявола

Жена

Карета остановилась. Луицци так громко хохотал, что пропустил мимо ушей требование Дьявола. Он вышел из кареты и, сквозь душивший его смех, все повторял и повторял роковое слово.

Барон поднялся в покои госпожи де Серни и приказал слуге доложить о своем визите. Жизнерадостный Луицци выглядел так странно, что слуга с удивлением принялся разглядывать барона, два-три раза покосившись на предмет, который тот сжимал в руке. Наконец Арман, настороженный этим назойливым рассматриванием, понял: что-то в нем не то. Он проследил за взглядом слуги и только тогда заметил туфлю Дьявола. Это лишь усилило веселое расположение барона, и, расхохотавшись еще громче, он снова приказал слуге доложить о господине де Луицци. Слуга ушел.

Арман остался один в прихожей. Он огляделся в поисках Дьявола, чтобы вернуть туфлю, но, никого не заметив, стал изучать ее сам. Туфелька была примечательной: узкая, изящная, изогнутой формы, выполненная из мягкой глянцевой кожи, подбитая блестящим, как эмаль, розовым атласом. Такую хорошо оставить около дамской кровати, чтобы продемонстрировать тому, кто ее случайно заметит, претенциозную элегантность своего хозяина.

Продолжая восхищаться изящной туфелькой, Луицци посмеивался и думал, что Дьявол, возможно, рассчитывал забыть ее у милой святоши, которую собирался навестить. Когда он услышал шаги возвращавшегося слуги, то, не зная, что делать с туфлей своего друга Сатаны, он сунул ее в боковой карман фрака и направился к госпоже де Серни. Его провели через три огромных помещения: столовую в романском стиле, готический салон и библиотеку в стиле ренессанс. Он прошел также спальню в стиле Людовика XV и оказался наконец в самом дальнем конце особняка, в необычайно роскошном китайском будуаре[394], имевшем форму восьмигранника.

Его взору предстали панельные стены, покрытые черным лаком, черные атласные занавески, расшитые яркими цветами, очень низкие диваны, обитые такой же тканью, и той же тканью обтянутый потолок. С первого взгляда будуар напоминал о церковном приделе для отпевания.

Но при свете бледно-розовой свечи в лампе из богемского стекла, подвешенной к потолку на бронзовых цепочках, взору барона открылись волшебные рисунки: фантастические птицы с пылающим опереньем, причудливые желтые лица, светящиеся на черной, блестящей от лака эмали; прозрачный, хрупкий фарфор и вышивка на блестящих шелках, изящная мебель, перегруженная тысячами ненужных безделушек из дутого золота и чеканного серебра, и восхитительные цветы в изогнутых вазах; затем он ощутил благоухания, источаемые невероятными курильницами, и понял, что находится в святая святых, где дань моде проявляется самым странным и нелепым образом. Потом, мгновенье спустя, Луицци начал испытывать на себе влияние этого чарующего места и с легкостью признал, что мрачное сияние и шокирующая вычурность всех деталей, возможно, не так уж бессмысленны, как казалось вначале.

Госпожа де Серни, высокая и белокурая, полулежала на черном атласном диване. Одетая в платье из белого муслина, она выделялась на фоне темной ткани как белый силуэт феи в ночи. Ее голова покоилась на тугой пуховой подушке, черная наволочка которой служила великолепной рамкой ее изумительному лицу, пышные и длинные локоны ее прекрасных волос спадали золотыми завитками на это печально-строгое обрамление. Госпожа де Серни казалась прекрасной, но, глядя на нее, Луицци осознал, как прав был Дьявол, когда говорил о женской обольстительности, обязанной дорогим нарядам и украшениям. В самом деле, красота госпожи де Серни блекла на волшебно-притягательном и смелом фоне, а первое чувство восхищения, овладевшее сердцем Луицци, было вызвано ослепительной белизной ее платья и пленительностью ее белокурых волос.

Это открытие отвлекло и успокоило барона, он смог поздороваться с графиней, не смеясь ей в лицо, и с серьезным видом сесть в кресло, на которое она ему молча указала, будучи слишком взволнованной, чтобы говорить.

– Я прибыл в ваше распоряжение, – сказал барон, – и хотел бы услышать, чем обязан оказанной мне благосклонности?

– Не знаю, до какой степени требование объяснения можно назвать благосклонностью, – промолвила госпожа де Серни.

– Вы правы, сударыня, но я и не представляю, что дело, имеющее отношение к вам, может быть несерьезным.

– Хотела бы понять вас, сударь.

– Я не сумею лучше выразиться.

– Тем не менее следует внести ясность, я хочу заставить вас сделать это, – заявила Леони с вызовом. – Что вы имеете в виду, говоря, что все, что меня касается, должно быть серьезным?

– Вы требуете объяснений, я покоряюсь, – ответил Луицци, которому в подобной приятной атмосфере легко было блеснуть хорошим воспитанием. – Да, сударыня, все, что имеет отношение к вам, должно быть серьезным. Серьезной будет духовная связь: ведь вы женщина, чье интеллектуальное превосходство, как в социальных, так и в политических вопросах, неоспоримо. Серьезной будет и дружба с вами, женщиной, предпочитающей легким привязанностям преданность и постоянство. И наконец, если кто-нибудь осмелится любить госпожу де Серни, то страсть его, продиктованная высоким уважением к достойнейшему характеру и пылким обожанием безукоризненной красоты, тоже будет серьезной.

Прямая откровенность похвалы, искренний и уважительный тон привели графиню в смущение, но, похоже, не вызвали раздражения. Она немного помолчала, потом улыбнулась:

– Право, я восхищена тем, как вы – мужчины – нас презираете!

– Сударыня, – ужаснулся Луицци, – о каком презрении вы говорите? Поверьте, мое почтение к вам такая же правда…

– О, не извиняйтесь! Вы меня не поняли, – перебила графиня барона. – Я восхищаюсь тем, как мало вы нас уважаете, раз слово «презирать» пугает вас. Вы не можете ни минуты оставаться рядом с женщиной, чтобы не свести разговор к тому, что она красива и создана для любви.

– Это оттого, – улыбнулся в ответ Луицци, – что трудно любоваться и охватить одним взглядом все сразу. Глаза души, как и глаза плоти, не выбирают, а останавливаются на том, что их больше привлекает. Те, кто не удостоился чести узнать вас достаточно близко, для того чтобы оценить изысканность ваших достоинств, вполне естественно предаются созерцанию того, что вы не можете от них спрятать: тонкого ума, пленительного изящества и подлинной красоты.

Не вставая с места, госпожа де Серни повернулась к барону, внимательно на него посмотрела и промолвила с открытой улыбкой:

– Вы искусно изложили ваш тезис, но я не считаю его верным. Мне кажется, что если уж женщина действительно заслуживает восхищения, то мужчина должен восторгаться ею целиком. Только в том случае, когда ее достоинствам на самом деле дают очень низкую оценку, их легко оставляют без внимания.

– Ах, как вы ошибаетесь, сударыня! – возразил Луицци. – Соблаговолите выслушать меня, не придавая моим словам ложного смысла, и, возможно, вы признаете, что я прав.

– Что ж, слушаю вас. – Госпожа де Серни скрестила руки на черной подушке и изящно положила на них головку.

– Есть одна вещь, – продолжил Луицци, – в которой вы должны быть совершенно убеждены, сударыня: вы внушаете искреннее и настоящее уважение, вы заслуживаете глубокого и чуткого почтения. Но вы должны быть также совершенно убеждены в том, что легко если не забыть об этих серьезных чувствах, то по меньшей мере подчинить их самому пылкому, самому живому обожанию, хотя и безнадежному.

– Согласна, сударь, – подхватила госпожа де Серни с улыбкой, – я не настолько лицемерна, чтобы отрицать это.

– Отлично, сударыня! – Луицци вновь принялся рассуждать: – Итак, невинная любовь может временно возобладать над уважением, но и безрассудное желание может временно возобладать над невинной любовью. Мужчина оценивает красоту, грацию, ум, и любовь вспыхивает в нем вопреки его воле. Кто увидел бы сейчас это прелестное лицо, кокетливо лежащее на красивых руках, это грациозное, восхитительное, безукоризненное тело, эти распущенные волосы, не имеющие ничего общего с обыкновенно вычурной прической, а естественно ниспадающие на божественные плечи; кто вдохнул бы пьянящий воздух вашей обители, где приглушенный свет создает атмосферу тайны, тот, сударыня, может быть, на один-единственный миг забыл бы о почтении к вашей добродетели и трогательном уважении невинной любви и возмечтал бы о несказанном счастье обладания божественной красотой, потому что нет ни одной женщины в мире, которая оказывала бы такое сильное, такое умопомрачительное воздействие, как вы.

Пока Луицци говорил робким и взволнованным голосом, госпожа де Серни опустила глаза, медленно приподняла голову и села на диван, на котором она до сих пор возлежала. Яркий румянец оживил лицо графини, а прерывистое дыхание свидетельствовало о том, что слова Луицци взволновали ее. Но барон воспринял это как смущение и стыд, вызванные его рассуждениями, и воскликнул:

– Я не думал обидеть вас, сударыня, я лишь сказал правду в ответ на ваш основной вопрос. Возможно, я был не прав, вдаваясь в подробности, но я не хотел вас ранить. Я говорил о пламени, которое невольно способна разжечь каждая красивая, как вы, женщина, но которое вы одна можете сделать чистым, не загасив его.

Госпожа де Серни ничего не ответила, но выглядела она уже менее смущенной и озабоченной. Луицци не захотел оставить у нее неприятное впечатление и продолжил:

– Стоит ли мне обвинять вас, чтобы защитить себя? Нужно ли рассердить вас, чтобы вы успокоились? Сказать ли вам, что это ваша вина быть одновременно святой и обольстительной?

– Нет, нет, – с улыбкой остановила его госпожа де Серни, – бесполезно начинать сначала. Я удовлетворена вашим разъяснением. Вы только что дали мне понять, что с женщиной можно говорить в вежливой форме о самых дерзких помыслах.

– О, сударыня…

– Я не сержусь на вас. Наоборот, я признательна вам за урок, но в конце концов, сударь, мы еще не затронули предмета, по причине которого вы находитесь здесь. Я вас попросила дать объяснения, а мы еще очень далеки от цели.

– О чем вы? – Луицци изобразил недоумение.

– «Я мог бы успокоить вас, – сказали мне вы, – относительно ухаживаний господина де Серни за госпожой де Карен». Соблаговолите объяснить, откуда у вас подобная уверенность?

– Извините меня за то, что я восхвалял госпожу де Карен в вашем присутствии, сударыня, – произнес барон, в чьи планы не входило отвечать ни откровенно, ни оскорбительно, – но в качестве доказательства невиновности несчастной Луизы я поклянусь своим счастьем.

– Значит, у вас есть доказательства?

– Я в этом убежден.

– И все?

– Все.

– Но мне показалось, вы вкладывали иной смысл в ваши слова, сударь.

– Прошу вас, – взмолился барон, – не придавайте им значения, которого они не имеют.

– А что я должна думать, сударь, – возмутилась графиня, – как не то, что вам одному откуда-то известна причина, по которой связь, бывшая у всех на устах, не имела известных неблаговидных последствий?

– А вы верите в неблаговидные последствия? – ухмыльнулся барон.

Багровая краска залила лицо госпожи де Серни, а вопросительный взгляд, направленный на барона, свидетельствовал, что он зашел слишком далеко.

– Почему вы считаете, что я не должна в них верить, сударь?

Луицци стал искать пути к отступлению и пробормотал смущенно:

– Чувства господина де Серни, его принципы…

– Что до принципов верности, то господин де Серни не может служить примером.

– Его позиция…

– Его позиция прекрасно допускала связь с дочерью маркиза де Воклуа.

– Его любовь к вам…

– Мы никогда не слыли страстными супругами.

– Я могу засвидетельствовать безупречную порядочность госпожи де Карен.

– Это не ответ, сударь! Почему я не должна верить в неверность господина де Серни?

Слова о неверности заставили рассмеяться барона. Почувствовав себя прижатым к стенке настойчивыми вопросами графини и подобрав ответ, который можно понять двояко, Луицци постарался произносить каждое слово как можно медленнее:

– Неверность – это преступление перед любовью, на которое, как вам… вам доподлинно известно, господин де Серни… не способен.

Казалось, Леони испытывала невыносимые муки, но в то же время она решительным образом намеревалась вырвать у барона однозначный ответ. С вызовом и яростью она потребовала:

– Откуда мне известно, что господин де Серни не способен на это? Послушайте, сударь, обычно вы искусно и легко обо всем рассуждаете, а сейчас не можете ясно выразиться, чтобы я поняла то, о чем вы хотите мне поведать.

– Разве я хочу что-нибудь поведать вам? Зачем вынуждать меня на объяснения, – в голосе Луицци проскальзывали умоляющие нотки, – если вы и так прекрасно меня поняли?

– Я? – Госпожа де Серни восхитительно разыграла удивление. – Ничего я не понимаю! Только то, что у вас есть основания, мне абсолютно неизвестные, таить от меня мотивы вашей убежденности.

Наконец барону надоело поразительное упорство госпожи де Серни, и он захотел положить конец этой затянувшейся двусмысленности. Тем не менее ему было неловко ранить чем бы то ни было женщину, которая, по правде говоря, заслуживала только сострадания за свое несчастье и уважения за покорность судьбе. Луицци промолвил ласково:

– Я был не прав, обеспокоив вас рассуждениями о верности господина де Серни. Простите ли вы меня, как прощаете прочих? А если я попрошу вас забыть опрометчиво затронутый мной предмет разговора? Будьте снисходительны, ведь я старался убедить вас, что ваш муж не может изменить вам.

Луицци произнес это умоляющим, покорным, соответствующим обстановке голосом, но он ступил на скользкий путь, вопреки его желанию конец фразы прозвучал как злая шутка, и госпожа де Серни воскликнула громко и твердо:

– Это, сударь, недостойно человека чести! Я вас решительно и открыто спрашиваю: откуда берется ваша уверенность в невиновности господина де Серни? Ответьте прямо на мой вопрос, без обиняков. Я могу принять и приму ваш ответ, каким бы он ни был, и не утруждайтесь подбирать приличные слова. Я слушаю вас, сударь.

– Ну хорошо, сударыня, – тон вопроса подсказал Луицци форму ответа, – я знаю все, о чем знаете вы.

Он замолчал, не решаясь сделать признание женщине, благородство которой смущало его не меньше, чем ее добродетель.

– Что же это такое, сударь, о чем я знаю, но о чем вы не осмеливаетесь сказать? – снова с вызовом спросила госпожа де Серни. – Что же такое я не должна слышать, что вы не в состоянии выговорить?

– Хорошо! Раз вам все нужно растолковать, слушайте! Я знаю, что сам господин де Серни сказал вам, пребывая, наверное, в смущении еще большем, чем я, в первую ночь после вашей свадьбы.

Леони закрыла лицо руками и застонала. В то же мгновенье дверь прелестного будуара открылась и появился господин де Серни.

IV

Муж

В руках он держал два пистолета.

Граф был бледен, дрожал. Направив неподвижный взгляд на барона, срывающимся голосом он спросил:

– Кто вам сказал, сударь?

Трудно описать оторопь, охватившую барона при появлении вооруженного господина де Серни. Если бы Луицци раскрыл гнусное преступление человека низкого происхождения, то он, определенно, не удивился бы даже самым что ни на есть крайним его выходкам в стремлении избежать эшафота, но подобное поведение высокородного вельможи, боящегося стать посмешищем, поразило его до глубины души. Луицци подыскивал ответ на вопрос господина де Серни, честолюбие не позволяло ему проявить хоть малейшую слабость перед лицом человека своего круга, он повернулся к графине и холодно промолвил:

– Итак, сударыня, это ловушка…

Однако выражение лица госпожи де Серни убедило его лучше любых слов, что она не меньше его самого ошеломлена появлением графа.

– Вы?.. Вы здесь? – воскликнула она, обращаясь к мужу.

– Да, – ответил граф, – в доме госпожи де Мариньон я узнал, что сей господин горячо защищал госпожу де Карен. Мне рассказали также о рвении, с каким он взялся успокаивать вас. Я узнал и о вашем любопытстве по этому поводу и разделил его.

– И что же, сударь? – осведомился барон.

– Хочу его удовлетворить.

– Ничем не могу вам помочь.

– Тогда госпожа сделает это вместо вас, сударь.

– Я? – удивилась графиня.

– Вы, сударыня. – Граф закрыл на задвижку обе двери, ведущие в будуар.

– Вы же слышали наш разговор, сударь, и заметили мое беспокойство, – возмутилась госпожа де Серни.

– Достаточно того, что ответил господин де Луицци. Он знает, о чем я поведал вам в первую ночь нашего… вашего… словом, в первую брачную ночь. При большом желании о смысле моей тайны можно догадаться, но барон де Луицци упомянул обстоятельства, которые кто-то обязательно должен был ему доверить. Мы были одни, сударыня, и я из нашей беседы предмета для забавы и обсуждения не делал.

– Но, сударь, – возразила графиня, – то, как я задавала вопросы господину де Луицци, не могло не дать вам понять…

– Что вовсе не ему вы доверились? Не сомневаюсь. Но кому-то вы признались, это очевидно. Скажете мне – кому, а барон расскажет, от кого узнал он; возможно, тогда я пойму, по какой цепочке передавалась тайна.

– Никогда, сударь, уверяю вас! – Графиня была в отчаянии. – Ни одно мое слово не могло послужить поводом, чтобы кто-то догадался… клянусь вам.

– Не лгите вопреки очевидному, сударыня, – господин де Серни едва сдерживал ярость, – раз барон знает о том, что происходило только между вами и мной, значит или вы, или я кому-то проговорились.

– В конце концов, – сказал Луицци, – к чему вы клоните? Чего вы хотите?

– До сих пор непонятно? – ухмыльнулся граф. – Вы сказали «не способен». Дать жизнь – не способен, а смерть – да.

– Убийство! – в ужасе закричала госпожа де Серни, поднимаясь с дивана.

– Нет, сударыня, – горько улыбнулся господин де Серни, – месть. Оправданная объективной причиной, она предусмотрена и одобрена законом: я застал у своей жены любовника, и я его убиваю.

– Сударь, – снова закричала графиня де Серни, – это уже два гнусных преступления: вы лишите жизни человека и обречете на бесчестье вашу жену… Лучше убейте и меня, иначе я тоже буду вам мстить.

– Убить обоих? – зловеще задумался граф. – Обоих…

– Нет, это невозможно! – Графиня была вне себя. Луицци, совершенно подавленный, молчал. – Невозможно! Услышат шум… сюда придут. Вы не сможете убить нас обоих сразу, так чтобы другой не успел позвать на помощь.

– Прежде чем прийти сюда, предвидя ваше сопротивление, я удалил всех. Ничто вас не спасет!

Граф отступил назад, загородив собой дверь, чтобы предотвратить любую попытку к бегству и обеспечить себе необходимое пространство для точного выстрела, потом взвел курки.

– Сударь, сударь! – воскликнула графиня. – Это страшное преступление! Преступление, которому нет ни оправдания, ни прощения.

– Только ваше предательство тому причиной.

– Предательство, сударь? Клянусь вам, я не виновна в предательстве! Я всегда с уважением относилась к вашему имени, которое сама ношу.

– Да, – усмехнулся граф, – во всем, что не имело для меня значения.

– Ах, – графиня посмотрела на мужа с отвращением, – не напоминайте мне о том, что вы посмели предложить мне. Ваше первое преступление заключается именно в том, что вы позволили себе говорить об этом с вашей женой, сударь. Я должна была еще тогда догадаться, что вы увенчаете свою низость убийством.

Граф пожал плечами и презрительно хмыкнул. В его голосе появился шутливый тон:

– Полно, сударыня, не разыгрывайте добродетель! Сейчас это неуместно. Да, я вам уже говорил и повторю перед бароном, потому что ему тоже стоит узнать, как я желал быть великодушным и не хотел приковывать ваше существование к трупу, что я стерпел бы многое и не мстил за то, что в свете считается оскорблением, а я называю утешением. Смирившись заранее со своей участью, я был готов позволить вам все, кроме скандала, которого никогда не допущу. Можно назвать это безумством любви, единственно дозволенным мне безумством, но не подлостью.

– Именно подлостью, сударь, – вскричала графиня в отчаянии, – ведь вы предвидели, что отсутствие у нас детей вызовет нездоровый интерес в свете, а моя измена в один прекрасный день приведет к появлению наследника, хотя и не имеющего вашей крови, но носящего ваше имя, и это стало бы лучшим опровержением всех домыслов.

– Вы правы, сударыня, – согласился граф. Решившись на преступление, он позволял себе откровенный цинизм.

Тут встал барон и холодно промолвил:

– Закончим, сударь. Мне казалось, вы потеряли рассудок, обезумели от ярости. Я полагал, что мысль об убийстве двух человек в последний момент вызовет у вас отвращение. Теперь я вынужден признать: тот, кто сделал подобное предложение жене, способен на любое гнусное и подлое злодеяние.

На резкое заявление барона граф ответил злорадным смехом, выдавшим его гнев. Он помолчал минуту, затем неожиданно произнес:

– Так вот, сударь, я сделал предложение, и я его повторяю.

– Что вы имеете в виду? – насторожилась графиня.

– Господин де Луицци, – в голосе графа зазвучала горечь, – милый мой господин де Луицци! Вы так ласково говорите с женщинами и так остроумно поднимаете на смех недуги их мужей! Даю вам одну даму для утешения… она красива, молода, очень привлекательна, обладает даже таким достоинством, какого не встретишь у замужних женщин. Итак, я отпускаю ее к вам, станьте ее любовником хоть сейчас же, хоть на моих глазах, и я прощу обоих: вас – потому, что вы явно способны продолжить род, обреченный угаснуть вместе со мной, а графиню – потому, что ей придется хранить секрет моего позора.

Госпожа де Серни упала в кресло, закрыв лицо руками. Луицци промолвил:

– По правде говоря, сударь, я не думал, что к вашей низости возможно еще что-то добавить… но эта недостойная шутка…

– Шутка? Отнюдь! – Граф горестно покачал головой. – Господин барон, уверяю, я говорю серьезно! Разве кокетливый будуар, красивая женщина, аромат любви не приводят вас в восторг, не возбуждают? Неужели? Полагаю, страх привел вас в состояние еще более жалкое, чем мое. Проявите немного отваги, немного присутствия духа! Клянусь честью, если вы сделаете то, о чем я прошу, если вы овладеете самой красивой, самой благородной, самой обворожительной женщиной в мире, я отпущу вас на все четыре стороны. При всем вашем остроумии и шарме вам никогда не заполучить такой прелестной любовницы. Ну же, сударь, вот вам случай, проявите великодушие!

Луицци неприязненно поморщился:

– Вы отвратительны!

– Хорошо, – графиня поднялась с кресла, – я согласна! Мое любопытство завело господина де Луицци в ловушку, где он может погибнуть. Если для его спасения нужна моя честь, пусть будет так, я отдамся ему… я его спасу!

Услышав эти слова, граф смертельно побледнел, но сдержал новый приступ вспыхнувшей ярости, в то время как Луицци воскликнул:

– О сударыня, несчастье затмило вам разум…

– Где ваша галантность, господин барон? – рассмеялся граф. – Смотрите, дама от всего сердца принимает правила игры, неужели для вас это сложнее, чем для нее, любезный? Что вам мешает стать обладателем невыразимого счастья?

Ничто не способно выразить бешенство Луицци, оказавшегося по такой нелепой причине под дулом пистолета. Впрочем, все, что с ним произошло, настолько выходило за рамки возможного, что он был скорее ошеломлен, чем напуган. И тогда, не зная, что сказать, он выкрикнул:

– Ну же, сударь, стреляйте, стреляйте сюда, в сердце. Покончим с этим, убейте меня скорее: в ваших интересах не промахнуться!

С этими словами барон рванул на себе одежды, подставляя грудь под пулю господина де Серни, и в тот же миг туфля Дьявола выпала из его кармана и покатилась по ковру.

Граф машинально бросил взгляд на упавший предмет и то ли от удивления, то ли оттого, что он обрадовался предлогу, чтобы оттянуть страшный даже для него миг убийства, промолвил шутливо:

– Боже, какой странный бумажник!

Луицци в свою очередь подумал, что это Дьявол посылает ему нежданное спасение, и, обретя некоторую уверенность, ответил в тон графу:

– Да, и сей странный бумажник таит в себе ужасный секрет. Может быть, он расскажет однажды о совершившемся здесь преступлении!

– А таит ли он секрет, о котором вы говорили с госпожой? – спросил граф все тем же тоном.

– Конечно, – заверил его Луицци, – ведь сей башмак только что оставил в моем экипаже тот, от кого я обо всем узнал.

Граф рывком поднял туфлю и с мрачным видом стал рассматривать ее.

– На редкость кокетливая, – заметил он, – мало кто из мужчин стал бы такую носить.

– Верно. – К Луицци возвращалось присутствие духа.

Граф быстро взглянул на ноги барона, как бы проверяя его обувь. Казалось, он признал, что эта туфля не могла принадлежать Луицци. Тихим голосом, медленно произнося слова, как будто его посетила мысль, понемногу проясняющая происходящее, он сказал:

– В самом деле, мало кто из мужчин наденет такую. Но есть один, он славится элегантностью крошечной ступни и тщательным уходом за ней. И он… пожалуй, он – единственный, кому женщина осмелилась бы раскрыть подобный секрет, не думая о нарушении долга. Неужели он так же низок, как другие, если смог предать. Это…

Рассуждая подобным образом, граф вертел туфлю в разные стороны, потом внезапно подошел к свече: он заметил имя, написанное, как обычно, на внутренней стороне туфли, и вдруг вскрикнул:

– Конечно он!.. Аббат Молине! Ваш духовник, сударыня!

– Аббат Молине? – возмутилась госпожа де Серни. – Никогда, я вас уверяю.

– Не лгите! – приказал граф. – Не уничтожайте пустыми заверениями единственную возможность быть прощенной. Священник! Священник! Нарушить тайну исповеди! Да, этот способен на все! Хаос, который он внес в дом господина д’Арнете, – достаточное свидетельство тому, на что он способен в своих грязных происках. Но, право, сударыня, я думал, только госпожа д’Арнете по глупости своей может пользоваться нескромными советами наглого попа.

Графиня удивленно смотрела на Луицци, барон понимал ее чувства, но не мог и не желал ничего объяснять. Сейчас, под угрозой гибели, он надеялся лишь на случай, который направит гнев графа на кого-то другого, и не ощущал в душе достаточно благородства, чтобы жертвовать собой ради невинной женщины, тем более что Дьявол в конце концов сумеет ее защитить, раз он сам все подстроил.

Граф долго хранил гробовое молчание, глядя то на Луицци, то на графиню.

– Значит, трое знают мой ужасный секрет? Пусть так, но число приговоренных остается прежним, так как вас, сударыня, я прощаю. Вы набожны, я не мог помешать вашему страстному чувству, значит не могу и обижаться. Что касается вас, барон де Луицци, то вам придется умереть!

Эти слова разрушили надежду барона, но вернули ему мужество человека чести, и он холодно заметил:

– В таком случае избавьте себя от напрасного преступления. Я никогда не был знаком с аббатом Молине и ваш секрет узнал не от него.

– Запоздалое и ничтожное отступление, – промолвил граф. – Вы сами проговорились: он только что ехал в вашем экипаже и, несомненно, направлялся к госпоже д’Арнете, она живет в двух шагах… Впрочем, я быстро узнаю, так ли это.

– Идите же, спросите его, господин граф, – посоветовал барон.

– Нет, сударь, нет, я не стану его спрашивать, я поступлю умнее, клянусь, я стал бы превосходным следователем, сейчас я докажу вам это. Забытый в карете ботинок легко объяснить только провинциальными привычками господина Молине. Поскольку наш элегантный аббат не обладает княжеским состоянием, он вынужден делать визиты пешком. Ему не страшна уличная грязь, поскольку, войдя в дом, он переобувается и быстро меняет обувь ad hoc[395] на эти изящные туфли. Я иду к д’Арнете, аббат должен быть еще у них. Если его там нет, я отправлюсь к нему и вручу туфлю от вашего имени. Его смущение подтвердит мои догадки. Затем я заставлю его разговориться, и если то, в чем вы меня уверяете, правда, приговор ему будет так же неизбежен, как и вам, господин барон.

– Вы забыли про меня! – сказала графиня. – Подумайте хорошенько над моими словами, господин граф: если вы совершите это преступление, я ославлю вас на весь свет, клянусь вам перед Богом.

– Тогда вас ждет тот же конец, – ответил господин де Серни.

– Пусть так, сударь, – воскликнула графиня, – стреляйте, но я не хочу, чтобы заблуждение и убийство позволили вам успокоиться. После того как вы нас убьете, придется все начать сначала. Я не знаю, кто сказал правду господину де Луицци, но только не господин Молине, потому что ваш секрет я доверила не ему.

– Не ему? – закричал в бешенстве граф. – Кому же, несчастная?

– Тому, кого люблю, и этот человек догадается, за что вы меня убили, он отомстит за меня, господин граф.

– Любовнику, что ли? – холодно ухмыльнулся господин де Серни.

– Да, сударь.

– Плохая уловка, сударыня, я вам не верю. – Граф окончательно пришел в себя. – Нет, сударыня, нет, все объясняется совершенно просто: от вас к аббату, от аббата к этому господину – вот звенья цепи, вот голоса, которые нужно заставить молчать.

Продолжительная дискуссия утомила всех трех действующих лиц этой своеобразной сцены. Они так устали, что были уже далеко не так возбуждены, как вначале.

Чудный, отчаянный порыв, когда Луицци предлагал графу убить себя, давно угас. Госпожа де Серни, подавленная пережитым, упала на диван, на котором всего час назад она казалась такой прекрасной. И граф, отступив к дверям будуара, уже не чувствовал в себе того гневного безумия, чтобы в один из моментов беседы взять и исполнить свой жуткий план.

По мере того как кураж покидал графа, к нему возвращалась способность рассуждать. Теперь его раздражала уже не боязнь превратиться в посмешище, толкнувшая его на чудовищные угрозы, а то, что он должен стереть само воспоминание о них. Ни графиня, ни Луицци не могли покинуть будуар после того, что он им сказал. Именно это соображение терзало графа, но яростная решимость, руководившая им в их долгом споре, так и не вернулась к нему. Он с ужасом признался сам себе, что теперь должен убить их по необходимости, а не в приступе гнева, и, разозлившись на самого себя, он внезапно снова закричал, как человек, желающий оглушить себя собственным криком и возбудить беспорядочными движениями:

– Ну же, барон! Ну же, сударыня! Вы сами этого хотели, пусть исполнится ваша воля!

С этими словами граф направил дуло одного из пистолетов на барона, тот вскрикнул и попятился.

– А! Вам страшно. – Несмотря ни на что, господин де Серни не достиг той степени безумия, которая необходима для убийства, и быстро ухватился за первый попавшийся предлог.

– Страшно? – Барон преодолел приступ слабости. – Нет, господин граф! Но есть опасности, к которым любой человек не готов, вероломное предумышленное убийство – из их числа.

– Ладно! – вдруг успокоился граф. – Вы оба можете спастись. Все, о чем я вам только что говорил, вы должны осуществить таким образом, чтобы меня удовлетворить. Вот что нужно сделать: госпожа напишет вам несколько любовных писем, датированных разными числами, слушайте хорошенько, вы ответите на эти письма так, чтобы из них можно было понять, что госпожа была вашей любовницей. Я хочу настоящую любовную переписку счастливых любовников! И в конце каждый пусть напишет мне по письму, где вы уведомите меня, что вы направляете мне эту корреспонденцию и просите о помиловании вас обоих – одного как подлеца, другую как бесчестную женщину. Как только эти свидетельства будут у меня в руках, я дарую вам жизнь и выпущу вас на свободу, если это вас устраивает.

– Никогда! – закричал барон.

– Не спорьте! – резко перебил его граф. – Даю вам час, чтобы подумать и согласиться с моими требованиями. Если за это время они не будут выполнены, значит вы согласны умереть. Что касается аббата Молине, – добавил он, бросая туфлю на пол, – я знаю средство заставить его молчать.

Граф тотчас вышел, оставив графиню и Луицци одних.

V

Роман за один час

Едва они остались наедине, графиня поднялась, закрыла дверь изнутри на щеколду, потом повернулась к Луицци. С безумной и страшной решимостью она встала перед ним и спросила:

– Итак, господин барон, что вы рассчитываете делать?

– Для себя – ничего, сударыня, – заявил барон, – для вас – все.

– Это не ответ, сударь. Никто из нас не сможет спастись, не уронив чести. Если мы и выйдем отсюда, то вы – с репутацией труса, а я – с клеймом падшей женщины. Готовы ли вы пожертвовать честью?

– Осмелитесь ли вы принести в жертву свою?

– Речь не обо мне, сударь, мы не на равных с вами: останусь я жить или умру, все равно моя репутация погибла. Муж, обвинив меня в супружеской измене, получит повод безнаказанно осуществить замышляемое преступление, ведь в этом случае закон на его стороне. Вы… в лучшем положении, смерть не опозорит вас… за то, что вы были моим любовником, никто вас не осудит.

Луицци молчал. Множество мыслей, соответствующих состоянию его души, беспорядочно крутилось в его голове.

– Ответьте, сударь, – потребовала графиня, – вы согласны писать эти письма?

– Нет, – откликнулся Луицци, – нет, я не намерен покупать жизнь ценой вашей чести.

– Скорее, согласитесь, вашей. – Графиня внимательно посмотрела на него.

– Как вам угодно, сударыня, – подтвердил барон. – Я не намерен покупать жизнь ценой моей чести.

– Значит, придется умереть, – госпожа де Серни опустила голову, – умереть невинной… невинной и обесчещенной.

Графиня с безнадежным видом упала в кресло. Барон взглянул на нее, никогда Леони не казалась ему такой прелестной. Он приблизился к ней:

– И жизнь и смерть имеют для нас одну цену. Вам выбирать.

Госпожа де Серни смерила его пристальным взглядом, как будто хотела понять, что творится в сердце Луицци, затем поднялась и медленно произнесла, чтобы каждое из ее слов хорошенько дошло до его сознания:

– Вы подчинитесь моему выбору, каким бы он ни был, сударь?

Барон задумался и наконец решительно заявил:

– Подчинюсь.

– Тогда давайте писать, сударь, – заключила графиня.

– Давайте. – Луицци глубоко вздохнул, он был в таком замешательстве, что не понимал, ради чего соглашается на это трусливое решение – ради себя или ради графини.

– Начнем. – Госпожа де Серни открыла изящный секретер. – Пишите, сударь, я думаю, вряд ли женщина первой начинает любовную переписку.

Луицци сел за покрытую бархатом столешницу, взял перо, но, вместо того чтобы писать, глубоко задумался.

– В чем дело, сударь? – удивилась госпожа де Серни. – Вы отказываетесь спасти меня?

– Нет, – молвил Луицци, – нет… Неосмотрительно произнесенные мною слова погубили вас, мое невыносимое любопытство, – продолжал он оживленно, – привело к катастрофе… Я обязан спасти вас любой ценой, потому что вы хотите жить. Я обязан спасти вас ценой моего счастья – таково условие судьбы, предначертанной мне. Пусть оно исполнится. Я готов!

Он снова взял перо и быстро написал слово «Сударыня!», но тут воображение покинуло его, он остановился, на ум не приходила ни одна из тех ласковых фраз, которыми он так часто играл, и он снова задумался, глядя на госпожу де Серни. Она сидела к нему лицом, сбоку от секретера. От страха ее красивые черты приобрели взволнованное выражение, которое привлекло взгляд Луицци. Некоторое время он рассматривал ее, восхищаясь благородным, неземным лицом, таким миловидным и улыбающимся еще минуту назад, а теперь встревоженным и бледным.

Вдруг барон подумал, что печальная перемена может стать еще чудовищней и что, если он дальше будет колебаться, эта молодая и прекрасная женщина вскоре превратится в холодный окровавленный труп. В тот же миг благородное решение спасти ее пронзило его сердце, он полностью забыл о себе и, мысленно выстроив роман, в котором мужчина, обожествляющий женщину, наконец решился заговорить, тотчас написал следующее:

«Сударыня!

Существуют опасности, которых не избежать женщине даже самой чистой и порядочной, ибо существуют безумные страсти, против которых бессильна вся ее добродетель. Когда женщина внушает любовь даже помимо воли, она обязана смириться с тем, что ей придется выслушать признание. Если признание оскорбляет и задевает ее гордость, ей следует вспомнить, что между негодующей гордостью и любящим сердцем должно стоять сочувствие к жестоким страданиям влюбленного, чтобы простить. Вы меня простите, сударыня? Впрочем, то, о чем я решился написать, не новость для вас. Сильное чувство не нуждается в словах, женщина знает, что любима, задолго до того, как ей об этом скажут: ее сердце не должно остаться глухим к мольбам другого сердца. Какая-нибудь тщеславная особа, услышав льстивые слова, может себе позволить обмануться. Но та, что, подобно вам, сохранила свежесть чувств, невзирая на груз предубеждений, неизбежно пощадит того, в кого она вдохнула любовь. Душа, несмотря ни на что, слышит голос другой души. Я не хочу сказать, что ей нравится или льстит признание в любви, но я смею утверждать, что она не станет отрицать его искренность, и это – единственное мое утешение. По правде говоря, сударыня, вы не отказали бы в уважении мужчине, оказавшемуся во власти чувства к самому восхитительному и благороднейшему творению Господа, мужчине, ставшему на колени перед ним – святым и безукоризненным. И несправедливо винить меня за то, что вы – это небесное создание, совершенное творение, и за то, что я преклоняюсь перед вами. Справедливость присуща вам, как и красота, и то и другое – дар небесный. Значит, вы меня простили.

Арман де Луицци».

Закончив письмо, барон передал его графине, которая, пока он писал, печально наблюдала за ним. Казалось, она жалела, что втянула его в страшную историю, поставила перед выбором между смертью и бесчестием. Графиня взяла письмо и сначала прочитала его быстро, потом перечитала еще раз, и мягкая, невеселая улыбка озарила ее лицо:

– Грустно и больно, сударь, когда разрушаются иллюзии.

– Почему, сударыня?

– Потому что ваше письмо вынуждает признать, что мужчина способен говорить женщине о несуществующей любви со всей убежденностью настоящего чувства. Сейчас это для вас суровая необходимость, в час безделья и скуки станет игрой.

– Вы не должны так думать, сударыня, – воскликнул барон. – Признаюсь, я не испытывал того чувства, о котором говорю в нескольких строках письма, но я представил себе, как до`лжно вас любить, если вообще осмелиться на любовь к вам.

– Правда? – Госпожа де Серни посмотрела на него с удивлением.

– Да, сударыня. И если в моем послании я недостаточно объяснился и одновременно не полностью выразил чувство уважения, внушаемое вами, извините меня. Вы должны понять мое состояние.

– Да, да, – вздохнула графиня. – Вы благородны и добры ко мне, сударь, вы жертвуете честью из-за слабости трусливой женщины, – поверьте, в глубине души я благодарна вам.

Она умолкла, смахнула слезу, дрожавшую на кончиках ее длинных ресниц, и, сделав над собой усилие, продолжила:

– А теперь, сударь, я должна ответить.

Она вновь перечитала письмо и села писать. Луицци наблюдал за ней с такой же тихой грустью и думал о том, как его неосторожность погубила эту женщину. Он упрекал себя за слезы, которые она не успевала смахнуть с лица, настоящие и горькие слезы всё капали и капали на бумагу, где она играла в любовь и счастье. Вот что она написала:

«Вы любите меня, сударь, вы говорите об этом слишком ясно, чтобы я не поверила. И, признаюсь честно, я слишком верю вам! Но ваше объяснение в любви – ошибка, я знаю это, чувствую. Признать любовь, которую внушаешь, – значит показать, что она не удивляет и не ранит тебя, и принять то, на что не можешь ответить взаимностью. Это значит к тому же считать себя достойной, когда должна быть неблагодарна, требовать поклонения, когда нечем ответить на молитву. В конце концов, это значит быть несправедливой, а я не хочу быть несправедливой по отношению к вам. Забудьте же меня, сударь, забудьте меня навеки, и я всегда с гордостью буду помнить, что вы меня любили, и благодарить за то, что вы не захотели быть любимым.

Леони де Серни».

Графиня взяла письмо, протянула его барону и задумчиво промолвила с милой и печальной улыбкой, придавшей ее лицу трогательное выражение:

– Я торопилась, и поэтому в письме сказано больше, чем дозволено женщине даже с глубоким чувством в сердце. Однако мы с вами не в тех обстоятельствах, когда можно предаваться долгим изъяснениям, – читайте.

Барон пробежал глазами письмо, потом так же, как и графиня, перечитал его и грустно улыбнулся:

– И вы, сударыня, жалуетесь, что мужчины играют нежными женскими чувствами? Представляете, как ужасно сознавать, что ваше письмо продиктовано лишь отчаянием и все написанное не более чем кокетство перед искренне любящим вас человеком.

– Нет, – сказала госпожа де Серни с наивной откровенностью, – не думаю, что кокетка написала бы что-то подобное; просто, прежде чем ответить вам, я прислушалась к сердцу, как это сделали вы, когда писали мне. Я спросила себя, что я испытывала бы, если бы на самом деле вы любили меня так, как говорите, и вот что получилось.

– Значит, вы ответили бы так, если бы любили меня? – Барон ласково глядел на прелестное лицо Леони, такое красивое и покорное от грусти и душевной боли.

– Полагаю, да, – произнесла госпожа де Серни, – но что это меняет? Нужно спешить, давайте скорее закончим этот скверный роман. Ваша очередь, сударь.

Барон взял перо и на этот раз не задумываясь принялся за письмо. Он писал быстро, с пылкостью человека, дающего выговориться своему сердцу.

Тем временем госпожа де Серни внимательно следила за быстрыми изменениями на взволнованном лице Армана, отражавшими различные движения его души; оно было столь искренним и правдивым, что казалось, он на самом деле испытывает те чувства, которые силится изобразить. Поэтому графиня, безотрывно наблюдавшая за Луицци, уже не ждала, когда он передаст ей письмо, а сказала, едва он закончил:

– Посмотрим, посмотрим… – Она взяла бумагу и начала читать.

«Сударыня,

чего вы хотите от того, кто вас любит? Видеть вас, приблизиться к вам для него восторг и смятение; вашей грации и красоты, открытой взорам всех и каждого, вашей души, которую вы показываете миру, уже достаточно, чтобы вселить в его сердце самую святую и преданную любовь! Какой любовью он должен любить вас, если вы приподняли лишь краешек плотной вуали, за которой скрыты целомудрие и невинность вашей чистейшей души, если вы, на одно мгновение скинув с себя те ослепительные достоинства, которые принадлежат всем и везде, позволили увидеть ему неведомые и загадочные чары, недоступные его воображению. О госпожа моя, достоин ли вас тот, до кого вы снизошли и кому соизволили открыться? Неофит, восхищенный и ослепленный светом, заливающим паперть возле храма, боится, что не снесет блеска небесного сияния, вырывающегося за порог приоткрытого святилища. Я, как и он, стою перед вами, неуверенный и трепещущий от сознания, что не смогу любить вас сильнее, чем тогда, когда едва знал вас. Да, сударыня, я отдал во власть любви к вам всю мою душу, я полагал, что вы не вправе требовать от меня большего, но вот теперь я сознаю, что я отдал все сердце той, что составляет лишь малую толику вас самой. Вы были ко мне слишком добры и жестоки одновременно, подобно сошедшему на землю ангелу красоты, скрывающему свой лик под вуалью. Его стать так величава, поступь так грациозна, движения так пленительны, что жалкий смертный, лицезреющий его, восхищен безмерно, но вот ангел мимоходом приоткрывает полу одежды, приподнимает краешек вуали, и несчастный влюбленный вопрошает себя, как восхвалить эту неземную красоту, о которой он не имел понятия. Ему ничего не остается, как пасть на колени и просить пощады. Подобным образом обязан поступить и я, ибо письмо, написанное вами, и есть полуоткрытая дверь храма, приоткрытое платье, приподнятая вуаль, это – ваше сердце, в котором я разглядел свет и неземную красоту. О! Простите, что не в силах любить вас сильнее, чем уже люблю. Ни один человек не может отдать больше своего сердца и жизни. Дано лишь раз умереть ради той, кого любишь, невозможно испытывать любви больше, чем ее вмещает душа.

Арман де Луицци».

Закончив чтение, графиня приложила руку к сердцу, будто сдерживала его биение, и сказала, стараясь за улыбкой скрыть волнение:

– Безумное письмо, сударь, так не пишет никто на свете; оно делает недостоверным роман, который мы пытаемся разыграть.

– Может быть потому, сударыня, – вздохнул Луицци, – что мой страстный ответ предназначен не воображаемой женщине, а именно вам. У меня есть на то основания: я знаю о вас то, чего многие не знают, – например, что ваша душа полна благородства и силы, что ни одна женщина, кроме вас, не достойна обожания и уважения мужчин и что ни один мужчина не способен почитать вас так, как вы того стоите. Мое объяснение кажется вам безумным, сударыня, но оно идет от сердца, уверяю вас, и вы не должны в этом сомневаться.

– Благодарю за добрые слова, господин де Луицци. – Графиня взглянула на него так, как будто протянула руку другу. – Однако время подгоняет нас, мне пора писать… – И слезы вновь задрожали в ее голосе.

Она взяла перо и написала:

«Благодарю вас за любовь, сударь, а также за восхищение, которое превосходит вашу любовь. Благодарю не потому, что, как вы пишете, считаю себя достойной вашего чувства, но потому, что счастлива вдохновить такого человека, как вы, даже если этот человек заблуждается. Я вовсе не ангел красоты, ведь вы знаете обо мне все, за исключением, возможно, того, что я не решаюсь показать наболевшие раны. В моей душе нет того поразительного света, который вы себе воображаете, и, может быть, проникнув в ее тайники, вы ужаснетесь, узнав, что там лишь траур и безнадежность. Вы понимаете теперь, почему я благодарю вас за любовь? Сохраните ее ко мне, всепрощающей и доброй, возвышенной и преданной, как вы сами».

Госпожа де Серни не скрывала слез, ручьями бегущих по щекам, время от времени она вытирала их и продолжала писать.

– Взгляните, – пролепетала она прерывающимся голосом, – вот мой ответ. Ах! У меня не хватает мужества продолжать эту изнурительную игру.

– Не забывайте, что от нее зависит ваша жизнь.

– Для чего мне жизнь без чести и любви?

Пока Луицци читал письмо, графиня сидела, закрыв руками заплаканное лицо. Затем барон посмотрел на Леони, но она, погруженная в мысли о своем безнадежном положении, не замечала его; тогда барон сел за секретер и быстро и решительно принялся за письмо.

«Так ли я вас понял, сударыня? Ваша жизнь, считающаяся в свете безмятежной и счастливой, лишь длинная чреда мучений, которые вы мужественно сносите? Спокойствие вашей души, обвиняемой в холодности, – лишь улыбающаяся маска, скрывающая скорбь и отчаяние? Правда ли, что моя любовь к вам, силу и подлинность которой не могут описать никакие слова, была бы вам утешением? О, когда б я смел надеяться, сударыня! Когда б отважился поверить вам, я избавил бы вас от всех страданий и опасностей, угрожающих вам. О, скажите слово, одно лишь слово, и я вас спасу. Умоляю, поймите меня! Любое ваше несчастье я приму на себя. О, если вам нужна моя честь, знайте: она ваша. Вам принадлежит моя жизнь, и я с легкостью отдам ее, чтобы сберечь вашу! Примите же ее, сударыня, ибо вы с лихвой заплатите мне, если скажете: „Арман, я всегда буду любить вас и помнить!“»

Госпожа де Серни все еще плакала, когда Луицци закончил писать.

– Держите, – в голосе барона слышалась мольба, – читайте… прочтите хорошенько.

Графиня сначала пробежала глазами по строчкам, но, поняв, что не в состоянии вникнуть в смысл написанного, быстрым движением вытерла глаза и перечитала письмо медленно и с особым вниманием. Потом она подняла на барона взволнованный взгляд:

– Кому я должна ответить, Арман? – В голосе графини слышались и радость, и слезы.

– Мне, Леони! – крикнул он, падая перед ней на колени.

– Вам, Арман? Вы уверены? Здесь, сейчас?

– Да, сейчас и мне, человеку, который умрет ради вашего спасения!

– Так и быть, Арман! – вздохнула Леони. – Я отвечу: я не буду любить вас и помнить… потому что я люблю вас!

– О! – Барон схватил все, что они написали, и в порыве переполняющей его гордости разорвал бумаги. – Пусть приходит граф, ему потребуется убить меня десять раз, прежде чем он доберется до вас, Леони!

– Нет, Арман, нет, если ты умрешь, я умру тоже! – Леони выглядела растерянной и возбужденной одновременно. – Я умру униженной для всех, безгрешной для тебя одного!

Она гордо взирала на Луицци, глаза ее сверкали:

– Или грешной для тебя одного, если хочешь!

– Леони, – барон заключил ее в объятия, – ты не обманываешь меня?

– Нет, нет, нет… – лепетала она слабеющим голосом, – я твоя, твоя, я тебя люблю!

Безумная от отчаяния графиня прятала лицо, пока Луицци нес ее к дивану, на котором всего час назад она возлежала, прекрасная и спокойная.

Она позволила уложить себя, все еще закрывая глаза руками и бормоча сдавленным голосом:

– О, какой яркий свет!

Луицци решил задуть горящую в стеклянной лампе свечу, но у него не получилось. Леони прятала лицо в подушках, как бы прячась от собственного стыда, а барон вдруг заметил туфлю Дьявола, быстро взял ее и накрыл свечу, как колпачком.

Стало темно, как в аду, и туфля Дьявола заплясала на свече.

VI

Объяснения

Глава романа

Пока в будуаре события разворачивались подобным образом, граф вернулся к себе и долго думал о страшном замысле, на который его толкнул страх превратиться в посмешище. Этот страх гораздо сильнее, чем можно представить, ибо есть люди, кончающие из-за него жизнь самоубийством.

Однако, оставшись наедине с самим собой, господин де Серни хладнокровно обдумал свой поступок и признал, что переоценил свои возможности, возомнив себя способным на убийство. Тем не менее надо было как-то выпутываться из сложившейся ситуации. Он не мог просто открыть дверь своим пленникам и дать им свободно уйти, если они не написали любовные письма. Он же лишился решимости, чтобы путем преступления – единственно надежного средства – добиться их молчания.

Тогда он принялся искать окольные пути на случай, если Луицци и графиня откажутся предъявить так называемую любовную переписку, и в конце концов ему пришла простая мысль: если они оба из тех людей, кто предпочитает смерть бесчестью, значит он может смело положиться на них.

Смущало одно: как воспользоваться этим обстоятельством. В результате размышлений граф умудрился придумать такие экстравагантные варианты, что остановился на самом простом и выполнимом из них, так же как он пришел к самой простой идее, позволяющей ему выкарабкаться из той пропасти, в которую он сам себя затащил.

Сей способ заключался в следующем: он честно признает мужественное поведение барона и графини, поздравит их, а затем скажет, что не сомневался в их порядочности, а хотел лишь устроить испытание, чтобы убедиться в ней окончательно. Потом добавит, что теперь, когда он считает их людьми чести, он доверяет им и не просит никакой гарантии, кроме честного слова.

Для такого случая граф приготовил великолепную речь и стал с нетерпением ждать. Он не собирался идти раньше назначенного им самим времени, прежде всего потому, что хотел сохранить перед своими пленниками видимость твердости принятого им решения, и еще потому, что он хранил в глубине души надежду, что они согласятся написать компрометирующие их письма, а он все же предпочитал этот вариант любому другому.

Наконец, когда пробил назначенный час, граф, вооружившись пистолетами, направился в будуар. Как бы там ни было, он пребывал в глубоком замешательстве по поводу роли, которую ему предстояло сыграть. Он взял оружие, предвидя, что все его комбинации могут и не сработать, что может завязаться борьба, и тогда придется предпринять крайнюю меру – убийство жены и барона.

Все в доме уже давно спали, когда граф пересекал длинную череду апартаментов с будуаром жены в конце. Подойдя к двери, он прислушался, но ничего не услышал. Предположив, что барон и Леони погружены в раздумья о безнадежности своего положения и молчат от страха, он, как никогда, рассчитывал на эффектное появление с оружием в руках, чтобы получить от них все, что хотел. Он повернул ключ, однако дверь не поддалась. Граф был крайне удивлен.

Самая простая мысль о том, что пленники могли закрыться, чтобы защититься от него, не пришла в голову господину де Серни, и в приступе ярости от непредвиденного препятствия он заорал:

– Откройте!

Ему не ответили. Граф изо всех сил стукнул ногой в дверь, чтобы распахнуть ее, но она оказалась крепко запертой изнутри. Тогда господин де Серни, озлобившись оттого, что ему осмелились оказать сопротивление, принялся стучать в дверь как сумасшедший то ногами, то рукоятками пистолетов.

В Париже есть много домов, где прислуга, находясь в своих комнатах или в прихожей, зачастую слышит, как в покоях хозяев хлопают двери, раздаются угрожающие крики, грохочет мебель, передвигаемая из одного угла гостиной в другой, рушатся зеркала, бьются окна, звенит фарфор, вылетающий наружу. Но лакеи не волнуются, они знают: «Господа выясняют отношения».

Притаившись, как полагается смышленым, умеющим соблюдать тайну, воспитанным слугам, они не вмешиваются, и ураган с громом и молниями проносится над покоями. Назавтра они соберут осколки, при этом как бы сгинет в суматохе несколько прелестных безделушек, которые спрячутся в недрах их сундучков или появятся у торговцев подержанными вещами.

Но следует сказать, что дому господина де Серни не был свойствен этот замечательный обычай, там все происходило достойно и тихо. Поэтому когда слуги услышали сильные удары в дверь, они подумали, что что-то случилось с графом или графиней: пожар, воры, кто знает, – и несколько полуодетых человек поспешили на помощь. Они прибежали как раз в тот момент, когда граф, небывалым усилием проломив дверь, врывался в комнату, опрокидывая нагроможденную позади нее мебель.

Он оказался в полной темноте и закричал в бешенстве:

– Где вы оба, где вы?

Вдруг он увидел в дверях силуэт и, скорее второпях, чем осознанно, бросился в ту сторону и выстрелил из пистолета. Тут же послышался звук падающего человеческого тела, потом громкий крик и не принадлежащий ни барону, ни графине возглас:

– На помощь, на помощь!

То был голос камердинера господина де Серни. Разъяренный граф, преисполненный решимости заставить расплатиться за только что пролитую кровь, продолжал искать в темноте своих пленников. Он двигался на ощупь вдоль стен, ударяясь о мебель, пока не дошел до окна с опущенной портьерой. Подумав, что несчастные спрятались там, он гневно отдернул занавеску. Окно оказалось открытым.

Опять граф не подумал о самом простом: ему не пришло в голову, что окна, как и двери, могут послужить выходом, хотя и более опасным, но в любом случае более предпочтительным, чем пуля или угроза лишиться чести без причины.

Поняв это, граф окаменел. Но, обратив внимание, что стоит в окружении прибежавших на помощь слуг, и увидев камердинера, ощупывающего себя, чтобы убедиться, все ли у него цело, граф перешел от замешательства к сумасшедшей злобе. Он приказал своим людям зажечь свет и убираться.

Один из слуг принадлежал к тому типу, кто понимает свои обязанности крайне прямолинейно и даже во время страшной катастрофы будет выполнять их так, как до`лжно. Этот слуга привык для освещения будуара зажигать стеклянную лампу в середине комнаты, и, соответственно, поскольку граф просил света, дисциплинированный лакей, вместо того чтобы взять с камина первый попавшийся подсвечник, встал на стул и принялся зажигать лампу. Первое, что он увидел, была туфля Дьявола. Слуга бросил ее на пол, как будто дотронулся до змеи, и заголосил:

– Боже, что это?

Саму туфлю, равно как и ее применение, граф воспринял как жестокую насмешку. Он стал гневно топтать ее ногами, понимая, что оказался во власти не только ее владельца, но также барона и Леони.

Но благодаря своей несдержанности граф заметил то, что иначе могло ускользнуть от его внимания. Он увидел на полу разорванные бумаги: разбросанные клочки писем, написанных Луицци и графиней.

Господин де Серни бережно собрал их и соединил таким образом, чтобы понять, что это такое. Он прогнал слуг и, прочитав своеобразную корреспонденцию, понял, что по неосмотрительности беглецы оставили в его руках опасное оружие.

Несомненно, для обвинения женщины в супружеской измене подобных писем было недостаточно, но они могли погубить беглецов, поскольку являлись не чем иным, как уликами, в подлинности которых не приходилось сомневаться. То, что графиня и барон вместе сбежали среди ночи через окно, рискуя жизнью, и наличие свидетелей недвусмысленному, даже жестокому поведению мужа давали основание поверить, что он хотел разоблачить их преступный сговор. Граф сразу же сообразил, что все эти обстоятельства, сгруппированные таким прекрасным образом, помогут ему обвинить жену в адюльтере.

Впрочем, правда слишком походила на фантастическую сказку, даже если бы сам Луицци или графиня осмелились ее рассказать. Тем не менее они все же могли тотчас отправиться к судье или прямиком к виконту д’Ассембре, и господин де Серни, прежде чем предпринять ход в каком-либо направлении, захотел проверить, как они поступили.

Не желая, чтобы кто-то из прислуги знал о его действиях (он и так против своей воли посвятил их в бегство жены), граф взял деньги, трость-шпагу и покинул особняк. Было примерно час ночи. Сев в первый встречный экипаж, он направился к тестю. В дом виконта он не вошел, а лишь позвал привратника и убедился, что с одиннадцати часов – времени, когда он покинул будуар жены, – никто не приходил.

Оттуда он направился к комиссару полиции своего квартала, где рассказал об исчезновении жены, не подавая, впрочем, жалобы, и убедился, что Леони не появлялась у судьи. Успокоенный этим обстоятельством и воодушевившись тем, что в его распоряжении имеются улики, он отправился к Арману. В доме барона еще не спали. Граф тихо постучал и спросил господина де Луицци. Услышав от привратника, что барон еще не возвращался, господин де Серни стал настаивать: мол, дело касается барона и в высшей степени в его интересах.

– Неудивительно, – заметил слуга, – так как около получаса назад рассыльный передал мне письмо для господина Донзо, который только что вернулся с женой и госпожой Жели. Письмо было от барона, и мне следовало тотчас передать его господину Анри. Рассыльный очень торопился, и я сам проводил его наверх к господину Донзо, поскольку все слуги уже легли спать. Как только господин прочитал письмо, он сказал жене: «Мне необходимо выйти на час», – и действительно, мгновение спустя я открыл ему дверь. Он тоже до сих пор не вернулся.

– Но барон несомненно вернется, – заметил господин де Серни, – мое дело не терпит отлагательства, поэтому я должен дождаться возвращения либо барона, либо господина Донзо, его зятя.

– Ничего нет проще, – согласился привратник, – поднимайтесь к господину барону, его камердинер откроет дверь, и вы сможете ждать, сколько вам будет угодно.

– Вы правы, – сказал господин де Серни, – держите два луидора, и не нужно говорить господину де Луицци, что его ждут. Кроме камердинера, никто не должен об этом знать.

Господин де Серни поднялся к барону. Он тихо позвонил, не желая, чтобы было слышно у Каролины: возможно, она что-то знала из письма, полученного ее мужем, и могла предупредить Луицци, что у него кто-то есть. Он повторил камердинеру то, о чем говорил привратнику, и поддержал свои слова хорошим вознаграждением. Впрочем, Пьер, как и положено лакею из приличного дома, знал всех знатных аристократов не только по именам, но в большинстве случаев и в лицо. Поэтому он спокойно пропустил графа де Серни в покои хозяина и предложил располагаться.

Каролина была удивлена и встревожена столь внезапным уходом мужа. Но, кроме нее, в доме еще кое-кто нетерпеливо прислушивался к каждому звуку, а именно Жюльетта, поджидавшая барона. Как только она услышала внизу звонок, а потом быстрые шаги в сторону апартаментов, она предположила, что вернулся барон, и стала ждать, пока он поднимется к ней. Прошло около получаса – ни звука в доме. Пьер спал в прихожей, развалившись в вольтеровском кресле, часто служившем ему постелью, лишь привратник не спал, если можно назвать бодрствованием способность дремать стоя, присущую исключительно парижским портье.

Досада овладела Жюльеттой, но страсть, несомненно, была сильнее, и девушка решила сама пойти к Луицци, полагая, что он у себя. Когда-то барон приказал сконструировать небольшую внутреннюю лестницу, чтобы подниматься из соседнего со столовой кабинета в покои сестры. Жюльетта воспользовалась этой лестницей, тихо спустилась и подошла к комнате барона. Она услышала, что кто-то энергично ходит по комнате, и вообразила, что Луицци терзался внутренней борьбой, наступающей, когда человек сознает, что овладевшая им страсть преступна.

Возможно, она боялась, что борьба закончится не в ее пользу, и, решительно толкнув дверь, неожиданно оказалась лицом к лицу с графом де Серни, который обернулся на звук открывающейся двери и быстро шагнул навстречу. Сначала они смотрели друг на друга со странным удивлением, потом оба…

VII

Комментарий к предыдущей главе

– Пока достаточно, – перебил барон Дьявола.

На самом деле в маленьком салоне меблированных комнат гостиницы Дьявол рассказывал все это барону, а Луицци слушал внимательнее, чем когда бы то ни было, не перебивая и не делая никаких замечаний. Стиль и форма изложения были настолько необыкновенны, что походили на главу из книги, повествующей о делах давно минувших дней. Благоразумие барона объяснялось просто: он знал способность Дьявола использовать малейший повод для бесконечного разглагольствования и лучше любого романиста или фельетониста пускаться по ходу действия рассказа в моральные или аморальные отступления.

– Пока достаточно, – сказал он Дьяволу, – теперь я знаю все, о чем хотел знать, чтобы принять решение.

– Ошибаешься, – ответил Сатана, – дай мне рассказать до конца сцену Жюльетты и господина де Серни, это займет всего полчаса, хотя длилась она больше трех часов.

– Я знаю все, что хотел. Главное, что граф не преследовал нас или, по крайней мере, не идет по нашему следу.

– Более того, – заметил Дьявол, – он вернулся домой и до сих пор оттуда не выходил.

– Все идет как нельзя лучше, – обрадовался барон, – мы можем спокойно уезжать.

– Ты хорошо подумал о предосторожностях? – спросил Дьявол.

– Давай посмотрим. – Барон как бы перебирал и еще раз обдумывал все, что он сделал. – Устроив Леони в гостинице, я написал Анри, он пришел и, как я просил, принес деньги, необходимые, чтобы уехать из Парижа и приготовиться к путешествию.

– А ему ты сказал, почему уезжаешь?

– Конечно нет.

– А куда направляешься?

– Подавно.

– Делаешь успехи, барон, – научился хранить секреты! А что потом?

– Потом, – продолжил Луицци, – я пошел и сам нанял экипаж. Кучер благодаря моей щедрости честно обещал загнать своих лошадей и доставить меня в Фонтенбло за пять часов.

– Мне нравится этот кучер. А карета приедет за вами сюда?

– Нет, будет ждать на углу улицы Ришелье[396] и бульвара.

Дьявол засмеялся, и барон с удивлением посмотрел на него.

– Что тебя рассмешило?

– Своеобразный пункт отправления, – смеялся Сатана. – Мог бы выбрать что-нибудь получше, чем место у дверей публичного дома и казино.

– Это место предложил сам кучер, чтобы не привлекать внимания, как если бы он ждал нас у дверей дома, где все закрыто и тихо.

– Очень любезно с его стороны, – похвалил Дьявол, – соображает, как проворачивать делишки. Этот парень далеко пойдет. Итак, что ты собираешься сейчас делать?

– Жду только твоего ухода, чтобы поторопиться самому в Фонтенбло, а оттуда на перекладных от деревни к деревне до Орлеана, но так, чтобы никто не догадался, куда мы направляемся.

– Как же твои выборы?

– Там видно будет.

– Не забывай, я к твоим услугам, если тебе понадобится что-нибудь узнать.

– Ты становишься таким обязательным, Сатана!

– Я хочу придерживаться правил игры, мой господин; обычно ты считаешь, что все глупости, которые натворил, произошли потому, что я тебя недостаточно информировал. Смотри же, подумай хорошенько, тебе больше не о чем спросить?

– Нет, во всяком случае сейчас, – бросил на ходу Луицци, возвращаясь в комнату, где Леони писала письмо отцу.

– Барон, – остановил его Дьявол, – известно, что мои предупреждения и советы ты не всегда получаешь из моих рассказов, я часто ставил на твоем пути людей или события, которые от моего имени предостерегали тебя. Вспомни как следует все, что ты видел после выхода из тюрьмы, и теперь, когда собираешься сделать такой важный шаг, спроси себя: может, все-таки что-то заслуживает объяснения?

Луицци задумался, но, сопоставив рассказ Дьявола и свое приключение с госпожой де Серни, он не обнаружил ничего, что ему показалось бы неясным. Впрочем, настойчивое желание Дьявола заставить выслушать его откровения казалось барону более чем занимательным, – видно, Сатане хотелось свернуть его с выбранного пути. С другой стороны, он думал о госпоже де Серни и спешил узнать, что она написала отцу. День приближался, настало время бежать. Барон вернулся к Леони и увидел ее сидящей за столом, на котором лежало уже давно законченное и запечатанное письмо.

– Леони, – сказал он, – пришло время покинуть Париж, дайте мне письмо, я отнесу его на почту: так никто не сможет ничего узнать ни от служащего гостиницы, ни от посыльного. Идемте, Леони.

Графиня, сидевшая облокотившись о стол и спрятав лицо в ладони, медленно подняла голову. Ее красивое лицо, накануне сияющее здоровьем, покрылось матовой бледностью, красноватые синяки под глазами свидетельствовали о глубочайшем утомлении, и только сильнейшая лихорадка не давала ей впасть в забытье.

Под отяжелевшими и ввалившимися веками горели глаза, выражавшие беспокойное исступление. Ее волосы, накануне кокетливо обрамлявшие лицо белокурыми волнами, теперь спадали беспорядочными прядями. Сейчас эта женщина, привыкшая к праздности и спокойной жизни, была измождена и подавлена душой и телом из-за перенесенной борьбы и душевных мук.

Графиня смерила Луицци долгим взглядом и наконец промолвила:

– Арман, еще не поздно, подумайте о себе перед тем, как мы покинем Париж. Моя жизнь в опасности, но я уверена, что вы, будучи честным человеком, подвергаете опасности и свою жизнь.

– Леони, – начал Луицци, – зачем вы просите меня об этом? Вы уже не верите в будущее?

– Сегодня, как вчера. Сегодня виновна, как вчера безгрешна, для меня это вопрос чести, дело совести! Я никогда не вернусь в дом мужа, ибо возвращение означало бы признание вины и он получил бы право меня наказать. Я смиряюсь с вечной ссылкой в этом мире, но вы, Арман, вы представляете, какое будущее вас ожидает? Вы не сможете жениться, иметь семью или ваша семья будет навсегда связана со словом «адюльтер»! Вы даже не сможете появляться в свете, все будут искать любую возможность унизить и заставить вас расплатиться за ошибку, которую я совершила на их глазах. Подумайте об этом, Арман, я могу уехать одна… я скроюсь… Но вы не станете моим сообщником, скомпрометированной останусь я одна.

– Леони, – продолжил барон, – вы позволили мне умереть за вас, разве я не достоин для вас жить?

– Ты этого хочешь, Арман? – Леони протянула ему руку. – Пусть будет так! Я возьму и жизнь твою, и смерть, а заплачу своей жизнью.

– Тогда поедем! Скорее! – воскликнул Луицци. – Я продумал наш уход из гостиницы.

VIII

Бегство

Они покинули гостиницу, не переменив одежды: он – в костюме для визитов, она – в платье из муслина, поскольку, когда они вырвались из будуара и решились бежать, никто из них не подумал об этой ничтожной малости, добавляющей неприятности в и без того безнадежное положение. Естественно, в столь поздний час все магазины были закрыты, и Луицци не мог купить вещи, необходимые для путешествия. Барон и графиня медленно направлялись к карете, к изумлению встречных рабочих, которые выходят из дома ночью, чтобы прийти на работу рано утром. Им было странно видеть белокурую женщину в муслине и мужчину в желтых перчатках и лакированных ботинках, шагающих пешком по грязи. Однако барон и графиня быстро пришли к Фраскати, и Луицци, услышав на улице веселые женские и мужские голоса людей, выходящих из веселого заведения, быстро открыл дверь экипажа и помог Леони подняться, прежде чем кто-то ее увидит. Пока кучер занимал свое место, Арман тоже поднялся в карету. Как раз в этот момент шумная компания вышла из дверей здания. Он услышал женский возглас:

– Смотрите, кто это отправляется в наемном экипаже?

– Ха, – ответила другая, – я уверена, это Пальмира делает ноги от своего биржевого маклера!

Графиня резко откинулась вглубь кареты, и тут другой громкий и пронзительный голос, характерный для девушки легкого поведения, выкрикнул:

– Гюстав, вы нашли Жюльетту, так скажите же, чтобы она пришла встретиться со старыми друзьями. Вот уж кто ни своего, ни чужого не упустит!

Несомненно, имена Гюстава и Жюльетты не удивили и не насторожили бы Луицци, если бы он не узнал в голосе ответившего самого Гюстава Бридели:

– Жюльетте сейчас не до того.

Странное совпадение поразило Луицци, он не удержался и выглянул из кареты, чтобы убедиться, не ошибся ли он, действительно ли говорил маркиз, но Леони заставила его укрыться в карете. Жалкое состояние бедной женщины привлекло все его внимание, и вскоре он уже не думал об обстоятельствах, которые являлись для него новым предупреждением.

Леони дрожала от утреннего холода и лихорадки. Уже не та гордая и великолепная дама, чья императорская красота и стать, казалось, свидетельствовали о мужской выдержке, свойственной, как полагают, всем сильным и крупным людям, а слабая, притихшая и отчаявшаяся женщина, которую внезапно вырвали из привычного, спокойного ритма жизни, свободного от любых невзгод, и бросили в самое смелое и преступное предприятие, где было все, даже нехватка самого необходимого, всхлипывала, забившись в угол берлины.

Луицци наклонился к графине, ласково умоляя ее набраться мужества.

– Да, да, – пролепетала она, – я стараюсь.

Но от холода у нее зуб на зуб не попадал, и голос дрожал вместе с телом.

– О Леони, – повторял Луицци, – не бойся! Твоя жизнь в моих руках, я не дам тебя в обиду.

– Оставь, – в голосе Леони звучало больше безысходности, чем отваги, – я не боюсь умереть.

– Я защищу тебя от клеветы, а если мне не хватит сил бороться против света, уедем куда-нибудь за границу, скроемся под другим именем.

– Правда, Арман? Как только ты сможешь, мы убежим из Франции и спрячемся там, где никто, кроме нас, не будет знать о моей ошибке?

– Ошибке, Леони? Можно ли считать ошибкой желание сохранить жизнь и нежелание отдать ее тому, кто превратил ее в жалкое существование?

– Да, можно, Арман, но если ты любишь меня, я не раскаиваюсь, что совершила ее.

– О Леони! Какие слова!

Графиня в порыве самозабвения встала на колени прямо в карете и, протянув руки к Луицци, умоляла его:

– О Арман! Люби меня сейчас, люби меня. Ты будешь любить меня, не правда ли? Будешь любить всегда? О! Если ты разлюбишь меня… что станет со мной… Боже!

Луицци обнял Леони, он успокаивал ее и клялся в любви, постоянстве и верности, как она просила.

Графиня очень замерзла и дрожала в руках Армана.

– Вы страдаете, – говорил он, – а я! Я ничего не предусмотрел… даже не защитил вас от холода!

– Ничего, – Леони изо всех сил старалась сдержать нервную дрожь, – не беспокойтесь.

– Нет, я остановлю карету прежде, чем мы покинем Париж, заставлю открыть магазин и куплю все, что нужно.

– Ни в коем случае! – Леони посмотрела на него с ужасом. – Скроемся скорее…

Тем временем Луицци видел, что графине с каждой минутой становилось все хуже и хуже: откинувшись в глубине кареты, одолеваемая усталостью, холодом и лихорадкой, она лежала неподвижно и жалобно бормотала. На все, что говорил ей Луицци, произносила коротко и растерянно, с трудом выговаривая слова:

– Мне хорошо! Мне хорошо!

Наконец барон увидел в окно кареты многочисленные повозки, которые заполняют Париж на рассвете. Все извозчики были одеты в короткие дорожные пальто из грубой полосатой ткани. Луицци, несмотря на протест графини, велел остановить карету, вышел и позвал извозчика, проезжающего мимо:

– Голубчик, не продашь ли мне свое пальто?

– Пальто? – изумился извозчик. – Ну и ну. – Он ошеломленно тряс трубкой. – Что вы хотите с ним сделать, господин барон?

Луицци присмотрелся, стараясь определить, кто это. Ему казалось, он знает говорящего, но никак не может его вспомнить. Однако, кем бы он ни был, Арман не желал вступать в длинный разговор:

– Я забыл свое и продрог. Я заплачу вам столько, что вы сможете купить десять таких же, если захотите.

– Так, так, – сказал извозчик, – значит, вы стали богаты, господин Луицци? Тем лучше, тем лучше, – добавил он, расстегивая пальто. – Не то что у нас: старик Риго разорился, бедная матушка Турникель умерла, а госпожа Пейроль, мечтавшая все отдать дочери Перес, живет с милейшим Риго в скверном домишке рядом с бывшим замком своего дяди. Они едва сводят концы с концами, господин Леме, зять госпожи Пейроль, платит им крошечную пенсию.

– А! – воскликнул Луицци. Упоминание знакомых имен позволило ему вспомнить кучера. – Малыш Пьер? Так ты уже не служишь на почте?

– Да, я все бросил и пошел кучером к папаше Риго, он надавал мне разных обещаний, а потом вынужден был от всего отказаться, Это страшная история, сударь, но сцена смерти матушки Турникель была еще страшнее. Вы ведь не знаете, что госпожа Пейроль не дочь матушке Турникель?

– Как? – не поверил Луицци. – Эжени…

– Похоже, что когда-то ее ребенком украли у знатной дамы. Старуха хранила секрет до последнего дня, боясь, что девушка, которая кормила ее, уйдет. Но на пороге смерти страх попасть в ад заставил во всем сознаться.

– А она назвала имя той знатной дамы?

– Подождите, подождите, – задумался бывший ямщик, – некая госпожа де Клини… Кани… Кони… Да, Кони. Но черт ее знает, что с ней стало тридцать пять лет спустя! Ах, сударь, сударь! Ничего подобного не произошло бы, если бы вы захотели жениться на бедняжке.

– Кони! – повторил барон. – Кажется, это имя мне известно, где-то я его уже слышал.

Возможно, барон расспросил бы поподробнее Малыша Пьера, но тот подошел к экипажу и вдруг отпрянул с криком:

– О боже мой! Там дама, ей очень плохо.

– Ладно, ладно! – перебил барон, бросил Малышу Пьеру пять или шесть луидоров и быстро сел в карету.

Леони полностью обессилела и упала на сиденье. Луицци поднял ее и уложил, как ребенка, себе на колени, одной рукой он поддерживал ее голову, чтобы уберечь от тряски и толчков кареты, другой закутал в пальто и обнял. Он глядел на нее, бледную, замерзшую, почти умирающую.

– Леони, Леони, – шептал он, крепче прижимая ее к себе, – держись, держись.

– Спасибо, спасибо! – бормотала она сквозь полудрему. – О, как хорошо! Тепло!

Слезы навернулись на глаза Луицци: женщина, имевшая от рождения положение, богатство, блестящие способности, благодарила его за такую малость, как защиту от одолевшего ее холода. Он прижал ее сильнее к груди, обнял, как будто хотел закрыть собой все ее тело, и, наклонившись, поцеловал в ледяной лоб.

Леони осторожно высвободила руки из-под пальто, обняла Армана за шею, повисла на нем и нежно прошептала, не открывая глаз:

– Ты любишь меня, правда ведь любишь?

– Да, Леони, да, я люблю тебя!.. И, Бог тому свидетель, я умру раньше, чем подумаю разлюбить самую достойную и самую святую из женщин.

– Спасибо! Спасибо! – лепетала Леони. – Ты меня не бросишь, правда?

– О Леони, молчи! Как же я тебя брошу? Никогда!.. Никогда!..

Графиня приоткрыла глаза, направив помутневший взгляд, свидетельствовавший о жестоком ознобе, на барона, и промолвила:

– Так ты меня любишь, правда? И если я умру, не станешь меня презирать?

– Леони! Леони! – Граф не останавливал слез, льющихся на лицо графини. – Зачем ты говоришь о смерти? О! Как ты страдаешь!

– Нет… ведь ты любишь меня! Говори со мной, говори… От твоих слов мне лучше.

Леони отпустила шею барона, взяла его руку и приложила к сердцу. Спокойно, угасающим понемногу голосом, теряя силы, страдая от боли и жара, она продолжала бормотать:

– Люби меня… люби меня… люби меня крепко… тебе не придется долго меня любить… нет, недолго… и все же я счастлива… счастлива так… очень счастлива… Арман, я люблю тебя!..

Она прижимала руку Армана к сердцу, но по мере того, как речь ее затухала, руки ее тоже слабели, а потом руки опустились, голова откинулась, и графиня, казалось, погрузилась в забытье.

Глядя на нее, первый раз в жизни Луицци почувствовал, как в его сердце шевельнулось нечто сродни любви, которая приходит в последние годы юности и делает мужчину мужчиной. Такая любовь защищает и приносит себя в жертву, опирается на веру в себя и не тревожится о будущем, поскольку в ее основе лежат честь и долг, которыми ни один настоящий мужчина не способен поступиться.

Святая и чистая любовь, не имеющая ничего общего ни с ослеплением доверчивой и мечтательной влюбленностью подростка, ни с пылкостью и страстностью юноши, а любовь, знающая о предстоящей борьбе, о жертвах, которые ей нужно принести, о постоянстве, которое нужно проявить. Такая любовь принимает борьбу с отвагой, берет на себя жертвы с радостью и становится сильнее от собственного счастья и еще больше от счастья, приносимого другому.

Никогда еще сердце Луицци не переполнялось таким высоким чувством, и впервые он был почти счастлив и гордился собой, потому что снискал любовь достойнейшей из женщин и понимал ответственность за нее.

Луицци смотрел на Леони, она была так слаба, что не реагировала на его молчание. Он вспомнил о возможной погоне и подумал, что нужно выбрать самый лучший способ, чтобы уйти от нее. Для этого он должен точно знать, что происходит в Париже. Он позвал Сатану. Арман знал, что ему одному доступно слышать голос Дьявола, и, чтобы Леони, очнувшись, не подумала, что он разговаривает сам с собой, пообещал себе говорить тихо.

IX

Контраст

Сатана явился.

Он сбросил одеяние аббата и теперь был одет во все черное, лишь в петлице, играя всеми цветами радуги, виднелась ленточка, похоже, объединившая отличительные знаки дюжины орденов. Если бы при этом у Дьявола были чистые руки и белое белье, он немало походил бы на дипломата маленькой немецкой провинции, одного из тех, кто целью своей жизни ставит получение всех главных придворных наград германской конфедерации[397]. Однако своим засаленным черным одеянием и всем внешним видом Сатана производил впечатление бедного мошенника низкого происхождения, нацепившего орденские ленточки, чтобы получать обед у доверчивых хозяев постоялого двора или чтобы всучить какое-нибудь снадобье помощнику мэра поселка.

У Луицци не было времени выяснять, что заставило Дьявола выбрать это сомнительное одеяние, и, как только тот занял место в берлине на скамейке напротив барона, Арман прошептал:

– Расскажи, что сейчас делает граф в Париже.

– Чтобы ответить тебе надлежащим образом, – молвил Сатана, – я начну с того места, где прервался в прошлый раз, но разреши напомнить, мой господин, что ты сам отказался слушать до конца.

– Знаю. Не медли, я больше не стану перебивать тебя.

– Наберись смелости, ибо, прежде чем начать, я должен предупредить тебя: ты услышишь сейчас нечто необычное. В конце концов, раз ты хочешь знать то, что люди предпочитают скрывать, умей смотреть правде в глаза. Зачастую подробности безобразны: как в организме человека происходят грязные процессы, так и человеческая жизнь не была бы совершенной, когда б имела только чистые стороны.

– Начинай же, ты только возбуждаешь любопытство и никогда полностью его не удовлетворяешь.

– Ну, слушай! Как я говорил тебе, Жюльетта полагала, что ты вернулся. Она нервничала оттого, что ты не идешь на свидание, которое она тебе назначила, и решила спуститься к тебе сама. Когда она вошла в комнату, господин де Серни бросился ей навстречу. Увидев незнакомого мужчину, Жюльетта отступила в смущении, а граф остановился и поздоровался с ней.

«Извините, – произнесла Жюльетта, – я думала, что господин де Луицци у себя».

«Он еще не вернулся, – сообщил граф. – Я жду его».

Они раскланялись – он оставался в комнате, а она собралась удалиться, – как вдруг удивленно уставились друг на друга.

Бесспорно, Жюльетта первой вспомнила, при каких обстоятельствах она встречала этого возникшего перед ней так внезапно человека, и тотчас ее охватил ужас. Она резко отвернулась, прячась от пристального взгляда господина де Серни, и быстро направилась к двери.

Испуг и торопливый уход Жюльетты позволили графу вспомнить то, что от него ускользнуло. Он обогнал девушку и встал между ней и дверью в тот момент, когда она уже выходила.

«Вы Жюльетта Жели?» – спросил он.

«Ошибаетесь, сударь, – проронила она холодно. – Я вас не знаю».

«Шельма! – воскликнул граф, с силой хватая ее за руку и увлекая на середину комнаты. – Не делай вид, что не узнаёшь меня, ведь я-то тебя отлично вспомнил».

Жюльетта сначала опустила голову, кусая губы от злости, но, помолчав минуту, посмотрела на графа с презрением и вызовом:

«Ну да, я Жюльетта Жели, и что?»

«А то! – Граф приближался к ней, сжав кулаки, как будто изо всех сил сдерживал себя, чтобы не наброситься на нее. – Вот что я скажу тебе, презренная! Помнишь, что произошло между нами в Эксе?»

– В Эксе! – Луицци невольно перебил Дьявола, сопоставив это обстоятельство с тем, что он слышал накануне.

Дьявол посмотрел на Луицци с презрительной улыбкой:

– Ты обещал не перебивать меня?

– Ты прав, Сатана! Ты прав, – согласился Луицци, – но будь осторожен, раб мой! Как бы я не привязал тебя как следует к себе, как бы не лишил тебя удовольствия делать гадости другим!

– Как угодно! – ухмыльнулся Сатана. – Но не кричи так громко, не разбуди женщину!

– Говори же, говори!

Дьявол откинул со лба длинные сальные волосы, закрывавшие лицо, и продолжил рассказ, сохраняя улыбку на обвислых, дряблых губах обезображенного постыдным развратом рта.

«Ты помнишь, – спросил граф Жюльетту, – что произошло между нами в Эксе?»

«Отлично помню! – заявила она. – Кажется, это вас развлекло так же, как и меня! Я делала все, что вы хотели, вы заплатили мне, и мы расстались».

С этими словами Жюльетта направилась к двери, но граф остановил ее еще более раздраженным голосом:

«Не совсем! Потому что за ночь оргии я заплатил тебе дороже золота, ты должна это знать, проклятая!»

«Ну и что? – пожала плечами Жюльетта. – Эта беда настигает всех, кто ведет себя как вы. Впрочем, я от этого не умерла, вы как будто тоже. Думаю, в нашем мерзком мире лучше всего не ворошить неприятное прошлое».

Первые слова Жюльетты вывели из себя графа, но конец фразы заставил его сдержаться, он справедливо рассудил, что в результате его горячности могут открыться роковые последствия его первой встречи с Жюльеттой, поэтому он ответил более спокойным тоном:

«Вы правы, не будем об этом говорить! – Граф сел в кресло и сделал знак Жюльетте подойти. – Я полагаю, что, раз я застиг вас у барона де Луицци, вы заинтересованы, чтобы я хранил молчание. Будьте же откровенны со мной, как я – с вами. Вы теперь любовница Луицци, так ведь?»

«Нет, господин граф».

«Это самое приличное объяснение вашему визиту при том образе жизни, который, я знаю, вы ведете, и времени суток, когда я встретил вас здесь».

Жюльетта презрительно повела плечами и холодно промолвила:

«Если бы я его застала, возможно, то, о чем вы говорите, и произошло бы между нами. Хотя, сказать по правде, – продолжила она серьезно, – этого никогда не случится».

«Ты не в его вкусе?» – Господин де Серни оглядел женщину с головы до ног.

«Кабы так, – возмутилась Жюльетта, – это означало бы, что барон его лишен! И кстати, не задирайте нос, – добавила она, садясь рядом с графом де Серни. – Вы меня любили больше одной ночи, и, если бы я захотела, вы снова навещали бы меня время от времени!»

Лицо графа сделалось напряженным, но, поскольку слова Жюльетты свидетельствовали о том, что она не догадывается о его беде, он успокоился и заявил:

«Не стану спорить, хотя мне кажется, ты стала разыгрывать недотрогу, это мешает тебе оставаться такой же забавной, как раньше».

«Барону это подходит, но я не хочу выглядеть ханжой перед тобой. Видишь ли, ты по-прежнему красив, даже красивее, чем тогда. Эх! Нужно признать, мой дорогой, скромность приносит плоды». – Она любовно прижалась к графу, но, несмотря на ее чары и похотливый взгляд, граф побледнел и отпрянул.

Жюльетта заметила это и резко встала:

«Не бойтесь, не бойтесь, я вас не изнасилую, впрочем, я знаю, что вы не способны изменить вашей жене».

«Кто тебе сказал? – опять взорвался граф. – Может, барон Луицци?»

«Право слово, нет, – произнесла Жюльетта, – просто юный дю Берг сегодня за обедом рассказывал, что, кроме амбиций и политики, вы больше ни о чем не думаете. Впрочем, я вас хорошо понимаю: любящий человек не хочет обманывать любимого. Например, если бы Анри не спал сейчас со своей женой, я бы никогда не подумала изменить ему с бароном, уверяю вас».

– О! – вскрикнул Луицци, как бы озаренный вдруг роковым светом. – Значит, ужасное видение во время болезни было правдой!

– Разве ты меня не звал для того, чтобы послушать о взаимоотношениях Жюльетты и Анри? – удивился Дьявол. – Я подчинился и дал тебе возможность узнать о них единственным дозволенным мне тогда способом.

– А почему ты не пришел сказать мне, что то видение было правдой?

– Ты просил у меня правды, но был в столбнячной горячке и не мог слышать, поэтому я тебе ее показал – что еще я мог сделать? Да и не тебе ли сегодня утром я говорил: «Подумай, вспомни, ты ни о чем не хочешь меня спросить?»

Луицци терял голову от чудовищных открытий, обрушившихся на него одно за другим. Он уже не думал о съежившейся в карете Леони, забывшейся в тяжелом и лихорадочном сне. Охваченный всякого рода опасениями, он крикнул во весь голос:

– Конечно, теперь скажи мне все, Сатана, я слушаю тебя, слушаю.

И Дьявол продолжил с холодной и насмешливой невозмутимостью:

– Услышав от Жюльетты: «Я бы никогда не подумала изменить Анри с бароном», – господин де Серни заметил девушке:

«Вы очень ошибаетесь, Анри сейчас не с женой, он вышел из дома».

«Побежал к другой, наверно», – пошутила Жюльетта.

«Нет, – откликнулся граф, – речь идет не о любовнице вашего Анри, хотя одна дама имеет непосредственное отношение к его уходу».

«Это касается любовницы негодяя Армана?»

«Нет, нет! Эта женщина никогда не была и не будет любовницей барона Луицци».

Госпожа де Серни шевельнулась во сне. Сатана посмотрел на нее и прервал рассказ. Прищурившись и мерзко улыбнувшись, он обратился к Арману:

– Что скажешь, мой господин? Каково рассуждение мужа!

– Негодяй, – пробормотал Луицци, – я же не прерываю тебя, не останавливайся, продолжай.

Дьявол всем своим видом проявил недовольство (барон никогда не видел его таким), но, не ответив на оскорбление Армана, продолжил:

«Она никогда не была и не будет его любовницей», – повторил граф.

«Ни эта, ни другая, – заявила Жюльетта, – по меньшей мере, пока я не позволю, потому что бедный мальчик влюблен в меня как безумный».

– Я влюблен в эту девицу! – возмутился Луицци. – О! Я ненавижу ее, презираю! Несчастная падшая женщина, недостойное создание!

В этот момент Леони с криком проснулась и кинулась вглубь кареты.

X

Сон

– Арман! О ком ты говоришь? О чем ты? – Леони была в замешательстве. – Кого ты назвал недостойным созданием? Кого – несчастной падшей женщиной?

– О! Не тебя, не тебя, бедная моя! – Луицци упал перед ней на колени. – Сейчас, когда мы связаны общей бедой, ты мне ближе, чем когда-либо, ведь все твои страдания и будущие несчастья имеют, без сомнения, одни и те же корни.

– Значит, ты предвидишь новые неприятности? – воскликнула госпожа де Серни. – Арман, вы слишком поздно подумали!

– Нет, Леони, мои беды не связаны с тобой.

В этот миг барон услышал колкий и прерывистый смех Дьявола, притаившегося на передке берлины и сверлившего хищным взглядом эту красивую, достойную женщину, которую ему наконец удалось сбить с пути праведного.

– Нет, – Луицци повысил голос, как бы отвечая на усмешку Сатаны, – не через тебя я получу удар, и если хоть одно утешение должно остаться в моей жизни, то это только ты, ты одна, слышишь?

Смех Сатаны зазвучал в ушах барона еще злораднее, и тот, раздраженный наглой выходкой своего раба из ада, закричал изо всех сил:

– Пошел прочь! Пошел прочь!

Дьявол исчез, прошептав на ухо Луицци:

– Хозяин, обрати внимание, ты сам меня прогоняешь.

Графиню удивило непонятно кому адресованное восклицание Армана, она посмотрела на него с беспокойством, но барон утешил ее:

– Простите мне, Леони, несуразность этих слов, но, пока вы спали, я погрузился в грустные размышления, и на время грозные предзнаменования унесли меня далеко от вас.

– Я тоже, Арман, – живо призналась она, – я тоже в тяжелом, свалившем меня сне получила зловещее предостережение, если Бог и впрямь иногда дает через сон способность понимать будущее, все то, что наш разум или, вернее, сердце не может предвидеть.

– И что вам снилось? – Судьба без конца наносила Луицци удары сверхъестественными откровениями, и он вновь пытался увидеть знамение вне обычных вещей, управляющих поведением других людей. – Что за сон?

– Мне привиделось, – взгляд графини как бы погрузился в прошлое, чтобы не забыть ни одной подробности, – мне привиделось, что я находилась в нищенской комнате бедного деревенского постоялого двора, при всей убогости мне ее предложили как самую лучшую в доме, мне сказали, что здесь жила важная персона. Подождите минутку, – припоминала она тихим голосом, – этой важной персоной был папа римский.

– Комната, где останавливался папа? – поразился Луицци. – Как странно!

– Нет, ничего странного, – возразила госпожа де Серни, – такая комната действительно существует в Буа-Манде. Я часто слышала об этом, и, поскольку со вчерашнего дня не единожды думала о том, чтобы скрыться рядом с этой деревней в доме моей тети, госпожи де Парадез, неудивительно, что мне приснился такой сон, теперь я понимаю. Итак, я была больна и лежала в убогой комнатушке, ночной холод пронизывал одновременно и тело и сердце.

– Да, – грустно молвил барон, – холод оказал воздействие даже на ваш сон, а истинное страдание внушило ощущение воображаемой болезни.

– Возможно, – согласилась графиня, – но с моими страданиями от холода никак нельзя связать то, что мне привиделось, а слова, услышанные мною во сне… таким странным образом совпали с теми, что ты произнес здесь наяву.

– Продолжай, продолжай, – барон называл ее то на «вы», то, как она его сейчас, на «ты», они оба то безотчетно переходили на язык близости, то оставляли его, когда говорили о чем-то, не затрагивающем их общей участи, то снова возвращались к нему, если возникала необходимость напомнить друг другу, что отныне они навсегда принадлежат один другому.

Графиня, как и вначале, продолжила свой рассказ печальным и полным тревоги голосом:

– Итак, я болела и лежала одна в этой нищенской комнате. Я говорю, что была одна, Арман, ибо там не было тебя, но все же кто-то стоял у изножья и у изголовья роковой кровати – мужчина и женщина. Мужчину, мне кажется, я узнала бы, если б когда-нибудь встретила: он был стар, одет с головы до ног во все черное, его бледное лицо несло на себе печать увядания и разврата. Длинные черные волосы, спадающие на лицо, несвежее белье и общее впечатление нечистоплотности его персоны дали мне право предположить, что это какой-то бедный странник, заглянувший сюда из любопытства, если бы я не заметила в его петлице разноцветную ленточку, которая, казалось, свидетельствовала о том, что этот человек был награжден многими важными орденами.

Услышав описание, странным образом совпавшее с последним обличьем Дьявола, Луицци оцепенел от ужаса и, приблизившись к Леони, сказал очень тихим, дрожащим голосом, который совсем не соответствовал его простым словам:

– Так у него была ленточка в петлице!

– Да. – Леони не обратила внимания на испуг барона. – А женщина, стоявшая в ногах, была молода и, возможно, показалась бы мне красивой, если бы не направленный на меня свирепый взгляд, вонзавшийся в мое сердце как раскаленное железо.

– Вы запомнили лицо девушки?

– Не четко. Временами она мне казалась молоденькой, лет шестнадцати, чистой и искренней, несмотря на ее горевшие огнем глаза, то вдруг казалась значительно старше, и тогда ее выражение непристойного бесстыдства наводило на меня ужас. Как бы там ни было, они оба стояли у моей постели: мужчина – в изголовье, а женщина – в ногах. Женщина заговорила первой:

«Ну что, хозяин, ты доволен?»

Взгляд мужчины сделался еще ужаснее, чем у женщины, и он ответил:

«Для этой хорошо…»

Графиня остановилась, подумала, потом продолжила:

– Он называл ее Жанеттой или Жюльеттой… Не знаю. Не важно. «Для этой хорошо, – повторил он, – она стала недостойной изменницей, теперь она моя. А та, другая, отреклась от Бога? Осуществилось кровосмешение?»

«Нет еще», – откликнулась женщина.

«Тогда иди, – приказал мужчина, – и поторапливайся, ведь время идет и роковой срок вскоре истечет».

«Ухожу, хозяин, – повиновалась она и, повернувшись ко мне, добавила с жестокой улыбкой: – Теперь можешь умирать, любовник бросил тебя ради меня, ты его никогда не увидишь».

Она произнесла эти слова и исчезла, а мужчина, положив свою железную руку на мое сердце, крикнул:

«Иди за мной, падшая женщина, недостойное создание, ты – моя».

Тут я проснулась, и мне показалось, что твои слова, произнесенные надо мной, умирающей, раздались словно эхо услышанного во сне.

– Скорее всего, именно мои слова, – сказал Арман, – ты услышала, наполовину проснувшись, когда реальность еще мешается со сновидением.

Луицци находился под впечатлением услышанного и наравне с графиней испытал ужас, особенно в том месте, когда человек из сна сказал о кровосмешении и душе, отрекшейся от Бога.

Напуганный тем, что недавно услышал от Сатаны, Луицци разгадал во сне Леони страшное предупреждение своего зловещего наперсника и мысленно назвал каждого из действующих лиц этой сцены, что было не сложно: женщина эта – Жюльетта, мужчина – Сатана. Но упоминание в рассказе о кровосмешении дало ему понять, до какой степени он позволил Дьяволу сбить себя с толку, ибо не мог связать это понятие ни с чем в своей жизни. Однако он приложил все усилия, чтобы изгнать из сердца Леони ее страхи и сомнения. Он применял такие веские доводы, что, желая убедить ее, убедил в первую очередь себя.

Тем временем кучер сдержал слово, и они приехали в Фонтенбло[398]. Луицци велел остановить экипаж у въезда в город, чтобы кучер не смог рассказать, где они нашли пристанище. Барон сразу подумал о том, чтобы Леони вошла в город незамеченной. Оставив ее ненадолго в берлине, он отправился за всем необходимым для женщины, вынужденной передвигаться пешком. Красивый и элегантный барон зашагал по улицам Фонтенбло. Он зашел в магазин, купил графине шляпу с вуалью, шаль и, удивляя прохожих своими покупками, вернулся к ней. Потом они вместе вошли в город и остановились в гостинице «Кадран Бле»[399], в двух шагах от почты у большой дороги. Там Луицци и графиня, не рискуя быть узнанными, могли нанять частную повозку или воспользоваться общественным экипажем для дальнейшего путешествия. Это позволяло им не ходить пешком по городу, где в любое время можно встретить праздно прогуливающихся парижан.

Первой заботой Луицци по прибытии в гостиницу было уложить графиню в постель. Она легла, и отдых вскоре вернул ей спокойствие духа: Леони смогла бесстрашно обдумать ситуацию со всех сторон, чтобы не усугублять ее опрометчивыми поступками. А у Луицци появилось время, чтобы обеспечить всем необходимым предстоящее путешествие. Он вызвал в гостиницу торговцев, чтобы купить себе и графине более подходящую одежду.

Как до сих пор не рассчитаны пределы возможностей пара и паровых машин, так и предел власти золота еще никому не удалось определить. С помощью денег Луицци удалось найти портного, парикмахера и модистку, которые за двенадцать часов изготовили все, в чем он нуждался. И это в Фонтенбло, в Фонтенбло!

Графиня с теплотой и признательностью в сердце наблюдала за хлопотами Армана, продумавшего все мелочи, вплоть до булавок, что подтверждало его любовь к ней, ведь даже булавка может при случае означать «я думаю о вас». Итак, Луицци предусмотрел все детали и теперь, находясь рядом с любимой, полагал возможным подумать о сестре, оставленной в руках Жюльетты и Анри. Ему не терпелось узнать, чем кончилась встреча Жюльетты и графа де Серни, но он не решался отойти от графини, чей слабый и печальный голос раздался в этот момент:

– Останьтесь, Арман, мне страшно, когда я одна. Мне кажется, что я не увижу вас больше.

Но, даже если бы она заснула, барон не отважился бы позвать Сатану сюда, потому что был уверен, что рассказ Дьявола опять выведет его из равновесия. Не в силах сдержаться, он опять напугает Леони, что может вызвать у нее сомнения в рассудке своего возлюбленного.

После некоторых раздумий он решил, что уже достаточно информирован о Жюльетте и Анри, чтобы вырвать Каролину из их власти, но, не зная, к кому обратиться с просьбой позаботиться о ней, решился написать ей самой:

«Каролина!

Как только получишь мое письмо, уходи из дома незаметно от мужа. Никому не говори, что я написал тебе, срочно выезжай в Орлеан и направляйся в станционную гостиницу, где я буду ждать тебя. Не бойся поездки и того, о чем я тебя прошу: если и существует на свете опасность для твоей жизни, так это оставаться дольше в Париже. Подумай, что моя жизнь, возможно, зависит от того, как быстро ты последуешь моим советам, и что я рассчитываю на тебя, чтобы спастись.

Арман де Луицци».

Последнюю фразу барон добавил для большей убедительности. Он хорошо знал, что Каролина сделает для него даже то, что не осмелилась бы сделать для себя. Преданность ее души, созданной Богом для счастья и потребностей других, составляла суть ее жизни.

Написав письмо Каролине, барон вошел в азарт, желая делать добро, защищать и помогать всем, кто, как он полагал, попал из-за него в беду. Он вспомнил о несчастной Эжени. Трудность заключалась в том, чтобы найти того, кому он смог бы поручить от своего имени сделать что-нибудь хорошее для бедной госпожи Пейроль. В его положении это было нелегко, и, не найдя никого лучше, он решил обратиться к Гюставу де Бридели.

Приведенное ниже письмо поможет понять, почему именно Гюстава выбрал барон, хотя на первый взгляд это покажется достаточно странным.

«Дорогой господин де Бридели,

вы, несомненно, помните господина Риго и странное условие, которое он поставил своим племянницам для замужества. Вы должны также помнить, как по воле случая (причину этого вы знаете не хуже меня) я решился прийти в их дом вместо вас. Случилось так, что господин Риго разорился, а госпожа де Леме бессовестным образом бросила в нищете и старика, отдавшего ей состояние, и свою мать, благодаря которой она его получила.

В те немногие дни, проведенные мной у господина Риго, я не проникся уважением к этому человеку, зато понял, что госпожа Пейроль достойная, но, вероятно, самая несчастная из всех женщин, кого я знал. Встретив ее, благородную и изысканную, в такой грубой семье, я часто думал, что эта женщина имеет знатное происхождение, что ее украли у матери.

И вот мое предположение подтвердилось: я смею надеяться, что госпожа Пейроль является дочерью некой госпожи де Кони. Правда, я не могу наверняка гарантировать подлинность этого факта, но вы сможете узнать все от нее самой при встрече, и я желаю, чтобы вы увидели ее как можно скорее. Она живет в маленьком доме рядом с замком Тайи, в нескольких лье от Кана. Соблаговолите приехать туда лично и передать ей от моего имени деньги. Получите их у моего банкира по чеку, который я высылаю вам с этим письмом. Объясните ей, что это вовсе не подачка, что я даю ей деньги в долг, и она его вернет, когда найдет свою семью, на состояние которой она несомненно имеет право.

Самое трудное в моем поручении, дорогой Гюстав, заставить госпожу Пейроль принять деньги, но есть один способ, более действенный, чем самые настоятельные просьбы. Он заключается в надежде. Вы заставите ее поверить, что она найдет свою семью и будет иметь возможность вернуться в нее. Я даже полагаю, что вам удастся обнадежить ее лучше, чем это сделал бы я.

Теперь я немного успокоился и припоминаю, что имя госпожи де Кони как-то связано с именем госпожи де Мариньон, чью историю вы знаете не хуже меня. Поговорите с ней, расспросите сдержанно и осторожно, принимая во внимание ее прошлое. Впрочем, по-моему, упоминание имени Кони не может заставить покраснеть госпожу де Мариньон.

Я рассчитываю на вас, дорогой Гюстав, как на друга, которого я вправе просить о небольшой услуге. Выполнив мою просьбу, вы рассчитаетесь со мной за все в прошлом и обеспечите себе мою признательность в будущем.

Я спокоен, доверяя вам эту миссию. Ваше имя для меня – неизбежная гарантия того, что вы выполните ее с честью.

Арман де Луицци».

Поскольку барон ввязался в подобную историю, ему нужно было проявлять осторожность. Луицци умел это делать как простой смертный, ведь довольно долгое время он жил как все, до того как роковое наследство отца не вовлекло его в жизнь фантастическую. И не свяжись он с Дьяволом, то был бы он ни злее, ни глупее других, а возможно, даже добрее и умнее.

Свидетельством тому только что приведенное письмо и предпринятые предосторожности, чтобы оно дошло до адресата. Нам тем более отрадно рассказывать об этом, что в жизни этого молодого человека хватало не только несчастий, но и клеветы.

Он не стал наклеивать на письма марки и опускать их в общий почтовый ящик в Фонтенбло, ибо почтовый штамп указал бы местонахождение беглецов. Вместо этого он попросил кондуктора дилижанса опустить корреспонденцию в почтовый ящик в Париже. Снова власть денег позволила закрыть глаза на закон, категорически запрещающий служащим дилижансов принимать закрытые письма.

Эта власть, к которой Луицци прибегал так часто, не могла не предупредить его, что она закончится вместе с деньгами. Расплатившись со всеми поставщиками, он понял, что, если не произойдет ничего особенного, полученных от Анри денег ему хватит для достаточно длинного путешествия, но случись что-то непредвиденное – и ему надо будет покинуть Францию раньше, чем он того захочет, у него неизбежно возникнут денежные затруднения.

Больше всего барона привело бы в отчаяние и причинило боль, если бы он снова увидел, как Леони, лишенная самого элементарного и необходимого, испытывает физические страдания, как уже случилось по его вине. Но эту беду ему легче всего было предотвратить. Меж тем, не желая раскрывать места своего убежища никому из живущих в Париже, Арман решился написать Барне, чтобы попросить у него денег, необходимых ему на несколько месяцев. Его смущал лишь вопрос о том, где ждать ответа от нотариуса.

Из осторожности барону не хотелось больше показываться в большом городе, поэтому он попросил Барне собрать все золото, которое тот мог найти, закрыть его в надежную шкатулку и, заявив содержимое, отправить по почте. Ключ же от нее отослать ему с курьером в письме, адресованном… (указание места отсутствовало, поскольку он его еще не выбрал и хотел посоветоваться с графиней по этому вопросу).

По его подсчетам, Каролина могла приехать в Орлеан почти одновременно с ними, пожалуй, одного дня должно было хватить, чтобы им всем объединиться. Но от Орлеана, как и от Фонтенбло, слишком близко до Парижа, и оставаться там надолго небезопасно. Барон поделился с графиней своими планами и предложил вместе наметить путь следования и место, где остановиться. Когда он рассказал госпоже де Серни о предпринятых им мерах предосторожности, она ему ласково ответила:

– Я тоже хочу поделиться с вами, но не принятым мной решением, а лишь некоторыми соображениями. Очевидно, что мы не можем покинуть Францию вместе, пока вы не уладите все дела таким образом, чтобы не нужно было сюда возвращаться. Из нескольких слов, оброненных неким господином Гюставом де Бридели и услышанных мною в доме госпожи де Мариньон, я поняла, что вам необходимо срочно быть в Тулузе для полного восстановления ваших несправедливо оспариваемых прав на состояние.

– Похоже, в нашем мире всем обо всем известно, – улыбнулся Луицци.

– Не вам этому удивляться, – улыбнулась в ответ графиня, – но, как бы то ни было, мне это известно. Итак, мой друг, будьте благоразумны и осмотрительны, отправляйтесь напрямик в Тулузу; лучше самому заняться устройством будущего, чем делать это по переписке, ведь малейшая случайность может разрушить все ваши планы.

– Возможно, вы правы, – откликнулся Луицци, – но решитесь ли вы следовать со мной в город, заселенный самыми знатными людьми Франции?

– Никогда не поступлю столь неосмотрительно, – промолвила госпожа де Серни, – я ни разу не была в Тулузе, но в Париже я часто встречалась с людьми оттуда. Я могу подождать вас где-нибудь, а вы заберете меня, когда закончите необходимые приготовления для нашего бегства.

– Нет, Леони, – возразил барон, – я не оставлю вас одну в какой-нибудь гнусной деревне. Ваш муж, несмотря на все наши предосторожности, может обнаружить место вашего убежища, тем более что мой отъезд в Тулузу, завершение всех дел и возвращение за вами займут немало времени.

– Если Провидению будет угодно, чтобы граф нашел меня, ваше присутствие принесет, поверьте, еще больше неприятностей. Я даже думать не хочу об обстоятельствах подобной встречи, они могут быть чудовищными. И наоборот, если он меня застанет одну, то подумает, что я и сбежала одна, но, если он захочет вернуть меня силой власти, данной ему законом, поверь мне, Арман, – она протянула руку барону, – поверь, я сбегу от него и догоню тебя в любом месте, куда ты мне скажешь приехать.

– Я верю, верю, – волновался Луицци, – но вы не знаете, Леони, что такое простая деревня, где вы останетесь одна, без поддержки, где вам не к кому будет обратиться за помощью, если с вами что-то случится, если вы заболеете, а та болезнь, которую вы уже перенесли, заставляет задуматься об этом.

– Я выбрала убежище, – заявила Леони, – эти неудобства там исключены.

– Вы выбрали убежище?

– Кажется, я говорила вам об одной из моих тетушек, госпоже де Парадез. Она живет в собственном замке в нескольких лье от Буа-Манде, таким образом, дорога туда приведет вас к цели вашего путешествия, а я побуду у нее во время вашего отсутствия.

– И как вы ей объясните свое появление? – осведомился Луицци.

– Скажу правду, вернее, ту ее часть, которую я должна ей сказать. Я – единственная наследница госпожи де Парадез, и она относится ко мне с нежностью матери. Я уверена, что благодаря своему доброму сердцу она легко согласится не говорить моему мужу, что я скрылась у нее от его ужасного преследования.

– А вы уверены, что она сохранит тайну?

– Уверена, как в вашей любви, Арман. Эта добрая душа много страдала, много плакала, и никто на свете не любил ее, кроме меня. Она так же предана мне, как я вам.

– Но, – продолжил Луицци, – разве она одна будет знать о вашем пребывании в замке?

– Я не смогу утаить свой приезд от ее мужа, господина де Парадеза. Но он уже стар, ему больше восьмидесяти, он болен и слаб и, впрочем, потакает всем желаниям моей тетушки, ибо обязан ей состоянием и даже именем.

Арман и Леони еще довольно долго обсуждали этот вопрос. Луицци не допускал и мысли, чтобы покинуть ее хоть на минуту, она упорствовала в своем благородном решении и настаивала, что нет лучшего способа обеспечить будущее, чем создать ему твердую основу в настоящем. Ее план казался таким разумным и легко выполнимым, что Луицци в конце концов уступил со словами:

– Вы обладаете всеми превосходными качествами, Леони, включая здравый смысл, и не существует ни одного, рабом которого я не хотел бы стать.

– То, что вы называете здравым смыслом, – промолвила графиня, – не что иное, как любовь, мой друг. Поверьте, когда ценят свое счастье, находят в себе и силы, и благоразумие для его защиты. Подумайте теперь о времени отъезда в Орлеан. Мне кажется, что лучше поехать в простом дилижансе. Мы пришли сюда пешком, если теперь мы наймем частный экипаж, это привлечет внимание и нас очень быстро обнаружат.

– Вы правы, как всегда, – согласился Луицци.

Он вскоре вышел, а когда вернулся несколько минут спустя, сообщил графине, что они смогут покинуть Фонтенбло в пять часов утра, если только в дилижансе найдутся свободные места. Он сообщил также, что на всякий случай навел справки насчет наемного экипажа и узнал, что цена на него до Орлеана никого не удивит и никак не выдаст людей, желающих путешествовать незаметно.

XI

Любовь

Остаток дня прошел в последних приготовлениях. После ужина, который подали очень поздно, служанка постоялого двора зажгла две свечи и вышла из комнаты со словами:

– Мы разбудим господ завтра утром в четыре часа.

Луицци и Леони остались одни.

Ни о чем нельзя отзываться абсолютно отрицательно, даже о жизненных невзгодах, а именно они показались сегодня нестерпимыми Луицци. Всякое явление имеет положительные стороны, позволяющие принимать его безропотно. Даже такая отвратительная вещь, как бедность, которую обычно называют пороком и проклинают, даже она, несмотря на нужду и страдания, связанные с ней, порой приносит проблески радости и дарит часы наслаждения, и они становятся потом самыми приятными воспоминаниями в жизни. Лучше всех эту истину выразили, наверное, уста, не раз нашептывавшие слова любви, уста куртизанки, достигшей богатства и известности, которая восклицала с грустной усмешкой гранд-дамы: «Где те прекрасные времена, когда я была так несчастна?»

Наконец настал час, когда все было продумано и предусмотрено, и Луицци с графиней оставалось лишь подумать о самих себе. Леони лежала в постели и смотрела на барона. Он сидел у ее изголовья, опустив голову, и припоминал, обо всем ли он позаботился. Леони доставляло удовольствие наблюдать за ним. Он молчал, но был рядом, и его озабоченность была связана с ней. Луицци поднял глаза на графиню и встретил ее чистый и доверчивый взгляд.

Внезапно обоих захватило одно и то же чувство, оба забыли об угрожающей опасности, о несчастной и грешной женщине и ее сообщнике. Сейчас в этой узкой комнате постоялого двора, где была лишь одна кровать, находились только двое влюбленных.

Графиня потупилась и покраснела. По ее смущению Арман понял, что Леони подумала о том же, что и он, и от всего сердца поблагодарил ее. Но смущение женщины, так отважно доверившейся ему, вдруг вселило в него детскую неуверенность, которую он уже никак не ожидал испытать. С ним случилось то, что случается с робким влюбленным, у которого нет никаких прав, кроме права быть любимым, и который боится оскорбить любимую тем, что его признание прозвучит как требование. Ему легко говорить о любви, пока эта любовь – лишь выражение сердечных желаний, но он боится заговорить о ней, когда дело доходит до вожделения. Тогда он ищет окольных путей, чтобы не выдать свое смятение, ибо его уже выдает то, что он испытывает, и начинает вдруг говорить о вещах, находящихся за тысячу лье от его мыслей и от мыслей той, к которой он обращается.

Несомненно, Луицци не должен был впадать в подобное замешательство, но он понимал, что ничто не ранит сильнее такую, как Леони, в ее положении, чем торопливая пылкость, с которой он стремился к ее благосклонности, бывшей, по крайней мере для нее до сих пор, так сказать, всего лишь вынужденной в силу ужасных обстоятельств.

Боязнь ранить ее была слишком велика, и он не нашел ничего лучше, как заговорить об их одиночестве и тем самым положить конец разделявшему их смущению. Он обратился к ней тихим, взволнованным голосом:

– Вам все еще плохо, Леони?

Она подняла свои большие прекрасные глаза, ставшие такими ласковыми, и слегка покачала головой:

– Нет, Арман, мне уже лучше, несколько часов отдыха меня полностью восстановили.

– Прекрасно, – обрадовался Луицци, – участь, которую я вам уготовил, потребует от вас сил.

– Я найду силы, Арман, я чувствую, что найду… я вам обещаю.

Она замолчала. Луицци опять опустил голову, чувствуя, как его сердце забилось от неведомой любви, о существовании которой он даже не подозревал.

Дело в том, что женщину, к которой испытывают благоговение, не желают так, как ту, которую любят пылко и страстно. Счастье, которого ждут от нее, не то, что называют любовными утехами, оно состоит из часов высшего блаженства, когда жизнь утопает в радости, и эта радость имеет лишь один источник – два взгляда, которые встречаются, сливаются, надолго теряются один в другом, это безмятежное и светлое упоение, не нуждающееся в торопливых любовных объятиях, оно передается от сердца к сердцу через прикосновение двух горячих рук, и одна загорается от другой, которую сжимает, и сжигает ее в свою очередь.

Это столь редкое счастье, это столь божественное блаженство – его не ищут, его находят. Оно приходит однажды вечером, когда двое сидят рядом под сенью величественного дуба, глядя на бесконечные дали, напоминающие об одиночестве, оно приходит в укромном уголке театра, когда взоры всех обращены на сцену, позволяя тем, кто любит, свободно глядеть друг на друга.

Луицци был печален, ибо никогда не испытывал подобного блаженства и не смел надеяться на другое, он сидел с опущенной головой и сжавшимся сердцем, переполненным грустью.

Поскольку он не глядел на Леони, теперь она его рассматривала и, скорее всего, догадывалась, о чем он думает, потому что попыталась помочь выйти из мучительного смущения. Она обратилась к нему очень тихо, чтобы, так сказать, мягко пробудить его от печали:

– Вам, Арман, должно быть, тоже плохо…

Он поднял голову и взглянул на нее. Она медленно вынула руку из-под одеяла и протянула ему. Он с упоением сжал ее и, волнуясь, радостно воскликнул:

– Спасибо! Нет, нет, мне хорошо.

Повернувшись всем телом к Леони, чтобы лучше видеть ее, Арман добавил:

– Я так счастлив, так…

– Да… правда? Я тоже, Арман, я счастлива… Я не понимаю, что произошло!.. Я счастлива…

Сказав это, она осторожно прикрыла глаза, как бы желая удержать в своей душе нежный взгляд Армана.

Они долго смотрели друг другу в глаза, предаваясь блаженному наслаждению, в тайну которого посвящены лишь немногие.

Потом наступил момент, когда усталость от предыдущей ночи и дня, проведенного в деятельных заботах, без минуты отдыха, незаметно овладела Арманом, его голова медленно опустилась на ее плечо, хотя взгляд по-прежнему был направлен на Леони.

Поспешным, непроизвольным движением Леони сжала его руку и привлекла к себе.

– Вам плохо, Арман, – сказала она с такой трогательной заботой, что сердце барона дрогнуло. – Вам плохо… вы так устали.

– Нет, – печально молвил он, как будто сожалея, что она почувствовала его состояние, – нет, я, как и вы, полон сил.

– Вы совсем не отдыхали, Арман, вам нужно отдохнуть… Подумайте, – добавила она робким, взволнованным голосом, – подумайте, завтра мы уезжаем… и… вам тоже нужен отдых…

– Да, – Луицци рассеянно осмотрелся по сторонам, – я бы отдохнул… где-нибудь… там…

– Арман, – Леони страстно сжала его руку, и счастливая слеза покатилась по ее щеке, – вы добры и великодушны, я благодарна вам.

– Леони!

– О да! Благодарю вас! Вы хотели забыть, что я вся в вашей власти. Я поняла, Арман… Вы любите меня, очень любите.

– Это вы добры и великодушны, вы дарованы мне судьбой.

– И принадлежу тебе навсегда, Арман. – Она протянула к нему руки и воскликнула: – Иди ко мне, я горжусь тем, что я твоя.

Они упали в объятия друг другу, счастье их не описать, потому что это счастье – удел избранных, а язык, которым описывают любовь, принадлежит всем и каждому, и следовательно, каждому слову будет придан смысл слишком грубый, а потому неверный.

Затем, когда ночь миновала, когда в бесконечных разговорах этих быстротечных часов все было сказано о радостях, ослепляющих так, что все вокруг кажется бесцветным, когда первые преграды перед близостью были незаметно разрушены, наступило утро, а вместе с ним хлопоты и сборы.

От людей возраста и привычек Армана и графини трудно было ожидать жизнерадостных порывов юности, когда взаимные заботы доставляют наслаждение. Они испытывали нежное счастье, оказывая друг другу внимание, ощущая во всем полную принадлежность друг другу.

Луицци доставляло удовольствие созерцать, как гордая и прекрасная графиня де Серни, привыкшая поручать себя заботам других, расплетала и расчесывала перед узким гостиничным зеркалом великолепные длинные волосы и несколько неловко закалывала их наверх, даже в скромном убранстве оставаясь по-прежнему прекрасной.

Леони тоже была счастлива: когда ее взгляд искал какую-нибудь из тысячи мелочей, так необходимых женщине, она видела, как Луицци тут же бросался распаковывать один из объемистых пакетов, открывать большие коробки и находил то, что она искала, доказывая тем самым, что ничего не забыл для нее.

Обоюдное счастье, переполнявшее их сердца, было чистым и безоблачным. Они знали, что их неустроенность временна, им не нужно было мужественно заверять себя в том, что им и так всегда будет хорошо. Через несколько дней они оба вернутся к привычной роскоши, а это мгновение, такое счастливое и беспечное, останется приятным воспоминанием.

Ах, любовь, любовь, эта высшая власть, которая смягчает и сгибает самые гордые души и приносит им в дар радость наслаждения самыми незначительными мелочами. Для Леони и Армана все действительно обстояло так, когда они заканчивали последние приготовления к отъезду. Леони разделила заботы Армана и обсуждала их с ним столь непринужденно и легко, будто они забыли, что совсем недавно были на краю гибели, а сейчас играют собственной жизнью. Они обнаружили в своем побеге веселые стороны и вели себя как счастливейшие супруги, которых лишь неприятное стечение обстоятельств поставило в затруднительное положение, где им не хватало лишь привычного комфорта.

Наконец пробил час. Арман распорядился, чтобы погрузили их громоздкий багаж, Леони взяла с собой вещи, необходимые ей в пути, и они поднялись в свободную отгородку дилижанса.

XII

Новая история, которая окажется старой

Открытие

Под очарованием вчерашней ночи они ехали, прижавшись друг к другу. Их сердца походили на струнный инструмент, приведенный в движение опытной рукой и еще долго вибрирующий после того, как смычок, пройдясь по его струнам, уже оставил их. Но когда окончательно рассвело, сладкие грезы медленно отошли на задний план, подобно призраку любимого, растаявшему в солнечных лучах. По мере того как день со всей неотвратимостью набирал силу, они возвращались к действительности, осознавая серьезность своего положения. Луицци обратился к графине:

– Я согласился с вашим решением, Леони, но скажите: вы уверены, что госпожа де Парадез примет вас?

– Уверена настолько, насколько можно верить в добросердечность и добропорядочность.

– Порой они являются признаком слабости, Леони.

– Несомненно, – согласилась госпожа де Серни, – моя тетя не пример героизма и мужества, которые подвигают на самопожертвование. Однако даже ее слабость – во благо, потому что тетушка обладает даром стойко противостоять любой силе, толкающей ее на неблаговидные поступки.

– Охотно верю, – откликнулся барон, – но ей могут внушить, что вам будет лучше, если вы вернетесь к мужу.

– Такое возможно лишь в двух случаях: если рядом с ней окажется кто-то, кому будет выгодно ее в этом убедить, что маловероятно, или если этот кто-то – предположим, что он существует, – имеет над моей тетушкой власть, способную пошатнуть мою.

– Я не сомневаюсь в вашей власти над всеми, Леони, – улыбнулся барон, – но простите мне недоверчивость, простите то, что я пытаюсь предвидеть все, что может угрожать моему счастью, даже если я заблуждаюсь… На чем основана ваша вера в силу вашей власти?

– На привязанности тетушки ко мне, на ее сердечности, – улыбнулась в свою очередь Леони. – Ну же, Арман, успокойтесь, вы не находите, что у меня прекрасные основания?

– Я знаю одно, что никто на свете не любит вас так, как я. И, по правде говоря, я начинаю верить, что в мире существует только два типа любви: моя любовь к вам… и любовь матери к ребенку.

– Госпожа де Парадез мне совсем как мать… или, вернее, я для нее как дочь, ибо она имела несчастье потерять свою.

– Как, – ужаснулся Луицци, – ее дочь умерла?

– Не знаю, – ответила госпожа де Серни. – Слово «потерять», только что случайно мной употребленное, нужно воспринимать в его прямом смысле. Девочка была на самом деле потеряна или, скорее, похищена у матери.

– Ах вот что! – Луицци явно был удивлен совпадением этого известия с историей Эжени, рассказанной ему накануне. – У госпожи де Парадез украли дочь!

Еще не закончив фразу, Луицци понял, что ошибается, ведь только что произнесенное им имя Парадез не имело ничего общего с именем Кони, и Малыш Пьер не мог их перепутать. К тому же подобное совпадение виделось настолько невероятным, что барон отбросил эту мысль и продолжил:

– Не она одна находится в таком печальном положении. Совсем недавно мне рассказали очень похожую историю, только в ней, наоборот, дочь недавно узнала, что ее ребенком украли из знатной семьи и что грубая и жестокая женщина-простолюдинка, которую она всегда звала матерью, ей совсем не мать.

– Она нашла свою семью? – осведомилась госпожа де Серни.

– Не думаю, – ответил Луицци.

– Увы! – вздохнула графиня. – Возможно, для нее будет лучше не найти ее. Если девушку, выросшую в бедности и воспитанную в среде грубых и пошлых нравов, внезапно бросят в мир, для нее совсем неизвестный, то ее ждет, на мой взгляд, печальная участь. Свет посудачит пару дней, потом с любопытством последит за ней и в итоге, не скупясь на самые жестокие и унизительные шутки, одарит ее полным презрением.

– Право, все это было бы верным, если бы речь шла о бедной девушке, как вы ее только что описали, но большинство женщин менее достойны находиться в высшем свете, чем госпожа Пейроль.

– Госпожа Пейроль? – удивленно повторила госпожа де Серни. – Мне кажется, я слышала это имя. Не мать ли это госпожи де Леме?

– Точнее, племянница или, вернее, предполагаемая племянница небезызвестного папаши Риго.

– Удивительно, – сказала Леони, – на мой взгляд, госпожа де Леме слишком бесцеремонна, чтобы быть хорошего происхождения.

– Ее мать высказала бы вам на этот счет совсем другое мнение, и, разумеется, она сама более, чем кто-либо другой, могла бы служить доказательством того, как сильна благородная кровь, переданная по наследству.

– Она на самом деле из знатной семьи?

– Я не вправе утверждать. Слышали ли вы когда-нибудь имя некой госпожи де Кони?

– Госпожа де Кони! – вскрикнула Леони в состоянии крайнего изумления. – Госпожа де Кони! Это же моя тетя!

– Одна из ваших тетушек?

– Тетя, к которой мы едем, – ответила графиня, – госпожа де Парадез, в девичестве де Кони.

– Как странно… – Барон казался еще более ошеломленным, чем графиня. – Между тем… Подождите, я припомню… Ее дочь исчезла через несколько дней после рождения?

– В тот же день.

– Это произошло в Париже?

– В Париже.

– Году в тысяча семьсот девяносто седьмом?

– Именно в тысяча семьсот девяносто седьмом.

– Тогда это она. Она!

– Вы уверены? – оживилась Леони.

– Насколько можно быть уверенным после подобного совпадения дат и событий.

– Как будет рада моя тетушка… О Арман, вы должны скорее сказать ей об этом..

– Непременно!

– Тем не менее нужно полностью удостовериться в истинности этого факта, прежде чем сказать хоть слово моей тетушке. Не знаю, достанет ли у бедняжки сил, чтобы пережить счастье неожиданного обретения дочери, но я уверена, что она умрет, если даже на мгновение обретет такую надежду и тут же потеряет ее снова и навсегда!

– Доверьтесь мне, Леони! Доверьтесь мне! Я предприму все необходимые предосторожности, и, если я смогу вернуть дочь матери, я полагаю, что вы с лихвой оплатите гостеприимство, о котором собираетесь просить.

– Да, Арман, да! Я буду счастлива заплатить подобным образом, уверяю вас. Бедная тетя! Она была так несчастна, столько страдала, небеса должны дать ей утешение на старости лет.

– Но, – попросил Арман, – расскажите мне все, что знаете об обстоятельствах случившегося, чтобы я смог лучше определить направление моих поисков.

– Охотно! Я подробно расскажу вам эту довольно любопытную историю. Я хочу, чтобы вы узнали ее во всех деталях, тогда развязка вас не удивит.

Луицци с готовностью приблизился к Леони, чтобы услышать историю, обещающую быть очень интересной, тем более что мелодичный голос рассказчицы каждым своим словом ласкал его слух.

Да простит нас любознательный читатель, которому мы, будто верный секретарь, передаем рассказ, доверенный нам нашим другом бароном де Луицци, если чтение не доставит ему того же удовольствия, которое испытывал он, слушая Леони, ибо мы не находимся в столь же благоприятных условиях, как она, чтобы заручиться вниманием и снисходительностью тех, кто хочет узнать тайну рождения бедной Эжени.

Впрочем, вот как об этом рассказала госпожа де Серни.

XIII

Первая остановка

– Должна вам напомнить, мой дорогой Арман, хотя вы, наверное, уже знаете, поскольку многое вам известно, что мой отец виконт д’Ассембре и его сестра, Валентина д’Ассембре, остались сиротами с малолетства. Опеку над ними доверили господину де Кони, отцу мужа моей тетушки, который умер в начале революции. Господин де Кони был вдовцом, а его незамужняя сестра жила в Бретани. Не зная, как поступить с воспитанницей, опекун отдал ее в монастырь в нескольких лье от Парижа.

Что касается виконта д’Ассембре, моего отца, то он воспитывался вместе с сыном господина де Кони. Они получали одни уроки, в одно время были приняты при дворе короля и очень дружили, хотя и были совершенно разными по характеру.

Взгляд, который вы бросили на госпожу де Мариньон при упоминании имени моего отца, доказывает мне, что вы достаточно знаете, чтобы мне не пришлось рассказывать, каков он был в молодости.

– Да, – подтвердил Луицци, – он был весьма блестящим молодым человеком.

– Мягко сказано о человеке более чем ветреном, благодарю вас за деликатность, – молвила госпожа де Серни.

Обычно жизнь отца проходила поочередно то в самых знатных салонах двора, то в самых нескромных будуарах города, а господин де Кони беспрерывно предавался серьезной учебе и с жаром принимал участие в обсуждении и воплощении новых, витающих повсюду идей.

Право, они с отцом наглядно представляли собой два мира, присущих той эпохе.

Мой отец, беззаботный, легкий, отважный, безрассудный, презирал класс буржуазии и, не зная его, не допускал за ним даже способности думать. Он насмехался над тем, что называл сетованиями деревенщины, воспринимая глас народа как пустой, бессмысленный звук. Отец был типичным представителем общества, беззаботно проводившего день за днем в уютных салонах Трианона[400] и черпающего уверенность в завтрашнем дне в четырнадцати веках монархии.

Как многие другие, он начал прозревать лишь тогда, когда яростным взрывом общество завершило внутреннюю работу по своему обновлению и оживлению, проходившую под обветшалыми знаменами королевской власти, могущества духовенства и дворянства, и скинуло их, как ветхое тряпье. Но как только первые шаги Учредительного собрания[401] к независимости показали ему, что нация делает настоящее усилие для изменения порядка управления, он осудил их как дерзкую шумиху, а восстание народа назвал ничтожным бунтом. В честь защитников Версаля[402] устроили знатный ужин, и там отец обратил на себя внимание своим необычайным энтузиазмом.

Господин де Кони, напротив, был на дружеской ноге с большинством из тех, кто тогда прославлял Францию своими именами. Он крайне горячо принял идеи социальных реформ, как и многие другие, возможно не давая себе отчета, что эти реформы можно реализовать, только уничтожив до основания старое политическое устройство страны. Хотя, может быть, он предвидел все последствия, поскольку его поведение служило тому подтверждением. В то время как мой отец ночами веселился на праздниках в Мюэте, Люсьенне[403] и Опере, господин де Кони заседал на тайных собраниях, где обсуждались способы распространения идей свободы, где шла подготовка к тому необъятному движению, которое вскоре унесло тех, кто его породил.

Пока виконт д’Ассембре домогался расположения красивейших женщин, господин де Кони искал того же у серьезных мужчин. Он навсегда отдалился от двора в тот самый день, когда мой отец привлек там всеобщее внимание: он ловко поднял веер королевы и подал его, продекламировав четверостишье, которое во время правления Людовика Восемнадцатого приписали одному графу из Прованса, но на самом деле оно принадлежит моему отцу. Подобная дерзость, как обращение со стихами к Марии-Антуанетте, была непростительна не только для него, но и для человека самого высокого положения. Но поэзия и этикет не строги к экспромтам, и знаменитое четверостишье

Желанья ваши для меня закон.

Среди жары приятен ветерок,

Моей рукой вам будет возвращен Зефир —

Амур и так у ваших ног… —

было воспринято благосклонно[404].

Итак, как я вам уже говорила, в тот самый день, когда благодаря счастливому случаю отец своей находчивостью завоевал расположение двора, сенешальство[405] Ренна избрало господина де Кони депутатом третьего сословия в собрание Генеральных штатов[406]. Спустя некоторое время мой отец в Версале демонстрировал неистовое самоотречение ради интересов Людовика Шестнадцатого[407], а господин де Кони подал в отставку с поста в военном ведомстве короля.

Его отставка была воспринята как проявление малодушия, и офицеры из окружения господина де Кони поклялись наказать его. Вы знаете, Арман, чем больше любят человека, тем сильнее его ненавидят и презирают, если полагают, что он пренебрег честью.

Находясь под влиянием всеобщего возмущения предательством, мой отец предложил самолично отомстить господину де Кони и вызвал на дуэль своего давнего друга. Сначала господин де Кони не принял вызова: его философские принципы трактовали дуэль как варварство[408]. Опыт работы в Учредительном собрании убеждал его, что политическое разногласие не решить путем поединка. Но ни эти аргументы, которые он произносил вслух, ни другие, более сильные, которые он только имел в виду, не смогли удержать господина д’Ассембре от оскорбительной провокации. Таким образом, дуэль состоялась, и мой отец получил серьезное ранение.

Разразился грандиозный скандал, моего отца обвиняли даже в том, в чем он не был виноват. Повсюду пошли слухи, что двор, не осмеливаясь сопротивляться Учредительному собранию целиком, хотел избавиться от отдельных его членов. Они смешали два понятия: позор убийства и честный поединок в присутствии шести свидетелей.

Поверьте, все, кто знал моего отца как решительного человека и настоящего офицера гвардии, были возмущены подобным обвинением. Разговоры дошли до королевской семьи, которая посчитала долгом проявить отцу свое участие, что, впрочем, как водилось в те времена, быстро переиначили. Говорили, что Людовик Шестнадцатый похвалил отца и поставил его в пример всем офицерам, в результате имя д’Ассембре получило такую известность, что позже одним из первых попало в списки изгнанников.

Я вам не рассказала о тайной причине, из-за которой граф де Кони так долго отказывал моему отцу в удовлетворении, но вы, несомненно, догадались. Граф был влюблен, и влюблен в Валентину, хотя в ту пору ей было всего четырнадцать лет. Но уже тогда она была прекрасна и телом и душой.

– Ах, – вздохнул Луицци с горечью, – вижу, что раньше, как и сейчас, стены монастырей не защищали от соблазнов.

– Никаких соблазнов, уверяю вас, мой дорогой Арман, – эта страсть родилась и зрела у графа и Валентины годами. Каждый раз, когда господин де Кони-отец отправлял виконта навестить сестру, последний, ввиду того что путешествие в несколько часов, заканчивающееся в приемной монастыря, наводило на него смертельную тоску, брал с собой друга.

Вскоре часто стало случаться, что эти визиты отвлекали моего отца от развлечений, и он просил графа, считая, что тот располагает достаточным временем, чтобы поскучать, навестить сестру и привезти ему новости из монастыря, которые он передавал своему опекуну, как если бы съездил туда сам. Сначала господин де Кони любил Валентину как очаровательного ребенка, ведь она была мала и находилась только под его защитой, ибо старый граф, постоянно больной и немощный, почти никогда не покидал свой особняк. А потом, когда она повзрослела и похорошела, он полюбил ее как женщину.

Стало привычным, что в монастырь все время приезжал господин де Кони, где он фактически заменял своего отца как опекуна Валентины. Никто не догадывался, что его визиты имеют уже другую, не столь уважительную, причину, а когда между виконтом д’Ассембре и господином де Кони начались серьезные расхождения во взглядах, никто не уведомил наставницу монастыря, что между двумя семьями произошел разрыв. Граф продолжал видеться с Валентиной до этой, достойной сожаления, дуэли.

XIV

Вторая остановка

Тем временем наши герои подъехали к почтовой станции, и дилижанс остановился. Графиня умолкла, трудно было перекричать лязганье цепей и ругань запрягающих лошадей извозчиков. Луицци стал разглядывать пассажиров, ехавших внутри, на ротонде[409] и верхних кабриолетах[410] экипажа, большинство из которых уже вышли. С большим удовлетворением он отметил, что среди них не было никого ему хорошо или отдаленно знакомого, а то он было начинал сомневаться в своей памяти на лица, не узнавая почти никогда людей с первого взгляда.

Он почти заканчивал осмотр, высунув голову над дверцей, когда его со смехом окликнула госпожа де Серни:

– Арман, я прошу у вас подаяния.

Барон обернулся и увидел возле дверцы жалобно причитающую милую девочку лет четырнадцати. Она выглядела болезненной, хилой и усталой.

Луицци достал из кармана сто су и протянул их нищенке. Сначала девочка посмотрела на монету с радостным удивлением, но тут же погрустнела и сказала:

– Это много, госпожа, благодарю вас…

Она умолкла, отвернулась и тихо прошептала, как бы говоря сама с собой:

– Этого и много, и мало!

– Что такое? – участливо спросила графиня и вновь подозвала девочку, чье очаровательное лицо заинтересовало ее. – Почему мало, дитя мое?

– О сударыня, я не прошу у вас больше. С тех пор как мы с отцом живем подаянием, нам никто не подавал так много. Но нам надо срочно попасть в Орлеан, вот я и сказала, что ваших денег мало, потому что их не хватит, чтобы заплатить за места там, наверху, на империале.

– Арман! – Графиня умоляюще взглянула на барона.

Луицци подозвал кондуктора:

– Пустите этого ребенка и ее отца на империал, я заплачу, сколько нужно.

– Спасибо, сударыня, спасибо! – радостно закричала нищая девочка, которая обращалась только к графине, инстинктивно понимая, что благодеяние, полученное ею, происходило скорее от дамы, чем от того, кто отдал приказ. – Спасибо, – повторяла она, – спасибо, сударыня… Возьмите назад ваши деньги, раз вы за нас платите.

– Оставь себе, дитя мое, – попросила госпожа де Серни, – а когда мы приедем, подойди ко мне, я хочу с тобой поговорить.

– О сударыня! Да, сударыня! – Девочка сделала реверанс и побежала к старику, сидевшему на камне у двери на станцию. По тому, как он слушал девочку, не поднимая головы, было понятно, что он слеп и все происходящее воспринимает только на слух. Госпожа де Серни обратилась к Луицци с улыбкой:

– Вот, Арман, я уже распоряжаюсь вашим состоянием.

– Это ужасно, – ответил Арман тем же шутливым тоном. Они посмотрели друг на друга, их взгляды и улыбки говорили больше, чем любые самые ласковые слова.

Наконец экипаж тронулся, и графиня снова принялась за рассказ:

– Я вам уже говорила, что граф де Кони продолжал навещать Валентину до дуэли с моим отцом. После случившегося порядочность обязывала его пойти на жертву. Он никогда не сделал бы подобного шага из-за политических разногласий, если бы не пролитая, вопреки его желанию, кровь. Словом, он прекратил поездки в монастырь. Приняв решение не видеться больше с мадемуазель д’Ассембре, он написал ей письмо с объяснением разъединяющей их причины. Изложение прискорбных последствий рокового события граф закончил уверениями, что всегда будет хранить любовь к Валентине, а если наступят более счастливые дни и он сможет возобновить дружбу с ее братом, то надеется вновь обрести и любовь сестры. Далее он писал, что если его надежда и осуществится, то не скоро, ибо он предвидел, что ход событий ведет к ужасным невзгодам. Он не боялся признаться, что тревожится за будущее Франции и жалеет о своем участии в революционном движении. «В том случае, – добавил он, – если когда-нибудь вам и вашему брату понадобится защитник, я не осмеливаюсь сказать – друг, не забывайте, что я ваш ныне, как раньше, и завтра, как сегодня, и что, возможно, я не сворачиваю с избранного пути только потому, что надеюсь в отдаленном будущем послужить защитником тем, кого люблю». Как видите, – заметила Леони, – в моем рассказе есть все, что нужно для романа. Я даже вставляю любовные письма и цитирую их точно по тексту. Дело в том, что письмо господина де Кони привело к ужасающим последствиям, а последняя фраза письма послужила поводом для его приговора.

– Значит, господин де Кони погиб во время революции?

– Он оказался в числе тех, кто захотел надеть намордник на льва, которого сам спустил с цепи[411]. Впрочем, это не важно, я поскорее перейду к обстоятельствам, которые привели к потере тетушкой дочери, моей кузины.

– Нет, нет, – возразил Луицци, – рассказывайте обо всем по порядку, зачастую незначительная подробность проясняет больше, чем важные события.

– Хорошо, – согласилась графиня. – Мой отец, поправившись после ранения, оставался во Франции до десятого августа[412]. Он не переставал надеяться на восстановление порядка, не допуская и мысли, что революция способна на свержение трона, и тем более не представляя, что дело дойдет до суда над королем, вынесения ему приговора и казни.

Когда Людовик Шестнадцатый превратился в пленника, виконт, как наиболее отважный защитник Тюильри, вынужден был скрываться, а затем отправился вдогонку эмигрировавшей знати.

Покидая страну, он, несомненно, помнил, что во Франции остается без покровителя его сестра (старый граф де Кони к тому времени скончался), но, с одной стороны, собственное положение не позволяло ему взять с собой Валентину, чтобы не подвергать ее опасности, а с другой – он, как и многие другие, полагал, что эмиграция – дело нескольких месяцев, что одного похода будет достаточно для обуздания бунтующей черни и вскоре он вернется в Париж. Как и многие другие, он ошибся.

Тем временем шло повсеместное разорение церквей и монастырей, и настал день, когда служащие муниципалитета в сопровождении отряда солдат ворвались в обитель, где все еще находилась моя тетя. В течение часа, не дав бедным затворницам ни минуты на сборы, их, деликатно выражаясь, выставили за дверь без средств, без сопровождения.

Девочки, чьи семьи бежали из Франции, давно покинули монастырь, а каждая из оставшихся была достаточно уверена в себе, чтобы не думать о других, и все они более или менее знали, куда им податься. Лишь одна Валентина оказалась буквально на улице, не представляя ни что делать сейчас, ни что с нею станет.

– Вчера вы жалели меня, Арман, – отвлеклась госпожа де Серни, – вы жалели женщину, опытную, сильную и находящуюся в обществе мужчины, способного ее защитить. Вы жалели меня за небольшое недомогание от холода и лихорадки, но, представьте, каковы были страдания бедной пятнадцатилетней девочки, внезапно выброшенной на дорогу, где ей приходилось терпеть грубые насмешки прохожих, а часто даже жестокость деревенских детей, с чудовищной бранью кидавших комья грязи на ее белое платье.

Бедная тетушка целых два дня ничего не ела и две ночи спала в канавах у дороги. Предполагается, что люди нашего круга никогда не подвергаются подобным мучениям, и впрямь, увидев госпожу де Парадез в ее восхитительном замке, забавной небылицей покажется утверждение, что женщина с таким именем и положением была нищей, подобно девочке, которой мы только что подали милостыню.

– Не думайте, что меня это удивляет, – заявил барон. – Если бы не один гостеприимный крестьянин, я сам ночевал бы под открытым небом, и лишь случайная, крайне счастливая, встреча помешала властям задержать меня как попрошайку и бродягу[413]. Но продолжайте же.

– Скитания Валентины продолжались долго, около двух недель, за это время она добралась до Парижа. Письмо господина де Кони было единственным, что сохранилось у нее от прежней жизни, ведь женщина никогда не потеряет и не выбросит первое любовное послание. Она хранила его просто на память и, потеряв единственное прибежище, мысли не допускала о поиске защиты у человека, пролившего кровь ее брата. Но нищета оказалась сильнее: после двухдневных скитаний по улицам Парижа, когда ей пришлось жить подаянием, которое научил ее просить голод, она решилась обратиться к тому, кого она любила.

Бедняжка явилась в дом графа, но не застала его, поскольку господин де Кони, узнав о событиях в монастыре, тотчас отправился за Валентиной. Он искал ее повсюду. Каждый раз, когда ему говорили, что видели кого-нибудь из монахинь, он немедленно отправлялся по следу, бросаясь по всем направлениям, которые ему указывали. Он разыскал многих девушек из монастыря, но ни одна из них не была Валентиной. В отчаянии он вернулся в Париж и узнал, что некая монашка спрашивала его, но ей сказали, что его нет дома, и она ушла, назвавшись мадемуазель д’Ассембре.

Граф пришел в ярость оттого, что в его отсутствие девочку не догадались приютить, и, зная грубость привратника, он предположил, что тот жестоко обошелся с нею, поэтому резко отругал и уволил слугу.

Подобное незначительное обстоятельство не имело бы значения в отношениях графа де Кони и одного из его слуг, но в отношениях гражданина Кони и гражданина Фоллара оно стало весьма серьезным. На следующий день Валентина снова пришла в особняк господина де Кони в тот самый момент, когда уволенный привратник покидал его. Погрозив Валентине кулаком, он крикнул:

«Те, кого гонят, заставят дорого заплатить тех, кто приходит».

Мерзавец привратник являлся членом общества, президент которого раньше давал уроки музыки графу. Бывший преподаватель всегда хорошо относился к господину де Кони и даже был обязан ему своим постом.

Из чувства признательности он пришел к графу и рассказал, как привратник донес о том, что граф приютил монашку и что члены общества, несмотря на все его уговоры, приняли решение вызвать господина де Кони для объяснения за свое дворянское сострадание.

Господин де Кони прекрасно понимал, к чему могло привести такого рода обвинение, и счел за лучшее заявить членам общества, что гражданин Кони не совершил преступления против государственной безопасности, пустив в свой дом гражданку Кони, собственную жену. Выполнив формальности, необходимые для заключения брака, а в те времена такие дела делались очень быстро, он женился на моей тетушке, Валентине д’Ассембре.

Согласие Валентины объяснялось не столько любовью, сколько стремлением к безопасности. Дни скитаний, когда ей не к кому было обратиться за помощью, в высшей степени поразили воображение этой юной девушки, которая была еще почти ребенком, она все время твердила о том, какой ужас остаться одной и всеми покинутой. Всю свою дальнейшую жизнь она страшилась одиночества, и именно этот страх, несомненно, немало способствовал тому, что я всегда считала несчастьем, а мой отец до сих пор называет не иначе как низостью.

– Низостью? – переспросил Луицци госпожу де Серни.

– Дайте мне закончить рассказ, и вы поймете, почему я при моих убеждениях права и почему мой отец при его образе мыслей имеет право говорить так. Супружество господина де Кони и моей тети приносило им только счастье. Но вскоре они стали жертвами преследования, которого они, конечно, не могли предвидеть заранее.

Как-то раз бывший учитель музыки, тот самый, пришел в гости к господину де Кони и познакомился с его женой.

Гость с таким вниманием стал разглядывать хозяйку, что она вынуждена была спросить, чем вызван подобный интерес. Господин Брикуен ответил ей, что…

– Брикуен! – снова перебил барон госпожу де Серни.

– Вы и с ним знакомы? – удивилась графиня.

– Нет, – ответил Арман, – но, если я не ошибаюсь, это тот счастливчик, что был первым любовником госпожи де Мариньон.

– Раз вам это известно, – рассудила Леони, – вы, без сомнения, знаете также, что именно его мой отец выгнал палкой из ее дома. Памятуя об этом, господин Брикуен ответил тетушке, что он сражен ее невероятным сходством с неким виконтом д’Ассембре. Тетя объяснила, что она сестра виконта. Ей и в голову не пришло, что, уходя, сей гражданин уже вынашивал чудовищный план мести и что она подвергается серьезной опасности.

«Прощайте, сударыня, – произнес он. – Мы еще увидимся, увидимся!»

Госпожа де Кони очень быстро забыла этот эпизод, и, как вы понимаете, ей не пришло в голову искать в нем причину обрушившегося несчастья: несколькими неделями позже ее мужа арестовали, воспользовавшись одним из тысячи предлогов, с помощью которых тогда так легко сажали в тюрьму и убивали. Поскольку господин де Кони писал моему отцу, его обвинили в переписке с эмигрантом, провели обыск, перерыли бумаги и обнаружили сохраненное тетушкой письмо, где граф осуждал бесчинства революционеров. Это послужило основанием для обвинения в предательстве.

Так моя тетушка, беспомощная и напуганная, во второй раз осталась одна.

Как и любая другая на ее месте, даже более искушенная и понимающая, сколько коварства таят в себе дурные страсти, она позволила господину Брикуену обмануть себя, когда он, якобы узнав, что гражданин де Кони заключен под стражу[414], пришел предложить ей поддержку. Он без устали обнадеживал отчаявшуюся Валентину, чем завоевал ее бесконечное доверие, проник в ее душу, узнал все ее секреты. Словом, это грустная история одинокой, покинутой женщины, находившейся в состоянии панического страха перед новым одиночеством.

Очевидно, Брикуен узнал от нее все, что хотел, поэтому он посоветовал графу, понимавшему, какая участь его ожидает, составить завещание в пользу жены. Согласно этому завещанию супруга получала все состояние графа, если к моменту его смерти она будет одна, а в случае, если к тому времени родится ребенок, то наследство достанется обоим поровну. Этот пункт был вставлен в завещание, потому что во время описываемых событий госпожа де Кони была беременна.

Режим террора, в течение полутора лет царивший во Франции[415], начинал уже уставать от крови, и через несколько месяцев после составления завещания господин де Кони всерьез и не без оснований надеялся, что его выпустят на свободу и он увидит рождение ребенка, которого носила под сердцем его жена, как вдруг точно в день родов госпожи де Кони ее мужа забрали из тюрьмы и он погиб на эшафоте[416].

Понятно, что мою тетушку при любых обстоятельствах было запугать легче, чем любую другую женщину, даже с помощью выдуманных ужасов и угроз, неудивительно, что, когда случилось настоящее несчастье, ее запугали до безумия.

Брикуен без труда убедил ее, что месть палачей распространится и на только что родившегося ребенка. Используя себе во благо отчаянье больной, слабой, одинокой, готовой умереть от горя и боли женщины, он уговорил ее отдать дочь в надежные, как он уверял, руки.

XV

Третья остановка

Экипаж снова остановился, и госпожа де Серни отложила свой рассказ. Почти тут же к двери дилижанса подошла маленькая нищенка, заглянула в окошко и сказала с очаровательной улыбкой:

– Сударыня, вот мой отец, он хочет сам поблагодарить вас за то, что вы сделали для нас!

Леони увидела слепого, как она догадалась, старика, приближавшегося к ним. Его суровое лицо тонуло в длинных белых волосах и сохраняло решительное и горделивое выражение.

– Сударыня, – обратился он к ней, – вы только что сделали доброе дело, и Господь не будет справедлив к вам, если не отблагодарит вас. Вы не просто подали милостыню ребенку, – возможно, вы вернули девочке семью: дав ей возможность попасть в город, вы дали шанс найти сведения о бросивших ее родителях.

Графиня не ответила старику, а резко повернулась к барону:

– Как странно, Арман, еще одно брошенное и потерянное существо. Сколько же таких несчастных в мире, если даже в таком небольшом экипаже их уже двое?

– Действительно странно. – Барон казался скорее встревоженным, чем просто удивленным. – Странно, – повторял он про себя, задаваясь вопросом, не его ли раб своей дьявольской властью подстраивал на пути эти необыкновенные встречи, предупреждая, как он и грозился, о своем незримом присутствии.

Графиня повернулась к нищему и промолвила с живым интересом и вежливостью женщины, отдающей должное несчастью:

– Я просила девочку, сударь, не покидать Орлеан, не навестив меня, прошу вас прийти вместе с крошкой, так как если я смогу быть вам полезной, то сделаю это с превеликим удовольствием.

– Кого мне спросить? – осведомился слепой.

– Спросите, – поспешила ответить Леони, – спросите госпожу…

– Будьте осторожны, – резко остановил ее Луицци, – не забывайте, что лучше не произносить ваше имя вслух, любая неосторожность…

– Вы правы, – согласилась она и сказала старику: – В этом не будет необходимости, я поселю вас в том же доме, где остановимся мы.

Карета была готова вновь отправиться в путь, пассажиры заняли свои места.

На этот раз Леони не сразу приступила к прерванному рассказу. Их разговор с Луицци вертелся вокруг того, что только что произошло, и каждый, хотя и по разным причинам, пообещал себе выяснить до конца новую тайну.

Затем Луицци заметил:

– Не стоит забывать, что это не единственная задача подобного рода, которую нам предстоит выполнить, поэтому соблаговолите закончить историю. Что стало с несчастной госпожой де Кони, после того как она попала в лапы негодяя Брикуена?

– Увы! – вздохнула госпожа де Серни. – Она стала его женой.

– Что, – закричал Луицци, – господин де Парадез!

– Не кто иной, как Брикуен. Благодаря женитьбе на госпоже де Кони он стал богат и под названием земельных владений спрятал свое низкое происхождение. Но, чтобы вы не осуждали мою тетушку, чье легкомысленное и непоследовательное поведение делает ее в ваших глазах недостойной уважения, я объясню вам, каким ужасным образом он достиг цели, которую поставил перед собой с момента первой встречи с госпожой де Кони.

Если страхи, которые этот человек умел внушить ей относительно ее безопасности и безопасности ее семьи, делали Валентину беззащитной перед ним, то антипатия, которую она испытывала к его грубой внешности, и значительная разница в возрасте, а Брикуену в то время было уже за сорок[417], надежно защищали ее от всех плохо завуалированных предложений, которыми он ее донимал. Но случилось несчастье, которое, возможно, служит оправданием ошибке, которую она совершила, выйдя замуж за Брикуена, хотя это несчастье, о котором я должна поведать вам, Арман, тоже было ошибкой.

Красивую, молодую, обаятельную и одинокую Валентину окружало немного мужчин, и одним из них она увлеклась. Он отличался изысканными манерами и уникальной способностью заставить любого поверить в чувства, которых не испытывал, и с беспощадным цинизмом хвастаться своими победами. В отношении госпожи де Кони он применил всю власть своего дьявольского обольщения, чтобы сделать и ее своей жертвой. Имени этого господина тетушка так и не захотела мне открыть.

– Его звали господин де Мер, – закончил за графиню Луицци.

– Вы его знаете? – снова удивилась графиня.

– Разве вам не известно, – осведомился Луицци, – что я знаю всю историю госпожи де Мариньон?

– Что же связывает господина де Мера с госпожой де Мариньон?

– Он был ее последним любовником, как Брикуен первым.

Подобное откровение заставило задуматься госпожу де Серни, она была удивлена тем, как переплетаются судьбы людей, казалось бы никогда не встречавших друг друга, и сказала Луицци:

– Значит, последний любовник госпожи де Мариньон передал Валентину первому? – Леони опять задумалась, потом продолжила: – Полагаю, вы знаете, как низко и оскорбительно отплатил господин де Мер любящей, искренне доверившейся ему женщине? Он бросил ее. Его поступок тем более отвратителен, что за нее совсем некому было заступиться.

– Однако, – заметил барон, – она отомстила ему, как может отомстить только женщина, взяв на себя дерзость разоблачить низость и распутство господина де Мера перед многочисленным обществом и в присутствии госпожи де Мариньон, тогда еще просто красавицы Оливии.

– Да, – заметила госпожа де Серни, – я знаю, что красавица Оливия, как вы ее называете, сохранила отношения с виконтом д’Ассембре, которого она разыскала в Англии, и поэтому она посчитала своим долгом приблизить его сестру к себе, несмотря на свое постыдное положение.

Луицци не мог не обратить внимания на слова «постыдное положение», которые госпожа де Серни только что произнесла. Он был поражен, до какой степени светские условности оказывают влияние даже на самых сильных и справедливых людей. И вот тридцать лет спустя он встречает графиню у женщины, чью прежнюю жизнь она характеризовала с таким презрением.

Тем временем госпожа де Серни продолжала:

– Но тетушка мне никогда не рассказывала, что встретила там господина де Мера и устроила скандал, как вы уверяете. Ее сердце было разбито роковым опытом, который она приобрела благодаря вероломной измене любимого мужчины, и, как всегда бывает в подобных случаях, она отказалась от всякой надежды на любовь и сильнее, чем когда-либо, почувствовала боль одиночества.

Наконец Брикуен получил прекрасный шанс. Будучи всегда неотступно рядом с молодой вдовой, зная обо всех ее неприятностях, якобы оберегая ее от хищных интриганов и всеобщего коварства, он казался ей теперь единственным защитником. А тот без конца твердил о женитьбе, и священные узы, в святость которых госпожа де Кони уверовала за два года, проведенные с мужем, представлялись ей единственным, что может связать ее судьбу с человеком, обещавшим сделать ее жизнь своей жизнью, ее счастье своим счастьем.

Я еще не рассказала о другой причине, поскольку не могла принять отношения к ней моего отца, и эта причина также оказалась решающей для несчастной Валентины. Она не видела своей дочери со дня ее рождения. Брикуен, по ложным ли, правдивым ли причинам, все время говорил ей, что люди, кому он доверил ее крошку, уехали из Парижа, но вот-вот вернутся. Возможно, мой отец прав, возможно, негодяй оставлял надежду матери вернуть ребенка ценой жертвы, которую он от нее требовал, может быть, Брикуен обещал госпоже де Кони вернуть дочь в день, когда она согласится выйти за него замуж. Что бы там ни было, свадьба состоялась. А через несколько дней господин де Парадез, как он стал называться после женитьбы, заявил жене, что он почти уверен в смерти ее ребенка.

– Полагаете, он способен на преступление? – ужаснулся Луицци.

– То, что вы мне рассказали о госпоже Пейроль, – ответила госпожа де Серни, – доказывает нам, если она и есть та несчастная, похищенная Брикуеном девочка, что он не позволил себе такой низости.

Впрочем, он так и не предъявил законного свидетельства о смерти ребенка, и вот уже тридцать лет моя тетя живет и не знает, жива ли ее дочь или нет. Нужно вам сказать, что мой отец из ненависти к господину Парадезу предпринимал все возможное, чтобы найти наследницу господина де Кони, но все поиски оказались напрасными. «Он сделал так, чтобы ребенок исчез, и завладел его состоянием, но я разыщу девочку, а этого негодяя ввергну в нищету, из которой он никогда не должен был вылезать». Вот так, – добавила Леони, – говорил мой отец о муже своей сестры.

– Но позвольте, – забеспокоился барон, – вы говорите о ненависти между этими двумя людьми, так не опасно ли ваше пребывание у господина де Парадеза?

– Я вам уже говорила, – успокоила его графиня, – господин де Парадез сейчас немощный старик, у него уже ни на что нет сил, он даже вряд ли помнит, кем он был.

При этих словах они въехали в Орлеан.

XVI

Еще одна новая старая история

Последний солдат наполеоновской гвардии

Как Луицци и написал сестре, он прямиком направился в гостиницу при почтовой станции. Здесь он не назвал своего имени. Впрочем, приметив, какую щедрость вновь прибывший проявил, заплатив первому же слуге, схватившемуся за его пакеты, имени барона не спросили. Была бы там полиция, золото этого привлекательного и любезного мужчины послужило бы таким же превосходным пропуском, как и тот, на котором стоит слово «Паспорт»[418].

Устроившись в номере, Леони и барон решили позвать слепого старика и девочку, которые по их приказанию последовали за ними в гостиницу. Когда нищие поднялись в номер, им предложили рассказать о себе.

– Если вы позволите, – сказал слепой, – я начну, моя история не займет много времени, а потом малышка расскажет свою, и вы сами посмотрите, есть ли в них какой интерес.

– Рассказывайте, – промолвила Леони.

Вот что поведал старик:

– Я весь перед вами, и мне стукнуло восемьдесят лет. Я родился в тысяча семьсот пятьдесят втором году. Пусть вас не покоробит то, что вы сейчас услышите, мои года и состояние, до которого я дошел, дают мне право говорить обо всем. В тысяча семьсот семидесятом году я служил во французской гвардии, мне было восемнадцать лет, и я был одним из самых красивых парней в роте. Должен признать, сам я этого не замечал, пока одна восхитительная женщина не дала мне понять об этом через свою горничную. Дело в том, что красавица была замужем, но муж, его звали Берю, не удовлетворял ее, он восхитительно играл только на скрипке, а больше ни на чем.

Услышав имя госпожи Берю, Леони и Луицци посмотрели друг на друга с таким изумлением (Леони знала о происхождении Оливии), что оба пропустили мимо ушей следующую фразу старого солдата:

– Похоже, госпожа Берю скучала со своим мужем, да и он также не очень с ней забавлялся, и однажды, когда она пришла на парад и увидела меня в великолепной форме, мне показалось, что из всего строя она выделила именно меня.

Не скрою, я отметил про себя, что она очень подошла бы мне в роли любовницы: она нарядная, зажиточная, и наверняка кухарка у нее превосходная, и я подмигнул ей. Она не разгневалась, а обратилась к офицеру нашей роты и, должно быть, спросила:

«Тот красавец-мужчина, третий в первом ряду, кто он?»

Очевидно, офицер назвал ей имя и мой адрес в казарме французской гвардии, поскольку вечером я получил записочку. Капрал прочитал мне ее и приказал отправляться к той прекрасной даме. Предлогом для встречи было ее желание расспросить меня о новостях с родины, поскольку она, как и я, родом из-под Орлеана.

Я отправился по приглашению.

Из уважения к даме и ребенку я опущу подробности, но точно через девять месяцев, день в день, госпожа Берю родила девочку и назвала ее Оливией. У меня хорошая память на имена, и она сослужила мне добрую службу, – добавил старый солдат многозначительно.

Леони и Арман, еще более смущенные странным совпадением обстоятельств, снова обменялись взглядами, а Луицци не на шутку встревожился, опять вспомнив об угрозах Сатаны.

– Так вот, – продолжил солдат, – следует сказать, что дама сердца делала мне маленькие подарки, она также добилась того, чтобы я носил форму из офицерского сукна и менял нательное белье два раза в неделю, кроме того, она пообещала мне протекцию, но эту протекцию пришлось так долго ждать, что и в тысяча семьсот восемьдесят девятом году я все еще был рядовым солдатом французской гвардии. Тем временем моя зазноба разбогатела, но, поскольку она не была мне законной женой, я ничего не мог от нее требовать. В тысяча семьсот девяносто третьем я стал солдатом Республики, а она уехала в Англию. С тех пор я ничего не знал о ней, я служил в Италии, а это совсем не по пути в Лондон.

Когда я вернулся в Париж, мне сказали, что ее снова там видели. Я по-прежнему был солдатом Республики, но в то время находился при деньгах и поэтому, право, не очень стремился разыскать мою даму. Деньги мне достались в результате забавного случая, сейчас я вам о нем расскажу.

Однажды ночью я шел по улице Варенн[419], и возле одного особняка меня задел какой-то мужчина. Я посмотрел на него, он держал в руках сверток, из которого раздавался крик, и был крайне смущен.

«Куда вы несетесь как угорелый?» – остановил я его.

«Туда, куда и вы пошли бы, – ответил он, – если бы захотели прилично заработать».

«Я не против!» – заявил я ему.

«В таком случае, – рассудил он, – возьмите двадцать пять луидоров и ребенка и отнесите его в приют».

Взяв деньги, я посмотрел на здание, откуда вышел мужчина, и увидел красивый фасад, большие ворота с двумя красивыми колоннами, в общем, настоящий особняк Сен-Жерменского предместья. Поскольку я жил старыми понятиями, я подумал: «Так-так! Известное дело! Знатная дама обманывала мужа или молоденькая накануне замужества. Понятно!» Я взял ребенка из рук медика, ибо в таких случаях, скорее всего, прибегали к услугам медика, и понес сверток так бережно, как мог. На шее ребенка была привязана записка, я не прочитал ее, учитывая, что читать не умею, а теперь, когда я слеп, это тем более не имеет для меня значения. Я умилялся, разглядывая при свете фонарей пеленки из тонкого полотна, в которые был завернут ребенок, когда меня опять задел мужчина. Он, как и я в первом случае, был крайне удивлен, увидев меня, напряженного и со свертком в руках. Действительно это выглядело странно, и я не имел права сердиться, когда он обратился ко мне:

«Эй, товарищ, где, черт возьми, вы нашли ребенка?»

«Черт возьми, – ухватился я за его подсказку, – я нашел его там, в районе Гро-Кайу[420], он так жалобно пищал».

«И что вы собираетесь с ним делать?» – спросил он.

«Как что? Отнесу в приют».

Тогда он серьезно задумался, а потом выпалил:

«Отдайте мне ребенка».

«Минутку, товарищ, – возразил я ему, – как я могу доверить крошечное бедное существо первому встречному, не зная, что он с ним собирается делать».

«Я его воспитаю, – ответил он, – со мной он будет сыт. У меня нет детей, и он станет моим. Поверьте, он мне нужен позарез».

«Нужен позарез? – переспросил я. – Это бывает, если ты стар, но вы производите впечатление желторотого птенца». Действительно, он был очень молод, насколько я мог рассмотреть его при свете уличных фонарей.

«Поскольку вы военный, я могу вам открыться, – вздохнул он. – Моя жена, когда была только невестой, желая спасти меня от мобилизации, заявила, что я ее обрюхатил и поэтому должен на ней жениться. На самом деле она не была беременна и не забеременела позже. Подходит срок, и наша уловка обнаружится, а за ложное заявление мою жену ждет суровое наказание, да и я погорю вместе с ней».

«Да, не скажешь, что вы храбрец, – пожурил я его, – но, в конце концов, что сделано, то сделано. Впрочем, хороший муж не хуже хорошего солдата. Возьмите ребенка, но оставьте свой адрес, я приду поблагодарить вас от его имени».

У меня на этот счет было кое-какое соображение. Через два дня я навел справки и узнал, что Жером Турникель – славный и честный парень, достойный всяческого доверия.

Спустя некоторое время от моих двадцати пяти луидоров остались лишь долги, и я решил разыскать мою зазнобу, однако был вынужден срочно покинуть Париж, чтобы непосредственно заняться делами Франции, ибо я по-прежнему оставался солдатом Республики.

Я уехал в Египет[421], где не получил ничего, кроме чумы[422], но мне удалось выкарабкаться, поскольку я был красивым мужчиной и одна одалиска из сераля[423] с любовью выходила меня.

Несколько лет я провел в разных странах и вернулся в тысяча восемьсот восьмом году с надеждой найти семью. Но, похоже, моя красотка превратилась в знатную даму, и я не смог получить о ней никаких известий. В ту пору я служил в гвардии Консульства и до тысяча восемьсот четырнадцатого года перебирался из одной европейской столицы в другую. Потом я служил солдатом в императорской гвардии[424], а когда императора свергли, стал надеяться на повышение по службе и не увольнялся из армии. Я по-прежнему оставался красивым, отлично сложенным мужчиной, когда в тысяча восемьсот тридцатом году один выстрел изменил мою жизнь. Этот выстрел предназначался для одного безоружного старикана, но прошел так близко от моих глаз, что я ослеп, а был я в ту пору солдатом королевской гвардии.

Старый солдат замолчал, приняв горделивую позу, хотя его рассказ скорее свидетельствовал о том, что гордиться ему особенно нечем. Выдержав паузу, он закончил:

– Все, что вы услышали, поверьте мне, не повод, чтобы рассказать о себе, а лишь желание объяснить, что через шестьдесят лет полноценной службы мне не дали места в Доме инвалидов[425] под предлогом, что рана моя вовсе не рана и что получил я ее, стреляя в народ. Мне заплатили жалкую пенсию в сто двадцать пять франков и приказали жить на нее припеваючи. Я хотел объяснить вам, как старый солдат, коим я имею честь являться, дошел до нищеты[426].

Вот и все. Теперь малышка расскажет вам свою историю, в которой я ничего не понимаю, может, потому, что не вижу, но вы должны ей верить, ибо с того дня, когда она нашла меня на дороге, полумертвого от голода, и отдала мне половину своего хлеба, я понял, что это честная девочка. Она всегда приносила мне все, что ей давали, а я всегда делился с ней, – правда, девочка моя? Потому что, видите ли, между нами это дело чести! Она просит, а подают мне. Старость вызывает интерес, и, к слову сказать, я хотел бы увидеть себя со стороны, я, должно быть, красивый слепец.

XVII

Правильное решение

Если по ходу рассказа старика мы не всегда подробно передавали удивление графини и барона, если мы недостаточно детально показали, какое серьезное впечатление произвело на них то, о чем они услышали, и почему они, не обращая внимания на причудливый язык старика, следили только за сутью повествования, то лишь потому, что обо всем этом нетрудно догадаться, а вот чем дело закончилось, мы сейчас увидим.

Едва старый солдат умолк, маленькая нищенка собралась начать свою историю, но Леони, как будто больше всех стремившаяся услышать о приключениях девочки, мягко остановила ее:

– Я казалась себе сильнее, чем есть. Дорога так утомила меня, что глаза просто слипаются. Отложим рассказ о ваших несчастьях, завтра я смогу выслушать вас с большим вниманием.

Луицци понял намерение графини и проводил нищего и девочку в отведенные им комнаты.

Лицо Леони выражало крайнюю озабоченность, переходившую от непонятного страха к столь же расплывчатым надеждам, тогда как на лице Луицци застыла маска непреодолимого ужаса. Но вот Леони показалось, что ей удалось разобраться в своих чувствах, и она с восторгом поведала Луицци:

– Во всем, что с нами происходит, я слышу глас всепрощающего Господа. Он устроил на нашем пути эти удивительные встречи, чтобы дать возможность совершить праведный поступок. Когда настанет наш час предстать на его суде, это позволит ему простить то, что мы совершили.

Луицци ничего не сказал вслух, но сердце нашептывало ему:

«Скорее это предостерегающий окрик ада. Властью Сатаны переплетаются дороги, чтобы я сбился с пути».

– Вы не согласны со мной? – Мрачная озабоченность Армана, который впервые оказался глух к ее словам и не ответил ей, удивила Леони. – Вы думаете иначе? – переспросила она его. – Полагаете, что это грозное предзнаменование судьбы, что все произошедшее слишком необычайно, чтобы за ним не скрывалось предостережение?

– Не знаю, – ответил Арман с видом человека, потерявшего всякую надежду. – Не знаю, потому что меня пугает все, что со мною происходит. Моя жизнь – тайна, вызывающая содрогание. Признаюсь, в настоящий момент я уповаю лишь на Господа, дарующего вам, и только вам, свою защиту. Несомненно, Он защищает вас, такую святую и чистую, чтобы не дать пропасть на уготованном мне гибельном пути.

– Арман, – воскликнула госпожа де Серни, – чем вызваны такое малодушие и страх? То, что тревожит нас, не имеет ничего общего с этими странными встречами.

– Дело в том, что я вижу в них то, что скрыто от ваших глаз.

Отпечаток покорности перед фатальной неизбежностью, когда любые усилия напрасны и все попытки сделать добро приводят к злу, лежал на лице Армана.

Графиня опешила от подобного заявления и, почувствовав, что присутствие духа покидает и ее, промолвила:

– Наверное, вы правы, Господь незамедлительно карает виновных.

– Что вы хотите сказать? – оживился барон.

– Едва мы ступили на путь, уготованный нам судьбой, как вы уже сожалеете о свершившемся.

– Леони, Леони! – воскликнул барон. – Вы думаете, что говорите? Неужели я столь низок, чтобы дать вам повод думать подобным образом?

Он подошел к ней ближе и продолжил:

– О! Вы правы, на самом деле все так и есть: наказание всегда следует за проступком, вот и я уже удостоился вашего презрения за свое малодушие.

– Нет, Арман, нет! – Леони в свою очередь подошла ближе к барону, откинула длинные волосы, упавшие на его озабоченное лицо, как будто хотела вместе с ними отогнать удручавшие его мысли. – Как я могла так думать, мой Арман, мне просто стало страшно, вот и все! Но не из-за тебя, право, я верю тебе! Ты, я знаю, ты испытал много невзгод и всегда хотел любви, чтобы чувствовать себя счастливым. А я так люблю тебя, так люблю, что отведу рок, который заставляет тебя страдать.

– О да! – Арман прижал ее к сердцу. – Ты – ангел жизни моей, ты – рука Господа, протянутая мне для спасения в бурю, ты – свет, которым он показывает мне дорогу в ночи! Говори, что скажешь, то я и сделаю, чего захочешь ты, того и я захочу!

– Отлично! Доверься мне, Арман, – сказала Леони, – отнесемся к тому, что меня так удивило, а тебя напугало, как к божественному предзнаменованию. Закончим общими усилиями начатое дело, похоже посланное Господом нам в руки: вернем мать ее дочери. Бог зачтет наши добрые дела, примет наши усилия как самое святое и важное, что можно осуществить на земле.

– Ты права, – согласился Луицци, – тебе это зачтется как благодеяние, а для меня станет искуплением. Теперь послушай, я уже кое-что сделал для этого.

И барон рассказал о письме, написанном Гюставу де Бридели, и каким образом он отрекомендовал госпожу Пейроль. Леони слушала с нежной улыбкой, а когда Луицци закончил, поцеловала его в лоб, как будто поняла, за что он казнит себя.

– Арман, вот видишь, ты благороден и добр, когда захочешь, – лишь ложные огни сбивают тебя с пути. Нужно бы узнать, выполнил ли твое поручение господин де Бридели. Ты отправил письмо вчера вечером из Фонтенбло, значит он получил его этим утром, и если у этого господина хватило великодушия, чтобы понять тебя, то уже утром он должен был покинуть Париж. Напиши госпоже Пейроль, дабы удостовериться, что он выполнил твою просьбу. Если же его нет с ней рядом, то мы поедем и сами расскажем ей о том, что было бы неразумно доверять письму. Или лучше, назначим ей свидание здесь, где мы ждем твою сестру, тогда нас будет уже трое, обязанных тебе своим счастьем.

– Так я и сделаю, – задумчиво ответил Луицци. – Иди, отдохни, а я, пока ты спишь, напишу письмо. Нужно подробно изложить мои намерения нотариусу, чтобы за день закончить в Тулузе все дела.

Графиня удалилась в спальню их маленького номера, и Луицци остался один.

XVIII

Раб

Несомненно, Луицци был прав, когда говорил Леони, что она ангел его жизни, ибо едва она покинула его, как унесла с собой то, что давало ему надежду, веру и любовь к ближнему: надежду в радостное будущее, веру в прощение Господа, милосердие к страждущим.

Как только он остался один, сомнения и страхи вновь завладели им, он снова стал взвешивать свою жизнь, перебирая свои добрые и дурные дела, которые, как ему казалось, он в силах использовать или поправить.

Он сказал себе, что, ежели они станут ждать ответа от госпожи Пейроль или ее приезда, их с графиней смогут обнаружить в городе, находящемся на пересечении половины больших дорог Франции, ведущих в Париж. Он рассудил, что после всего, что произошло, не вправе жертвовать своей безопасностью и безопасностью графини ради женщины, которая днем раньше или позже и так разыщет свою мать.

Несомненно, пока миссии Гюстава было вполне достаточно, чтобы вырвать госпожу Пейроль из нищеты, представлявшей собой не слишком мучительное испытание для женщины, воспитанной в бедности и тяжком труде.

Благодушное довольство Луицци омрачалось лишь тревогой, выполнена ли эта миссия, и он прибегнул к самому легкому способу, чтобы, не сходя с места, узнать обо всем. Тем более Луицци обратил внимание, с какой легкостью он позволял властвовать над собой тому, кого он называл рабом. Он решил предъявить свои права, благодаря чему он неоднократно противостоял злому гению.

Итак, он позвал Сатану. Сатана появился одетым еще необычнее, чем во все предыдущие разы. Он принял причудливое обличье Акабилы в жокейском наряде. Его сгорбившийся и боязливый облик выражал повиновение малайского раба, впрочем, в любой момент готового восстать и отомстить за себя.

Луицци был далек от мысли, что все, о чем он только что думал, внушил ему Сатана, но он предполагал, что Дьявол догадался о его намерениях, поэтому-то и принял покорно облик раба. Луицци смерил его уверенным взглядом, заставившим Сатану опустить глаза, и спросил повелительным тоном:

– Гюстав уехал в Тайи?

– Уехал, повелитель, – ответил Сатана.

– Он выполнит мое задание?

– Это дело будущего, я не могу тебе сказать.

– Ты прав, но с каким намерением он уехал?

– Вот, – Сатана бросил на стол перед Луицци пергамент, – это объяснит тебе все лучше, чем любой длинный рассказ, у тебя наверняка нет времени слушать.

Луицци развернул пергамент и увидел генеалогическое дерево.

– Что это значит? – воскликнул Луицци.

– Посмотри хорошенько и прочитай как следует, – ответил Дьявол, – ты из достаточно хорошей семьи, чтобы не разобраться в генеалогическом дереве, и получил отличное образование, чтобы не знать закона, определяющего наследников, поэтому ты должен понять, что господин Гюстав де Бридели и госпожа Пейроль одного происхождения и что господин Гюстав де Бридели получил по праву после смерти своего отца и бабушки наследство прабабки, и, если бы семья Бридели вымерла, оно принадлежало бы последней наследнице семьи Кони.

– И Гюстав, этот мнимый наследник, узаконенный преступным путем, знает все обстоятельства?

– Да, прекрасно знает, – ответил Дьявол, – ведь это было предметом выигранного им процесса в Ренне благодаря стараниям твоего нотариуса Барне.

– Несчастная Эжени! В чьи руки я тебя отдал? – закричал Луицци, испуганно и умоляюще глядя на Сатану.

Но он не увидел дрожащего и жалкого раба, только что стоявшего перед его очами, – малаец скинул смешную унизительную ливрею и стоял совершенно нагой, с мерзкой ухмылочкой и хмурым взглядом каннибала, разглядывающего свою жертву, которую вот-вот сожрет.

Невыразимый ужас сковал Луицци, голова его закружилась, он почувствовал, что готов пасть на колени перед королем зла, и жутко закричал, решив просить пощады, и тут отворилась дверь.

Конец шестого тома

Том седьмой

I

Продолжение предыдущей главы

Дверь распахнулась, и вбежала госпожа де Серни[427].

Сатана во второй раз отступил от обычного порядка, принятого с Луицци, и остался в углу комнаты. Арман, уже готовый встать на колени перед своим рабом, распрямился и бросился к Леони, как испуганный ребенок к матери. Если бы страх, который охватил его, не сдавил ему горло, то Арман, несомненно, громко кричал бы, моля Леони о помощи, но он не мог ни произнести хоть слово, ни отвести взгляд от того угла гостиной, где неподвижно и зловеще застыл Дьявол.

– Арман, Арман, я слышала, как вы говорили с кем-то, спорили, мне показалось, вы не одни, однако здесь никого нет, ровным счетом никого. – Леони беспокойно оглядывалась.

Луицци, несколько оправившись от страшного волнения, ответил:

– Никого, в самом деле никого, только угрызения совести, которые пожирают меня, только дьявольские мысли, которые овладевают мной.

Уловив глубочайшее отчаяние в дрожащем голосе барона, Леони печально взглянула на него, затем приложила свою белую и прохладную руку к бледному и пышущему жаром лбу Луицци и нежно проговорила:

– Арман, если прошлое для вас так ужасно, постарайтесь не думать о нем и обратите свой взор в будущее.

Дьявол захохотал, а Луицци содрогнулся.

– Увы, – Леони заметила движение барона, – боюсь, будущее страшит вас не меньше, чем прошлое, похоже, вы впали в отчаяние, предвидя его.

Луицци хотел успокоить Леони, но неожиданно за окнами раздался крик:

– Они здесь, я узнал голос графини.

Дверь, которая вела во внутренние помещения гостиницы, тут же отворилась, и на ее пороге возник господин де Серни в сопровождении комиссара полиции и двух жандармов.

– Вот обвиняемая и ее сообщник. – Граф указал сначала на свою жену, а затем на Армана.

Жандармы приблизились к госпоже де Серни. Строго и с достоинством она первая обратилась к ним:

– Не трогайте меня… Я пойду за вами.

– Тогда возьмите господина, – приказал комиссар, указав на барона[428].

Арман, растерявшись от вихря чувств и событий, оглянулся, как бы ища оружие, с помощью которого он мог бы защитить Леони и себя, но увидел лишь, как, дико сверкнув глазами, Сатана медленно поднял руку и указал на дверь в комнату Леони.

Не трусость и не расчет толкнули барона к этой двери, не низкое желание бросить Леони, не надежда, что он сможет ей помочь, если будет на свободе, а не в тюрьме: то был неосмысленный и невольный порыв, один из тех порывов к спасению, которые так неодолимо увлекают человека, находящегося в опасности, – в общем, тело Армана бросило его вон из гостиной.

Ворвавшись в комнату Леони, барон увидел другую дверь, которая тоже оказалась не заперта, выскочил через нее на узенькую лестницу, быстро спустился, очутился во дворе, пересек его, выбежал на улицу и, как бы подталкиваемый высшей силой, побежал куда глаза глядят, пока не пересек весь город и не опомнился на большой дороге.

Ночь была темна, улицы пустынны.

Видимо, только поэтому барону удалось скрыться, уже в двадцати шагах от гостиницы он был недосягаем для жандармов, но даже если бы кто-то и встретил бегущего с непокрытой головой человека, то несомненно принял бы его за сумасшедшего или вора.

Когда наконец усталость взяла свое, барон остановился и сел у края дороги на одну из тех куч дорожных камней, которые постоянно напоминают путникам о том, что местные власти неустанно заботятся о состоянии дорог, тогда как выбоины на тех же дорогах дают понять, что их не ремонтируют никогда.

Прошло некоторое время, прежде чем Луицци, сидя на своем странном сиденье, почувствовал, как начало стихать бешеное биение его сердца, возбужденного долгим бегом. Он еще не мог думать, он слишком запыхался, чтобы на чем-нибудь сосредоточиться. Боль в легких мешала ему. И только когда воздух стал более или менее свободно проникать в грудь, Луицци начал приходить в себя, мысли завихрились в его голове. Увидев себя посреди большой дороги, он вспомнил о Леони, которую только что бросил одну, без защиты, оставил в лапах мужа, на потеху его злобе, и одновременно устыдился и ужаснулся самому себе.

Полный решимости, он поднялся, чтобы вернуться в Орлеан, но, как только сделал первый шаг, услышал голос, зазвучавший из темноты:

– Глупец!

Луицци обернулся и увидел Сатану, который сменил облик Акабилы на нечто менее вычурное. Теперь Дьявол облачился в дорожное платье, если можно так назвать тот обыкновенно жалкий и невзрачный костюм, который мы носим во всех случаях жизни. Тем не менее его сюртук был застегнут до самого подбородка, длинные сапоги на меху поднимались выше колен, просторное пальто «летучая мышь» свисало с плеч, а кепка с опущенными на уши отворотами заменяла ему тот бесформенный кусок черного фетра, который именуется шляпой.

Луицци, слишком недовольный собой, нуждался в ком-то, на кого он мог свалить вину за собственное недостойное поведение, поэтому, едва узнав Дьявола по блеску зрачков, горевших бледно-зеленым светом, барон вскричал:

– Кто звал тебя, раб?

– Ты.

– Ложь!

Дьявол повернулся спиной к Луицци и холодно ответил:

– Вы сошли с ума, господин барон.

– Да… да, правда, я звал тебя, но не здесь, и я не просил тебя следовать за мной.

– Вы приказали мне удалиться?

При этих словах Луицци почувствовал, как им овладевает то неуемное бешенство, что требует выхода в насилии. Да, в тот момент он многое бы дал, чтобы это бесстрастное существо оказалось просто человеком, с которым можно драться, которого можно избить и который может дать сдачи; но Арман знал, что бессилен перед своим жутким слугой, чувство бессилия удвоило его ярость, и она, не находя иного выхода, обратилась на него самого. Ударив себя в грудь, барон принялся кричать:

– О, какое я ничтожество!

– Глупец, – не моргнув глазом повторил Дьявол.

– Трус!

– Глупец!

– О сумасшедший, я в самом деле сумасшедший!

– Глупец, в самом деле глупец! – не отставал Дьявол.

– Сатана, – рассвирепел Луицци, – берегись, Сатана, я тебя предупреждал. Я свяжу тебя по рукам и ногам, ты еще пожалеешь о потраченном со мной времени, тысячи жертв ускользнут от тебя, пока ты будешь торчать подле меня.

– Ладно, ладно, – смирился Дьявол, – куда мы направляемся?

– В Орлеан.

– Пошли.

И они тронулись в обратный путь.

– К кому мы идем? – Дьявол щелкнул ногтем большого пальца по переднему зубу, высек искру и зажег трубку очень странной формы; ее головка отличалась огромными размерами и сидела на длинной и гибкой, закрученной вокруг собственной оси ножке. Луицци не удержался и стал рассматривать трубку. Дьявол заметил это и сказал:

– Ты обратил внимание на мою трубку, она того стоит. После того как готическая архитектура вышла из моды, мне захотелось использовать маленькие детали, которые она приписывала моей особе, и я соорудил себе трубку из собственного хвоста и рогов.

Бывают столь безумные идеи, против которых никто не способен устоять: они так грубы и неожиданны, что вызывают конвульсивный смех подобно щекотке, которая заставляет хохотать человека, испытывающего даже самые острые страдания. Луицци тоже не удержался от смеха, а Дьявол, невозмутимо посасывая собственный хвост, повторил:

– Так куда же все-таки мы идем?

– Искать Леони.

– Тогда нам лучше срезать по этой дороге, которая приведет нас прямо к дому, где заключены умалишенные и женщины легкого поведения.

– Леони в тюрьме с женщинами легкого поведения! – вскричал барон.

– Поскольку муж приказал ее арестовать, то, вероятно, для того, чтобы отправить в тюрьму; поскольку ее отправили в тюрьму, то не могли поместить с ворами и убийцами.

– О! Леони! Леони! Что же делать? – Барон остановился в отчаянии и полной растерянности.

Дьявол в свою очередь уселся на груду камней, скрестил ноги и, посасывая трубку одним уголком рта, принялся насвистывать другим:

Всегда я – баловень у дам,

Был с женами любезен,

Но, каюсь, я грубил мужьям…[429]

– Сатана! Сатана, замолчи! – Луицци рассвирепел от бестактности Дьявола, который, казалось, смеялся над его горем.

– Это старая комическая опера, – Дьявол принял сочувствующий тон, – но раз она тебе надоела, вот нечто совсем свеженькое:

Пусть золото химерой служит,

Кто им владеет, тот не тужит[430].

Луицци давно свыкся с Дьяволом, и потому неудивительно, что он особым образом воспринимал его слова, какими бы странными они ни казались в подобных обстоятельствах. Не успел Дьявол закончить куплет, который мы процитировали, как барон уже быстро ощупывал все свои карманы. У него не нашлось ни одной, даже самой мелкой монеты. Вызванная этим досада вдобавок ко всем его злоключениям вновь вызвала раздражение, дошедшее вскоре до крайности, когда он услышал, как Сатана, который, похоже, был большим знатоком комической оперы, вновь запел с неизменным хладнокровием:

Я все потерял, ничего не боюсь,

И в жизни уже ни к чему не стремлюсь.

Луицци почувствовал, как им овладевает жуткое бешенство; если бы в тот момент в его руках оказался пистолет, он, несомненно, разнес бы себе голову, но он был безоружен; тогда барон стал вглядываться в острые камни, на которых расположился Дьявол, как бы выбирая тот, о который он мог бы размозжить свою голову, и вдруг почувствовал, как кто-то легонько потянул его за рукав.

Почти в ту же секунду детский голос произнес:

– Наконец-то я нашла вас.

Луицци обернулся и, несмотря на темень, узнал маленькую нищенку.

– Дитя мое, это ты, – живо воскликнул Арман, – кто тебя послал?

– Госпожа.

– Где ты ее видела?

– Я стояла у лестницы, когда она спускалась. То, что случилось, разбудило весь дом, все выскочили на улицу; госпожу провожал господин в шарфе. Когда она увидела меня, то сказала ему: «Это ребенок, бедная нищенка, я привела ее с собой, потому что хотела взять под свою опеку; позвольте мне сделать девочке последний подарок, который по крайней мере на некоторое время избавит ее от нужды». Господин в шарфе кивнул в знак согласия, а жандармы вернулись и сказали, что не нашли вас. «Я знаю, куда он пошел», – тихо сказала я госпоже. «Слава богу! – ответила она. – Тогда найди его, найди скорее, отдай это и передай, что я арестована и чтобы он не возвращался в Орлеан, а отправлялся в Тулузу, как мы условились. Я найду способ связаться с ним».

Девочка протянула Луицци кошелек, в котором оставалось немного того золота, что он получил от Анри.

– А как же она? – спросил барон у маленькой нищенки.

– Она? Она добавила: «Скажи ему, что завтра я напишу моему отцу и что мне нечего опасаться; скажи, что ты вместе со старым слепым солдатом дождешься здесь его сестры, госпожи Донзо, и что вы попросите ее тайно перебраться в Тулузу». Тут этот господин в шарфе подошел к нам и велел поторапливаться, и она оставила меня. Тогда я пошла по дороге все время прямо, я думала, что в том состоянии, в каком я вас видела, когда вы пробежали мимо меня, вы никуда не свернете.

– И так ты меня догнала?

– Если я правильно поняла последний взгляд, который бросила мне госпожа, то она ждет вашего ответа. Что мне ей передать?

– Что я последую ее советам, что скоро вернусь и освобожу ее. Ты все поняла?

– Да, и я повторю ей слово в слово то, что вы мне сказали.

– Передай ей также, – продолжил Луицци, – что только мгновенное умопомрачение толкнуло меня…

Дьявол захихикал, и Луицци, поняв, как ничтожны подобные оправдания и объяснения с женщиной, которая ради него так просто и благородно выказала столько мужества, резко оборвал собственную речь, а затем продолжил:

– Скажи, что я спасу ее, даже ценой собственной жизни.

– Я передам, – кивнула нищенка.

– Но как же ты проберешься в тюрьму?

– О, проще простого. – Девочка повернулась, чтобы уйти.

– Ты кого-нибудь знаешь там?

– Нет, но я знаю, как попасть в кутузку, не сомневайтесь.

– Но это же невозможно, ты не представляешь, как строга там охрана.

– О! – Девочка отошла уже на несколько шагов. – Я думала над этим все время, пока бежала за вами… и я придумала.

– Но как же?

– Украду.

И она исчезла. Пока Луицци стоял, ошарашенный наивным ответом девочки, Дьявол выпустил огромный клубок дыма и заговорил:

– Тогда соберется дюжина мужчин: прежде всего колбасник, чье представление о морали сводится к тому, что прохожие не должны брать колбасы, вывешенные у входа, не уплатив; обязательно перекупщик лошадей, который на собственном опыте постиг, что строптивых животных можно укротить кнутом и побоями; френолог[431], который докажет предрасположенность к воровству в поступках данного ребенка; с фланга их поддержит кондитер, который будет счастлив, вернувшись домой, заявить своей дочери, таскающей у него сладости: «Если не будешь умницей, я отправлю тебя на каторгу, как нынче маленькую нищенку»; добавь туда адвоката, которому надобно лишь убедиться, что он угадал, какую статью применит суд; еще одного или двух болванов, уверенных, что они должны сказать «да» или «нет» по существу дела, не задумываясь, к чему приведет их решение; не забудь пять или шесть дельцов или торговцев, торопящихся закончить дела судебные, чтобы заняться своими. Скажи этой компании, что они называются присяжными и что в их руках здоровье общества, вообрази, что в двух словах ты дал им разумные представления о справедливости, и вот: они приговорят бедного ребенка к заключению, а значит, к пороку, за самый благородный поступок, на который когда-либо вдохновляла признательность.

– Но у девочки будет адвокат, который защитит ее.

– Нет денег – нет адвоката, мой господин!

– По закону каждому обвиняемому положен защитник.

– Да, назначенный защитник, неопытный новичок, причем самый неопытный из всех; поскольку, если бы речь шла об отравителе, сгубившем трех или четырех человек, о матери, убившей своих детей, или о сыне, задушившем собственного отца, если бы речь шла, наконец, о каком-то отвратительном преступлении, то у дверей темницы выстроилась бы очередь, чтобы заполучить от тюремного смотрителя защиту по такому славному дельцу! Но из-за ребенка, который украл хлеб или пару сабо, да кому это надо? Не говоря уж о гонораре, какую славу это принесет? Какой наплыв прекрасных дам и зевак привлечет такое дело в суд? Никто не станет им заниматься, включая тебя, мой господин, который воспользуется этим преступлением!

– Беспощадный насмешник! – воскликнул барон. – Ты мнишь себя сильным, потому что нападаешь на разрозненные пороки общества: с этим ремеслом дюжина мелких глашатаев либеральной школы справлялась лучше тебя!

– И это ремесло одним-единственным словом уничтожили двадцать дурных глашатаев противной школы.

– Значит, принципы, которые ты защищаешь, оказались слишком слабы, если рухнули от одного только слова!

– О! Дело в том, что в твоей высокообразованной стране это слово всемогуще, господин барон!

– И какое же это слово?

– Старо! Крикните самому передовому человеку столетия: «Э-э! Вот уже двадцать лет вы повторяете одно и то же; это устарело, надоело, хватит переливать из пустого в порожнее, и тот, кого не смогли заставить замолчать самые ловкие критики, замолкает от одного слова, произнесенного самодовольным пустозвоном. Это ultima ratio[432] всех глупцов. Ваше искусство, политика, философия – все ему подчинено. Двадцать-тридцать лет жизни для каждой школы – вот максимум, затем появляется новая, а чаще всего обновленная старая, которая доживает до того же унизительного приговора. Мне, вечному зрителю периодических восторгов и презрения к одним и тем же идеям, в лучшем случае остается лишь зевать.

– Это борьба общества, которое хочет освободиться от старых оболочек, стремится найти путь к процветанию, свободному и окрыленному, на самом широком пространстве.

– Ошибаешься! Это последнее усилие дряхлого старца, который хочет вернуться к жизни. Старый потасканный народ! У вас не осталось ни одного из тех примитивных инстинктов, которые ведут к великим открытиям и являют гению новые горизонты познания; вас постоянно преследует жажда перемен, которая свидетельствует о неблагополучии, до которого вы довели общество, вы заново строите свою жизнь из обломков того, что разрушили, вы придумываете религию с верой в Высший Разум[433] вместо поверженного Христа; вы ломаете спиритуалистическую философию с помощью Мальбранша, которого в свою очередь убивает Вольтер; придумываете новую аристократию взамен той, что выкосил девяносто третий год; переписываете живопись в стиле рококо, который затем стыдливо изгоняется любителем античности Давидом[434]; наконец вы, короли моды, вы заимствуете вашу архитектуру, мебель, моду у архитектуры, мебели, моды прошлых столетий, освистанных двадцать лет назад. Если вам удастся еще родить какую-нибудь животворную идею, то только чтобы сорвать ее цветы, а затем, едва она достигнет зрелости, сказать: «Ты стара и потрепанна». И вы мните себя сильными среди этой дряхлости, плохо переписанной и плохо замазанной; изнуренный народ, воистину изможденный старикашка, которому требуются или юные дети и их девственность, или престарелые куртизанки и их поцелуи, пропитанные белилами и румянами. Фу!

Дьявол выпустил такое огромное облако красного и пылающего дыма, что Луицци в ужасе попятился.

Назавтра местные газеты департамента Луаре[435] сообщили о необычайной вспышке света на горизонте: сначала думали, что загорелась какая-то ферма, но затем местные астрономы объяснили, что свет происходил от северного сияния, описание которого они направили в Академию наук, чтобы там зарегистрировали этот феномен в списке всех северных сияний, кои наблюдались до настоящего времени.

Оживленная болтовня Дьявола, к счастью, отвлекла Луицци от мыслей об опасности, которой подвергала себя юная нищенка; он задумался, как исполнить обещание, данное Леони через маленькую посредницу, когда услышал вдалеке стук дилижанса, идущего из Орлеана.

Луицци остановился и, как только экипаж подъехал достаточно близко, громко спросил, есть ли свободное место. Против всякого ожидания, дилижанс остановился, кондуктор спустился вниз и сказал:

– Садитесь скорее наверх, на империал.

Барон быстро взобрался на второй этаж дилижанса и тут заметил, что Дьявол уже опередил его.

Луицци, несомненно, прогнал бы его прочь, но третий пассажир, сидевший на империале, сказал звучным голосом:

II

Поэт артистичный, велеречивый и современный

– Господин Луицци, возьмите, пожалуйста, шарф, прикройте голову, я вижу, вы забыли вашу шляпу в Орлеане.

Барон удивился, услышав, что к нему обращаются по имени. Он попытался разглядеть говорившего и в предрассветных сумерках, сменивших ночную тьму, увидел молодого человека двадцати восьми – тридцати лет, бледного и худого, с остренькой бородкой и длинными, спутанными волосами, изысканно обрамлявшими благородные, но изможденные очертания красивого лица. Молодой человек, заметив внимание Луицци, сказал несколько высокопарным тоном:

– Вы не узнаете меня, господин Луицци? Однако мы виделись не так уж давно. Но за это время, которое в вашей жизни, возможно, равнялось нескольким годам, моя жизнь почти закатилась. Мысль больше и быстрее, чем страсти и горе, опустошает человека. Это пылающее зеркало, в котором сходятся все чувственные лучи человеческого существа, чтобы сотворить в своем отражении то всепожирающее пламя, которое зовется гением. Вот почему во всех моих книгах я всегда писал вместо слова «рефлексия» слово «рефлекс»[436], чтобы все понимали, что духовный процесс творческого горения совершенно аналогичен материальному процессу всеразрушающего огня.

– Хорошо, хорошо, очень хорошо, – тихо пробормотал Дьявол, бросив покровительственный взгляд на юношу и одобрительно кивнув головой.

– А! – сказал Луицци. – Так вы писатель.

– Я поэт.

– Вы сочиняете стихи?

– Я поэт.

– И вы меня знаете?

– Да, я знаю вас, – юноша говорил нараспев, – и мнится мне, что странная судьба толкнула нас друг к другу при обстоятельствах, в коих только вы один понимали меня и только я один понимал вас.

– Очень хорошо, очень хорошо! – повторил Дьявол, тогда как барон пытался понять, кто этот человек, который знает его.

– Простите, – сказал Арман, – но я, к сожалению, запамятовал обстоятельства и место, где мы встречались, будьте любезны, напомните, где я имел честь видеть вас.

– Все, что я могу вам сказать, – незнакомец скандировал каждую фразу в совершенно особенной манере, – это то, что я был в опасности, когда вы видели меня, и что вы были в опасности, когда я видел вас. Я сказал себе тогда: «Этот человек пришел тебе на помощь, и однажды ты протянешь ему руку». И слово, которое я дал себе, я сдержал. Проезжая через Орлеан, я подслушал один разговор, речь шла о женщине, похищенной мужчиной, о том, что женщина арестована, а мужчина сбежал. Предчувствие, одно из тех предчувствий, кои заставляют поверить в прозорливость души, подтолкнуло меня, я спросил, как зовут мужчину, и услышал в ответ ваше имя. Тогда я сказал себе: время пришло, несомненно, вскоре подвернется и случай; ибо дела человеческие не ставят пустых посылок, каждое имеет свои последствия. Я не мог услышать ваше имя и не понять, что вскоре встречусь с вами: это перст судьбы, которая предупреждала меня о грядущем. Поэтому я все время смотрел вокруг с высоты этого экипажа, и, когда я увидел человека на краю дороги, с непокрытой головой в прохладе ночи, я сказал себе: «Вот он!» И тут же велел кондуктору: «Остановись, вот человек, которому я должен вернуть долг», – и он остановился, как вы видели, и теперь мы квиты, барон де Луицци.

Арман слушал эту тираду раскрыв рот, ловя каждое слово, тогда как Дьявол сопровождал каждый поворот речи легким покачиванием головы и закончил восхищенным полуобмороком, прошептав:

– О! Хорошо, хорошо, хорошо! Очень хорошо!

Что до Луицци, то ему понадобилось некоторое время, чтобы нащупать немного смысла в этом потоке слов. Он совершал работу, похожую на работу, например, Мюзара, ищущего мелодичный мотив в сложном шуме оперы Мейербера[437]. Луицци удалось лишь приблизительно догадаться, что имел в виду поэт. Луицци из-за усилий, потраченных им, чтобы понять поэта, еще сильнее загорелся желанием узнать, кому он обязан за оказанную услугу. Барон сказал молодому господину:

– Я премного вам благодарен за добрую волю и заступничество в подобной ситуации. Но не могли бы вы открыть, кому я обязан и благодаря какому событию я стал обязан.

– Хи, хи, хи! – прохихикал Дьявол, услышав эту витиеватую фразу. – Неплохо, неплохо!

Луицци не успел удивиться этой неожиданной поддержке, так как поэт продолжал все тем же напевным и гундосым речитативом:

– Вы узнаете, вы все узнаете. Время и место, в котором вы все узнаете, приближаются, есть местечко, где я открою вам тайну нашей первой встречи: оно послужит комментарием моим словам. Оно осветит их ярким светом, им подобающим: тогда вы узнаете меня с головы до пят.

Что-то начало проясняться, Луицци принялся вспоминать, кем мог быть этот человек, которого случай и Дьявол поставили на его пути, чтобы вырвать из трудного положения. В самом деле было вполне вероятно, что без них кондуктор дилижанса не захотел бы подбирать на дороге человека без паспорта и, более того, без шляпы, поскольку отсутствие оной является неоспоримым свидетельством бегства и преступления. Человек может быть без сорочки, без чулок, без ботинок и не вызывать никаких подозрений; но нет ни одного служителя порядка, который не сочтет себя вправе остановить человека без шляпы. Шляпа есть первая гарантия личной свободы. Дарю этот афоризм всем шляпникам.

Память Луицци отказывалась ему служить. Поэт заметил, чем занят барон, и снова заговорил:

– Не трудитесь, так как вы можете вспомнить, а если вы вспомните, то мне нечего будет вам сказать.

– Прекрасно! Прекрасно! – шептал Дьявол.

– Нет, – решил поэт, – больше я вам ничего не скажу, поскольку вы все равно меня не поймете.

– Напротив, – возразил Луицци, – мне кажется, мое воспоминание не может повредить вашим откровениям.

– Ошибаетесь, так как вы представите себе человека, которого вы знали или которого вы считали, что знаете, и вы будете судить о нем в соответствии с вашим представлением, а не его. И потому, когда он скажет вам: «Вот кто я есть», ваша мысль, болтающаяся между вашими измышлениями и действительностью его жизни, на одно мгновение повиснет между ними, а затем падет в сомнение, эту глубокую пропасть, на дне которой барахтается наш век.

Сатана, казалось, пребывал в полном восторге, но все услышанное настолько превосходило понимание Луицци, что он поступил так, как поступает публика, когда, с огромными усилиями пытаясь разобраться в первых сценах драмы, бросает это бесполезное занятие и ждет благоприятного момента, чтобы понять, в чем смысл пьесы.

Тем временем уже рассвело, солнце проглянуло из густых туч на горизонте. Поэт достал часы, глянул на них и воскликнул с победным видом:

– Я был уверен!

– В чем? – поинтересовался Луицци.

– В тщетности того, что именуется наукой.

– Что заставило вас прийти к такому выводу?

– Ах! Очень многое, по правде говоря. Но тайный инстинкт, озарение сказали мне, что люди, претендующие на то, что заменили идею опытом, а мысль – расчетом, лишь убаюкивают всеобщее неведение абсурдными и лживыми сказками, на которых они составили себе репутацию. Время пришло взорвать ее, чтобы расчистить первые места для людей с воображением.

– И чем же, – Луицци не мог справиться с изумлением, – этот восход солнца обличает, по-вашему, науку в абсурдности и лживости?

– Чем? Да одним ничтожным фактом, самым вульгарным из всех, фактом, в котором, казалось бы, опыт веков не мог оставить никаких сомнений.

– Но каким?

– Час восхода солнца. Взгляните. – Поэт показал Луицци время, которое показывали его часы, и время, указанное в календаре. – Разница – десять минут!

Вся признательность Луицци за добрый поступок господина не удержала его, и он расхохотался, тогда как Дьявол отвесил поэту глубокий поклон.

– Вы смеетесь, сударь, – не смутился поэт, – вами владеет бесплодная вера нашего столетия в материальную науку, вы отказываетесь признать ее ошибочность даже в мельчайших деталях.

– Простите меня, – Луицци продолжал смеяться, – но ошибка ошибке рознь, я предпочитаю думать, что врут ваши часы, а не наши астрономы.

– Это превосходный хронометр, – возразил поэт, – за год он отстает всего на одну секунду.

– Вы верите в ваши часы так, что наука может быть польщена, – любезно заметил Луицци.

– Это потому, сударь, что я делаю большую разницу между наукой, которая опирается на цифры, и наукой, опирающейся на физические явления.

– Но, – Луицци говорил тихим тоном убежденного в своей правоте человека, который старается не показать собеседнику всю глубину его глупости, – восход солнца есть явление физическое.

– Несомненно, – вскричал поэт, – но это физическое явление очень плохо изучено, поскольку мой хронометр не ошибается. Как наука объяснит это расхождение?

– Предположим, – сказал Луицци, – что ваш хронометр, отрегулированный, без сомнения, в Париже, показывает точное время восхода в нескольких лье от Орлеана, что, конечно, неправильно, но существует и гораздо более простое объяснение той разнице, которую вы отметили, – то, что солнце еще не взошло.

– Хм, – хмыкнул поэт с видом только что оскорбленного человека, – это шутка дурного сорта, сударь! Я вижу солнце, так мне кажется.

– Да, сударь, вы его видите, хотя оно находится ниже линии горизонта.

Поэт победно захихикал и спросил:

– И наука, без сомнения, дает тому объяснение?

– Совершенно верно. Это эффект рефракции[438].

– Рефлексии, хотите вы сказать.

– Нет, сударь, рефракции.

– Никогда не слышал. – Поэт снова взял лорнет и поглядел на солнце. – Я вижу или не вижу, вот и все. Но меня удивляет то, что наука, это надувательство всех времен, осмеливается отрицать самые простые чудеса Средних веков, когда претендует доказать, что я не вижу того, что вижу. Впрочем, сударь, давайте не будем больше об этом; с вашего позволения, у меня на сей счет установившаяся точка зрения, внутреннее убеждение, для меня это вопрос веры: здесь я необратим.

– Кто этот господин? – тихо прошептал Луицци на ухо Дьяволу.

– Это литературное и творческое светило, человек искусства и воображения.

– О! Редко попадаются такие крайние невежды!

– Да, это так, – согласился Сатана, – и вы должны знать, что раз в современном стиле считать гения орлом, то наука, без сомнения, является его клеткой.

Разговор на мгновение прервался. Луицци не испытывал ни малейшего желания возобновлять его, но поэт, полностью поглощенный бесконечным созерцанием солнца через лорнет, воскликнул:

– Вот это действительно ново и странно!

– Что же?

– То, что до сих пор никто, никто не увидел восход солнца с поэтической точки зрения, ни его нежной улыбки, ни шевелюры из облаков, ни тем более его необъятной мысли, которую оно посылает на своих золотых лучах, по которым она скользит так же быстро, как колесница по рельсам железной дороги.

– Вы правы, сударь, именно это заставило Шекспира написать возвышенные строки:

Добродетельным злата не надо,

Им улыбка Авроры награда.

Луицци, узнав романс из комической оперы «Монтано и Стефани»[439], отвернулся, чтобы не расхохотаться в лицо поэту, тогда как тот в совершеннейшем восхищении обернулся к Сатане, принявшему вид добрейшего простака.

– Как это верно, сударь! Ах! Шекспир! Он отличается собственными идеями, мыслями из раскаленного железа, закаленного слезами юной девы. Вы занимаетесь переводами из Шекспира?

– Нет, но я его обожаю.

– И вы правы, так как это уникальный поэт, и те несколько слов, что вы только что процитировали, имеют тот нежный и горький вкус певца Англии, которого знают все и повсюду. Дело в том, что он явился в эпоху, когда поэзия была возможна, в век шелка и железа, стали и бархата, грандиозных битв и легкой галантности, к тому же он был велик и плодовит, поскольку располагал пространством, чтобы рожать гигантов, выношенных его мыслью.

– Мне кажется, – возразил Сатана, – что сегодня мир не менее велик, чем в былые времена, и в нем по-прежнему хватает места для гигантов.

– И где здесь место для поэзии, в этой эпохе мелких эгоистов? Какое мало-мальски серьезное произведение возможно там, где народ сосредоточен на материальных интересах своего существования?

– Я думаю, – возразил Дьявол, – что материальные интересы всегда играли значительную роль в человеческом существовании.

– Возможно, – ответил поэт, – но люди прошлых столетий испытывали страсти столь же великие, как они сами. Сегодня все уменьшено соразмерно нынешним маленьким людям. Общество – это огромный водевиль, сердце которого находится в театре «Жимназ»[440].

– Так обратитесь к прошлому и напишите трагедию.

– Римскую трагедию? – презрительно уточнил поэт.

– Нет, французскую.

– Трагедия невозможна там, где нет религии и судьбы.

– Разве у вас нет религии и судьбы?

– Есть религия и судьба, в которые народ не верит.

– Следуйте тогда рецепту Горация[441] и представьте факты вашей истории, facta domestica[442].

– Господин Гораций, – возразил поэт, – был очень галантным человеком, которого я весьма уважаю, но которого я не слушаю. Он мне напоминает дядюшку из комедии, который дает своему плуту-племяннику советы, но не дает денег: это старо и бесполезно, обойдусь. Единственное, что может нести в себе драму, – так это сцены, спрятанные в наших хрониках и в наших легендах.

Луицци показалось, что facta domestica Горация означала именно то, о чем упомянул его попутчик, но он уже достаточно узнал его, чтобы понять, что тот так же презирает Горация, как обожает Шекспира. Барон к тому же заметил, что поэт располагает рядом слов, которыми он расцвечивает вещи, как будто они меняют смысл оттого, что он меняет их название. Самый животрепещущий факт истории был для него плоским и ветхим, но самая последняя утка, облаченная словом «хроника», казалась ему интересной и правдивой. Луицци слушал, тогда как поэт продолжал:

– Если хотите знать, какова настоящая цель моего путешествия, – то она есть не что иное, как изучение нашей национальной истории на местах и в памяти народа[443], там, где она действительно писалась со всей ее живописностью и правдивостью.

– Замечательный проект, – сказал Дьявол, – и вы уже, несомненно, начали ваши наблюдения.

– Да, – ответил поэт с безразличным видом, – я уже собрал некоторые истории.

– Место, которое вы выбрали на верху экипажа, исключительно подходит для этих целей.

Это шутливое замечание, слишком уж неуклюжее, дошло даже до гения, но, с подозрением взглянув на попутчика, светоч литературы и искусства встретил столь простодушную улыбку, что решил не сердиться. Сатана продолжил:

– Отсюда видно далеко.

– И свысока, – заявил поэт с напыщенной отвагой глупости.

– Честное слово, я восхищен вашей точкой зрения на искусство, – не унимался Дьявол, – и поскольку случай свел меня с человеком интеллектуальным и мыслящим, я сочту себя польщенным помочь ему в его славном предприятии и охотно поведаю одну странную историю этого края, поскольку я сам отсюда.

– Это может быть любопытно, – сказал поэт надменно.

– Не знаю, любопытна ли история сама по себе, но по меньшей мере некоторым людям она очень интересна.

Дьявол произнес эти слова, бросив взгляд на барона, который тут же спросил:

– Так это современная история?

– Не совсем, но есть личности, чей род ведет свое начало с таких давних времен, что они и некоторые древние истории слушают с живейшим интересом.

– Это легенда или хроника? – Поэт принял позу небрежного слушателя.

– Это хроника, – ответил Сатана, – в части фактов, которые принадлежат действительности материальной и видимой, это легенда, поскольку там замешан Дьявол.

– В самом деле? – улыбнулся поэт. – Это может быть забавно.

– Я избавляю господина от необходимости развлекать нас, – сказал барон, который боялся любых откровений Сатаны, к какому бы времени они ни относились.

– А я прошу.

От злости Луицци чуть не взорвался, но, решив избавиться от Дьявола, как только они останутся одни, он пересел в дальний угол и отвернулся, чтобы не слышать его рассказа.

Однако попутчик молчал.

– Так что же, – вскричал поэт, – где ваша история? Вы ее забыли?

– Все в порядке, я просто ждал, когда дорога сделает поворот, чтобы продемонстрировать вам место действия, на котором разворачивалось приключение, о котором я хочу вам поведать; а в обработке такого гения, как вы, оно могло бы превратиться в великую, хотя и ужасную, трагедию.

– Вы хотите сказать – в историческую драму, мой дорогой, – поэт вновь вооружился лорнетом, – но где же, где тот театр, на котором разыгралась история, предназначенная, по вашим словам, для театра?

Дьявол вытянул руку в направлении невысокого холма, возвышавшегося неподалеку от дороги.

– Видите, – сказал он, – на вершине того холма несколько больших камней, положенных в круг и похожих на основание мощной башни?

– Вижу превосходно, – ответил поэт.

– Итак, – продолжал Дьявол, – это все, что осталось от древнего замка Рокмюр.

– Замок Рокмюр! – воскликнул Луицци, подскочив на месте.

– Вы о нем слышали, сударь, – сказал Сатана тоном почтенного буржуа, который собирается рассказать известный анекдот.

– Да, – ответил Луицци, – и с нетерпением жду вашего рассказа.

– Это рассказ о его разрушении.

Барон внимательно посмотрел на Сатану, который, закутавшись в свое пальто, сделал вид, что не заметил вопросительного взгляда барона, и начал рассказ так:

III

Трагедия, или историческая драма

Действие первое

– Майским днем тысяча сто семьдесят девятого года приблизительно за час до наступления темноты в большой зале замка Рокмюр сидели две женщины. Первая – высокая, лет сорока. Ее худоба и бледность свидетельствовали о душевной боли и пошатнувшемся здоровье, в ее глазах горел огонь печали, а в малейшем движении чувствовались усталость и медлительность. Когда-то эта женщина была очень красива. Сквозь физический и духовный упадок, который, казалось, сломил ее, проступали остатки недюжинной силы и решительного характера. Глядевшему на нее было понятно, что она носит в сердце большую боль и большие угрызения совести.

Рядом с ней сидела молодая белокурая женщина, высокая, стройная, кровь с молоком. Всякий раз, когда она приподнимала веки, в ее серо-голубых глазах блестели смелые желания и воля, ее длинные волосы вились у основания тугими кольцами, что, по мнению некоторых, свидетельствует о пылкости и жажде наслаждений.

Первую женщину звали Эрмессинда де Рокмюр. В шестнадцать лет она вышла замуж за старого сира Гуго де Рокмюра, которому к тому времени было уже за шестьдесят.

Вторая – Аликс де Рокмюр. Менее года назад она вышла замуж за Жерара де Рокмюра, сына Гуго и его первой жены, Бланш де Вирелей.

В нескольких шагах от женщин перед пюпитром с открытой книгой стоял старец; время от времени он зачитывал несколько строчек, затем пояснял их двум десяткам мужчин и женщин, которые сидели вокруг на снопах соломы, поскольку никаких других стульев, кроме тех, на которых сидели Аликс и Эрмессинда, не было, а если бы слушатели расположились на скамьях, прикрепленных к деревянной обшивке стен, то они не услышали бы почтенного Одуэна, чей ослабленный старостью голос не смог бы заполнить огромную залу.

Каждый со священной сосредоточенностью слушал, как старец толковал стихи из Библии, ибо он выбрал одну из самых интересных ее страниц. Одуэн давал классификацию демонов и объяснял их различные свойства. Слушали все, но только не Аликс и Эрмессинда, чьи взгляды постоянно обращались вовне и говорили о том, что мысли их витают далеко. Они, без сомнения, ждали кого-то, так как оборачивались при малейшем шуме, доносившемся с противоположного края внутреннего двора, который простирался от залы до башни с главными въездными воротами замка.

Вот уже два часа длились комментарии священника, которым сопутствовали внимание слушателей и рассеянность двух дам. В конце концов поток слов толкователя исчерпался быстрее, чем интерес его учеников, – характерная черта того давнего времени, которая придает ему очень оригинальную окраску, – и потому глубокая тишина охватила залу: никто из подданных, собравшихся вокруг госпожи, не позволял себе смеяться над почтенным чтецом: еще одна очень характерная и оригинальная примета времени.

Единственное, что не изменилось с той поры в неизменном человеческом характере, – плохо скрываемое нетерпение двух женщин: они постоянно спутывали алую шерсть, которую пряли. Только Эрмессинда пыталась распутать пряжу и останавливалась в полной задумчивости посреди работы, которая не слишком заботила ее, тогда как Аликс живо рвала нити и связывала их как попало, не беспокоясь об узелках, покрывавших ее работу. В этих маленьких действиях сказывался весь характер двух женщин: усталая покорность одной и злое, легкомысленное нетерпение другой.

Заходящее солнце остановилось над въездной башней и уже собиралось спрятаться за ее самые высокие зубцы, когда Эрмессинда, заметившая это, прошептала Аликс:

«Уже поздно, дочь моя, а вашего мужа все нет».

«Ни моего, ни вашего, – ответила Аликс. – Вы ожидаете их так рано?»

«Нет, – ответила Эрмессинда, – они предупредили, что вернутся через два часа после захода солнца».

«Правда, – вспомнила Аликс, – а я и забыла».

Значит, не мужей поджидали две женщины.

– Прекрасно, – заметил поэт, – для экспозиции это не лишено очарования.

– Вы находите? – улыбнулся Дьявол и продолжил: – Не успели они произнести последние слова, как у ворот раздался сильный шум, а затем загремели цепи и заскрипели железные блоки подъемного моста.

– Прекрасно, – не удержался поэт, – здесь самое место для того, чтобы одна из дам прочла стихи:

Цепь грохочет, колец слышен звон

У моста. Опускается он.

Вот решетка уже поднимается…

Здесь получается прелестное противопоставление: опускается, поднимается, – весьма, весьма недурно. Продолжайте, – дозволил поэт, облизав губы как бы для того, чтобы вкусить поэтический мед, который разлился по его устам.

Дьявол вновь заговорил:

– Ни та ни другая не сказали ничего подобного, но Эрмессинда внезапно вскочила и закричала: «Это он!» Аликс бросила быстрый и любопытный взгляд в сторону ворот и глубоко вздохнула. Как вы заметили, Эрмессинда имела право радоваться вновь прибывшему, тогда как Аликс должна была прятать свои чувства, несмотря на тревогу и волнение, которые она явно испытывала.

Ее переживания, похоже, были слишком бурными, поскольку она тоже встала и сказала с поклоном Эрмессинде:

«Я удаляюсь, госпожа. Не хочу смущать своим присутствием встречу матери и сына после четырех лет разлуки. Извинитесь за меня перед сиром Лионелем де Рокмюром, моим братом».

– «Ступайте, – отпустила ее Эрмессинда и проводила Аликс взглядом, промолвив про себя:

Ужели ненависть является причиной

Того, что ты бежишь от сына моего?

Иль, может быть, скрываешь под личиной

И прячешь от людей жар сердца своего?» —

громко продекламировал поэт и добавил: – Это, несомненно, послужит хорошей завязкой.

– Но Эрмессинде ничего подобного и в голову не приходило, поскольку ее сын покинул замок Рокмюр четыре года назад, а Аликс жила в нем всего год, и не было никаких причин подозревать, что сын и невестка познакомились до его отъезда и могли любить или ненавидеть друг друга. Вот что она подумала, глядя вслед уходящей Аликс:

«Она тоже несчастна, поэтому так внимательна ко мне. Счастливые люди всегда сосредоточены лишь на себе!»

Минуту спустя Лионель вошел в большую залу и, преклонив колени перед матерью, сказал согласно обычаю:

«Благословите меня».

Эрмессинда простерла руки над головой сына. Она глядела на него, не в силах вымолвить ни слова. Затем госпожа сделала всем знак удалиться и, как только осталась одна с Лионелем, встала и обняла его, восхищаясь его красотой, глядя, как он вырос и возмужал, тревожась оттого, что он бледен, – все за одно мгновение. Затем вместе со слезами прорвались слова, и она воскликнула:

«О! Наконец-то ты здесь!»

Сын тоже смотрел на мать с грустью и вниманием, полным нежности. Но вместо того, чтобы ответить на радость матери, он сказал:

«Значит, ничего не изменилось, здесь, как всегда, слезы, и, как всегда, для вас?»

«Я плачу от счастья, оттого, что снова вижу тебя».

«О нет, матушка, вы всегда плачете. От слез радости не вваливаются глаза и не увядают щеки».

«Не говори обо мне, Лионель, давай поговорим о тебе. Ты ведь расскажешь мне обо всем, что делал эти четыре года».

«Расскажу вам и моему отцу».

«Да, но прежде сядь и послушай меня, теперь ты уже мужчина, ибо тебе уже двадцать два года. Если мой муж… если твой отец не раскроет тебе своих объятий с той же нежностью, что и я, не выказывай слишком много раздражения от такого холодного приема. Ты жил при княжеском дворе, среди людей всякого сорта, ты должен знать, как часто надо прятать в глубине души испытываемое неудовольствие».

«О матушка, – отвечал Лионель, – с тех пор как я покинул вас, я побывал в разных краях, но везде я видел, как отцы любят своих сыновей, покуда те не опозорили их род».

«Ты прав, Лионель, – с грустью согласилась Эрмессинда, – и тем не менее я прошу тебя: покорись и стерпи его слова, какими бы жестокими они ни казались».

«Так он призвал меня к себе, чтобы заставить сносить, как прежде, его дурное обращение и унижение?»

«Он призвал тебя, потому что ты нужен ему. Сиры де Мализы, этот неугомонный и мстительный род, не упускают ни одной возможности, чтобы не выискать серьезные поводы для жалоб».

«Мой отец мирится с этим?» – горько усмехнулся Лионель.

«Твоему отцу восемьдесят четыре года, доспехи тяжелы в его возрасте».

«Хм, а где же его старший сын, мой благородный брат Жерар, его любимый сын, почему он не защитит отца и не отомстит за него?»

«Зачем смеяться, Лионель? Твой брат Жерар родился слабым, маленьким, больным, калекой».

«А главное, он родился трусом, низким и лживым, матушка… О! Не понимаю, как мы с ним можем быть одной крови».

Эрмессинда покраснела при этом восклицании Лионеля…

– Здесь можно вставить ремарку в сторону, – прервал рассказ Дьявола поэт, – так как я начинаю понимать…

– Как это «в сторону»? – Арман совершенно забыл, о чем шла речь с точки зрения поэта.

– Сударь сочиняет драму, – напомнил ему Дьявол.

– Ах да, – вздохнул барон, – так продолжайте же ваш рассказ.

– Хе, хе! Он так заинтересовал вас. – Дьявол смерил Луицци насмешливым взглядом.

– Да, и мне любопытно узнать развязку.

– О-ля-ля! – засмеялся Дьявол. – Да мы дошли только до второй сцены первого действия.

– Ну так поторопитесь же!

И Дьявол продолжил:

– Лионель не заметил смущения матери, которая, услышав сильный шум у главных ворот, хлопнула в ладоши. Все вернулись, и Эрмессинда шепнула Лионелю:

«Не стоит сиру Гуго знать о нашем разговоре. Главное, сын мой, сохраняй спокойствие».

Лионель, который сидел у ног своей матери, тут же встал и живо встряхнул своей длинной каштановой шевелюрой. Он был высок и строен, с нежным и бледным лицом, изящными, почти миниатюрными членами, никто не угадал бы в нем силы солдата, если бы не легкость походки и точность движений: поскольку грация мужчины – это его сила.

– Сила и грация – это противоречие, – вновь прервал рассказчика поэт, – но все равно. Продолжайте. Так вы говорите, его отец, сир Гуго, вернулся?

– Да, – подтвердил Дьявол, – то был высокий старик с густыми спутанными седыми волосами, отвислой нижней губой, гноящимися глазами, очень сгорбленный, он шел с трудом, опираясь на длинную палку. Переступив порог залы, он быстро оглядел присутствующих и живо вскричал:

«Что здесь делает эта солома?»

«На ней сидели пажи и девушки вокруг отца Одуэна», – пояснила Эрмессинда.

«Они что, не могут слушать стоя? Целыми днями болтают о любви и танцуют, и не думая присесть, но, когда надо послушать старика, это неудобно, не так ли, сударыня? Слово старца слишком утомительно?»

Эрмессинда хотела ответить, но старый Гуго закричал:

«Вынесите эту солому, недалек тот день, возможно, когда, запертые в замке копьями де Мализов, вы будете счастливы утолить ею ваш голод».

Мужчины и женщины молча подчинились, тогда как старик яростно ругался:

«Вот защитнички замка Рокмюр! Мужчины, которые садятся, чтобы послушать священника! И ни одного предводителя, ни одного!»

«Я здесь, отец мой!» – Лионель приблизился к отцу.

Старик долго смотрел на сына, не говоря ни слова. Он смерил юношу с головы до пят, с большим трудом сдерживая охватившее его волнение.

Закончив осмотр, Гуго отвернулся и направился в конец залы к одной из скамеек, которые стояли по сторонам от пылающего, несмотря на майское тепло, очага. Он сел и сделал Лионелю знак приблизиться. Лионель встал перед отцом, а его мать, расположившись рядом со стариком, умоляла его взглядом, чтобы он сдерживался. Покрасневшее лицо юноши показывало, насколько он раздражен оказанным ему приемом.

«Вы приехали очень поздно!» – сказал Гуго сыну.

«Я приехал до того, как над вами нависла опасность». – Лионель скрестил руки на груди.

«Возможно, опасности не было бы вовсе, если бы вы раньше вернулись под мое начало».

«Мое присутствие ничуть не помешало бы моему брату Жерару совершать ночные набеги на земли Мализов, похищать девушек и скот вассалов: ибо именно это навлекло опасность».

«Откуда вы взяли всю эту ложь?» – раздраженно вскричал старик.

«Из жалобы господ Мализов, дошедшей до короля Филиппа-Августа»[444].

«Вы верите жалобам наших врагов?»

«Перед самим королем я заявил им, что они лгут, но перед вами, отец, я признаю, что они правы».

«Так вы явились сюда, чтобы поддержать их?»

«Я пришел, чтобы сражаться с ними, и они не тронут ни одного камня в этом замке, пока я буду перед его стенами».

«Хорошо. – Гуго горько и удовлетворенно усмехнулся. – Но, – заговорил он снова, пристально следя за впечатлением, которое производят его вопросы, – вот уже четыре года, как вы покинули этот замок, – чем вы занимались, что не нашли времени, чтобы навестить нас?»

«Я был в Аквитании[445], я сражался за дело благородных гасконцев против Ричарда Львиное Сердце[446]. Я трижды сходился с ним в бою, и трижды наши копья ломались одно о другое, ни я не согнулся ни на мизинец, ни он не отступил ни на пядь».

«Это я знаю, но вы же не все время оставались в Аквитании?»

«Год спустя я был перед Руаном с королем Генрихом Седьмым[447], и я дважды преодолел городские стены с помощью одной только шпаги».

«Это я тоже знаю, но куда вы отправились потом?»

«Я был в Берри[448] в тот момент, когда король Англии Генрих Второй[449] завладел им с помощью предательства, и я сражался с ним».

«Знаю, вы пробились с вашим знаменем дальше всех в ряды врагов. Но после того, как вы покинули Берри, что с вами стало?»

Лионель покраснел и смутился. Его мать насторожило молчание сына, и знаком она велела ему отвечать. Лионель, с трудом преодолевая смущение, отвечал:

«Полгода назад я приехал в Арль, где присутствовал на коронации императора Фридриха Барбароссы»[450].

«Полгода назад! – сказал Гуго. – А полтора года назад где вы были?»

«Тогда я, возможно, несколько забыл о воинском долге, – отвечал Лионель, – я был рядом с Генрихом Коротким Плащом[451] в играх и турнирах, которые он устраивал в Париже и во всей Галлии».

«А! – Гуго еще внимательнее вгляделся в Лионеля. – Вы следовали за ним в играх, которые так нравятся прекрасным дамам!»

Затем он добавил голосом, в котором слышалась плохо скрываемая ярость:

«И в Париже у вас не было никакого приключения, достойного того, чтобы поведать о нем отцу?»

«Никакого!» – Лионель бросил взгляд на мать.

«Никакого?» – Старик встал.

Лионель опустил глаза, а старик вышел, тяжело волоча ноги, заявив на прощание:

«С меня довольно!»

Так встретились отец и сын после четырехлетней разлуки. Лионель и его мать остались одни.

В этот момент Дьявол прервал свой рассказ и обратился к поэту:

– Вы понимаете, что я только обрисовываю основные линии сцены, но, чтобы она имела эффект в театре, в добротно скроенной драме[452], надо будет придать ей иной вид:

Отец. Где вы были полтора года назад?

Сын. Четыре года назад я был в Аквитании, я делал то-то, то-то и то-то и т. д.

И здесь красивая тирада, описание битв, затем:

Отец. Где вы были полтора года назад?

Сын. Три года назад я был в Нормандии, я делал то, я делал это.

И еще одна красивая тирада со всеми деталями осады того времени, затем снова:

Отец. Где вы были полтора года назад?

Сын. Два года назад я был в Провансе, я делал то-то и то-то и т. д.

Третья красивая тирада о конных состязаниях и любовных похождениях, в общем, весь возможный исторический колорит, и наконец:

Отец. Но где же вы были полтора года назад?

Сын. Год назад я был в Пикардии, где я…

Здесь отец, как вы понимаете, прерывает его и говорит: «С меня довольно». С публики тоже, поскольку публика понимает, что восемнадцать месяцев назад произошло что-то из ряда вон выходящее.

– Вы занимаетесь театром? – покровительственным тоном обратился поэт к собрату-рассказчику.

– Я изучаю современную драму, – скромно заявил Сатана.

– То, что вы только что предложили, очень хорошо. Сын, который рассказывает обо всем, но только не о том, о чем его спрашивают, и отец, который упорно задает один и тот же вопрос, – это придает странную таинственность пьесе.

– И тайна, возможно, раскроется в следующей сцене, – нетерпеливо добавил барон.

– Нет, но мы приподнимем краешек вуали, совсем чуть-чуть, и вот каким образом.

Эрмессинда, оставшись с сыном, спросила его:

«О! Скажи мне, что ты делал полтора года назад? Почему ты не ответил отцу? Что случилось?»

«Дело в том, что я был влюблен, и моя любовь должна остаться тайной. Я встретил женщину и любил ее со всей страстью сердца, которое еще никогда не любило».

«Она была красива?»

«О матушка! Как же она могла быть некрасивой для меня, если я любил ее! Она была красивой даже для тех, кто уговаривал меня бежать от нее, ибо она была ветрена и кокетлива. Она была так красива, матушка, так обольстительна, что те, кто ее ненавидел, старались не глядеть на нее и не слушать, ибо боялись полюбить ее».

«И она обманула тебя?»

«Да, она обманула меня, матушка, она ушла к другому».

«Ты сожалеешь о ней?»

«Я ее ненавижу!»

«Ты забыл ее?»

«Я проклинаю ее каждый день!»

«О! Значит, ты до сих пор ее любишь, дитя мое!»

«Нет, матушка, нет! Я больше не люблю ее, – с жаром возразил Лионель, – я без сожаления буду смотреть, как она умирает».

«Все потому, что ты ее любишь».

«Я? О матушка! – с яростью воскликнул юноша. – Я… я готов убить ее!»

«Тогда ты безумно любишь ее», – заключила Эрмессинда.

Лионель замолчал, мать обняла его и спросила:

«Как ее имя?»

«Год назад я поклялся, что никогда больше ее имя не сойдет из моих уст».

«Береги твою тайну, сынок, а главное, береги твою ненависть».

– На этом первое действие могло бы закончиться, – вставил свое слово поэт.

– К черту вашу драму и вашу трагедию! – вскричал барон. – Я слушаю рассказ, а вы мне все портите.

– Вот беда! Что поделаешь, этот господин – поэт, – вздохнул Дьявол.

– Господин Луицци, – литератор побледнел от обиды, – вы богаты, вы знатный сеньор, как я полагаю, и только поэтому я прощаю вам ваше дурное настроение, поскольку мы по-разному слушаем эту историю.

Барон не счел нужным отвечать на эту бессильную попытку дерзить и сказал Дьяволу:

– Ну-с! Сударь, вы когда-нибудь закончите вашу историю?

– Прошу прощения, – ответил Сатана, – а почему, собственно, она вас так интересует?

Разозленный барон ущипнул бы Сатану до крови, но, понимая, что лишь сожжет себе пальцы, вновь забился в свой угол.

IV

Действие второе

– Когда Лионель и его мать заканчивали разговор, – продолжил Дьявол, – старый Гуго вернулся в большую залу замка. Там уже готовили столы для ужина, и все обитатели замка постепенно собирались в зале. Ночь уже опустилась на землю. Ждали только Жерара, но Жерар не возвращался. Все тихо дивились этому, кроме старика, который сухо сказал жене, беспокоившейся из-за отсутствия старшего сына:

«Тем, кто отправляется поскакать по полям, часто попадаются препятствия, которые могут их задержать. Возмутительно, что другие, которым надо преодолеть всего одну дверь, не являются вовремя на ужин. Где Аликc?»

«Пойдите позовите ее», – распорядилась Эрмессинда.

Старик опустил голову, но его дикий взгляд, затемненный длинными бровями, был прикован к Лионелю. Появилась Аликc. Лионель оставался неподвижен и бесстрастен. Старик заговорил любезнейшим тоном:

«Итак, дочь моя, вы избегаете нашего общества и, когда Жерара нет в замке, никто здесь вас не привлекает? Вот, однако, красивый и бравый рыцарь, которого я вам представляю, – мой сын Лионель».

Аликc и юноша холодно приветствовали друг друга. Старик внимательно следил за ними.

Эрмессинда, стоявшая рядом с сыном, тихо сказала ему:

«Не удивляйся холодности твоей невестки, она еще не освоилась здесь».

Лионель горько ухмыльнулся:

«Я ничему не удивляюсь, матушка».

То было, как вы заметили, странное возвращение, странный прием и странная встреча невестки с деверем, которые виделись в первый раз. Время шло, все молчали, старика, казалось, не раздражало и не волновало опоздание старшего сына, Аликc не задавала вопросов, Лионель, погруженный в свои мысли, смотрел на причудливый танец огня в очаге, Эрмессинда с тревогой поглядывала на мужа, как бы опасаясь бури.

Тут послышался новый шум у входа в замок, и вскоре появился Жерар. Аликc вскочила и бросилась навстречу мужу с поспешностью, которая казалась поразительной после равнодушия, которое она только что выказывала. Но, увидев Жерара, она резко отступила назад, покраснела и опустила глаза с явным гневом и отвращением.

Жерар был пьян и еле держался на ногах. Шатаясь, он приблизился к своей жене. Горбатый, хромой, уродливый, красноносый, перепачканный вином и грязью, поскольку он свалился с лошади, Жерар был таков, что любую дворовую девку стошнило бы от его вида. Аликc промолчала, несмотря на свое желание встретить мужа ласково. Что до Гуго, то, вопреки раздражению, оттого что его любимый сын так низко пал, он смотрел на всех, как бы говоря: «Ну, кто осмелится осудить моего любимца?» Эрмессинда потупила глаза, Аликc отвернулась, Лионель смотрел на нее с вызывающей ухмылкой. Все остальные делали вид, что не заметили прихода Жерара, и каждый оставался на своем месте.

«Э! Что я слышал? – вскричал Жерар. – Мой брат Лионель здесь?.. Ик!.. Э! Привет!.. Ик!.. Привет, Лионель!.. Ик! Дай я тебя обниму!»

Лионель стоял, скрестив руки.

«Ты не хочешь обнять брата!» – гневно воскликнул старик.

Под умоляющим взором матери Лионель послушался, но после объятия грязь и вино, которые испачкали одежды Жерара, оставили следы на кольчуге юного рыцаря, и он, позвав пажа, сказал пренебрежительно:

«Сотри эту грязь и это вино, самая чистая сталь ржавеет, если с нее сразу не смыть подобные пятна, и однажды благородные доспехи, разъеденные ржавчиной, уже не смогут защитить своего хозяина».

Невозможно было возразить против просьбы Лионеля, но Гуго сразу почуял, что горькие слова его предупреждают об опасности, которая грозит из-за поведения Жерара. Гуго бросил на младшего сына взгляд, полный ненависти, тогда как Эрмессинда принялась накрывать на стол, чтобы отвлечь внимание других, а Аликc украдкой смахнула слезу. Тем временем Жерар слонялся по зале, громким голосом отпуская сальные шуточки миловидным служанкам. Гуго молчал и терпеливо сносил наглость сына, лишь бы не делать ему замечаний перед Эрмессиндой и Лионелем.

Наконец стол был готов, каждый занял свое место. Жерар тоже сел к столу, хотя ему вовсе не хотелось есть, и через несколько минут заснул, уронив голову на стол. Во время ужина Лионель внимательно следил за матерью, тогда как Аликc, красная от стыда и возмущения, молча глотала слезы. Когда наконец настало время расходиться, Гуго поднялся и сделал знак, понятный трем или четырем слугам, для которых этот немой приказ не был в новинку: они взяли Жерара под руки и понесли его к выходу из залы. Гуго пальцем указал им на дверь, которая вела в спальню Аликc. Аликc же была до того унижена, что ничего не заметила, и только когда слуги уже собирались пройти через дверь, которая вела в ее покои, она резко встала и громко крикнула:

«Только не ко мне! Не ко мне! Несите его на конюшню!»

Старый Гуго пронзил ее взглядом:

«Вашего мужа? Вашего мужа?»

«Пьяницу», – ответила она с непреодолимым отвращением и бросилась вон.

Эрмессинда и Лионель оказались у нее на пути. Эрмессинда попыталась заговорить с ней, чтобы успокоить, но Аликc, оттолкнув ее, с яростью прошептала:

«Оставьте меня, оставьте, и вы, и ваш сын».

Возможно, Аликc имела в виду Лионеля, но Лионель, который даже не шевельнулся, решил, что речь идет о Жераре, и сказал:

«Ее сын? Он не сын ей, сударыня».

При этих словах, как будто звук голоса Лионеля, впервые обратившегося к ней, произвел в ее душе неожиданный переворот, Аликc обернулась и приказала слугам:

«Отец прав, Жерар – мой муж, любовь должна прощать такие пустяки. Идите сюда».

Слуги подчинились, она пропустила их вперед и вышла вслед за ними, бросив на Лионеля взгляд, полный вызова.

Лионель замер, глядя на дверь, в которую вошла Аликc, а Гуго наблюдал, как побледнел его младший сын и как сжались его губы. Старик не двинулся с места, не подал ни одного знака, но если бы кто-нибудь был рядом с ним, то услышал бы его глухой шепот:

«Да, это правда».

Мгновение спустя, как бы подчинившись мысли, которая заставила его произнести эти слова, он приказал слугам удалиться. Лионель и Эрмессинда остались с ним, и тогда Гуго обратился к сыну:

«Ступайте, Лионель, ваша мать поговорит с вами чуть позже».

Лионель вышел, Эрмессинда осталась с мужем один на один, можно сказать, редкое и опасное для нее событие, так как она одновременно была поражена и дрожала. Гуго, едва дождавшись, пока стихли шаги тех, кто уходил, указал пальцем на дверь, через которую вышел Лионель, как бы не желая называть сына по имени, и громко вскричал:

«Чтобы завтра духу его не было в замке!»

«Кого?.. Лионеля?»

«Завтра, до восхода солнца».

«Лионель!» – с ужасом повторила Эрмессинда.

«И будь проклят тот день, когда он вернулся, и тот день, когда он родился», – взорвался Гуго.

Эрмессинда опустила голову, а старик клокотал от ярости и топал ногами. Эрмессинда, казалось, была раздавлена, но осмелилась наконец тихо спросить:

«Чем он провинился, чтобы так сурово обходиться с ним?»

Гуго не ответил, его молчание ободрило Эрмессинду, и она заговорила более доверительным тоном:

«Разве его вина в том, что он стал свидетелем сцены, которая очень часто происходит в нашем доме?»

«Нет, нет, – с горечью ответил старик, – но я не хочу, чтобы этот дом увидел сцену еще более постыдную».

«Я не понимаю вас», – поразилась Эрмессинда.

«Мать Лионеля, – громовым голосом вскричал Гуго, – ты меня не понимаешь?»

Эрмессинда снова опустила голову и прошептала, запинаясь:

«Я помню все, что было в прошлом, сеньор, но не знаю, что вы видите в будущем».

«Послушай же меня, Эрмессинда, – старик смягчился, – ты испортила мою старость и поселила в моей душе отчаяние из-за неотомщенного оскорбления, но и я тебя сделал несчастной. Вот уже двадцать два года ты льешь слезы, я устал от моей и твоей боли, так послушай меня: Лионель любит Аликс».

«Он не знаком с ней, он видел ее впервые сегодня вечером».

«Он знает ее давно, уже полтора года…»

– Вот они, те самые полтора года! – воскликнул поэт, прерывая рассказ, за которым с совершенно особым вниманием следил Луицци.

Барон опять с большим трудом сдержал раздражение и сказал поэту подчеркнуто вежливо, лишь бы опять не показаться неучтивым:

– По правде говоря, вы были бы самым любезным человеком на свете, если бы позволили мне прослушать эту историю от начала до конца, не вмешиваясь то и дело.

– Прошу прощения, – ответил гений, – но позвольте заметить, как мне кажется, господин излагает эту историю для меня.

– Похоже, – возразил Сатана, – я утомил вас обоих. Думаю, пора поставить точку.

– Нет, о нет, – живо воскликнул барон, – я хочу узнать конец этого приключения.

– Вы тоже сочиняете драмы? – съязвил Дьявол.

– Я не претендую на это, но мне так же любопытны, как господину поэту, такого сорта дьявольские баллады.

– Ну и ну! – удивился Дьявол. – Так вы знаете эту историю, раз вам известно, что в ней замешан Дьявол?

– Мне кажется, вы сами предупредили нас об этом… В общем, прошу вас, я буду вам очень обязан, если вы доскажете все до конца.

– С удовольствием, – согласился рассказчик.

– Гуго, – начал он, – так ответил пораженной Эрмессинде: «Полтора года назад Аликс была в Париже, и полтора года назад она встретила там Лионеля, на тех самых блестящих состязаниях, в которых он так прославился. Я ни о чем не знал, когда она приехала в Орлеан навестить своего единственного родственника, господина де Перуза. У него я увидел ее и к нему обратился, чтобы заполучить ее. Она сирота, она владела лишь небольшой землей, которую не могла защитить ни от восстаний вассалов, ни от набегов соседей, грехи ее матери оставили на ее имени пятно, которое не позволяло ей рассчитывать на достойную партию, но она была молода, красива, обольстительна, и я надеялся, что любовь, которую она внушит Жерару, избавит его от постыдных привычек к разгулу. Когда господин де Перуз передал мне ответ Аликс, он удивил меня, поскольку она с радостью согласилась стать невесткой де Рокмюра. Я предположил тогда, что она понимает, насколько тяжело ее положение, или что она самолюбива и надежда стать женой могущественного и богатого наследника перевесила недостатки Жерара, так как, клянусь вам, я не обманывал господина де Перуза. На следующий день я должен был покинуть Орлеан, мы обменялись взаимными обещаниями и договорились, что через несколько дней де Перуз и его племянница приедут к нам в замок».

«И они действительно приехали», – вспомнила Эрмессинда.

«Да, Аликс приехала и вышла замуж за Жерара, не выказав ни малейшего отвращения. Гораздо позднее от самого господина де Перуза, который побывал в Париже, я узнал, что Аликс знакома с Лионелем и что любовь вашего сына к этой красотке имела там самую широкую известность».

«Так это она!» – прошептала Эрмессинда.

Гуго не расслышал ее слова и продолжал:

«Я справедлив к Лионелю, я знаю ему цену. Меня удивляет Аликс, которая предпочла Жерара. Но поскольку Жерар унаследует замок и мои владения, то я все объяснил ее самолюбием. Я жил спокойно, пока наши разногласия с де Мализами не заставили меня призвать сюда человека, способного отомстить за оскорбления. Да, у меня есть сын, которого нельзя назвать ни сыном, ни мужчиной, но это мой сын, мой сын, и чувство стыда, которые он мне внушает, удваивается из-за гордости, которую испытываете вы, глядя на Лионеля. Однако я согласился на его возвращение в замок. Вы знаете, Эрмессинда, каковы были мои условия. Я сказал вам, что позову Лионеля, что буду обращаться с ним так, как если бы он не был плодом прелюбодеяния, и что он никогда не узнает об этом. Я согласился, что должен оставить ему какое-то наследство, но я взял с вас слово, что он немедленно уедет, как только я прикажу. Эрмессинда, я не держу на него зла за то, что он красив, смел и силен, я не сержусь на него за то, что он обижается на жестокое обращение того, кого считает своим отцом. И не потому, что он презирает Жерара, я хочу, чтобы он уехал: он должен уехать, потому что он любит Аликс и потому что Аликс до сих пор его любит».

«Это невозможно», – вскричала Эрмессинда, вся во власти желания найти выход и не допустить новой разлуки с сыном.

«Невозможно! Эрмессинда, – горько вздохнул Гуго, – и ты говоришь „невозможно“! Когда я женился на тебе, ты любила пажа своего отца и предпочла старику красивого юнца без имени и без состояния! Ты ввела его в этот замок как брата, и он покинул его как твой любовник».

«Да, это так, – Эрмессинда опустила глаза, – но Аликс не забудет своего долга перед мужем».

«Ты же забыла его! А я не был ни пьяницей, ни уродом, ни калекой! Я был стар, но я носил имя, славное многими победами и подвигами».

«Это правда». – Эрмессинда поникла под тяжестью страшных воспоминаний.

«А ты помнишь ночь, когда я застал тебя, обнаженную и опьяненную любовью, в объятиях твоего соблазнителя, этого ничтожного генуэзца, этого Ци… Но я поклялся никогда не произносить имени этого нечестивца. Ты помнишь, Эрмессинда, как я, немощный и больной, хотел убить вас обоих и как я был повержен одним ударом руки этого…»

Имя снова застряло в горле у старика, но он продолжил:

«Я, как дитя, повалился на кровать, на которой ты изменяла мне, и там, с кинжалом у горла, погиб бы, если бы не появился Одуэн. Именно он, не в силах вырвать меня из железных лап нечестивца, убедил меня поклясться, что ценой жизни, которую мне сохранят, я никогда не раскрою тайны твоего падения и прощу тебя. Я согласился на эту низость, Эрмессинда, я согласился, потому что еще любил тебя, любил, как дочь и как надежду, и потому что боялся, что мои седины покроют позором те, кто смеялся надо мной, когда я брал тебя в жены. Я дал слово. Час спустя я бы взял его назад ценой собственной жизни, и через двадцать два года это воспоминание душит и гложет меня… Так вот, я не хочу, чтобы мой сын получил в наследство мою беду, я не хочу однажды ночью услышать, как он требует пощады под ножом твоего сына, не хочу бежать, чтобы сказать ему то, что мне говорил священник, ибо я, слабый и дрожащий, не смогу помочь ему: „Клянись, что простишь, клянись, что забудешь, тогда любовник твоей жены не убьет тебя!“ Нет, нет, я не хочу этого… Не хочу! Не хочу!»

Эрмессинда молчала, а старик говорил с такой яростью, что казался сильным и здоровым. Сердце матери всегда находит высшие доводы, и Эрмессинда ради сына смирила гордость:

«Не все женщины как я, не все утратили чувство долга, и Аликс…»

Гуго посмотрел на нее с жалостью:

«Твой грех, Эрмессинда, великий грех! И однако, я доверяю скорее тебе, виновной, чем Аликс, которая, я надеюсь, еще невинна! Лионель уедет. Я так хочу! Ты знаешь, что должна сделать. Я не хочу сообщать ему о своем решении, ибо он спросит, в чем причина, а я, возможно, открою ему ее».

«О! Нет, нет, – зарыдала Эрмессинда, – не заставляйте меня краснеть перед сыном! Я удалю его».

«Рассчитываю на тебя. Он уедет завтра!»

«На рассвете».

«Так позовите его».

«Нет, я сама пойду к нему».

Она вышла, а Гуго позвал двух слуг, и они проводили его под руки в покои, так как день выдался трудным для старика, у которого осталась только одна сила – сила несгибаемой воли.

– Фи, фи, фи, – вновь прервал рассказчика поэт, – слабовато, ничего не скажешь. Пьеса окончена, тайна ненависти Гуго раскрыта, любовь между Лионелем и Аликс тоже, любопытство удовлетворено, публика уходит или свистит. Опус не удался.

– Но мне кажется, – возразил Дьявол, – теперь самое время для развития страстей.

– Развитие страстей, – насмешливо повторил драматург, – что-то в духе «Заиры» или «Федры»[453]. Восемнадцатый и девятнадцатый век давным-давно создали подробный кадастр[454] человеческого сердца. Мой дорогой соавтор (а если я напишу пьесу, вы будете моим соавтором, я поставлю мое имя на пьесе, а вы получите четверть всех прав), ведь не станете же вы утверждать, что развитие страстей зависит от исторического колорита?[455]

– Исторический колорит в драме не представляется мне первоочередной необходимостью, – заметил Луицци.

– О! Тогда, – сказал поэт, – мы впадаем в трагедию выспреннюю или жалостную, что в стихах очень скучно.

– Простите, господа, – вмешался Дьявол, – мне кажется, вы оба не правы. Страсть может иметь историческую окраску, поскольку страсти расцветают на почве нравов эпохи и отмечены ее особой печатью: слишком велико различие между суровым средневековым норманном, который завоевывает все шпагой, и рафинированным господином времен Людовика Тринадцатого[456], напичканным испанской галантностью и мадригалами, слишком далеко от повесы в кружевах времен Регентства[457], предающегося оргиям, до гусара Империи, ухаживающего за дамами с хлыстом в руке.

– Возможно, – согласился барон, – но, помимо развития страстей, помимо исторических особенностей, есть еще развязка этой истории, и именно ее мне хотелось бы узнать.

– Да, да, послушаем, – поддержал его поэт, – за недостатком драмы там, быть может, скрывается повесть.

– Тогда я позволю себе продолжить, – сказал рассказчик, – и надеюсь, развязка докажет вам, что страсти не лишены исторического колорита, и, кроме того, в своем развитии они зависят от эпохи и ее нравов.

Итак, Эрмессинда осталась одна. Требование мужа, на которое она согласилась так быстро, когда супруг подавил ее тяжестью жестоких воспоминаний, теперь, когда надо было заставить себя сообщить о нем сыну, показалось ей чудовищным. Что сказать Лионелю, чтобы изгнание из отчего дома не показалось юноше отвратительным капризом невыносимого тирана?

– Она могла во всем признаться, – предположил поэт.

– О нет, сударь, нет, – возразил рассказчик, – материнская стыдливость подчас сильнее стыдливости девственниц. Сказать сыну, который всегда уважал мать как самую чистую и святую из женщин: «Я всего-навсего изменяла мужу»; внезапно сказать ребенку, который гордится именем, которое он носит: «Это имя тебе не принадлежит»; добавить к признанию ошибки признание во лжи, которая длится двадцать два года, – нет, это невозможно, никакая мать не пойдет на такое, по меньшей мере без ужасной борьбы, без…

– Без красивого монолога, – добавил поэт. – На самом деле – это повод для прекрасного монолога. Но после монолога как поступила эта мать?

– Вот как. Она отправилась к сыну, который дожидался матери, предупрежденный Гуго, и, собрав все свое мужество, промолвила:

«Лионель, на рассвете ты должен покинуть замок».

«Я так и знал, матушка».

Эрмессинда застыла в изумлении, она долго смотрела на сына, как бы пытаясь угадать, откуда ему все известно, затем спросила:

«Почему?»

«Вы же видите, я был прав».

«Значит, у тебя была причина, чтобы опасаться этого несчастья?»

«Да, матушка».

«Какая?»

«Не могли бы вы сказать мне, по какой причине вы объявляете мне, что я должен уехать?»

Несчастная мать молчала, ей показалось, что ее тайна раскрыта, она закрыла лицо руками и заплакала. Лионель приблизился к ней и нежно сказал:

«Разве оказанный мне прием не предупреждал об этом? Но не плачьте, не плачьте, матушка, скоро все кончится. Отец ненавидит меня – почему? Я узнаю правду».

Эрмессинда поняла, что ошиблась, но, испугавшись позора, поспешно призналась:

«Он знает о твоей любви к Аликс».

«И из-за этого он изгоняет меня?» – недоверчиво усмехнулся Лионель.

«Из-за этого, клянусь тебе, Лионель».

«Да, возможно, это правда, но почему он выгнал меня четыре года назад? Почему он ненавидит меня с тех пор, как я появился на свет? Ладно, не важно, я уеду, я покину этот замок, чтобы никогда сюда не вернуться. Еще одна ночь – и мой отец больше никогда не услышит обо мне».

«Ты очень быстро принял решение, Лионель».

«Я хочу избавить вас от утомительных просьб и унижений, матушка, а теперь, когда вы нашли меня покорным и послушным, как вам хотелось, до завтра, матушка, идите спать, идите…»

«Я не увижу тебя перед отъездом?»

«Конечно увидите, увидите, мы не расстанемся, не попрощавшись».

«Лионель, ты ничего не задумал, скажи мне? Твоя решимость меня пугает».

«Я подражаю вам, матушка».

«О, я – это совсем другое! Не сердись на меня за то, что меня смущает твое спокойствие: я знаю твой характер – ты совсем не таков».

«Время изменяет все и точит самый прочный мрамор».

«Унижение, которое проглатывается так покорно, порой чревато местью».

«Вы тоже думаете о мести?»

«Именно так: между горем и преступлением часто лежит упорное молчание, Лионель».

«Ваше молчание тоже привело к преступлению?»

«Нет, но, возможно, преступление явилось причиной молчания».

«Матушка! – вскричал Лионель, отступая. – Матушка!» – повторил он в ужасе.

Внезапно он замолчал и, упав на колени перед матерью, взмолился:

«О нет, вы самая святая и самая чистая из женщин, простите мне, я забыл, что в вашем самоотречении вы готовы обвинять себя, лишь бы я не обвинял вашего мужа, который заставляет вас страдать, отца, который изгоняет меня. Нет, матушка, нет, вы невинны, с самого моего появления на свет я видел, как вы даете этому дому пример самой стойкой добродетели… Но вы несчастны, и я должен положить конец вашему горю и моему».

«Что ты намерен делать?»

«Вы узнаете завтра, матушка».

«А до тех пор?»

«До тех пор я не забуду о почтении, которое сын должен питать к отцу, клянусь вам».

Эрмессинда оставила сына, дрожа при мысли о будущем, но не ощущая в себе сил, чтобы предвидеть его или предотвратить. Если душа в течение двадцати лет привыкает к самоотреченному повиновению, это не проходит бесследно. Когда твердый характер решительно и упорно подавляют, он ломается. Самая закаленная сталь не распрямляется больше, когда ее долго сгибают. Эрмессинда дошла именно до такого состояния, все в ней было разбито, даже материнская любовь, которая так легко сносила тяжкие унижения, чтобы защитить и укрыть своего сына, когда он был маленьким и слабым; даже она не могла распрямиться сейчас, когда ребенок стал большим и сильным.

Как только она вышла, Лионель покинул свою комнату и вошел в большую залу замка. В одном из ее углов у лампы сидела женщина. При звуке шагов Лионеля она резко обернулась и вскрикнула. Лионель быстро приблизился к ней и узнал Аликс. Она плакала и хотела скрыть свои слезы, но ее усилия были напрасны, чувства уже не подчинялись воле, и тогда, не в силах прятать боль, Аликс дала им волю и от стыда, что ее застали в слезах, зарыдала еще сильнее.

Обманутая любовь и непризнанная сыновья нежность, боль и отчаяние покрыли сердце Лионеля двойной броней, и потому он холодно сказал Аликс:

«Ваш благородный супруг прогнал вас из своей постели, раз я нашел вас здесь посреди ночи в этой ледяной зале?»

Услышав такие слова час назад, Аликс ответила бы как-нибудь заносчиво и оскорбительно, но в тот момент она была совершенно уничтожена и ответила, ломая руки:

«Да, он прогнал меня».

Когда Лионель задал Аликс свой вопрос, он хотел ранить ее унизительным предположением, но, когда предположение оказалось верным, он понял, что его шутка обернулась жестокостью и грубостью.

«Прогнал!» – вскричал он.

«Да, прогнал! – повторила Аликс. – Прогнал с презрением, оскорбил, ударил, потому что…»

Аликс замолчала и зарыдала вновь.

Жалость, сочувствие, любовь боролись в сердце Лионеля, но злость победила. Он любил эту женщину и ненавидел за то, что она так низко пала, она, которую он в своем сердце ставил столь высоко; горе, которому она сейчас предавалась, неумолимо напомнило ему о счастье, которое он ей давал, и он не смог обратиться к ней со словами утешения, он только горько заметил:

«У нас разные судьбы, Аликс, но они похожи. Тот, кто должен вас обожать, плохо обращается с вами, так же как тот, кто должен благословить меня, меня проклинает. Вас прогнали из вашей комнаты, меня изгоняют из замка».

«Вас! – в ужасе отшатнулась Аликс. – Вы покидаете этот дом?»

«Завтра».

«А кто же защитит меня?» – Голос Аликс зазвенел от отчаяния.

Лионель почувствовал, что его сердце готово раскрыться для прощения. Этот призыв, с его самозабвением и болью, тронул бы его, если бы на месте Аликс оказалась любая другая женщина, но Аликс была слишком виновата перед ним, и он сказал:

«Разве вы не избрали себе защитника, который не покинет этот замок?»

Холодный ответ вернул Аликс ее самообладание.

«Сударь, – вздохнула она, – забудьте, что вы нашли меня здесь в слезах и стонах, а я забуду, как вы были грубы и непочтительны с плачущей женщиной».

Ее ответ глубоко задел самолюбие Лионеля. Именно это чувство делало его таким безжалостным, и именно оно внезапно заставило его сменить тон. Лионель не хотел, чтобы кто-нибудь сказал, что женщина, кем бы она ни была, в слезах умоляла его, а он ее оттолкнул. Лионель помолчал мгновение, затем вновь обратился к Аликс:

«Я все забуду, сударыня, за исключением того, о чем вы просите, я забуду прошлое, когда у меня было столько причин, чтобы проклинать вас, но буду помнить о настоящем, когда вы имеете право меня презирать. Я запомню, как застал вас в горе и слезах и не предложил помощь и спасение, и я умоляю вас простить меня за это недостойное поведение, приняв их».

«Благодарю вас, – ответила Аликс, – но я прожила так год, проживу еще».

«Как? – Лионель был поражен до глубины души. – Это не в первый раз Жерар так обращается с вами?»

«И не в последний».

«Неужели пьянство и разврат помутили его разум?»

«Вы ошибаетесь, Лионель, он был в здравом уме, когда поступал так».

«Так почему же он вас выгнал?»

«Потому что я оттолкнула его, потому что он знает, что я не люблю его. Он не так несправедлив, как ваш отец к вам, иначе почему он вас изгоняет?»

«Он знает, что я люблю вас!» – Лионель скрестил руки на груди и встал перед Аликс, как бы говоря: «Посмотрите, до какой степени я слаб и труслив».

«О! – Аликс не могла удержать свою радость. – Так вы меня любите?»

«Неужели я до такой степени безумен!» – Лионель стыдился откровенно признаться в своих чувствах.

«Ты любишь меня по-прежнему, ты мне сказал это, Лионель». – Аликс дрожала от необыкновенного волнения.

«Разве?»

«Да, Лионель, ты меня любишь, и…»

Она замерла, быстро огляделась вокруг и приблизилась к Лионелю:

«Я тоже люблю тебя».

«Ты?»

«Ты прекрасно знаешь, Лионель. Ты знаешь, твое самолюбие знает, почему я вышла замуж за твоего брата, ты прекрасно помнишь, как однажды сказал мне, что твой отец не захочет иметь невестку – дочь женщины с испорченной репутацией. Ты оскорбил меня, оскорбив мою мать, Лионель, ты был безжалостен к ней».

«Потому что это она дала тебе легкомыслие и душу, уступающую всем соблазнам».

«О! Ты не говорил бы так, если бы знал человека, который соблазнил мою мать и которому я обязана рождением. Он был похож на тебя, Лионель, он был горяч, безжалостен, красив и смел, как ты, она любила его так, как я люблю тебя, она забыла обо всем, как я забываю ради тебя».

«И кто же он такой?» – презрительно поинтересовался Лионель.

«Благородный генуэзец, который обладал всеми совершенствами, обаянием, состоянием, ловкостью, даже тем, что был роковым для всех женщин, которых он любил».

«И как его имя?»

«Его имя… Теперь я могу открыть его странное и неизвестное имя, его звали красавец Цицули, он исчез из Франции так же, как появился, и оставил в одиночестве мою мать, которая ради него бросила и мужа, и семью».

«Всем, кто знал тебя в Париже, это известно».

«Но никто, даже мои самые смертельные враги, не попрекали меня этим, а ты, ты жестоко бросил мне обвинение в лицо».

«Я сказал тебе это, предложив свою руку и имя».

«Да, но за пределами Франции, чтобы я носила это имя как воровка, так вот! Я решила доказать тебе, что это имя будет моим во всей его красе, я так захотела, и я его получила».

«Оно давит на тебя?»

«Достаточно, чтобы захотеть сбросить его на землю. Ты покидаешь этот замок завтра, Лионель. Если хочешь, завтра я тоже покину его».

«Ты! – Все желания проснулись в душе Лионеля, вся ярость неистовой любви пробудилась в его крепком теле, любви чувственной и разумной, слепой и осознанной, к ней примешалось желание отомстить за себя, отняв Аликс у брата, который увел ее у него и который не оставлял ему места у отчего очага. – Ты действительно этого хочешь? На самом деле? Хорошо, пусть будет так. Но мы должны бежать не завтра, а этой же ночью, через час».

«Через час», – повторила Аликс, которая, увидев себя так близко от поступка, который она должна совершить, испугалась.

«Да, через час, – сказал Лионель. – Ты не обманешь меня опять? Ты пойдешь со мной?»

«Ты сомневаешься, Лионель?»

«Однажды ты уже обманула меня, Аликс».

Она заколебалась, с ужасом огляделась вокруг.

«Ты не осмелишься», – покачал головой Лионель.

Аликс обернулась к своей спальне, как бы прислушиваясь к шумному сну своего мужа, затем посмотрела на Лионеля, который, презрительно улыбнувшись, повторил:

«Ты не осмелишься».

И тогда, как бы захваченная головокружением, она воскликнула, сбросив на пол лампу, которая тут же погасла:

«Хорошо! Давай, Лионель, бежим!»

Ночь была темной, медленно собирались густые облака, еще больше сгущая темноту ночи, и тогда Лионель решил, что грех помешает Аликс поддаться слабости, он обнял ее…

– Я все понял, – вмешался поэт, – здесь нам придется опустить занавес.

– Мне кажется, это действительно необходимо, – засмеялся барон.

– Кто знает? – усомнился Дьявол. – Драма не кончается из-за таких мелочей.

– Сударь шутит, – иронично заметил гений.

– Нет, правда, – настаивал Сатана, – мне довелось видеть немало вещей, которые могут заставить надеяться на многое в подобном жанре; единственное, что осложнило бы эту сцену, так это найти для нее подходящего актера…

– Особенно если пьеса дается сотню раз. – Барон, несмотря на собственное незавидное положение, настолько забылся, что подхватил дурно пахнущую шутку.

V

Действие третье

– Итак, – сказал поэт, – на этом закончится наше второе действие.

– Согласен, – ответил Сатана, – и значит, мы начинаем третье действие.

Лионель, сделав все, чтобы заставить Аликс следовать за ним, глубокой ночью отправился к старому Гуго. К этому часу в адской темноте разыгралась ужасная буря, она грохотала снаружи и внутри дома, сопровождаясь жуткими молниями и раскатами грома. Эрмессинда также явилась к своему мужу и рассказывала ему о сцене, произошедшей между ней и сыном. Эрмессинда, правда, надеясь смягчить Гуго, говорила лишь о покорности юноши, о том, что его любовь не так уж сильна, раз он оказал так мало сопротивления желанию отца, что не было большой опасности в том, чтобы оставить его рядом с Аликс, особенно сейчас, когда ему придется воевать с копьем в руке, а не прохлаждаться в замке.

«О! В этом и состоит опасность, Эрмессинда, – возразил старик. – Ибо женщина так устроена, что отдается либо тому, кто каждый день и каждый час проводит у ее ног, в готовности исполнить малейшую мимолетную прихоть и самый безумный каприз, внимательному рабу, которому она платит любовью, поскольку не может платить золотом, либо мужчине, который едва ее замечает, который ставит себя гораздо выше. И однажды, когда он возвращается домой, покрытый пылью и кровью, с глазами, горящими от победы, сопровождаемый победными криками своих солдат, женщина, опьяненная его видом, раскрывает свои объятья, чтобы дать ему отдохнуть на своей груди от благородных ратных трудов. Вот что случится с Аликс однажды вечером, когда пьяный муж будет спать в своей постели, а любовник пройдет с высоко поднятой головой мимо двери заброшенной супруги. Все было похоже, не так ли, Эрмессинда?»

Эрмессинда помолчала, затем ответила:

«Ваша воля будет исполнена, господин, он повинуется».

В этот момент дверь распахнулась и появился Лионель, он замер при виде матери, которую не ожидал увидеть у старика.

«Кто вас звал?» – сурово обратился к нему Гуго.

«Зачем ты пришел сюда?» – вскричала мать, бросившись навстречу сыну.

Лионель не мог вымолвить ни слова, как растерянный от первого преступления человек. Затем он пришел в себя и, мягко отодвинув мать, приблизился к отцу.

«Поскольку так угодно случаю, будьте свидетелем, матушка, послушайте, что я скажу моему отцу».

«Ты поклялся, что уедешь, Лионель».

«И я уеду».

«Ты поклялся, что не будешь искать объяснений».

«Я поклялся, что не забуду об уважении, которое должен своему отцу. И со всем моим уважением я хочу задать один вопрос».

«О! Замолчи! – взмолилась Эрмессинда. – Что ты хочешь узнать?»

«Я хочу знать, матушка, почему вы всегда плачете, почему меня всегда гонят вон».

«Ты хочешь знать!» – внезапно поднялся Гуго.

«О! Замолчите, замолчите!» – Эрмессинда оставила сына и бросилась к мужу.

Гуго взглянул на нее и почувствовал жалость к ней и ее сыну.

«Уходи! Уходи! – сказал он Лионелю. – Не спрашивай меня о том, что я прячу на дне моего сердца вот уже двадцать два года».

Его слова будто ослепили Лионеля, как внезапная вспышка рокового света.

«Уже двадцать два года!» – медленно повторил он и обратил свой взор, полный подозрений, которые возбудили в нем слова отца, на мать.

Эрмессинда не выдержала ужасного взгляда сына, и под тяжестью стыда, который снова и снова давил ей на сердце, как вечный камень Сизифа[458], она упала на колени, крича им обоим, отцу и сыну:

«Пощадите! Пощадите!»

Лионель окаменел, глаза его закрылись, затем он с усилием провел рукой по лбу, чтобы вытереть холодный пот, который заструился по нему, пока его мысль совершила долгое и печальное путешествие: за этот краткий миг он вспомнил все свое прошлое, и все его прошлое стало ему понятно. Вернувшись к настоящему, он открыл глаза, дабы убедиться, что это был не сон, и увидел Гуго, который смотрел на него с жестокой радостью, и свою мать, которая не осмеливалась поднять на него глаз.

Лионель не принадлежал к тем добрым и человечным существам, сердце которых подвержено внезапной и возвышенной жалости. Лионель не мог простить мать, хотя знал, какими тяжкими муками она заплатила за свой грех, но у него не было выбора между злорадством Гуго и болью Эрмессинды, поэтому он склонился к матери и сказал:

«Встаньте, сударыня, не плачьте. Теперь вас защитит Лионель де Рокмюр».

«Теперь, когда ты пожелал узнать, почему я ненавидел тебя, – сказал старик, – здесь нет больше Лионеля де Рокмюра».

«Ты прав, старик. Оставь себе твое имя, мне стыдно, что я носил его».

Старик презрительно ухмыльнулся.

«О, не смейся, господин Гуго де Рокмюр: каждому свое. Только что здесь был молодой человек, который простер свою шпагу над семейством Рокмюр, и блеск этой шпаги был так ярок, что никто не осмеливался присмотреться и увидеть, что это имя досталось немощному старику и трусливому идиоту. Теперь, когда у него больше нет имени, бастард убирает свою шпагу, чтобы опереться на нее в своих походах, ибо больше ему опереться не на что, и он открывает вас посторонним взглядам. Пусть будет так, как ты хочешь, господин де Рокмюр: ты забираешь свое имя, я забираю мою славу. Я доволен разделом».

«И к какому имени ты привяжешь твою славу, чтобы носить ее?»

«К тому, что я сам себе сделаю!»

«А что же ты не возьмешь имя твоего отца, ты мог бы поддержать его блеск!»

«Каким бы оно ни было, его следует носить с честью, ибо тот, кто не смог его мне передать, смог тронуть сердце моей матери!»

«То был в самом деле благородный и богатый авантюрист, великолепный генуэзец, который нравился дамам своей красотой и оставлял им на прощанье бесчестье!»

«Генуэзец… генуэзец… – ужасное предчувствие охватило Лионеля. Затем он спросил прерывающимся голосом: – Его имя? Как его имя?»

«Возьми его, Лионель, оно славится низостями, преступлениями и красотой, возьми его, и еще много дам отдадутся красавцу Цицули».

«Цицули!» – вскричал Лионель так, что эхо разнеслось по всему замку. Потрясенный Гуго застыл, а Эрмессинда приподнялась, как будто услышала рычание дикого зверя.

«Цицули! Цицули!» – повторял Лионель, переводя взгляд с матери на старика.

Гуго, радуясь ужасному отчаянию Лионеля, не понимал, однако, его причины. Он обратился к Эрмессинде с жестоким смехом:

«Смотри, Эрмессинда, смотри, к чему приводит прелюбодеяние».

«Ты не знаешь этого, Гуго, – Лионель приблизился к старику, – ты не знаешь. Ты думаешь, оно ведет только к боли, к отчаянию, к безумию: ошибаешься, оно ведет к кровосмешению!»

Гуго и Эрмессинда в ужасе попятились.

«Вы меня не понимаете! – кричал Лионель, наступая на них. – Ты не знаешь, трусливый старик, который не убил любовника своей жены, ты не знаешь, что твоя невестка – дочь моего отца и что дочь моего отца – моя любовница!»

«Аликс! – хором вскричали старик и его жена. – Аликс!»

Эрмессинда без чувств упала на пол, старый Гуго, черпая силы в своей ярости, бросился на Лионеля и схватил его:

«Ко мне! Сюда! Стража! Смерть Лионелю! Смерть нечестивцу! Смерть кровосмесителю!»

Лионель, разум которого помутился от потрясения из-за ужасного открытия, с силой оттолкнул старика, который упал рядом с Эрмессиндой, и опрометью бросился вон из комнаты. Он пробежал длинные коридоры, которые вели в спальню отца, и, бледный, дрожащий, достиг большой залы, где его должна была дожидаться Аликс.

«Где ты так долго пропадал!» – раздался голос рядом с ним.

Лионель обернулся и при свете частых молний увидел перед собой свою сестру Аликс.

«Ты тоже совершил преступление. Какое?» – воскликнула она, увидев, как он дрожит.

«Прелюбодеяние и кровосмешение!» – пробормотал Лионель, отталкивая Аликс.

Буря грохотала со всей яростью.

«Что ты говоришь? – возмутилась Аликс. – Ты забыл, что я жду тебя?»

«Следуй за мной, жена Жерара… – ответил Лионель, – если посмеешь».

«Я больше не жена ему», – ответила Аликс, распахнув дверь ногой и показывая ему труп Жерара, задушенного в постели.

«А, еще и убийство!» – попятился Лионель.

«Он начал просыпаться, я была рядом!»

«Следуй за мной, если посмеешь, – повторил Лионель, разум которого совсем помутился, – следуй за мной, дочь Цицули, вдова-прелюбодейка Жерара де Рокмюра, кровосмесительная невеста сына Цицули».

И то ли они оба произнесли необычайно громко эти слова, то ли голос из самой преисподней произнес их рядом с ними, но в какой-то момент показалось, что все закоулки замка Рокмюр эхом повторяют: прелюбодеяние, кровосмешение, убийство.

И тогда Лионель бежал. Пересекая обширный внутренний двор, отделявший залу от ворот, он услышал, как при звуке его доспехов заржали лошади. Как ни торопился Лионель, как ни стремился убежать, он промчался мимо, но около самых ворот увидел пажа, державшего легкую кобылицу, великолепную кобылицу, которую велела приготовить себе Аликс. Инстинктивным движением Лионель схватил вожжи и вскочил на лошадь, решетка поднялась, и он вырвался из замка, не имея никакой другой цели, как очутиться на воле; он не управлял лошадью, и она сама помчалась быстро, как олень, к подножию холма.

Тем временем не менее ужасная сцена разыгралась на другом конце замка, в комнате старого Гуго. Старик поднялся, почти тут же очнулась Эрмессинда.

«Лионель, Лионель», – закричала она и пошла к двери, за которой исчез ее сын.

«Не бойся, – задыхаясь от злобы, прошептал старик, – ты его еще увидишь».

Гуго хотел тут же догнать Лионеля, но Эрмессинда бросилась перед ним на колени, чтобы не дать ему пройти. Бешенство Гуго удвоилось, и, вытащив кинжал, он ударил несчастную. Это не помогло, Эрмессинда из последних сил вцепилась в него, не давая пуститься в погоню, тогда он, в исступлении, стал резать ей руки, чтобы заставить ее разжать их; они боролись так долго, что Лионель успел убежать.

Наконец Эрмессинда не выдержала, старик смог вырваться из спальни. Их крики уже давно разбудили обитателей замка, те прибежали в залу, которую уже покинул Лионель, и нашли там Гуго, с яростью допрашивавшего Аликс:

«Где он? Где твой любовник? Где нечестивец?»

Она не отвечала, как будто онемела. Тогда старик направился к ее спальне, крича:

«Жерар! Жерар!»

Он оставался там довольно долго, никто ничего не слышал и не решался пересечь порог комнаты.

Когда он вышел, казалось, что нечеловеческая сила оживила его дряхлое и слабое тело… Он был устрашающе бледен, его седые волосы стояли дыбом.

Гуго увидел не только труп своего сына, но при свете молний разглядел через окно того, кого считал его убийцей и кто скакал прочь от стен замка.

Без сомнения, сам демон вдохновил его, и, без сомнения, ужасная мысль, одна из тех мыслей, которые обрушиваются на человека со скоростью ястреба и душат его в своих железных объятьях, овладела им, ибо он не испустил ни одного крика, ни одного проклятия, но решительным и сильным голосом, не похожим на его собственный, отдал несколько приказов. Повиновение слуг было в замке Рокмюр делом обычным, однако никогда еще оно не было таким полным и скорым, настолько твердый голос и самообладание Гуго поразили и ужаснули всех.

В одно мгновение труп Жерара, Эрмессинду и Аликс вынесли на большой двор замка, и туда же вывели трех лучших коней, трех сильных жеребцов, которые рвались из узды и ржали. Веревки уже приготовили, и в один миг труп Жерара, умирающую Эрмессинду и Аликс, которая отбивалась что было сил, привязали к спинам коней.

Как только последние узлы были затянуты, Гуго вскричал громовым голосом:

«Да свершится адский суд!»

Ворота открылись, и кони, раздувая дымящиеся ноздри навстречу ветру, который доносил до них горячий запах кобылицы, устремились наружу.

Тем временем другие слуги натаскали вязанки дров и соломы в большую залу замка.

Гуго направился туда твердым шагом и столкнулся со старым священником Одуэном, который поднялся позже всех из-за своей старости и слабости и видел только наказание виновных.

«Что я слышу? Жерар мертв?» – спросил он у Гуго.

«Да, можешь помолиться за спасение его души».

«Ах! Я видел, как ужасно ты отомстил за него, я должен молиться за твою душу».

«Не растрачивай свои молитвы даром, пастырь: при виде мертвого сына я попросил о мести небо, но мне ответил ад. За эту месть я заплатил своей душой, пойду отдам ее».

Старик тут же закрыл дверь в залу, и мгновение спустя послышался шум разгоравшегося пламени. Вскоре Гуго предстал перед всеми на самой высокой башне замка: там, стоя между огнем небесным и земным пожаром, он застыл в неподвижности, как белая статуя. С высоты горящего замка, при свете пламени, которое, казалось, не может его уничтожить, как будто он – его вечный и неистощимый источник, он видел, как осуществляется месть, обещанная ему преисподней.

Неоседланные жеребцы рванулись вслед за кобылицей к подножию холма, преследуя и обгоняя друг друга, брыкаясь и сталкиваясь, – труп Жерара болтался взад и вперед, стукаясь то о круп, то о бока, то о шею своего скакуна, умирающая Эрмессинда слабеющей рукой цеплялась за гриву своего, а Аликс пыталась вырваться из пут, которые удерживали ее. Что до Лионеля, то он пустил свою кобылицу по воле ветра, и она, привыкшая к более твердой руке, повернула назад к замку.

Лионель обнаружил это, лишь когда внезапно прямо перед ним загорелся свет. Он смотрит, не понимая, откуда идет это красное свечение, которое сливается с белым светом молний, как вдруг к нему в бешеном галопе подскакивает первый жеребец, и, когда гордое животное пытается остановиться, Лионель видит перед собой колышущееся тело брата. Лионель вскрикивает и тут же слышит другой крик. Он оборачивается и видит, как мимо него проносится Аликс, бледная, с развевающимися волосами, диким, блуждающим взором, затем она тут же исчезает. Как и тогда, когда он узнал тайну своего рождения, Лионель сомневается, закрывает глаза, хочет бежать, но снова слышит чей-то зов. Он открывает глаза… Эрмессинда, протягивая к нему окровавленные руки, кричит:

«Это я, Лионель, твоя мать!»

Новое видение – и страх, леденящий душу ужас проникает в кровь и плоть Лионеля, он не верит своим глазам, чувствуя, как теряет и силы и разум. Он прижимается к своей лошади и со страхом оглядывается вокруг, чтобы убедиться, что призраки, промелькнувшие подобно молниям, испарились, но нет, они возвращаются на трех конях, которые встают на дыбы, скачут и сталкиваются, кружа вокруг Лионеля: первый несет на себе труп, второй – умирающую и истекающую кровью женщину, третий – другую женщину, которая извивается и бешено кричит, и Лионель прекрасно узнает голоса, которые кричат ему:

«Лионель, Лионель, это я… твоя мать, твоя сестра…»

Проклятые имена для несчастного, они вызывают в его памяти лишь страшные слова: прелюбодеяние, кровосмешение, убийство.

В ужасе и панике Лионель сдавливает бока своей горячей кобылицы, та вырывается вперед с невероятной скоростью, ее тонкие и легкие ноги стелются по земле, а губы играют удилами, которые выпали из ослабевших рук Лионеля. Тут же мощные и тяжелые жеребцы возобновляют свою дикую скачку. Их широкие копыта стучат по дороге как молоты сотни кузнецов. Кажется, кобылица прислушивается к их ржанию, убегает от них, затем поджидает, тоже ржет, замедляет свой полет и позволяет приблизиться одному. Лионель оборачивается и видит Аликс, задыхавшуюся и обезумевшую, – она протягивает к нему руки и исчезает, унесенная своим скакуном. Кобылица останавливается. Другой скакун проносится совсем рядом. Лионель отворачивается и зажмуривается, чтобы ничего не видеть, но чувствует, как его толкает труп брата, он болтается из стороны в сторону и бьется о бока жеребца, который проносит его дальше. Лионель хочет бежать, он рычит, беснуется, но чувствует, как его горло сдавливают две теплые от крови руки: то мать Эрмессинда, которая говорит ему:

«Лионель, спаси меня, спаси!»

Он отталкивает ее и с яростью стегает резвую кобылицу: та бежит, но распалившийся жеребец, несущий Эрмессинду, не отстает, кусает ноздри лошади, прижимается к ее бокам и несется так же быстро, как она, и окровавленные руки матери-прелюбодейки не отпускают шею сына-кровосмесителя. Тогда Лионель в бешеном усилии снова пришпоривает свою кобылицу, до крови рвет ей бока, подгоняет криками, обходит всех скакунов, которые преследуют его, и вырывается наконец из судорожных объятий призрака, но слышит крик Эрмессинды:

«О! Будь ты проклят!»

Несчастный, рассудок покидает его, он останавливается на этот крик и оборачивается к призраку, который кричит голосом его матери и проклинает его, но тут Жерар и Аликс начинают кружить вокруг него, их лошади встают на дыбы и угрожают ему копытами. Он снова пускается вскачь, пригибается к шее своей кобылицы и закрывает глаза, тут Аликс снова догоняет его, наклоняется к нему, прижимается и произносит, задыхаясь, голосом тихим и прерывистым, как будто хочет сказать что-то только для него:

«Лионель, это я… Лионель, это я… Аликс, которую ты любишь!»

И когда он отбивается от нее, чтобы освободиться от жутких объятий, она добавляет с отчаянием, пытаясь смягчить его сердце:

«Это я… Твоя сестра…»

И чудится Лионелю, что бок о бок с ним, как дьяволом привязанные, скачут кровосмешение, прелюбодеяние и убийство.

Тогда, потерянный, завороженный ужасом, он несется, несется, несется, но пылкие жеребцы преследуют его, не отставая, испуганная кобылица, не зная куда бежать, без конца кружит вокруг холма, на вершине которого горит замок, и Лионель видит на главной башне высокую фигуру Гуго, который следит глазами за ним, медленно поворачивается, как вращающаяся статуя.

Целый час эта жуткая кавалькада кружилась вокруг пожарища среди рычащего ветра, среди молний, которые пронзали ослепительным светом красные от огня тучи, среди ударов грома, которые смешивались с грохотом рушащегося замка и диким ржанием лошадей. Борьба была по-прежнему утомительной, яростной и устрашающей, пока Лионель, исторгая страшные проклятия, не призвал на помощь все силы неба, и, когда никто не пришел ему на помощь, он призвал силы ада, и они ответили.

Именно тогда он в исступлении и ужасе отдал Сатане себя и весь свой род до тех пор, пока не найдется среди его потомков праведника, способного разорвать этот адский договор.

Говорят, что фантастическое существо на огненном коне увлекло за собой кобылицу и тихо говорило с несчастным, уводя его в поля, затем, когда договор был заключен и Лионель подтвердил его, сбросив в грязь свои шпоры, плюнув на повстречавшийся крест и оросив шпагу кровью матери, кобылица остановилась без сил, а жеребцы, которые по-прежнему преследовали ее, рухнули рядом.

Когда Лионель пришел в себя, его мать уже скончалась, но Аликс была еще жива.

VI

Превращения

Луицци слушал ужасную историю, душа его похолодела, лицо побледнело, даже поэта захватил зловещий голос рассказчика, но в этот момент он очнулся и спросил Дьявола:

– Как, сударь, Аликс не погибла?

– Нет, ведь ей было суждено дать жизнь первенцу в этом роду, замешанном на прелюбодеянии и кровосмешении, сыну Лионеля, внуку генуэзца Цицули.

– А! Понятно, – сказал поэт, – в самом деле вы правы, баллада[459] нуждалась в развязке. Я говорю – баллада, поскольку, как вы понимаете, подобная развязка невозможна в театре, разве что у Франкони[460]. А слышно ли что-нибудь еще в истории края о семействе де Рокмюр?

– Нет, их род угас вместе с Гуго и Жераром.

– А с этим Лионелем или его сыном, с ними ничего не сделали?

– Говорят, – ответил Дьявол, – что в этой неслыханной скачке они перенеслись меньше чем за час в самое сердце Лангедока[461].

– Значит, Рокмюры есть в Лангедоке?

– Не думаю, так как сын Лионеля согласно договору с Дьяволом должен был взять фамилию деда, составив себе имя из ее букв.

– И что это за имя?

– Подумайте, что можно придумать из Цицули.

Луицци в ужасе от услышанной истории и оттого, что в результате этой страшной драмы Лионель стал его предком, вскричал почти непроизвольно:

– Нет, нет, в Лангедоке нет ничего похожего на эту фамилию.

– Прошу прощения, – возразил рассказчик, – но одно имя все-таки есть. И если господин, который любит живописные истории, доберется до Тулузы, то я бы посоветовал ему заглянуть в публичную библиотеку. Там, в уголке, налево от входа, в самой глубине полки, он найдет небольшую рукопись на провансальском языке. Его звали…

– Какая разница, как его звали? – живо прервал Дьявола Луицци. – Что стало с этим сыном Лионеля?

– В соответствии с договором с Дьяволом у него было десять лет, чтобы выбрать то, что принесло бы ему счастье и избавило от проклятия.

– И что же он выбрал?

– Ничего, пустился по воле волн – богатый и беззаботный авантюрист, он опомнился, когда десять лет уже прошли и у него уже не осталось времени.

При этих словах Луицци содрогнулся и, повинуясь снедавшим его страхам, воскликнул, как будто только что проснулся:

– Какое сегодня число?

– Первое сентября тысяча восемьсот тридцать…

– Три месяца! У меня только три месяца, – пробормотал Луицци.

Он погрузился в тяжкие раздумья. Только три месяца, чтобы выбрать, разве этого мало, чтобы узнать мир, пусть не на собственном опыте, но хотя бы из рассказов Сатаны?

Тем временем поэт и его попутчик, как два модных литератора, продолжали обсуждать, нельзя ли извлечь из этой истории какую-нибудь драму или водевиль.

Когда барон вновь прислушался к их разговору, дилижанс остановился, Сатана спустился вниз и на прощание сказал:

– Прошу прощения за мою болтливость. Я, конечно же, наскучил вам своей историей, но чем еще заняться в дороге, как не рассказами?

Луицци, обрадовавшись возможности остаться с Дьяволом наедине, последовал за ним. Когда они несколько отдалились от дилижанса, Луицци сделал знак следовать за ним, и Дьявол повиновался, сказав:

– Я вас понимаю, господин де Луицци, мой рассказ мог причинить вам боль, и вы, несомненно, можете потребовать сатисфакции, но моя профессия не позволяет мне принимать участия в дуэлях, тем более против вас.

– Несчастный! – с угрозой вскричал Луицци, убежденный, что говорит с Дьяволом, который насмехается над ним.

– Ваши угрозы бесполезны, сударь. Я священник, и если в прошлом мое поведение и было скандальным, то ныне, полагаю, я достаточно искупил его уединением и жизнью, посвященной кропотливым изысканиям.

– Что значит эта шутка? – Арман был в ярости.

– Я возвращался из Парижа в деревню, где я служу кюре, и встретил этого молодого безумца, который знает вас, я воспользовался моим платьем, которое скрывало мое занятие, чтобы показать ему, до какой печальной жестокости может дойти эта литературная мания, которая живет лишь кровосмешением, убийствами и кровью, и рассказал ему эту легенду, которую действительно прочитал, когда изучал теологию в Тулузе и интересовался историей этого края в библиотеке Тулузы.

– Но эта история, – Луицци был ошеломлен спокойствием собеседника, – эта история?..

– Говорят, это история вашей семьи, поскольку из Цицули можно составить Луицци, но, признаюсь вам, я был поражен не столько тем, что вы ее не знаете, сколько тем впечатлением, которое она, похоже, произвела на вас.

Барон почувствовал, как его охватывает сомнение в собственном рассудке, и попятился:

– Так вы тоже меня знаете?

– Я вас знаю уже очень давно, господин барон, нас познакомило несчастье, которое должно тяжким грузом лежать на нашей с вами совести.

– Но кто же вы? – Ужас охватывал душу Луицци.

– Я бы хотел скрыть от вас мое имя, но не для того принял я смиренную жизнь, чтобы прятаться от стыда и унижения. Я аббат Сейрак!

И с этими словами, которые, казалось, окончательно добили Луицци, путник откланялся.

Едва он исчез из виду, как Луицци, вообразив, что снова стал игрушкой в руках Дьявола, вскричал:

– Сатана! Сатана, вернись!

И поскольку никто не появился, Луицци потряс колокольчиком. Сатана предстал перед ним.

Облик, который он принял на этот раз, устрашил Луицци еще сильнее, чем облик Акабилы. Барону показалось, что перед ним стоит господин де Серни. То был он, его фигура, жесты, осанка. В первый момент от удивления барон не мог понять, то ли он спит, то ли перед ним Дьявол, то ли сам граф. Наконец он решился заговорить, кто бы ни был его собеседник.

– Вот и вы, – сказал он.

– Да, я.

– Что вам угодно?

Дьявол усмехнулся, затем спросил:

– Вы меня не ждали, господин барон?

– Да, я звал тебя, раб. – Арман наконец узнал Дьявола по его зловещей ухмылке.

– И я явился, хозяин.

– Почему в таком виде?

– Потому что он может мне понадобиться.

– Так же как тот, с которым ты только что расстался?

– Только что? – удивился Сатана. – Я не видел тебя со вчерашнего вечера.

– А кто же тот человек, который ушел отсюда?

– Как? Ты не узнал аббата Сейрака, бывшего любовника маркизы дю Валь?

– Но разве это был не ты в его обличье?

– Ах да, нынче ночью, на орлеанской дороге. Да, это правда, я позаимствовал его костюм, потому что добрый поп очень хорошо закутался, а я ненавижу холод.

– Разве не ты был в дилижансе?

– Нет, я никак не мог, священник был уже там вместе с поэтом, а места хватало только для троих.

– И не ты рассказывал эту жуткую историю?

– Я никогда не болтаю о своих делах.

– Но эта история – правда?

– Так написано.

– Ты можешь раз в жизни ответить ясно?

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду под словом «ясно».

– Правдива ли эта история, ответь: да или нет.

– А что ты имеешь в виду под словом «правдива»?

– То, что рассказывал аббат, случилось на самом деле?

– И да и нет! Да – для тебя, который наивно верит в нее, нет – для тех, кто, как глупцы, сочтут ее сказкой.

– Но, в конце концов, независимо от моей или чьей бы то ни было веры, какова правда?

– В те времена говорили, что Солнце вращается вокруг Земли, и это было правдой, сегодня вы верите, что Земля вращается вокруг Солнца, и сегодня это правда.

– Но из этих двух что-то правда?

– Возможно, если только правда не лежит где-то посередине.

Луицци понял, что ему не удастся заставить Дьявола сказать то, что тот не хочет говорить, и он задумался одновременно об упрямстве Дьявола, который не хотел пролить свет на то, что волновало его, и о случае, благодаря которому ему в этом странном путешествии встречались те, с кем он уже сталкивался когда-то в жизни.

Барон вдруг осознал, что вокруг него происходит борьба между Дьяволом и неизвестной силой, которая, казалось, хочет спасти его. Священник, оказавшийся у него на пути и предупредивший его о приближении рокового часа, не служил ли он, сам того не сознавая, орудием в руках этой силы? И не был ли человек, вернувшийся через покаяние на путь истинный после того, как пал столь низко, не был ли он примером, на который указывал ему чей-то перст?

Размышления барона прервались, надо было возвращаться в дилижанс, но теперь Луицци хотел спокойно все обдумать, не испытывая на себе постороннего влияния, и потому он приказал Дьяволу:

– Оставь меня.

– В данный момент это невозможно.

– Как, – возмутился Луицци, – а если я не хочу тебя слушать?

– Заткни уши.

– Будто я не знаю, что твой голос проникает сквозь самые мощные препятствия!

– На этот раз все будет иначе, я буду говорить не для тебя.

– А для кого же?

– Для твоего попутчика.

– Поэта?

– Да.

– И что же ты хочешь ему рассказать?

– Два анекдота. Один – чтобы он написал роман, который будет ужасающим; другой – чтобы он совершил подлость. И однако, из первого анекдота можно сделать доброе дело, а из второго – прекрасную комедию.

– А откуда ты знаешь, что он выберет зло?

– Я знаю человека и знаю людей, я знаю, что твой век любит уродливые картины и пренебрегает подлинным искусством.

– И что это за анекдоты?

– Ты можешь их послушать.

Так переговариваясь, они подошли к дилижансу и заняли два последних свободных места.

– Так, так, – сказал поэт, увидев Луицци, – и что вы сделали с нашим рассказчиком?

– Я отпустил его к его пастве.

– Как? – изумился поэт. – Так то был кюре?

– Да, кюре из этой деревни.

– Черт возьми, для священника он рассказывает странные вещи, он знает очень поучительные баллады.

– Вы говорите об аббате де Сейраке? – вмешался Дьявол в их разговор. – В таком случае я знаю балладу, которую он вам поведал, он знает только эту историю и рассказывает ее всякому встречному, ни дать ни взять оратор от оппозиции, который произносит одну и ту же речь, или министр, который вечно дает ему один и тот же ответ.

– Однако в ней есть кое-что для хорошей драмы, исключая скачку с трупами, – сказал поэт. – Я подумаю над этим.

– Ах! Господин занимается театром? – воскликнул Дьявол. – Как прекрасно покорять публику мощью своей мысли, держать руку на ее пульсе, заставлять содрогаться и плакать по своей воле!

– Да, – высокомерие поэта не знало границ, – это одно из наслаждений, которое мне доводилось порой испытывать.

– Что меня удивляет, – вмешался Луицци, которому этот литературный господин, оказавший ему услугу, нравился все меньше и меньше, – так это отсутствие комедий, а ведь объектов хоть отбавляй.

– Комедий? – вскричал поэт. – Да где же их взять?

– На большой дороге, – ответил барон, – они встречаются там так же часто, как в гостиных.

– Спросите лучше, как сделать комедию? – сказал Дьявол.

– Да так же, как раньше, – пожал плечами барон.

– Раньше, сударь, не боялись смеяться и высмеивать, теперь – нет, – возразил Дьявол.

– В наше время, в условиях свободы, вы считаете, что люди стали еще большими рабами, чем прежде?

Дьявол скорчил презрительную гримасу:

– В условиях, когда порок захватил все общество, уже не осталось публики, чтобы смеяться над пороком. Не стоит насмехаться над ворами в тюрьме, вам не простят рассказов об их злодеяниях, если только эти рассказы не служат для обмена опытом.

– Однако сегодня, – возмутился Луицци, – когда социальные различия стираются, можно выбирать где угодно, не опасаясь солидарности оппозиции, которая раньше была очень сильна среди людей одного сорта.

– Неужели! – воскликнул Дьявол. – Э! Да кто осмелится описать независимого депутата, который жаждет продаться, банкира-вора, идиота нотариуса, вояку-фанфарона, подлого судью, нечестного адвоката?[462] Ведь парламент, банк, нотариат, армия, суд, адвокатура – все взбунтуются. Начнут вопить о клевете, безнравственности, общественных беспорядках, призыве к бунту. Во времена Людовика Четырнадцатого все потешались над маркизами, присутствовавшими при пробуждении короля: сомневаюсь, что нынче вы можете изобразить на сцене камердинера, который одевает вашего суверена; выводили глупых бальи[463], но ни одно правительство не позволит смеяться над глупым комиссаром полиции. Если вы захотите изобразить наглого и грубого рабочего, вы найдете тысячи наглых и грубых рабочих, не считая хороших и глупых, которые решат, что их задели, и которые освистают вас с криками, что вы клевещете на народ. Если вы изобразите безжалостного и скупого богатея, вас изгонят из всех гостиных, как жалкого завистника, которого озлобила собственная бедность. Выведите самолюбивого педанта, набитого лженаукой, и все научное сообщество восстанет против унижающего их невежды. Изобразите литературного фата, который портит ворованные мысли тем, что пропускает их под своим пером, и все фельетоны назовут вас глупцом. Тем самым остается смеяться только над горбунами и англичанами с их плохим произношением: вот и вся ваша комедия. Империя смеха принадлежит буффонаде, при условии что клоуны доведут ее до абсурда, так как, если они будут близки к правде, найдется некий гражданин, принадлежащий к некоему классу, который не захочет, чтобы над ним смеялись. Равенство перед законом уничтожило персональную сатиру, равенство перед пороком уничтожило комедию. Если рушится старое здание, опасно вставлять клин в его трещины; если рушится общество, оно не любит, когда бередят его раны[464]. Оно вводит все новые и новые законы, пудрится уважением к человеку, подпирается прописной моралью, так как боится малейших сотрясений. Уже не класс солидарен в оппозиции всякой правдивой картине, а все общество, а какой человек достаточно силен, чтобы бороться с ним?

– Добавьте к этому, – сказал поэт, – что всем этим порокам недостает выпуклости, мощи, остаются лишь стертые смешные черты…

– Уверяю вас, есть страшные пороки. – Дьявол посмотрел на поэта.

– Страсти, лишенные силы.

– Клянусь вам, что есть и чудовищные.

– Жизнь, отрегулированная и контролируемая Гражданским кодексом[465], пропиской, жандармами и паспортами.

– Я могу доказать, что есть люди, которые избегают всех этих установлений.

– Какое-то время – да, но они заканчивают жизнь на эшафоте.

– Постоянно и до конца дней они остаются уважаемыми людьми.

– Но послушайте, вот, например, если выбросить всю дьявольщину из истории кюре, разве подобное приключение возможно в наши дни?

– А чего не хватает? Кровосмешения? Это вопрос случая, и вы, вы, господин де Луицци, вы сами встречались с примером кровосмешения самого отвратительного, самого сложного, самого уродливого.

– Я? – изумился барон.

– Дело в том, что это гораздо более распространенное явление, чем вы себе представляете, хотя вы сталкивались с ним в парижских гостиных. Но вы, именно вы, господин барон де Луицци, вы пожимали руку судье, которого брат одной юной особы застал на свидании с нею, и этот брат заставил судью жениться на сестре под угрозой того, что перережет горло ему и себе. А знаете ли вы, кто была та несчастная? Она приходилась дочерью этому судье, который был любовником ее матери. А знаете ли вы, почему ее брат проявил такую ужасную настойчивость в своем требовании смыть позор? Потому что его сестра была беременна и он таким образом хотел скрыть свой собственный кровосмесительный грех, вынудив сестру совершить его дважды.

– О! – поморщился Луицци от отвращения. – Это невозможно!

– Я не говорю, что это возможно, я говорю, что это правда. Что вы скажете, если я поведаю вам историю про одного папашу, который старательно воспитывал двух дочерей в духе самого полного материализма и на принципах глубокой безнравственности, чтобы не встретить препятствий для своих низких планов.

– И преступление свершилось? – спросил Луицци.

– Самое забавное, если в этой истории вообще может быть что-либо забавное, то, что именно уроки отца помешали преступлению.

– Удивительно, – сказал поэт.

– Вот как это произошло. В тот день, когда папаша-философ решился потребовать от дочери низкой любви, она ответила:

«Нет, я не хочу. – Разве у тебя есть предрассудки, дочь моя? – Конечно нет, просто вы старый и уродливый. – Ладно! Не хочешь по-хорошему, я возьму силой то, о чем прошу». В ответ на это дочь вооружилась ножом и вскричала: «Не приближайтесь, или я убью вас! – Убить отца! Несчастная! – А разве отец не такой же мужчина, как все, как вы сами учили меня?» И, несмотря ни на что, развратник не смог переубедить дочь. «Если предрассудок мешает мне отдаться вам, следовательно и то, что помешает мне убить вас, когда вы захотите применить силу, тоже не больше чем предрассудок. Но благодаря вам у меня предрассудков нет».

– Подобные истории, – продолжал Дьявол, – не сказки, придуманные для развлечения, это правда, действующие лица существуют, вы всех их знаете и приветствуете с почтением. Поэтому не удивляйтесь больше фантастической истории аббата де Сейрака.

– Так она тоже правдива? – спросил Луицци.

– Но после того, что я вам только что поведал, в ней нет ничего неправдоподобного. Убийство? В наши дни встречаются и пострашнее. Тайна родства Аликс и Лионеля? Но она была скрыта за двойным прелюбодеянием, а ныне попадаются и законные братья и сестры, которые не знают друг друга.

– Это довольно неожиданно, – сказал поэт. – Гражданский кодекс нанес большой вред комедии, уничтожив неожиданные встречи и узнавания.

– Я могу немедленно доказать вам обратное, – предложил Дьявол.

– Черт возьми! – воскликнул поэт. – С превеликим удовольствием воспользуюсь случаем, чтобы узнать, что в наше время есть все, что делало предыдущие столетия такими плодовитыми на великие творения.

– Уверяю вас, в нем есть действительно все: и порок, и страсти, и смешное, и странное, и особые характеры, не хватает только…

– Чего? – спросил поэт.

– Гения, который изложил бы все на бумаге, – не удержался Арман.

– Слова миллионера и барона, – презрительно ответил поэт. – Думаю, речь идет о публике, которая способна оценить великое.

– Слова освистанного литератора, – парировал Арман.

– Не хватает ни гениев, ни публики, господа. – Дьявол поклонился обоим попутчикам. – А теперь, когда вы наконец пришли к согласию, я начинаю.

VII

Комедия

Банкир[466]

– Это случилось в начале весны тысяча восемьсот тридцатого года.

В роскошном кабинете, расположенном на втором этаже обширного особняка на улице Прованс[467], сидел человек и внимательно читал газеты, которые ему только что принес слуга. Этот человек был банкир Матье Дюран.

– Матье Дюран! – воскликнул поэт. – Но я хорошо его знаю, у него замок в нескольких лье от Буа-Манде, я должен навестить его там после возвращения из Тулузы.

– А вот и первая странная встреча! – улыбнулся Дьявол. – Уж не знаю, стоит ли мне продолжать.

– Напротив, история становится еще интереснее, как только персонаж оказывается знаком. Я не рассержусь, если узнаю все до конца.

– Как вам будет угодно, – кивнул Сатана, – впрочем, эта история касается не только семьи Матье Дюрана, но и многих других людей.

И он продолжил:

– Матье Дюрану в то время было около пятидесяти пяти лет, но выглядел он старше. Глубокие морщины, которые во всех направлениях избороздили его широкий, открытый и умный лоб, свидетельствовали об активной жизни, полной трудов. Однако, когда он не был занят, а это случалось не часто, его лицо дышало необыкновенной благожелательностью ко всему, что его окружало, голос его, скорее ободряющий, чем покровительственный, казалось, говорил всем: «Я счастлив и хочу, чтобы вы тоже были счастливы».

Замечу, однако, что он был скорее горд своим благополучием, чем счастлив, что он с удовольствием демонстрировал его и дозволял созерцать, как будто ощущал его лучше, если оно производило впечатление на других. Он не хотел унизить тех, кто приближался к нему, нет, скорее он хотел показать на собственном примере цель, которую может достичь каждый благодаря терпеливому труду и достойному поведению, но самой отличительной чертой Матье Дюрана был энергичный и сильный ум. Так, если он слушал кого-то, кто говорил о деле, то его брови слегка сдвигались, что придавало взгляду нечто хищное, не упускающее ни жеста, ни слова, ни движения мысли, и это умение все схватывать было таким живым и полным, что, когда он отвечал, он сначала давал краткое изложение сказанного, причем с необыкновенной четкостью и ясностью, затем делал замечания и либо отклонял предложение, либо принимал его. Именно в этот момент проявлялось наиболее выдающееся и самое скрытое качество Матье Дюрана. То было спокойное, холодное и учтивое упорство, такое упорство, которое не позволяло ему никогда менять свое мнение, несмотря ни на какие доводы.

Я умышленно подчеркиваю его странное упорство, поскольку в то же время никто другой не менял столь быстро своих решений. Так, уже отказавшись от предложения и с большим превосходством опрокинув все расчеты, он вдруг поддерживал его своим именем и капиталом. В другой раз он открывал широкий кредит купцу тогда, когда другие банкиры начинали сомневаться в его платежеспособности и когда он сам лучше всех знал, в каком ужасном состоянии дела этого купца. В общем, никто никогда не мог угадать определяющие мотивы его решений, как будто противоречивших его же интересам: одни говорили, что то был каприз, другие – благородство, но на самом деле было трудно предположить столь фантастические капризы у человека, который выказывал такую осмотрительность в общем ведении своих дел.

Благородство, возможно, лучше объяснило бы его манеру поведения, так как Матье Дюран слыл благородным человеком, если бы порой он самым резким отказом не отвечал на просьбы о помощи. Только один человек утверждал, что причиной всему был расчет. То был господин Сежан, главный управляющий банкирского дома Матье Дюрана. Но это нисколько не проясняло вопроса о том, что являлось целью данного расчета. И когда кто-нибудь спрашивал, по правилам какой такой арифметики произведен расчет, в результате которого дан кредит неплатежеспособному заемщику, старый Сежан довольствовался кратким ответом: «Это косвенная арифметика».

Что представляла собой эта «косвенная арифметика»? Господин Сежан не разъяснял, а замыкался в упорном молчании, которому едва заметная улыбка и легкое подмигивание придавали глубокомысленность. Короче говоря, эти отклонения от прямой линии строгого ведения дел не вызывали ничьей тревоги, несмотря на свою многочисленность, поскольку репутация надежности и честности Матье Дюрана была выше подозрений и он был достаточно богат, чтобы иметь возможность разориться незаметно для всех.

Мне кажется бесполезным дальше описывать Матье Дюрана, – сказал Сатана, – думаю, его действия и слова опишут его лучше, чем я.

И он продолжил:

– Итак, он был в своем кабинете, в большой комнате, украшенной великолепными картинами, обтянутой строгим зеленым сукном с широким черным бордюром из бархата и обставленной с той роскошью, которую может себе позволить тот, кто платит дорого, чтобы получать самое красивое и добротное. После того как он от корки до корки изучил все газеты, банкир открыл один из ящиков огромного письменного стола, за которым сидел, достал бумагу и начал читать с глубочайшим вниманием; он зачеркнул несколько фраз, добавил новые и снова, декламируя вполголоса, перечел написанное с начала до конца, с исключительным старанием вставляя нужные знаки препинания; затем он позвонил в один из трех колокольчиков, подвешенных на разноцветных шнурках у него над столом. Однако он дотронулся до шнурка, только когда бросил последний взгляд на свое творение, а о том, что то было именно творение, говорил его слишком красноречивый взгляд. Так смотрит мать, которая закончила одевать ребенка и, после того как проверила складочку за складочкой, застежку за застежкой, каждую волосинку на головке, отодвигает свое чадо на несколько шагов, чтобы обозреть его целиком и убедиться, что все на месте. Минуту спустя появился слуга, и Матье Дюран сказал ему:

«Пришлите мне господина Леопольда».

Слуга, повинуясь приказу, уже почти вышел, как банкир вдруг остановил его:

«Пройдите по маленькой лестнице, которая ведет отсюда на антресоли, где должен быть господин Леопольд, и пусть он придет тем же путем, я не хочу, чтобы те, кто ожидает в приемной, видели, что я кого-то уже принимаю».

Слуга подчинился, и банкир, оставшись один, приступил к корреспонденции, лежавшей на краю стола. Чаще всего он довольствовался беглым взглядом на письма и затем сортировал их, раскладывая по маленьким коробкам. На нескольких письмах он сделал небольшие пометки, два или три письма, чтение которых явно вызвало в нем раздражение, он отложил и спрятал в ящик стола. Наконец слуга вернулся вместе с молодым человеком лет двадцати, лицо которого лучилось от глубокого почтения к банкиру.

«Предупредите, что я скоро начну прием», – велел банкир слуге, и тот вышел.

Затем Матье Дюран повернулся к Леопольду и сказал голосом, полным нежности и благожелательности:

«Господин Леопольд, я хочу попросить вас об одолжении».

«Об одолжении! Меня! – живо вскричал молодой человек. – Что я должен сделать, сударь? Вы знаете, вам принадлежит моя жизнь, и если надо отдать ее…»

«Нет, друг мой, нет, – мягко улыбнулся Матье Дюран, как бы останавливая этот порыв, – услуга, о которой я хочу вас попросить, потребует не вашей жизни, а только быстрой работы и умения держать язык за зубами».

«О, если это секрет, то, поверьте, скорее у меня отнимут жизнь, чем я скажу хоть слово».

«Вы преувеличиваете важность того, чего я жду от вас, Леопольд».

«Тем хуже, так как я хотел бы наконец получить возможность доказать вам мою признательность. Все ваши служащие смотрят на вас, сударь, как на отца, но для меня вы были просто спасителем».

«Ваша мать осталась ни с чем, и, хотя ваш отец скончался от ран в тысяча восемьсот пятнадцатом году, ей отказали в пенсии… Это жестокая несправедливость»[468].

«И вы исправили ее со всем вашим благородством, сударь, вы пришли на помощь моей матери».

«Разве мог я оставить в нищете вдову отважного военного?»

«Вы позаботились обо мне, и благодаря вашей доброте я получил образование – это благое дело!»

«Да, Леопольд, это благое дело, – прервал банкир молодого человека, – думаю, я имею право так сказать. Дело в том, что я, видите ли, вышел из своей деревни, едва умея читать. То немногое, что я знаю, мне пришлось изучать, урывая часы у работы, которая кормила меня. Я сам научился писать, сам, без учителя, понемногу очистил мою деревенскую речь, потом, когда я уже получил мое первое маленькое место, мне не хотелось казаться хуже, чем мои молодые товарищи, окончившие лицей. Поэтому я стал изучать латынь».

«Самостоятельно?»

«Да, в моей бедной мансарде. Я захотел хоть немного узнать историю, математику. Я любил химию, занимался физикой. Ах! Если бы я мог рассказать вам все, Леопольд! Я играл на скрипке, и, честное слово, довольно сносно. Позже благодаря работе и экономии мне удалось провернуть сначала несколько мелких дел, затем более крупных, и все я делал сам, но всегда упорно, настойчиво, и наконец я стал тем, кем я стал».

«Вы стали одним из самых значительных людей Франции».

«Надеюсь, одним из самых уважаемых по меньшей мере, – возразил Матье Дюран, – но вернемся к огромной услуге, о которой я вас прошу. Вот записка, письмо, а вот и документ, мне нужно четыре или пять копий, вы сделаете их у себя сегодня вечером. Ваши рабочие часы мне не принадлежат, господин Сежан будет ругаться, если я отвлеку вас от ваших обязанностей. Я рассчитываю на вашу обязательность».

«О сударь, – смутился Леопольд, – зачем говорить о моей обязательности – каждый час моей жизни принадлежит вам».

«Главное, не показывайте это никому, даже вашей матушке».

«Обещаю вам, сударь».

«А кстати, как себя чувствует ваша матушка?»

«Очень хорошо, и она будет счастлива узнать…»

«Что я справлялся о ее здоровье, – улыбнулся банкир, – и она, конечно же, пойдет всем рассказывать о доброте господина Матье Дюрана, который поинтересовался, что у нее новенького».

«Не сердитесь на нее за ее благодарность».

«Я шучу, Леопольд, шучу, мой друг, ваша мать достойная и порядочная женщина, и если она несколько преувеличивает ту малость, которую я сделал для нее, то это чувство происходит от добродетели столь редкой в наше время, что я восхвалял бы ее бесконечно, если бы благодарность вашей матушки была обращена на кого-то другого. Передайте ей мои наилучшие пожелания».

«Благодарю вас от ее имени, сударь, но когда я должен вернуть вам копии?»

«Завтра утром».

«Тогда я принесу их пораньше, раз вы уезжаете в Этан[469] только завтра утром».

«Ах да, вы правы, завтра же воскресенье, я уезжаю нынче вечером. Моя дочь рассердится, если я приеду только завтра. Один из наших деревенских соседей дает бал, я должен привезти ей тысячу разных побрякушек».

«Тогда я сделаю копии сегодня днем».

«Нет, вам придется отпрашиваться у господина Сежана. Лучше приезжайте завтра в Этан, вы проведете день с нами. Вечером я возьму вас на бал. Танцорам всегда рады… Договорились?»

Услышав эти слова, Леопольд покраснел до корней волос и в смущении потупил глаза. Казалось, он колеблется. Матье Дюран слегка нахмурился, затем сухо спросил Леопольда:

«Вы не можете доставить мне это удовольствие, сударь?»

«Дело в том, что ваше предложение смутило меня, ведь я знаю, что это самое лестное вознаграждение для всех ваших служащих… Моя мать будет так рада… так горда!..»

Лицо Матье Дюрана расцвело, и он ответил самым очаровательным и любезным тоном:

«Хорошо, если вы сочтете, что в Этане не слишком скучно, когда-нибудь вы попросите ее вас туда сопровождать».

«Ах, сударь, сударь!» – с блестевшими от слез глазами повторял Леопольд, задыхаясь от благодарности.

«Ладно, друг мой, ладно». – Матье Дюран протянул юноше руку.

Леопольд был так восхищен, сердце его было так переполнено, что он схватил руку банкира и поцеловал, как если бы тот был королем, который только что оказал высочайшую милость своему подданному. Дюран посмотрел ему вслед, выражение живого самодовольства залило его лицо, он горделиво поднял голову и испустил глухое победное восклицание. Затем он два или три раза прошелся по кабинету, как бы давая время выйти своим чувствам. Овладев собой, он снова сел к столу и позвонил. Появился слуга.

– Ого! Похоже, вы очень хорошо знаете этого великолепного Матье Дюрана, – заметил поэт. – Вот что я называю «человек сердца». Я знаю за ним только один недостаток.

– Какой? – поинтересовался Дьявол.

– Имею ли я честь говорить с его другом?

– Я граф де Серни, – ответил Дьявол, – и я рассказываю только то, что узнал благодаря одному очень странному случаю. Со мной вы можете быть откровенны.

– Ладно! Помимо всех его распрекрасных качеств, не считая финансового гения, у Матье Дюрана есть одно, которое низводит его на уровень самых мелких торговцев бумажными чепчиками.

– И это?

– Черт побери, он ведет себя как классик.

– Он избавится от этого порока, как только прочтет свое произведение.

– И потом, этот его господин Сежан исключительно забавен, когда в его руки попадает новая книга: первое, что он делает, – пересчитывает количество строчек на странице, и, если получается меньше, чем в карманном издании господина Вольтера, он говорит, что автор и издатель обкрадывают публику[470].

– Я другого мнения, – сказал Дьявол, – мне кажется, что чем больше строчек у современного писателя, тем больше он обкрадывает публику.

– Хм! – только и сказал литератор.

– Но вернемся к господину Дюрану, – предложил Дьявол. – Слуга вошел в кабинет.

VIII

Предприниматель

«Кто дожидается в приемной?» – спросил банкир.

«Вот их имена». – Слуга протянул ему несколько визитных карточек.

Матье Дюран прочитал их и выбрал одну.

«Кто такой господин Феликс из Марселя?»

«Очень старый господин, ему не меньше семидесяти пяти лет, он пришел последним».

«Пусть он войдет тоже последним».

«Первым пришел маркиз Беризи».

«Пусть войдет господин Дано, – решил банкир, – и принесите мои извинения господину маркизу, речь идет о назначенной встрече».

Некоторое время спустя вошел господин Дано. Он приветствовал банкира с видимой неловкостью, происходившей, без сомнения, от смущения, которое он испытывал, оказавшись лицом к лицу с одним из самых богатых капиталистов Европы. Матье Дюран сделал вид, что не заметил его волнения, и радушно указал гостю на кресло:

«Я принял вас первым, сударь, поскольку знаю, что времени всегда не хватает, а это капитал, которым нельзя плохо распоряжаться без дурных последствий, соблаговолите же сказать, чем я могу быть вам полезен».

Господин Дано был очень толстым и высоким мужчиной, его красное лицо, большие ноги и руки – все свидетельствовало о крепком и сильном телосложении, взращенном на бургундских колбасах и винах. Однако сквозь его грубую оболочку проступал тонкий и быстрый ум, а речь звучала легко и пристойно, он кашлянул и начал говорить, не поднимая глаз, тогда как Матье Дюран смотрел на него тем твердым и прямым взглядом, с помощью которого он, казалось, распутывал самые темные фразы и самые запутанные дела.

«Сударь, я отважился сегодня на очень смелый поступок, но вы простите человека, очутившегося на грани разорения и бесчестия накануне того дня, когда его состояние должно было стать прочным. Я занимаюсь строительством».

«Я знаю, сударь».

«В настоящее время я строю шесть зданий. Я рассчитывал приступить к продаже помещений в апреле этого года, закончив зимой их внутреннюю отделку. Но осень и зима выдались такими суровыми[471], что не удалось покрасить и пяди потолков и стен, так что сейчас я оказался в том же положении, что и полгода назад. Поскольку я не предвидел такой ужасной зимы, я взял кредиты, которые должен вернуть, начиная с этого месяца. Я вернул бы эти кредиты, если бы не ненастье, которое случается раз в десять лет, я бы нашел нужные средства, либо заложив мои здания, либо продав их. Но насколько легко продать законченные дома, приносящие полновесный доход, настолько же трудно продать их тогда, когда остается еще много доделок. Только я знаю, какую цену они приобретут и сколько еще нужно вложить, чтобы видеть реальные результаты работы и верить в них».

«Я прекрасно понимаю все, что вы сказали, сударь, – сказал Матье Дюран, еще внимательнее вглядываясь в предпринимателя, – но ваши дома, хотя они и не закончены, имеют, однако, реальную цену, под которую нетрудно занять средства».

«Не скрою от вас, сударь, что вся моя собственность заложена, по крайней мере в большей своей части. По моим оценкам, шесть домов, которые я строю, будут стоить три миллиона, а у меня вначале было меньше трехсот тысяч франков. Поэтому, как только я оплатил часть земельного участка, так мне тут же пришлось заложить его, чтобы начать строительство, как только я построил первый этаж, я занял под него деньги, чтобы построить второй этаж, затем я взял кредит под третий этаж и так далее. Сегодня я должен около тысячи двухсот франков по ипотеке[472] плюс четыреста тысяч франков по процентам, возврат которых я распределил на апрель, май и июнь в надежде, что к этому времени у меня будет возможность снова взять ссуду, так как мои дома к тому времени будут стоить уже три миллиона. Но этой цены они достигнут не раньше июля, если, конечно, я доведу дело до конца».

«Как так?» – Матье Дюран, казалось, расспрашивал посетителя, скорее чтобы узнать, как он понимает состояние своего дела, чем чтобы узнать о самом деле.

«А так. После того как я уплатил по счетам всем моим подрядчикам благодаря займам, к которым я прибегал, в начале зимы мне пришлось выдать им векселя. Это уже вызвало определенное недоверие, поэтому, когда речь пошла об окончании работ, они потребовали половину наличными, половину векселями. Сейчас прошло ровно две недели с начала возобновления работ, я должен выплатить тридцать тысяч франков, из них пятнадцать тысяч наличными для рабочих, кроме того, через три дня – конец месяца, мне понадобятся шестьдесят тысяч франков для очередного погашения ссуды. Вот каково мое нынешнее положение, сударь. Если сегодня у меня не будет этих пятнадцати тысяч франков, вечером я не смогу выдать зарплату рабочим, строительство прервется, дома останутся недостроены, кредит я вернуть не смогу, а если дело дойдет до банкротства, ареста и конфискации, то дома, которые через три месяца можно будет продать за три миллиона, будут проданы через год или два по приговору суда за миллион двести или миллион пятьсот тысяч франков, так как за это время они обветшают, поскольку никто не станет их как следует закрывать и охранять. Я буду разорен из-за операции, которая должна была бы меня обогатить и которая обогатила бы меня, если бы не эта ужасная зима».

Банкир долгое время как будто размышлял над тем, что услышал, тогда как предприниматель с тревогой следил за малейшими признаками решения на его лице. Наконец Матье Дюран живо обернулся к господину Дано и сказал:

«Со сколькими подрядчиками вы имеете дело?»

«Их очень много, сударь, так как я вынужден был разделить работы, чтобы они шли быстрее. На шести домах у меня по шести разных подрядчиков: плотников, слесарей, столяров, у меня шесть печников, шесть маляров, то есть у каждого дома свои подрядчики, – и все честные люди, сударь, которые всем, что имеют, обязаны собственному труду, так как все начинали с нуля».

«Очень хорошо, прекрасно! Это составляет около тридцати человек, все люди уважаемые, не так ли?»

«Да, сударь, у всех блестящая репутация».

«Избиратели, несомненно… А почему вы не назвали каменщиков?»

«Этим я сам занимаюсь, потому что я сам мастер-каменщик».

«Все равно, вам пришлось заключать договора с поставщиками камня, кирпича, извести, песка, гипса, и вы должны были нанять много рабочих».

«У меня их двести и более двадцати поставщиков».

«Прекрасно, прекрасно! – повторил банкир. – И все они вам доверяют?»

«До сих пор я не сделал ничего такого, чтобы потерять их доверие».

Банкир посмотрел Дано прямо в глаза и сказал весьма благожелательно:

«И вы не потеряете его».

«Каким образом?»

«Послушайте, господин Дано, – вообще-то, я не занимаюсь операциями подобного рода, но, судя по тому, что вы мне рассказали, вы должны иметь дело с людьми, которые достигли своего положения только благодаря своим собственным рукам».

«Такова история каждого из нас, господин Дюран: я достиг своего положения, начав с подручного у каменщика. Все мои подрядчики начинали так же».

«Такова же и моя история, господин Дано. Сорок лет назад я приехал в Париж с сотней су в кармане и желанием сделать карьеру, я выходец из народа, так же как и вы, как все ваши подрядчики, как ваши рабочие, и я не оставлю в беде людей, которым повезло меньше, чем мне».

«Ах! Сударь, сударь, – вскричал предприниматель, – как это благородно!»

«Это справедливо, господин Дано, вот и все. Я не знатный господин, я сын простого крестьянина, простого работяги, я не забыл, кем был».

«Сударь, ах, сударь!» – повторял предприниматель, который не находил слов, чтобы выразить свою признательность.

«Сударь, я делаю это для вас, для них, для рабочих, которые пострадают от подобной катастрофы так же, как и вы».

«О! Если бы я мог передать им ваши слова!»

«Ни к чему, сударь, – возразил банкир. – Не стоит. То, что я могу оказать им услугу, уже счастье, которого мне вполне достаточно. Но я должен вам сказать, каким образом я собираюсь уладить ваше дело. Вы дадите мне генеральную ипотеку на ваши дома»[473].

«Это было бы только справедливо».

«Я открою вам кредит на четыреста тысяч франков».

«Кредит?»

«Да, господин Дано, иначе я не действую. Всякий раз, когда вам нужно будет платить, вы будете оформлять чек на мой банкирский дом, и эти чеки я буду оплачивать в течение двадцати четырех часов».

«Но тогда они будут стоить в сто раз больше, чем наличные; сударь, мне не понадобятся больше деньги, как только все узнают, что меня поддерживает дом Матье Дюрана».

Банкир как будто не слышал и продолжил:

«Что касается тех пятнадцати тысяч, которые вы должны выплатить сегодня, то переведите их на меня, выдайте расписки вашим подрядчикам, по ним они получат деньги у меня в кассе. С другой стороны, господин Дано, я бы хотел, чтобы с того момента, как я взялся за ваше обеспечение, все подписанные вами платежные документы проходили через меня, – так положено в принятой в моей бухгалтерии системе учета».

«Сударь, вы слишком добры ко мне: ведь это все равно что придать моим бумагам цену наличных денег».

«Я рад, что вас это устраивает, господин Дано, в понедельник утром я буду здесь с моим нотариусом и приглашаю вас с вашим нотариусом. Я отдам распоряжение, которое передадут в отдел ипотеки, мы все оформим за два дня. Кроме того, если бы вы могли приехать завтра часа на два-три в Этан, то мы могли бы обсудить все более подробно».

«Я приеду, сударь, приеду… Но… но… позвольте мне сказать… поблагодарить вас… и…»

Предприниматель лепетал со слезами на глазах.

«Прошу прощения, господин Дано, – сказал ему Дюран, – меня ждут, вы должны меня понять…»

«Да, сударь, да…»

«Прощайте же, до завтра».

И банкир проводил предпринимателя к дверям, прежде чем тот успел выразить признательность, которая переполняла его душу, и таким образом, выйдя из кабинета, господин Дано испытывал острейшую потребность выговориться. Ему так не терпелось выплеснуть наружу бурлившие в нем чувства, что он принялся произносить хвалебную речь, посвященную Матье Дюрану, перед слугой, который ждал его у дверей особняка с кабриолетом. Он остановил по дороге двух или трех своих друзей и сообщил им, что у него открыт счет в доме Матье Дюрана, который оказался превосходным и благодетельным человеком, таким простым, таким добрым, таким незаносчивым, что он, Дано, преисполнился самого неимоверного восхищения этим человеком!

– Мне кажется, – заметил барон, слушавший от нечего делать, – Дюран заслуживал таких слов.

– Еще бы! – хихикнул Дьявол. – Дать ссуду под залог недвижимости – что может быть великодушнее! Потребовать огромных гарантий – что может быть благодетельнее!

– Вы дворянин, господин де Серни, – сказал поэт, – и вы недолюбливаете мир финансов. Но все ваши эпиграммы не умаляют восхищения от поступка Матье Дюрана.

– Восхищение! Вот подходящее слово, – ответил Дьявол, – вспомните его, когда познакомитесь с обратной стороной медали. Но, чтобы продемонстрировать вам ее, я должен продолжить мой рассказ, а потому вернемся в кабинет банкира.

IX

Дворянин и бедный человек

– В кабинет вошел маркиз де Беризи. Матье Дюран оказал ему подчеркнуто учтивый прием, окрашенный той сдержанностью и скромностью, которые показывают, что человек понимает разницу между собой и человеком, с которым говорит. Глядя на маркиза, человека лет пятидесяти, загорелого, с обветренными руками, небрежно одетого, и на банкира Матье Дюрана, тщательно причесанного, выбритого, разодетого, с холеными руками и розовыми ногтями, несомненно, вы приняли бы маркиза за буржуа и буржуа за маркиза. Мягкий и звонкий голос банкира, казалось, даже звучал более аристократично, чем сильный и почти хриплый голос маркиза. Но если бы вы пригляделись к ним поближе, то заметили бы, что банкир старательно следит за каждым своим словом, стремясь создать наилучшее о себе впечатление, тогда как в раскованности маркиза чувствовалось, что он привык быть всегда на высоте и ведет себя совершенно естественно.

«Большая честь для меня видеть господина маркиза де Беризи, – сказал банкир. – Чем обязан?»

«Сударь, вам известно, что по распоряжению короля Карла Десятого я получил звание пэра Франции?»

«Конечно, это все знают».

«И как все, вы задаетесь вопросом почему?»

«Вы носите знатное имя, господин де Беризи».

«А вы – имя честного человека, господин Дюран, что в наше время стоит не меньше. Но на самом деле не из-за знатного имени я стал пэром, а потому, что я один из самых крупных земельных собственников Франции. Король считает, что люди, обладающие большим состоянием, более заинтересованы в сохранении порядка, чем те, кто связывает свои надежды исключительно с революциями. Итак, я пэр Франции, по причине, которая завтра сделает пэром Франции вас».

Банкир недоверчиво улыбнулся, а маркиз продолжил:

«Но вопрос не в этом. Вернемся к делу, которое привело меня к вам. Я получил известие о том, что стал пэром, тогда, когда вот уже более двадцати лет привык быть не более чем помещиком, полезным моей стране, ибо частью моего состояния я обязан сельскохозяйственным предприятиям. Во Франции слишком пренебрегают землей, господин Дюран, забывая, что сельское хозяйство – это тоже индустрия. Но что же это я болтаю, как будто уже приступил к обязанностям пэра. Итак, я пропадал на моей земле, когда королю стало угодно выбрать меня в пэры. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы быть хорошим пэром Франции. Но, помимо политических обязанностей, которые мне предстоит исполнять, есть еще одна, которую я возлагаю на себя сам и с которой вы согласитесь, я полагаю, так как роскошь вашего особняка показывает мне, что вы не сторонник тех ученых экономистов, которые утверждают, будто роскошь и связанные с нею расходы – это ущерб процветанию общества. Я переехал в Париж не для того, чтобы здесь разориться, но с того момента, как король призвал меня на высокую службу, хочу поддержать ее подобающим образом жизни».

«Прекрасно вас понимаю». – Банкир тщательно выговаривал каждое слово как человек, который хочет показать, как он терпелив.

Маркиз заметил это и спохватился:

«Простите за многословие, но эта преамбула даст вам понять, почему я обращаюсь к вам за услугой и о какой услуге речь. Как я вам уже сказал, я собираюсь обосноваться в Париже. Поэтому я продал лес, эксплуатацию которого я все равно не смогу контролировать, и собираюсь купить особняк в Париже, а затем поместить остаток денег либо в государственные бумаги, либо в частный банкирский дом, чтобы возместить за счет процентов на мои активные капиталы омертвленный капитал, который я пущу на особняк».

«И вы выбрали мой банкирский дом?» – с нескрываемым волнением поинтересовался Матье Дюран.

«Да, господин Дюран, я остановился на вас, потому что ваш дом пользуется такой репутацией надежности и честности, что ему рукоплещет вся Франция».

«Мы обязаны быть такими, мы, простые люди», – скромно потупил глаза банкир.

«К надежности и честности вы добавляете миллионов двадцать, – засмеялся господин де Беризи, – это неплохой довесок».

«Мои авуары[474] сильно преувеличивают, сударь. – Банкир ответил с тем выражением лица, которое подтверждало то, что отрицали слова. – Но, каково бы ни было мое состояние, оно сколочено честным путем: это плата за терпеливый труд, так как я начал с нуля. Я сын бедного человека, рабочего, который оставил мне лишь доброе имя, трудолюбие и твердые принципы».

«И как видите, господин Дюран, что бы ни говорили, это прекрасное наследство, которым вы сумели выгодно и достойно распорядиться».

«Я воздаю себе должное».

«И вы совершенно правы. Но скажите, могу ли я рассчитывать на вас? Займетесь ли вы управлением моими средствами?»

«Я в вашем распоряжении, сударь, и дело будет решенным, если правила моего банка устроят вас. Поскольку мое дело не допускает привилегий, я не смогу сделать для маркиза де Беризи больше, чем для самого мелкого моего вкладчика».

«Я не прошу ничего исключительного. Будьте любезны, сообщите мне ваши условия».

«Прошу прощения, господин маркиз, но я должен еще заняться клиентами, чьи дела не терпят отлагательств, поскольку они, в отличие от вас, пришли не затем, чтобы дать мне деньги, а затем, чтобы попросить взаймы. Не сочтите за труд, пройдите, пожалуйста, к господину Сежану, моему главному бухгалтеру, вы обо всем с ним договоритесь: все, что он сделает, будет сделано отлично».

Маркиз поклонился в знак согласия, и Матье Дюран позвонил.

Вошел слуга.

«Кто еще ожидает приема?»

«Этот старый господин Феликс».

«Да, – подтвердил господин де Беризи, – ему, наверно, лет восемьдесят. Я сожалею, что так задержал вас».

«Какой-нибудь несчастный, который пришел просить меня о помощи», – сказал банкир маркизу и быстро написал несколько строк на листке бумаги.

«Мне известно, что вы принимаете их так радушно, что они идут к вам один за другим».

«Не всем улыбается удача, господин маркиз, я никогда не забываю, с чего я сам начал», – расчувствовался Матье Дюран.

Он передал слуге записку и приказал:

«Проводите господина маркиза к господину Сежану».

Маркиз и банкир распрощались друг с другом наилюбезнейшим образом, и Матье Дюран ненадолго остался один.

«А-а, – процедил он сквозь зубы, – эти знатные господа не могут обойтись без такого ничтожества, как я, они идут ко мне: они все будут здесь!»

– Это та самая обратная сторона медали, которую вы нам обещали? – поинтересовался поэт.

– Это только начало, – ответил Дьявол, – так как мгновение спустя доложили о господине Феликсе.

Внешность его отличалась той торжественностью, которая сопутствует глубокой, но достойной старости. Он был одет очень просто, но аккуратно. Матье Дюран смерил его быстрым взглядом, старик безо всякого смущения внимательно оглядел банкира с головы до пят.

Матье Дюран был задет, поскольку почувствовал невольное уважение к старику, и сказал, не предложив гостю присесть:

«Кто вы и чем могу быть полезен?»

«В этом письме все сказано, сударь». – Господин Феликс, не дожидаясь ответа, придвинул кресло к столу и сел.

Банкир счел урок довольно смелым и выразительно посмотрел на старика, как бы упрекая его в недостаточной почтительности, но натолкнулся на столь спокойный и ясный взгляд господина Феликса, что ничего не сказал, а уткнулся в письмо и увидел там несколько строк, написанных явно второпях:

«Милостивый государь мой и друг!

Господин Феликс, который передаст вам это письмо, бывший купец, на долю которого выпало много бед. Буду вам очень признателен за все, что вы сможете для него сделать».

«Это письмо от господина Дюмона из Марселя?» – спросил Матье Дюран.

«Да, сударь».

«Я не оставлю без поддержки человека, которого рекомендует господин Дюмон, – пренебрежительно заявил Матье Дюран. – Вот все, чем я могу вам помочь», – добавил он, достав горсть монет из ящика стола и протянув ее старику.

«Этого мало», – сказал господин Феликс.

«Что за тон?» – возмутился Матье Дюран.

«Соблаговолите выслушать меня, сударь».

«Охотно, но поторопитесь, у меня дела».

«Постараюсь быть кратким. Я вышел из хорошей купеческой семьи. Отец дал мне прекрасное образование».

«Это благо, сударь, которым мне не удалось воспользоваться», – не удержался Матье Дюран.

«Вам? – Старик нахмурил брови. – Ах да, мне говорили. Что ж, мне повезло больше, чем вам… Отец умер, едва я отметил мое двадцатилетие, и оставил огромное наследство. Но торговля с Индией и Китаем, которая процветала в его руках, в моих, к сожалению, захирела».

«Все потому, что вы не прошли суровую школу бедности, сударь, цену деньгам можно познать, только когда сам своим трудом зарабатываешь их».

«Разумеется, сударь, вы правы. К тому времени, когда разразилась революция, мои дела уже пошатнулись, а из-за войны с Англией я потерял на море большие грузы, разорился и был вынужден прибегнуть к…»

«Банкротству», – добавил банкир, так как старик как будто не решался произнести страшное слово.

«Да, я объявил себя банкротом, – собрался с духом господин Феликс, – я бежал за границу и был приговорен».

«Как банкрот! – содрогнулся банкир, затем успокоился и спросил: – Так что ж? Чем я могу вам помочь?»

«Вот чем. Вот уже более тридцати лет, как я покинул Францию. Все это время я пытался восстановить утраченное состояние, чтобы расплатиться с кредиторами и их наследниками и вернуть мое доброе имя. Я почти достиг моей цели, сударь, я отдал все, что привез из Соединенных Штатов, у меня ничего не осталось, но не хватает еще пятидесяти тысяч франков».

«И вы просите их у меня, не так ли?»

«Да, я прошу их у вас, сударь».

«Тысяча извинений, сударь, но, по правде говоря, я вас не понимаю. Я хочу думать, что ваша история правдива, я никоим образом не желаю вас обидеть. Но я не могу быть казначеем всех французских банкротов».

«Не забывайте, что к вам обращается восьмидесятилетний старик и что он просит вас помочь вернуть его доброе имя».

«Я не виноват, что вы его потеряли».

«Пятьдесят тысяч франков – сумма немалая, конечно, но вы порой тратили их на покупку какой-нибудь картины».

«Думаю, я вправе распоряжаться моими деньгами по моему собственному усмотрению, – грубо ответил банкир, – поскольку я собирал мое состояние по грошам, я не получил никакого наследства, мой отец…»

«Ваш отец!» – взволнованно повторил старик.

«Мой отец не оставил мне миллионов, которые я мог бы спустить. Он был работягой, сударь, простым честным работягой. Я родился в бедности, я рос в бедности, и потому, сударь, я не считаю себя обязанным исправлять безумства и ошибки тех, кто был богат, но не сумел сберечь свое богатство».

«Если бы вы знали, какое чувство заставило меня пойти на столь роковое решение, вы пожалели бы меня».

«Обратитесь к господину Дюмону, сударь».

«Прошу прощения, – сказал старик почти торжественно и поднялся, – я надеялся, что вы поймете меня лучше».

Он поклонился банкиру и вышел.

– Честное слово, – заметил Луицци, – Матье Дюран по-своему прав. Бросить пятьдесят тысяч франков первому встречному, по-моему, было бы несколько глупо.

– Я знаю менее богатых людей, которые дают двести тысяч неизвестно кому только потому, что это тешит их тщеславие, – ответил Дьявол.

Луицци вспомнил, какую глупость совершил сам в деле с Анри Донзо, и замолчал, не желая давать Дьяволу повода для новых оскорблений, за которые он не сможет потребовать сатисфакции, поскольку Дьяволу, так же как и священникам, запрещено участвовать в дуэлях.

– Решительно, – сказал поэт, – вы ненавидите мир финансов, и ваш портрет дворянина еще одно тому доказательство.

– Увидим, – ответил Сатана, – но, прежде чем мы перейдем к другим персонажам, позвольте мне покончить с Матье Дюраном.

– Банкир несколько раз прошелся взад-вперед по кабинету в явно дурном настроении, затем яростно позвонил и приказал слуге:

«Если когда-нибудь этот господин сюда явится, не принимайте его».

«Слушаюсь, сударь».

«Кто там еще?»

«Человек двенадцать. По их словам, они пришли от господина Дано».

«Прекрасно! Прекрасно! – Банкир тут же повеселел. – Пусть войдут».

Сначала вошел подрядчик, руководивший слесарными работами.

«Что вам угодно, сударь?» – спросил банкир, будто не зная, зачем тот пришел.

«Буду краток. Господин Дано выдал нам расписки и чеки на предъявителя и сказал, что их оплатят в вашей кассе, но по распискам нам ничего не выдали, мы боимся, что и с чеками нас ждет та же участь».

«Не бойтесь, сударь, все будет оплачено».

«Ах! Так это правда, господин Дано получил у вас кредит на четыреста тысяч франков?»

«Да, сударь».

«Вы спасли его, сударь».

«Не только ради него я поступил так… Я знаю, что он должен вам и многим другим, и, пока я в силах, сударь, я буду поддерживать тех, от кого зависит судьба стольких честных людей и стольких рабочих».

«Ах! Господин Дюран, как вы великодушны! Ни один банкир в Париже не поступил бы так».

«Потому что я не только банкир, но человек, который помнит, кем он был, человек, который, как и вы, вначале не имел ничего, кроме собственных рук, простой человек из народа, наконец».

«Да, мы знаем, что вы друг всех рабочих и всех честных людей».

«Я делаю для них то, что могу, и сожалею, что не могу сделать больше».

«Чего же вам еще желать, в вашем-то положении, господин Дюран?»

«Для себя – ничего… Но иногда я думаю, что если бы права народа лучше защищались с трибуны парламента…»

«Я избиратель, господин Дюран, если когда-нибудь вы решитесь принять участие в выборах…»

«Что вы, я и не думаю об этом… Но вы, должно быть, торопитесь… Давайте я завизирую ваши расписки, и вы получите по ним деньги».

И глава слесарей ушел в полнейшем восхищении. Затем вошли другие подрядчики, присланные господином Дано, десять, двенадцать, пятнадцать человек, и десять, двенадцать, пятнадцать раз разыгрывалась та же сцена с небольшими вариациями, пока в дверях кабинета не появился господин Сежан.

«Ну-с, Сежан, как у нас дела?»

«Все по-прежнему, сударь. Боюсь, как бы не возникло трудностей в конце месяца. Все мои попытки получить долги с наших мелких должников из провинции бесполезны: большая часть векселей возвращается обратно».

«Все это незначительные суммы».

«Несомненно, но они увеличиваются до бесконечности. Десять, двадцать, тридцать тысяч франков непокрытого кредита значат мало, но у нас более шестисот подобных кредитов в нашем гроссбухе, более шести миллионов розданы таким образом, вдвое больше вложено в мелкую торговлю Парижа, и все деньги покрыты лишь бумагами, ценность которых весьма сомнительна, столько на них передаточных надписей».

«Я с вами полностью согласен, но достаточно одной моей подписи, чтобы банк принял все векселя, которые я ему представляю. Так что если и будут какие-то потери, то только временные, однако нужно быть осторожными, чтобы не довести дело до катастрофы, постепенно мы укрепим операции этого рода. Вы виделись с господином де Беризи?»

«Да, разумеется».

«И какую же сумму он хочет разместить у нас?»

«Два миллиона, и я пришел узнать, как вы думаете распорядиться этой суммой».

«Купите облигации третьего выпуска».

«Они сейчас стоят восемьдесят два франка двадцать пять сантимов».

«Хорошо!»

«Малейшие потрясения могут привести к падению курса… у нас более тридцати миллионов, вложенных в ценные бумаги, при малейшей панике облигации упадут на четыре-пять франков. Экспедиция в Алжир может провалиться[475], новые выборы также могут привести к плохим результатам».

«Они будут хорошими, Сежан».

«В каком смысле?»

«В том смысле, что мы заставим власть повернуться к нам лицом».

«А если этого не произойдет, если случатся коллизии, которые поколеблют платежеспособность Центрального банка?»

«Мы подождем, пока ценные бумаги поднимутся в цене».

«А если обеспокоенные вкладчики потребуют все свои вклады, часть которых мы вложили в бесчисленное множество акционерных предприятий, а часть – в государственный заем? Вообразите, что при падении курса облигаций на десять франков и в условиях революции, что не будет экстраординарным событием, мы понесем убытки в четыре миллиона, чтобы только возместить капиталы, вложенные в третий выпуск».

Банкир выслушал Сежана с надменной и покровительственной улыбкой и ответил ему с лучезарным видом:

«Мой бедный Сежан, вы всегда рассуждаете так, как если бы вы служили у Л. или О.; все несчастья, которые вы предрекаете, могут случиться, но никогда вы не должны сомневаться в платежеспособности дома Матье Дюрана».

«Никто не усомнится в ней, сударь, и я знаю, что вы достаточно богаты, чтобы выстоять при всех катастрофах, но ваше состояние может погибнуть».

«Я предпочитаю мое состояние состоянию короля Франции, Сежан, – со страстью воскликнул банкир, – оно крепче, оно опирается на популярность. Дом Бурбонов может погибнуть, но дом Матье Дюрана выстоит».

Сежан поднял глаза к небу, а банкир, подписав бумаги, которые принес ему главный управляющий, потребовал лошадей и уехал в Этан.

Ни Луицци, ни поэт не сделали никаких замечаний, и Дьявол продолжил:

X

Дворянин иного сорта

– В тот же день, когда эти сцены происходили в доме банкира Матье Дюрана на улице Прованс, другая комедия с другими персонажами разыгрывалась на улице Варенн в квартале Сен-Жермен. Главным действующим лицом здесь являлся граф де Лозере. Ему было далеко за пятьдесят. Высокий, с холодным и презрительным выражением лица и горделиво поднятой головой, он говорил, едва раскрывая рот, и всегда изысканно одевался, как человек, который умеет взять из самой последней моды то, что подходит его возрасту, и при этом не выглядеть смешным. Он также стоял в очень богато обставленном кабинете, светившемся от парчи, позолоченной мебели, дорогих безделушек, бесценного фарфора. Граф собирался уходить, его слуга подавал ему шляпу, перчатки и хлыст, предупредив, что лошади готовы.

В этот момент молодой человек двадцати четырех лет открыл дверь кабинета и поздоровался с графом де Лозере.

«А, Артур, наконец-то!»

«Мне сказали, что вы звали меня, отец, я тут же спустился».

«Могли бы поторопиться».

«Простите, отец, я писал письмо моему другу, господину…»

«Не надо, я не требую отчета о ваших делах, у вас есть имя и положение, которые должны уберечь вас от недостойных связей».

Артур опустил глаза. Его отец продолжал:

«Я позвал вас, чтобы попросить ни с кем не договариваться на завтрашний вечер».

«Я бы предпочел узнать об этом заранее, отец, так как я уже почти обещался».

«Скажите спасибо, что узнали об этом сегодня, – строго оборвал граф покорно молчавшего сына. – На завтра мы приглашены к маркизу де Фавьери, который дает бал в своем загородном доме „Лорж“[476], и я рассчитываю, что вы примете это приглашение».

«Да, я буду там, отец, с удовольствием», – с готовностью ответил Артур.

«Я вам очень признателен за послушание, – сказал господин де Лозере менее суровым тоном, – и попробуйте развеяться, прошу вас, оставьте этот печальный и меланхоличный вид, который вы постоянно и повсюду принимаете. Завтра вы увидите госпожу Флору де Фавьери, это очень красивая девушка, ее отец неслыханно богат. Попробуйте произвести приятное впечатление на них обоих. Вы понимаете меня?»

Артур поначалу, казалось, слушал отца с живым удивлением, которое постепенно перешло в явное удовольствие. Тем не менее какое-то время он не решался выразить мысли, которые вызвала у него последняя фраза отца, но, поскольку отец смотрел на него строго и вопросительно, он решился заговорить:

«Конечно, отец, думаю, я понял вас, и, как мне кажется, судя по вашим словам, вы не отказываетесь от мысли о союзе с человеком, который занимается банковским делом, как господин маркиз де Фавьери».

«Этот человек представляет одну из самых благородных фамилий Флоренции. – Господин де Лозере отвечал тоном, не терпящим возражений. – Занятия коммерцией и финансами, которые во Франции всегда рассматривались как измена дворянству, в Италии не считается зазорным. Господин де Фавьери не стал банкиром, он остался банкиром, как его предки. Это совсем не то же самое, что финансисты из нашей страны, по большей части мелкие буржуа, выскочки».

Радость на лице Артура вдруг стерлась, и он робко заметил:

«Однако среди этих буржуа попадаются весьма уважаемые люди».

«Вам это должно быть безразлично, я полагаю. Что вам до этих людей?»

«Ничего, отец, ничего». – Артур явно испытывал замешательство.

Граф вгляделся в сына, как бы сомневаясь в правдивости этого утверждения, затем сухо продолжил:

«Вы носите имя виконта де Лозере, постарайтесь помнить об этом в любых обстоятельствах».

«Отец, никогда… я ничего не сделал…»

«Я не требую от вас оправданий, дворянин всегда полагается на честь своего сына. Не забудьте, однако, что завтра вы последуете за мной к маркизу де Фавьери».

«Я последую за вами, отец», – ответил Артур.

Он собрался откланяться, а граф намеревался выйти, когда доложили о господине де Пуасси. Господин де Лозере знаком велел сыну оставить их одних.

«Вы пришли очень кстати, я хотел заехать к вам по дороге в Сен-Клу».

«Я вышел из дома рано утром, поскольку дела не идут сами по себе».

«Понятно, и как наши дела?»

«Экспедиция в Алжир состоится, вопрос решен».

«А что сказали вам наши люди в Военном министерстве?»

«Я не смею повторить».

«Как? Столько жертв – и все напрасно?»

«Они не будут напрасны, если вы увеличите сумму».

«Опять! – в негодовании вскричал граф. – Я полагал, что четырехсот тысяч франков более чем достаточно!»

«Надо потрафить стольким людям!»

«Но если, в конце концов, я пойду на новые жертвы, смогу ли я быть уверен, что поставки будут за мной?»

«Несомненно».

«А сколько просят?»

«Речь идет о прибыли в три или четыре миллиона», – заметил господин де Пуасси.

«Я знаю, но какой ценой?»

«Нужно еще сто тысяч экю».

«Сто тысяч экю! Это слишком!»

«Чтобы получить четыре миллиона!»

«А-а! – вскричал граф де Лозере. – Ну и времена! Раньше король подарил бы одному из своих придворных подобное предприятие, этого хватило бы, чтобы обеспечить состояние его протеже. Но ныне правит не государь, ныне, с одной стороны, палаты, сборище горлопанов и взяточников, с другой – чиновники, порода порученцев, выползших из-за пыльных конторок и научившихся там торговать всем, вплоть до собственной чести».

«Наше счастье, что есть на что ее купить».

«Но отвратительно, что приходится платить в десять раз больше, чем она того стоит».

«Вам затруднительно дать сто тысяч экю?» – Виконт пристально посмотрел на господина де Лозере.

«Мне? – высокомерно ответил граф. – Я готов, но не хочу быть игрушкой в руках мошенников. Мне нужны гарантии».

«Какие могут быть гарантии в подобных переговорах? Все на доверии».

«Вам известно, что я даю вперед более шестисот тысяч франков?»

«Конечно, но подумайте, даже с вашим именем нелегко обойти всех конкурентов, которые жаждут получить то же, что и вы. Сам министр не волен в своих действиях».

«Вы полагаете? – с сомнением произнес господин де Лозере. – Хорошо! Посмотрим! Я пойду к королю, найду министра, прозондирую почву и завтра дам вам ответ».

«Мне прийти сюда?»

«Вы, должно быть, приглашены к господину де Фавьери, там и увидимся».

«Прекрасно, но меня ждут. Что я должен ответить?»

«Что я консультируюсь».

«Есть более значительные предложения, чем ваше, их могут принять не сегодня завтра».

«Однако я не могу отдать такую сумму, не подумав и не приняв меры».

«Достаточно вашего обещания. Слово такого человека, как вы, священный залог».

«Знаю, – тщеславно улыбнулся граф, – именно поэтому я не даю его так легко… Пусть подождут».

«Что ж, – поклонился господин де Пуасси, – я сделаю все, чтобы вопрос не решился до послезавтра».

«Рассчитываю на вас, вы так же заинтересованы в этом деле, как и я… Я отбываю в Сен-Клу, прощайте».

Как только граф приготовился выйти, доложили о господине де Феликсе из Марселя.

«Знать его не знаю, – пожал плечами граф. – Что за человек?»

«Старик лет восьмидесяти, он говорит, что у него есть рекомендательное письмо к господину графу…»

«А! Наверняка какой-нибудь попрошайка… Меня нет…»

Не придавая значения собственным словам, господин де Лозере покинул кабинет и прошел в прихожую, прежде чем слуга успел сообщить господину Феликсу, что графа нет. Увидев графа, старик поднялся, почтительно приблизился к нему и с поклоном протянул письмо:

«От виконта де Куши из Лиона».

Граф остановился и взял бумагу, никак не поприветствовав старика. Вот что было в письме:

«Мой дорогой граф!

Человек, который вручит вам мое письмо, – добрый старик, который потерял свое состояние из-за революции. Он расскажет вам свою историю, и я буду вам весьма признателен за помощь, которую вы сможете ему оказать».

Граф бросил письмо на этажерку и приказал слуге, который стоял у него за спиной:

«Дайте два луи этому человеку и подайте лошадь».

«Господин граф, – господин Феликс стал между графом и дверью, – я не милостыню пришел просить у вас».

«А что же, интересно знать?»

«Возмещения, сударь!»

«Возмещения! Я никому не должен, сударь, а если бы и был, то не людям вашего сорта».

«Я, милостивый государь, – старик заговорил громче, – ничего не говорил о ваших личных долгах мне».

«Это было бы затруднительно».

«Возможно, – согласился старик. – Но я имею в виду долги господина де Лоре, вашего тестя. Он занял у меня значительные суммы за границей, я пришел за ними».

«Ко мне? Я не являюсь гарантом по долгам господина де Лоре, если бы даже он когда-то и что-либо задолжал вам».

«Однако, сударь, его дочь, которая была вашей женой, получила от него наследство».

«В таком случае это могло бы касаться моего сына, который получил наследство от своей матери. Где ваши бумаги?»

«Когда я расскажу вам о том, как я пришел на помощь господину де Лоре, вы признаете, что я говорю правду, хотя я и не могу утверждать, что у меня есть все необходимые документы».

«А! Понимаю, – граф еле сдерживал гнев и презрение, – какая-нибудь басня об обстоятельствах, которые вам случайно стали известны… Вы пришли слишком поздно, сударь, мне хорошо знакомы такие проделки, советую вам попытать счастья в другом месте!»

«Я тоже понимаю, – сурово отвечал старик, – что господин де Лозере лучше кого бы то ни было знает, как сочиняются истории на основе случайно узнанных обстоятельств».

«Что говорит этот несчастный?» – вскричал граф.

«Я! Ничего, – смиренно произнес старик, – но вы сказали, что мое требование касается господина вашего сына, я обращусь к нему».

«Выгоните вон этого человека!» – с яростью закричал граф.

«Подумайте, – не отступал старик, – речь идет о чести господина де Лоре».

«Имя господина де Лоре, так же как и мое имя, выше низких интриг».

«Возможно, ваш сын думает иначе».

«Я запрещаю вам встречаться с моим сыном, сударь, я знаю, как доверчивы молодые люди, и предупреждаю, что положу конец малейшим поползновениям с вашей стороны. Суд не оставит безнаказанными такие попытки мошенничества».

«Он не оставит безнаказанным и подлог документов», – сказал старик.

Его слова, казалось, повергли графа в полное ошеломление, на смену которому пришла сильнейшая ярость. Но старый господин Феликс уже ушел, когда буря разразилась, и господин де Лозере, обернувшись к господину Пуасси, с чувством сказал:

«Вот, однако, чему подвергаемся мы – люди старых дворянских фамилий. Интриганы вооружаются нашим именем, чтобы устрашать нас, угрожая скандалом».

«Разве могут они рассчитывать на успех?»

«Э! Господи, выставят нас да за наш же счет на посмешище либералам, которые только ищут случая, чтобы оклеветать нас, и отдадут в руки снисходительных судей осуждение этих негодяев. До тех пор, пока мы не сможем бросать подобных мошенников в застенки, так чтобы оттуда никто не мог их услышать, мы будем служить мишенью для самых недостойных интриг. Но будем надеяться, что это время придет».

Граф Лозере вскочил на лошадь и пустил ее в галоп.

– Что ж? Как вам понравился мой дворянин? – спросил Дьявол.

– Мне кажется, он такой же, как многие из них, – ответил поэт. – Когда носишь великое имя, ясно, что можно от этого опьянеть. Гораздо любопытнее этот господин Феликс. Похоже, это «темный персонаж» в вашей истории. Что он из себя представляет?

– А я не вижу никакой взаимосвязи между Матье Дюраном и господином де Лозере, – заметил барон.

– Всему свое время, – ответил Дьявол, – и если вы желаете меня слушать, вы все узнаете. Я не сочиняю ни драм, ни комедий, но я умею подготовить эффекты, как говорят в театре.

И Сатана продолжил:

XI

Избирательный циркуляр

– На следующее утро Матье Дюран прогуливался по одной из аллей парка в Этане, перечитывая на ходу текст, который он правил накануне и копии которого привез Леопольд. Был уже почти полдень. Казалось, Матье Дюран с нетерпением ждал кого-то, он часто оглядывался, чтобы посмотреть, не идет ли кто. Наконец в конце аллеи он заметил мужчину, чье появление явно обрадовало его. То был господин Дано. Однако, несмотря на удовольствие, которое вызвал его приход у банкира, он не поспешил навстречу. Он продолжал прогулку, как будто ничего не замечая, но довольно медленным шагом, чтобы дать возможность гостю догнать себя, и возобновил чтение, сделав вид, что совершенно поглощен этим занятием.

Дано вскоре оказался рядом, он приветствовал Матье Дюрана, который дружески кивнул ему в ответ:

«Простите, я скоро буду в вашем полном распоряжении, а пока, если вы не устали, мы можем немного прогуляться вместе».

«Сочту за счастье».

Банкир не ответил и снова углубился в чтение, предприниматель шагал рядом. Время от времени Дюран пожимал плечами, усмехался, иногда восклицал сочувственным и благожелательным тоном:

«Бедняга!.. Он сошел с ума!..»

Наконец банкир изобразил, что взволнован тем, что читает, и пробормотал как бы про себя:

«Все от чистого сердца… Я не могу сердиться на него за излишнюю восторженность. Поистине, – он обернулся к господину Дано, – бедняки – самые благодарные в мире люди».

«Полностью с вами согласен», – поклонился господин Дано.

«Судите сами: вот письмо, которое вначале насмешило меня, но в конце концов растрогало, ибо я уверен, что оно продиктовано добрыми побуждениями».

«И кто его автор?» – Господин Дано смутился оттого, что банкир посвящает его в свои секреты.

«Бедный бравый человек, – ответил Дюран, – которого я уберег от неверного шага и который вообразил, что может засвидетельствовать свою благодарность, собрав подписи избирателей своего округа в мою поддержку».

«Но эта идея кажется мне совершенно естественной! Он уже привел ее в исполнение?»

«Нет, к счастью, но он передал мне проект письма, которое хочет написать».

«Оно вам не нравится?»

«Взгляните сами, могу ли я принять его». – Матье Дюран протянул письмо господину Дано.

Тот начал внимательно читать, тогда как банкир с плохо скрываемым волнением следил, какое впечатление производит на господина Дано это чтение. Наконец Дано сказал:

«Но в этом письме нет ничего, что противоречило бы истине, оно представляет вас как самого честного банкира Франции и одновременно как самого надежного, в нем перечислены благодеяния, которые вы оказали торговле и промышленности, здесь то, что всем и так известно».

«Возможно, я и сделал что-то хорошее, но до того, что говорят, мне еще далеко».

«Бог мой! – с чувством произнес господин Дано. – Если бы мне довелось писать такое письмо, я написал бы гораздо больше!»

«Да и так уж предостаточно», – улыбнулся банкир.

«Прошу прощения, господин Дюран, – спросил предприниматель, – позвольте узнать, не намереваетесь ли вы стать депутатом?»

«Стать? – удивился Дюран. – Конечно нет!»

«Но если вам предложат?»

«Это очень серьезно… Быть депутатом – тяжкое бремя, особенно для такого человека, как я… Представьте себе, если бы я стал членом палаты депутатов, я вообразил бы, что я – представитель народа, промышленников, коммерсантов, будет очень трудно претендовать на то, чтобы защищать их права, которые власть упорно попирает».

«Эти права не могут получить более благородного представителя и лучшего защитника!»

«Я поддержал бы их от чистого сердца и по убеждению, клянусь вам, так как я сам из народа, и я живо ощущаю бесконечную несправедливость по отношению к нему».

«В таком случае, сударь, – попросил Дано, – позвольте мне присоединиться к избирателю, который составил это письмо…»

«Нет, нет! – запротестовал банкир. – Если бы я решился на подобное, то я не хотел бы, чтобы прозвучало его имя. Этот смельчак был неосторожен, он не имел дурных намерений, но его имя в деловом мире не столь безупречно, как, например, ваше».

«Я обязан вам, господин Дюран, тем, что мое имя осталось уважаемым, и я поставлю его, если вы позволите, под этим письмом».

«Да, – с безразличным видом согласился банкир, – ваше имя привлекло бы множество других».

«Не мое, а ваше, господин Дюран, и если я представлю это письмо на подпись моим партнерам, они не колеблясь подпишут его тоже».

«Если бы такое письмо подписали многие избиратели, то, несомненно, я бы решился пойти вперед, это вдохновило бы меня, это…»

«Обещаю вам две сотни подписей через два дня!» – вскричал предприниматель, воодушевленный желанием отблагодарить Матье Дюрана.

«Это слишком много…» – засомневался банкир.

«Позвольте мне попытаться».

«Возможно, ваши усилия будут напрасны…»

«Это мое дело, господин Дюран, только мое». – Господин Дано был горд тем, что одержал победу над скромностью банкира.

«Тогда делайте ваше дело, – улыбнулся Матье Дюран. – Но поскольку вы заставили меня, то я хочу, чтобы все знали: я обращаюсь к народу, я дитя народа, и именно от него я хочу получить мой мандат, и именно ему я намерен служить».

«Да, сударь, да, и вы увидите, как благодарен будет народ».

«Хорошо, мой любезный господин Дано, спрячем эту бумагу и не будем больше об этом. Вы ведь никогда не были в моем поместье, позвольте мне показать вам его, вы сумеете оценить масштабы этих построек, ведь это ваша профессия».

Целый час банкир и строитель прогуливались по великолепному парку, составленному из самых редких деревьев, с прекрасными водоемами и ухоженными газонами. Они дошли до главного особняка банкира, до бывшего княжеского владения, которое раньше принадлежало одному из самых влиятельных семейств Франции, здесь еще сохранились средневековые рвы и подъемные мосты, которые опускались теперь только перед человеком из народа, перед Матье Дюраном.

– И письмо сочинил этот самый Матье Дюран, – сказал поэт, – и этот самый Матье Дюран так ловко подсунул его на подпись Дано. Мне кажется, проделка удалась.

– Но она не была литературной: обычно в литературе скорее подписывают то, что написано другими, чем дают на подпись то, что написали.

– Это клевета на литературу, сударь, – заявил поэт Дьяволу.

– Так же как портрет Матье Дюрана сойдет за клевету на финансистов, – ухмыльнулся Сатана. – Когда на улице кричат: «Вор!» – очень многие прохожие оборачиваются.

Луицци с любопытством прислушивался к спору между Дьяволом и поэтом, но литератор вдруг умолк, и Дьявол продолжил:

XII

– Когда наступил вечер, все те, о ком я рассказывал, оказались на балу у господина де Фавьери, и среди самых прекрасных дам, которые заполнили гостиные, выделялись юная госпожа Дельфина Дюран, сидевшая рядом с госпожой Флорой Фавьери. Дочь господина Фавьери была высокой брюнеткой, серьезной, скрывавшей внутреннюю страстность под ледяной и высокомерной маской. Дельфина была миниатюрной, белокурой, грациозной, она выказывала презрение только в ответ на дерзость. Первая создавала впечатление, что она опирается на силу воли, которую вынашивает в себе, вторая – позволяла догадываться, что ее непреклонность лишь следствие послушания, которое сопровождало ее всю жизнь. Флора казалась одарена характером от природы, характер Дельфины являлся следствием ее положения.

В результате, несмотря на несхожесть характеров, они были единодушны во всем, чего касались в разговоре. Сначала они похвалили друг друга за элегантность туалетов, затем обсудили торговцев самыми модными нарядами, решили, что королевой модисток несомненно является мадемуазель Александрина с улицы Ришелье. Затем они естественно перешли к следующему пункту программы бесед на балу. Девушки позабавились, выискивая смешное в дамах, попадавшихся им на глаза, и повеселились на счет мужчин, которые проходили перед ними, как на параде. Их беседу прервал господин де Фавьери. Он приблизился к дочери и сказал ей тем итальянским, насмешливым и ласковым тоном, который заставляет сомневаться в значении произносимых слов:

«Флора, я хочу лично представить вам господина Артура де Лозере, о котором я говорил вам».

Флора ответила на приветствие Артура легким наклоном головы и непроницаемой улыбкой, Артур со своей стороны поклонился Дельфине Дюран как старой знакомой, но в то же время очень сдержанно.

Едва он отошел, как Дельфина спросила у Флоры:

«Вы принимаете Артура де Лозере?»

«Да», – с насмешливой снисходительностью ответила Флора.

«А-а! – вздохнула Дельфина. – И вы давно его знаете?»

«Я вижу его в первый раз».

«И… как вы его находите?»

«Но, – Флора обернулась к Дельфине, – не знаю. Я его не разглядела».

«Я слышала, однако, что это исключительный, изысканный молодой человек, из очень знатной семьи».

«И очень красивый, не так ли?»

«Да», – просто ответила Дельфина.

«Ну хорошо! Дорогая, вам, несомненно, преподнесли тот же урок, что и мне, и многим другим. У господина Артура де Лозере много друзей, которые представляют его подобным образом во всех домах, где есть богатые наследницы».

«Вы так думаете!» – живо воскликнула Дельфина.

«Мой отец меня предупредил».

«И ваш отец принимает его с этой же целью?»

«Не думаю, – презрительно ответила Флора. – Состояние графа в беспорядке, имя какого-то смутного происхождения – все это не подходит ни банкиру Фавьери, ни маркизу де Фавьери».

«Но, несмотря ни на что, он мог бы подойти вам, не так ли?»

«Мне? – Флора повела плечами. – Невзрачный юноша, ничто, дрожащее перед собственным отцом, как двенадцатилетний мальчик, который опускает глаза при виде женщин, как будто боится, что они съедят его своей любовью!»

«Уверяю вас, он осмеливается смотреть на женщин, – сухо возразила Дельфина, – когда находит их привлекательными».

«Вы правы, – согласилась Флора, – так как именно сейчас он созерцает вас в немом экстазе».

«Ошибаетесь, он несомненно смотрит на вас».

«Вы убедитесь, что я права, так как я хочу попросить у вас позволения удалиться, чтобы отдать некоторые распоряжения».

Флора встала и оставила Дельфину. В тот же миг Артур приблизился к ней и пригласил на танец. Дельфина ответила сухо и тихо:

«Вы пришли слишком поздно».

«Вы уже приглашены? На все танцы?»

«Я хочу сказать, что мадемуазель Фавьери уже ушла».

«Вы прекрасно знаете, что я пришел не ради нее».

«Нам нет необходимости так долго разговаривать».

«Я удалюсь, если вы боитесь привлечь внимание».

«О! Я боюсь не за себя, – ответила Дельфина, – я боюсь, как бы ваш папочка не рассердился».

Молодые люди говорили тихо и быстро, но этих нескольких фраз достаточно, чтобы вы поняли, каким испорченным, избалованным, своевольным ребенком была Дельфина, которой дозволялись любые дерзости и которая ни в чем себе не отказывала. Этот диалог доказывает также, что Дельфина и Артур встречались и что у них был свой маленький секрет.

Артур, однако, не дослушал Дельфину и, вооружившись сверхчеловеческим мужеством, сел в кресло, остававшееся пустым после ухода госпожи де Фавьери, преодолев таким образом строгие условности, которые обычно соблюдал лучше других. Дельфина не удержалась от улыбки, вызванной одержанной победой, но еще не успокоилась. Она сердилась на Артура за то, что он не понравился Флоре Фавьери. Она, возможно, сердилась бы на него еще больше, если бы Флора нашла его очаровательным. Многие женщины находят удовольствие в том, чтобы ссориться с любимым человеком по любому поводу, особенно когда любовь всего лишь чувство деспотического тщеславия.

– Госпожа Дюран, – прервал поэт рассказчика, – однако, не становится от этого личностью менее прелестной.

– И к тому же необозримо богатой… Если она встретит человека, который сможет подчинить ее себе, то станет самой нежной, самой очаровательной женщиной в мире, – добавил Дьявол.

– Я всегда так думал, – согласился поэт.

– Ее отец должен отдать эту женщину человеку, как и он сам, выдающемуся и вышедшему из народа.

– Берегитесь, – предупредил Луицци, – господин намекнул, что женился бы на ней.

– Я тоже человек из народа, господа, – горделиво молвил поэт.

– А люди из народа, подобные вам и Матье Дюрану, никогда не отступают, – улыбнулся Дьявол, – но если вы позволите мне продолжить, то увидите, что ваши шансы, возможно, не так уж велики.

Итак, Артур, сидя подле Дельфины, говорил:

«Так вы не будете танцевать со мной?»

«Нет».

«Но будете танцевать с другими?»

«Да».

«Посмотрим».

«Посмотрим».

В этот момент Леопольд подошел к Дельфине и пригласил ее на танец, но она ответила ему:

«Прошу прощения, я обещала этот танец господину виконту Артуру де Лозере».

«Ах! – воскликнул Артур. – Вы ангел!»

«Поверьте, не ради вас я отказала этому господину».

Артур счел, что эта фраза – последние отголоски досады. Он ошибался, она всего лишь отражала мысли Дельфины. Если бы вместо Леопольда, служащего ее отца, подошел человек благородный, она приняла бы приглашение, но ее тщеславие не устояло перед удовольствием дать понять мелкому служащему, что его претензии слишком неуместны и что он был слишком мелкой персоной рядом с виконтом де Лозере.

«Так вы будете танцевать со мной?» – не сдавался Артур.

«Ни с вами, ни с кем другим. Оставьте меня, пойдите пригласите дочку де Фавьери».

«Клянусь, у меня нет никакого желания танцевать с ней».

«Возможно, но если ваш отец захочет, вам придется».

Артур, задетый за живое, замолчал, но, когда начался контрданс, заметил, как отец подает ему знаки. И он покинул свое место, несмотря на все нежелание выказывать таким образом послушание, и подошел к графу, который сухо поинтересовался:

«Вы пригласили госпожу де Фавьери?»

«Она уже ушла, – покраснел Артур, – и…»

«Кто эта девушка, с которой вы беседовали? Похоже, вы с ней знакомы».

«Это дочь господина Матье Дюрана, богатого банкира, который…»

«Хорошо, хорошо, – прервал его граф, – я знаю, кто такой Матье Дюран, выскочка из рабочих…»

«Говорят, он очень уважаем и очень честен».

«А вы хотите, чтобы он был жуликом? Кем бы он был, если бы не был честным! В любом случае не трудитесь расточать ваше внимание его дочери».

Артур не знал, что сказать, но, на его счастье, к отцу подошли маркиз де Беризи и сам Матье Дюран. Господин де Беризи сообщил господину де Лозере, что хочет поговорить с ним, и граф последовал за ним. В этот момент Дельфина приблизилась к своему отцу и сказала:

«Мы здесь еще долго будем?»

«Но, Дельфина, бал только начался».

«Все равно, – ответил избалованный ребенок, – мне скучно, я хочу уйти».

«Как хочешь, – ответил Матье Дюран, – но прежде я должен переговорить о делах с этими господами».

«Боже, папа! Вы думаете о делах даже на балу! Удивительно!»

«Гораздо удивительнее, – засмеялся господин де Беризи, – что в вашем возрасте и при вашей красоте вы на балу скучаете».

В тоне маркиза было столько великосветского шарма, что Дельфина почувствовала себя польщенной этим отеческим уроком.

«Господи! – вздохнула она. – Я скучаю, потому что мне нечем заняться».

«Э! Все идут танцевать, – ответил маркиз и обернулся к Артуру, который оставался рядом, – и вот молодой человек, который будет рад, я уверен, развлечь вас».

«Я буду счастлив!» – живо вскричал Артур.

Взгляд отца заставил его прикусить язык, а тем временем Матье Дюран говорил дочери:

«Ну же, Дельфина, хотя бы один танец, это такая безделица для целого бала».

Дельфина тут же с видом послушной маленькой пансионерки ответила жеманно:

«Я вам подчиняюсь, папа».

Затем, пока граф удалялся в сопровождении господина де Беризи и Матье Дюрана, она обернулась к Артуру и сказала:

«Как видите, я беру с вас пример и веду себя как очень послушная дочь!»

XIII

Афера

Пока Артур и Дельфина танцевали, оба обрадованные случаю, который соединил их, дав Артуру возможность поступить вопреки воле отца, а Дельфине – вопреки собственному капризу, господин де Лозере, маркиз де Беризи и Матье Дюран удалились в маленькую гостиную, где в одном из углов находился карточный стол, за которым в полной тишине играли в вист четверо игроков, и сели подальше от них. Первым заговорил господин де Беризи, он представил графа де Лозере и Матье Дюрана друг другу и сказал:

«Прошу прощения, господа, что вынужден досаждать вам делами во время бала, но случай слишком благоприятен, чтобы не ухватиться за него. Я вам говорил, господин Дюран, о лесе, который я продал. Так вот, господин де Лозере, присутствующий здесь, является его покупателем. Согласно контракту, он должен выплатить мне всю сумму в течение трех месяцев. Эти деньги я собирался получить сам, но теперь хотел бы, с вашего позволения, господин граф, чтобы вы передали их в руки Матье Дюрана, который отныне управляет моими средствами, если, конечно, господин Дюран не будет против».

«Как вам будет угодно, сударь, – ответил Дюран, – я готов».

«С того момента, как расписка господина Дюрана освободит меня от обязательств перед вами, господин де Беризи, – высокомерно произнес граф, – я не вижу никаких препятствий».

«Ради вас, господин де Беризи, – надменно ответил Дюран, – ради вас я согласен на эту сделку, прошу вас быть уверенным».

«По правде говоря, – добавил граф с еще большим презрением, – если бы я не хотел доставить вам удовольствие, господин маркиз, я остался бы в рамках нашего договора».

«А я – в рамках нашего», – не отставал Дюран.

«Благодарю вас обоих за вашу любезность, – улыбнулся господин де Беризи, – и воспользуюсь ею. Я вынужден вернуться в провинцию, чтобы уладить некоторые дела, и рад, что этот вопрос таким образом уже решен».

Граф и банкир поклонились в знак согласия.

«Завтра наш нотариус составит акты, которые подкрепят наше соглашение о ваших платежах в третьи руки, и все будет совершенно законно», – сообщил господин де Беризи господину де Лозере.

«Господин граф не желает сделать никаких замечаний или принять какие-либо меры?» – спросил банкир.

«Мой управляющий встретится с вами», – ответил граф.

«Мой кассир примет его, – сказал Дюран, – и примет также деньги, если кто-либо их принесет».

Они попрощались и собрались покинуть гостиную, когда игроки, сидевшие за карточным столом, закончили игру и встали. В этот момент вошел господин де Фавьери.

«Вам повезло, господин Феликс?» – спросил он одного из игроков.

Граф и банкир резко обернулись, услышав имя Феликс, и каждый из них узнал старика, с которым накануне так плохо обошелся. Оба были одинаково удивлены, встретив его у господина де Фавьери, но их удивлению не было предела, когда они услышали небрежный ответ господина Феликса:

«Нет, по правде говоря, я проиграл двадцать четыре фишки за три роббера[477]. К счастью, – добавил он, вытащив из кармана бумажник и бросив на стол пачку банковских билетов, – мы играли лишь по пятьсот франков фишка».

– Ох! Ах! Ох! – вскричал поэт. – Этот господин Феликс – просто находка! Кто он, черт возьми? Он странным образом похож на «темный персонаж», на незнакомца из старых комедий Александра Дюваля…[478] Ух! Дьявольщина! Вот настоящий французский театр!

– А граф де Лозере, кажется мне, совершенно лишен вкуса, – добавил Луицци, – а ведь какое имя!

– Нет, – возразил поэт, – меня интересует только господин Феликс. Заявляю вам, он будет моим главным героем. Я уже вижу, как он распахивает свой редингот, рвет на себе рубашку и восклицает: «Ты узнаёшь этот шрам?» Но, шутки в сторону, кто этот господин Феликс? Мне кажется, я видел его у банкира.

– Похоже, прием с неизвестными персонажами вызывает любопытство не только в театре, но и в жизни, – засмеялся Дьявол. – Дюран и граф пытались понять, кем мог быть человек, который явился к ним как бедный проситель и которого они повстречали у одного из самых богатых финансистов Европы за игрой в карты с игроками, известными тем, что они играют по самым высоким ставкам, и который только что проиграл сумму, значительную для любого человека. В свою очередь, господин Феликс заметил господина де Лозере и господина Дюрана. Проходя мимо них, он бросил взгляд сначала на банкира, затем на графа и произнес сурово и вполголоса, но так, чтобы его могли услышать:

«Спесь и тщеславие».

Ни Дюран, ни господин де Лозере не принадлежали к тем, кто сносит подобное оскорбление, но тому, кто нанес его, было восемьдесят лет, к тому же оба помнили, как обошлись с ним, помнили его таинственные и почти угрожающие намеки, и оба, удерживаемые, несомненно, страхом, скрытая причина которого была известна лишь им, дали старику уйти, ничего не ответив. Они только поглядели друг на друга, и уверенность, которую в тот момент обрел каждый из них, что другой слышал адресованное ему унизительное слово, удвоила ненависть, которая уже разделяла их.

Объяснения, которые последовали после бала, только добавили знатному сеньору и банкиру поводов для ненависти.

Первое объяснение состоялось между Артуром и Дельфиной. Юный влюбленный, тем более неловкий, чем более он был влюблен, вообразил, что докажет свою страсть, поклявшись Дельфине, что сумеет противостоять несправедливым предубеждениям своего отца. Девушка поинтересовалась, в чем состоят эти предубеждения, и Артур был так недальновиден, что повторил их.

На это богатая наследница не нашла ничего лучшего, как пересказать ему презрительное мнение Флоры де Фавьери, приписав их Матье Дюрану, ради того лишь, чтобы господин де Лозере не оказался первым, кто нанес оскорбление.

Вполне понятно, почему Дельфина с ее характером, сформировавшимся благодаря родительской слабости, передала отцу мнение господина де Лозере, но понадобилось совершенно исключительное обстоятельство, чтобы Артур осмелился открыть своему отцу слова Дельфины. Вот что произошло: господин Феликс во время бала представился Артуру, отвел его в сторонку и сказал, что хочет побеседовать с ним по поводу одного денежного дела, в котором имя его матери может быть скомпрометировано. Артур ответил, что он так же ревностно относится к чести своей матери, хотя и не носит ее имени, как и к защите имени отца, которое имеет честь носить. Господин Феликс был очарован его ответом, но сурово произнес:

«Дай Бог, чтобы имя, которое вы носите, стоило того, которого вы не носите!»

«Сударь!» – вскричал Артур.

«Мы еще встретимся, молодой человек, – мягко отвечал ему старик, – и вы поймете, что я имею право говорить так».

Вот почему, когда господин де Лозере, который заметил чувства своего сына к Дельфине и счел себя обязанным повторить Артуру приказ не искать с ней встреч, он столкнулся с менее поспешным и абсолютным послушанием, чем обычно. Артур посчитал себя вправе доложить отцу, что союзы между дворянством и миром финансов уже не являются столь редкими, чтобы отталкивать саму идею с таким презрением. Граф, раздраженный этим подобием сопротивления, решил, что он, видимо, не дал сыну почувствовать низость подобных взглядов и союзов, и произнес весьма красноречивую тираду об уважении к собственному имени:

«Я понимаю, что люди, сделавшие себе имя недавно, или представители старого дворянства, скомпрометировавшие свое имя в возмутительных спекуляциях, стремятся или к обогащению, или к восстановлению своего состояния путем подобных браков, но когда ты носишь имя де Лозере и обладаешь таким состоянием, надо быть более щепетильным в данном предмете. Да, Артур, именно таким людям, как мы, надлежит соблюдать строгие принципы чести и достоинства, которые вскоре вернут дворянству частично утраченные блеск и положение».

«Но, отец, – ответил Артур, – как получилось, что это имя и это состояние оказались нынче вечером темой довольно возмутительных комментариев?»

Господину Лозере не нужно было дальнейших слов, чтобы потребовать точного пересказа всего сказанного, и Артур был вынужден повторить отцу все, что говорили Дельфина Дюран и господин Феликс. Вся ярость господина де Лозере или, по крайней мере, та ее часть, которую он продемонстрировал, обрушились на голову господина Дюрана, и Артур еще раз получил предупреждение, что ничто в мире не заставит графа согласиться на брак его наследника, носящего его имя, с дочерью такого выскочки, как Матье Дюран. Артуру пришлось поверить, что это решение непреклонно, так как на следующее же утро он получил приказ отца выехать в Лондон и покинул Париж, уверенный в том, что его хотят разлучить с Дельфиной, не предполагая даже, что, возможно, прежде всего хотят предупредить его новую встречу с господином Феликсом.

Со своей стороны, Матье Дюран, обычно столь покладистый с Дельфиной, также демонстрировал непоколебимость. Напрасно она говорила ему, что умрет от отчаяния, если не станет женой Артура, напрасны были ее истерики – ничто не тронуло сердце банкира. Дельфина выгнала вон двух горничных, указала на дверь учителю рисования, швырнула ноты в лицо преподавателю музыки, отослала обратно три шляпки Александрине, самой знаменитой парижской модистке, разорвала дюжину платьев, расколотила мебель: все эти демонстрации ее глубочайшей боли не сломили непреклонность господина Дюрана по отношению к господину де Лозере.

«Тебе нравится его титул? – говорил он дочери. – Если хочешь, я сделаю тебя женой маркиза или герцога».

«Я хочу быть женой Артура», – отвечала Дельфина.

«Но, – возражал Матье Дюран, сын народа, – этот господин де Лозере – интриган и выскочка, он сын какого-то мелкого провинциального служащего, который украл тот титул, которым он так гордится».

«Но разве вы, отец, – восклицала Дельфина, – не сын рабочего? Вы кричите об этом на каждом углу».

«О! Я – это совсем другое дело, Дельфина, – отвечал банкир с плохо скрываемым раздражением, – я не отрекаюсь от своего происхождения, я горжусь им, я превозношу и ценю его».

Дельфина была очень далека от того, чтобы вникать в этот горделивый расчет, который беспрестанно побуждал ее отца повторять, что он человек из народа, и возмущаться всякий раз, когда кто-либо другой напоминал ему об этом, она также не задумывалась над различием, которое отец делал между собой и графом, а упорствуя в выражении своей капризной воли, принималась кричать, что если она не выйдет замуж за Артура, то умрет. Так продолжалось до тех пор, пока Дельфине не сообщили, что Артур уехал в Лондон. Дельфину эта новость оскорбила до глубины души. В самом деле, уже неделю она удивлялась, что Артур не карабкается по стенам парка, не подкупает садовника или по меньшей мере горничную, чтобы встретиться с ней и предложить бежать на почтовых, угрожая, что покончит с собой у ее ног, если она не уступит его желаниям. В своем тщеславном ослеплении Дельфина считала, что не бывает настоящей любви безо всех тех глупых демонстраций, которые она сама устраивала ради Артура, и к тому же воображала, что страсть мужчины должна быть во сто крат сильнее, особенно та страсть, которую внушает она. Отъезд Артура принес Дельфине жестокое разочарование, но, по правде говоря, не в себе самой, а в Артуре. Она не сочла, что не способна внушить самую романтическую страсть, но решила, что Артур не способен ее испытывать.

Ярость и отвращение, которые она ощутила, должны были положить конец всем ее мнимым страданиям. Но признаться отцу, что ее не волнует больше Артур де Лозере, означало признать собственную неправоту, поэтому Дельфина по-прежнему твердила:

«Или Артур, или смерть».

В результате она отказалась видеть кого бы то ни было, заперлась у себя и предавалась только собственному горю. Однажды это заставило ее сказать то, что я считаю достойным вашего внимания. Когда отец в очередной раз мягко упрекал ее за то, что она пренебрежительно относится к своему музыкальному таланту, Дельфина мрачно ответила:

«Я достаточно сильна в игре на фортепьяно, чтобы умереть»[479].

Нет сомнений, что она не была бы достаточно наказана за комедию, которую ломала перед отцом, если бы тот уступил ее желаниям, но в конце концов она поняла, что проиграла, и довольствовалась другим успехом, который радовал ее больше, чем какой-либо иной. Она огорчала отца, из-за нее весь дом был в тревоге: все следили за ней, сторожили ее сон, следовали за ней на прогулках, дрожали, когда она брала в руки нож или подходила к мало-мальски высокому окну. Все это развлекало Дельфину Дюран, которая видела чужие страхи и забавлялась ими.

Таково было положение вещей через три месяца после начала моей истории, и Матье Дюран, не на шутку встревоженный упорством Дельфины, уже начал чувствовать, как его антипатия к господину де Лозере начинает понемногу смягчаться из-за горя, которое доставляла ему его дочь, и тогда произошла следующая сцена.

– Вы все время говорите, – прервал Дьявола поэт, – о ненависти господина де Лозере и господина Дюрана, но мне кажется, у всякой ненависти должна быть причина.

– Причина? – удивился Дьявол. – А разве мы ищем причину для любви? Почему же вы ищете ее для ненависти? Люди ненавидят друг друга, потому что ненавидят, и так же любят, потому что любят, вот и все. Однако антипатия банкира и графа происходит не из-за того инстинктивного отвращения, которое непобедимо разделяет некоторые натуры, я думаю, они действительно ненавидят друг друга по причине, в которой сами не отдают себе отчета. Их ненависть имеет причину, но не надо искать ее в прошлых отношениях между ними, она не происходит от зла или ущерба, который один нанес другому. Никогда между ними не было ни соперничества в любви, ни политического противостояния, двух таких изобильных источников вражды, преступлений, глупостей и разорения. Когда они встретились у господина де Фавьери, они увидели друг друга в первый раз, хотя не раз слышали друг о друге.

Ненависть, которую они носили, происходила всего-навсего оттого, что оба обладали одним и тем же пороком, проявлявшимся в разных формах. Чтобы объяснить понятнее, я напомню о том неоспоримом чувстве, которое очень часто встречается в нашем обществе. Ненависть, которая разделяла господина де Лозере и Матье Дюрана, была сродни той, что существует между двумя женщинами легкого поведения, одна из которых прячет свои похождения под маской лицемерия и носит платья до пят, а другая открыто носит свой позор и демонстрирует прохожим свои подвязки. Первая, думая, что лучше скрывает порок, понося тех, кто выставляет свой порок напоказ, ненавидит откровенную кокетку, которая заставляет ее беспрестанно в полный голос поносить жизнь, которую она ведет втихую, тогда как вторая не может простить первой ту толику уважения, которую та сохраняет, хотя столь же недостойна уважения, и она ненавидит ее за то, что та занимает лучшее положение в этом мире. Если же мы возьмем порядочную женщину, то она будет равно презирать и ту и другую, но ей не за что их ненавидеть, они не приносят ей никакого вреда. Что до первых двух женщин, то они, несомненно, терпеть не могут порядочных женщин, но друг друга они ненавидят сильнее.

– Все это как-то довольно зыбко, – сказал барон, – и никак не объясняет позиции графа и банкира.

– Что ж, – вздохнул Сатана, – то же чувство ненависти, в несколько измененном виде, разгорается между двумя мужчинами, один из которых бессовестный мошенник, а другой – мошенник лицемерный. Почти всегда только кредиторы-воры разоряют должников-мошенников: честные люди в их дела не вмешиваются. Всегда любовница предупреждает любовника о том, что его жена наставляет ему рога, честная женщина поостережется: у порока нет более неумолимого врага, чем порок. Произведите одно небольшое изменение, только внешнее: назовите смешным то, что я называю пороком, и вы найдете ту же основу для ненависти между двумя выскочками – Матье Дюраном и господином де Лозере.

– Двумя выскочками! – вскричал поэт. – Как? Господин де Лозере… является…

– Кем? – спросил Дьявол.

– Самозванцем?

– Да.

– Так вы поэтому выставили его таким посмешищем?

– Нет, поэтому он был посмешищем, так же как и Матье Дюран, и поэтому они друг друга на дух не выносили.

На деле оба переживали оттого, что их происхождение было темным, но один горделиво выставлял его напоказ перед всем обществом, подобно тому как падшие женщины сваливают на него свои пороки, а другой тщательно прятал, алчно требуя уважения, на которое не имел права, как делает лицемерная женщина.

Матье Дюран был обуян спесивой идеей, что обладает силой, чтобы бороться в одиночку с социальными предрассудками и победить их к собственной выгоде, господин де Лозере, человек тщеславный, подчинялся им, чтобы обратить себе на пользу. Матье Дюран ненавидел господина де Лозере за то, что благодаря обману тот занимал значительное положение, которого не заслуживал ни в коей мере. Господин де Лозере ненавидел Матье Дюрана за то, что старание, с которым тот хвастался своим низким происхождением, было живой сатирой на заботу, с которой он, господин де Лозере, прятал свое происхождение, оба недолюбливали знатных и настоящих аристократов, но ненавидели их меньше, чем друг друга.

С другой стороны, можно утверждать, что один из них представлял некоторые старые идеи, другой – новые. Господин де Лозере был тем выскочкой, что существуют во все времена, они подчиняются существующим идеям о пользе высокого происхождения и делают все возможное, чтобы заставить всех верить в его преимущества. Матье Дюран был новым выскочкой, который опирается на абсолютный принцип социального равенства и личной значимости, он опровергал всякую семейственность, всякое уважение к наследственности, чтобы поставить свое «я» как силу, которая рассчитывает только на саму себя и почти равна силе божественной, и если уж говорить до конца, то я думаю, что господин Феликс искренне выразил суть двух характеров, применив к Матье Дюрану слово «спесь» и к господину де Лозере слово «тщеславие».

– Это, должно быть, один из старых дворян, ваших друзей, – предположил поэт, – человек старой и высокой закалки, уж очень хорошо вы о нем отзываетесь…

Вместо ответа Дьявол продолжил:

– Теперь, когда, надеюсь, я объяснил вам, каково было отношение этих господ друг к другу и к миру, я позволю себе продолжить мой рассказ и изложу вам ряд сцен, которые произошли между ними и которые явились следствием того, о чем я вам уже рассказал.

Луицци, который прекрасно знал манеры Дьявола, подумал, что у того должны быть весьма веские причины, чтобы до бесконечности затягивать свой рассказ, и стал слушать, чтобы увидеть, произведет ли он на поэта то впечатление, которое предсказывал Дьявол. А Дьявол продолжил так:

XIV

– Дело происходило уже в начале июля тысяча восемьсот тридцатого года. Матье Дюран вернулся из Этана, где оставил Дельфину в таком болезненном состоянии, что уже готов был сдаться. Он снова сидел в том кабинете, с которого начался мой рассказ. Но банкир уже не излучал спокойное счастье и крайнее довольство самим собой, как несколько месяцев назад. Я бы сказал, что он испытывал одновременно и более активное счастье, и более живую обеспокоенность, внезапные приступы радости сменяли подавленность и озабоченность. Эти разные чувства зависели от разных причин, над которыми он постоянно задумывался. Когда он вспоминал, что три окружных коллегии и одна коллегия департамента[480] выдвинули его в депутаты, жгучий жар гордыни ударял ему в голову, глаза вспыхивали властным блеском, но когда он задумывался над тем, каким путем он достиг этого триумфа, когда признавал, что ему пришлось пожертвовать надежностью собственного дела ради амбиций, то бледнел от ледяного страха. У Матье Дюрана была горячка великих политических игроков, которая то приносит больному наслаждение и сверхъестественную мощь, то обдает холодом и повергает в дрожь и пучину бессилия.

Однако только наедине с самим собой Матье Дюран выказывал симптомы своего ужасного состояния. Как только он оказывался на людях, он вновь входил в роль и играл ее с восхитительным хладнокровием актера, чьим жестам и интонациям долгая работа в театре придает уверенность даже тогда, когда мысли витают далеко.

Поскольку Матье Дюрана предупредили, что в прихожей его дожидается толпа посетителей, то он попросил их список и был неприятно удивлен, увидев среди тридцати малозначащих имен имя господина де Лозере. Затем следовало имя господина Дано. Банкир подумал немного, как ему поступить с господином де Лозере. В конце концов он объявил слуге:

«Попросите прощения у господина де Лозере, скажите, что все утро я буду очень занят и боюсь заставить его долго ждать, но если он сможет прийти завтра или послезавтра, то я буду в его распоряжении. Что до господина Дано, то просите его подождать, так как мы непременно должны переговорить, затем впустите остальных».

Отдав приказ, банкир вышел из-за стола, чтобы стоя принять тех, кто пришел к нему по своим делам, и таким образом вынудить их сократить визиты. Раньше он оказывал людям, приходившим к нему с просьбами, очень теплый прием, он с радушием предлагал им кресло, и это маленькое различие показывало, что Матье Дюран уже считал потерей времени выслушивание просьб, которым несколько месяцев назад отдавал столько долгих часов. Он быстро избавился от полудюжины избирателей, которые пришли просить о поправках к законам и которым он отказал, хотя обязался прежде всего защищать права народа… с трибуны, но не в конторе, иначе говоря, в теории, но никоим образом не на практике. Ах! Дело, видите ли, в том, что теория – это наипрекраснейшее из изобретений Дьявола, которое он выдумал, чтобы дезорганизовать этот мир. Дайте мне филантропа, самого влюбленного в человечество, и доверьте ему власть на сутки, я сделаю из него самое отвратительное чудовище. Робеспьер был теоретиком, который желал блага Франции и который, как все теоретики, считал, что цель оправдывает средства.

– О! Господин граф де Серни, какая грубая эпиграмма, – вскричал поэт, – вы приписываете Робеспьеру взгляды иезуитов[481].

– Возможно, таково мое намерение, – ответил Дьявол, тогда как Луицци прошептал ему на ухо:

– Сатана, ты забываешься.

– Как бы там ни было, – продолжил Дьявол, – Матье Дюран принял и отослал избирателей с чувством превосходства, как человек, которому весьма наскучили посетители: он не хочет связываться с властью, заявил он. Той же фразой он отделывался от всех, и каждый уходил в восхищении от независимости нового депутата. Полчаса хватило банкиру, чтобы разделаться с избирателями.

Однако, когда к нему явился бывший поставщик императорской армии, который принес петицию, адресованную обеим палатам, и который требовал довольно значительных сумм, обвиняя правительство в очевидном расхитительстве и в том, что оно отклонило неоспоримые документы, банкир от начала до конца изучил его петицию и сказал:

«Да, сударь, я поддержу ваше требование всеми силами, я хочу, и я должен, предать огласке столь постыдное хищение, ваши требования были отклонены, потому что они звучат тогда, когда нынешнее правительство делает ставку на отречение от былой славы и от всех обязательств. Но день справедливости настанет, сударь, и тогда только от меня и моих друзей будет зависеть, будут ли ваши требования полностью удовлетворены или нет».

«Вы верите в это, сударь?» – с надеждой спросил экс-поставщик.

«То, что за оппозицией большинство, неоспоримо, сударь, она всемогуща, и властям придется хотеть того, чего хотим мы, если, несмотря ни на что, власть останется еще какое-то время в руках людей, которые злоупотребляют ею таким извращенным и произвольным образом вопреки всему, что служит интересам народа и нации».

«Ах! Сударь, – воскликнул автор петиции, – вы возвращаете меня к жизни, так как я хочу довести до вашего сведения, что, имея все эти документы, которые вы сами признали подлинными, я дошел до крайней нужды, и эта нужда такова, что, если бы я мог заложить эти документы под незначительную сумму, чтобы дотянуть до того дня, когда мои требования будут удовлетворены благодаря вашему красноречивому вмешательству, я сочту себя на вершине счастья».

«Это будет довольно просто, я полагаю», – ответил Матье Дюран, направляясь к двери своего кабинета и как бы указывая на нее своему протеже с непринужденностью, которая не оставляла никаких сомнений, что этот человек обладает всеми задатками министра.

«Если вы так полагаете, – нехотя следовал за банкиром поставщик, – не могли бы вы, господин Дюран…»

«Я, сударь? – вздохнул депутат. – Увы! Нет. Мой дом категорически запрещает такие операции. Даже если бы я захотел, я бы не смог. Но я остаюсь весь в вашем распоряжении, сударь, и, когда ваша петиция дойдет до палаты депутатов, вы можете полностью рассчитывать на то, что вы называете моим красноречивым вмешательством».

При этих словах банкир сам распахнул дверь кабинета и попрощался с посетителем с отточенной вежливостью, за которой мило скрывались непроизнесенные слова: «Доставьте мне удовольствие, пойдите к черту!»

Следующим был господин, который представил Матье Дюрану проект финансовой реформы, состоявшей ни больше ни меньше как в отмене налога на промышленность и торговлю, налога на спиртные напитки и соль, в отказе от государственной монополии на табак и покрытии образующегося таким образом дефицита за счет уменьшения вдвое окладов всех чиновников. Банкир, не допуская радикального применения идей реформатора, живо согласился с ним в принципе и заявил, что настало время ввести жесткую экономию в государственных расходах и покончить с постыдным разбазариванием народного достояния, – только при этих условиях можно будет подойти к осуществлению идей просителя, идей, которые он, во всяком случае, берется довести до сведения парламента, с тем чтобы приучить его к самим словам об экономии и реформе.

– Это не тот Матье Дюран, которого я знаю, не тот истинный и искренний патриот, которым восхищаются все его друзья? – заметил поэт.

– Возможно, – согласился Дьявол, – ведь я рисую портрет не того, кого знаете вы, а того, кого знаю я.

– Я никогда не встречал вас у банкира.

– Однако я там частый гость, – ответил Сатана и продолжил: – Матье Дюран распрощался с великим реформатором, использовав ту же церемонию, что и с экс-поставщиком, и приказал слуге ввести господина Дано. Какова же была его ярость, когда он узнал, что предприниматель не пожелал ждать и предупредил, что придет позднее. С другой стороны, Матье Дюрана поджидал еще один сюрприз, так как слуга доложил, что господин граф де Лозере решил дождаться, пока господин Матье Дюран освободится. Господин граф де Лозере, покорно ожидающий приема у Матье Дюрана, наполнил сердце банкира таким приливом удовлетворенного самолюбия, что он забыл о бесцеремонности господина Дано и громовым голосом приказал ввести прочих посетителей. Ими оказались коммерсанты, которые прослышали о репутации Матье Дюрана как благодетеля и пришли, как когда-то господин Дано, рассказать о своем бедственном положении и умолять оказать щедрую поддержку, подобную той, что получил предприниматель. Матье Дюран имел для подобных просителей, так же как и для просителей политических, заранее заготовленную фразу. Его новые обязанности депутата, говорил он, поглощают все его время, поэтому он полностью доверил управление банкирским домом господину Сежану, который сделает все, что возможно, и к которому он направляет их с чрезвычайной доброжелательностью. Главный бухгалтер принимал посетителей с неподвижной физиономией финансиста, который отодвигает задвижку, на которую, как кажется, заперты его уста, лишь для того, чтобы процедить сквозь зубы: «Сударь, это совершенно невозможно». Откуда следовало, что господин Сежан взваливал на свои плечи бесчувственность банкира, который тем самым сохранял за собой репутацию благодетеля и щедрого человека.

Когда все аудиенции были завершены, Матье Дюрану доложили, что вернулся господин Дано, и банкир, желая до последней капли испить удовольствие от терпеливого присутствия графа де Лозере в прихожей, допустил предпринимателя до собственной персоны.

«Вы меня звали, сударь?» – улыбаясь, спросил господин Дано.

«Да, сударь, – довольно сухо отвечал банкир, – и я хотел видеть вас раньше, поскольку наш разговор имеет большое значение».

«Это ваша вина, господин Дюран», – подобострастно сказал предприниматель.

Матье Дюран нахмурил брови.

«Это ваша вина, – повторил господин Дано, – разве не вы сказали мне при нашей первой встрече, что время – это капитал, который нельзя разбазаривать? Вот я и воспользовался тем, что у вас было много посетителей, и отправился по другим делам».

Резкая презрительная ухмылка исказила губы банкира:

«Дело, о котором мы должны переговорить, возможно, является наиважнейшим из всех».

«Что вы имеете в виду, позвольте узнать?»

«Я считаю своим долгом предупредить вас, что кредит, который открыл вам мой дом, заканчивается пятнадцатого числа сего месяца».

«Вы закрываете мне кредит!» – ошеломленно вскричал предприниматель.

«И я рассчитываю, – банкир сделал вид, что не расслышал возгласа господина Дано, – что в течение месяца вы вернете мне четыреста тысяч франков, которые я вам ссудил».

«В течение месяца!» – снова поразился предприниматель.

«Я полагаю, – продолжал Матье Дюран, – вы в состоянии это сделать. Я дал вам, как вы просили, средства на завершение строительства, здания готовы, сейчас июль, то есть месяц, когда вы, согласно вашим расчетам, можете выставить дома на продажу. Наступило время, как мне кажется, продать их, рассчитаться с долгами и получить прибыль».

«Несомненно, сударь, но если я единовременно выставлю на продажу готовую недвижимость на сумму в три миллиона франков, это собьет цену, я понесу убытки, которые сожрут не только мою прибыль, но и деньги, которые я в нее вложил».

«Это невозможно, господин Дано, – с невозмутимым спокойствием возразил банкир, – вы вложили в дело триста тысяч франков. Когда вы пришли ко мне, у вас было взято под залог миллион двести тысяч. Я ссудил вам четыреста тысяч также под залог, что составило в общей сложности миллион девятьсот тысяч. Отсюда далеко до трех миллионов – суммы, в которую вы сами оценили вашу собственность. У вас остается еще большая прибыль».

«Все правильно, сударь, но четыреста тысяч франков, данные вами, я потратил на то, чтобы расплатиться с прошлыми долгами. Я уже говорил вам: мне пришлось брать новые ссуды, и сейчас, когда здания построены, мне предстоит вернуть еще двести тысяч».

«Хорошо, господин Дано, это составляет два миллиона сто тысяч, вы можете получить еще девятьсот тысяч, если ваши расчеты были правильны».

«Они были правильны, – несколько оживился предприниматель, – и будут справедливы, если вы дадите мне время, необходимое для реализации моих зданий».

Банкир открыл папку, достал из нее бумагу и зачитал несколько пассажей господину Дано.

«Как видите, – добавил он, – статьи нашего договора совершенно ясны. Я ссудил вам под залог недвижимости четыреста тысяч франков на четыре месяца. Четыре месяца истекают завтра, я был бы вправе требовать от вас немедленного и полного возврата кредита. Я этого не делаю, я даю вам целый месяц и, полагаю, весьма пренебрегаю собственными интересами, ибо привык жертвовать ими ради других».

«По правде говоря, господин Дюран, – умоляющим тоном сказал предприниматель, – мне будет трудно удовлетворить ваши требования».

«В таком случае, – не сдавался банкир, – вас не удивит, если я немедленно приму меры, необходимые для получения платежа, которого я вправе ожидать от вас».

«Как! – воскликнул господин Дано. – Конфискация?»

«Все зависит только от вас – заплатите незамедлительно».

«Поступать со мной столь жестоко…»

«Благодарю вас, – с горечью в голосе произнес банкир, – к счастью, я привык к неблагодарности. Всякий, кто посвятил свою жизнь помощи другим людям, должен быть к этому готов. Я не был жесток, когда открывал вам мою кассу, но теперь, когда я требую назад мои деньги, я стал жестоким человеком. Довольно, я знаю, что мне делать».

«Сударь, сударь, – вновь взмолился Дано, – простите мне неосторожное слово, я отказываюсь от него всей душой. Но, клянусь, вы разорите меня, если будете так торопить. Вы слишком хорошо знаете, что покупателей можно найти только тогда, когда их не ищешь. Надо дать им возможность прийти, я не могу надеяться продать такую большую собственность за один месяц. К тому же меня будут просить об отсрочке, а если я не получу ее сам, то не смогу и дать, продажа станет невозможной».

«Найдите другую ипотеку вместо моей, я уступлю».

«Но это обесценит мой залог, если я вынужден буду сказать, что он не представляется достаточным для такого дома, как ваш. Никто не усомнится, что если вы требуете возврата кредита, то только потому, что считаете залог ненадежным. Никто иначе не истолкует вашу… я не хочу сказать вашу жестокость… но вашу…»

Предприниматель никак не мог найти более вежливого слова и замолчал.

«Продолжайте, продолжайте», – позволил банкир.

«Да, господин Дюран, – взволнованно заговорил Дано, – никто не поверит, что такой человек, как вы, опора народа, поддержка промышленности, человек, который творил чудеса, чтобы помочь честным людям, что вы были так суровы со мной без причины, что я не заслужил этого, что не нарушил слова или не вел себя непорядочно. Но вы-то знаете, господин Дюран, я честный человек, я, как вы, выходец из народа, вы сами часто повторяли мне это, я заработал все, что имею, честным трудом, и вы не захотите погубить меня, мое состояние и мою репутацию, вы не способны на такое».

Банкир, казалось, расчувствовался:

«Поверьте, если бы не срочная необходимость, если бы мне самому не нужны были деньги, я не был бы так непреклонен. Но с того самого дня, как я одолжил их вам, они имели определенное назначение. Я должен выполнить свои обязательства, ничего не поделаешь».

«В таком случае, – с отчаянием проговорил Дано, – я подумаю… подумаю…»

Он повернулся к выходу, когда банкир снова окликнул его:

«Послушайте, господин Дано, я не хочу, чтобы кто-нибудь сказал, что я не помог честному человеку, человеку, который, как и я, вышел из народа».

Предприниматель вернулся, сияя от радости, и с тревогой стал ждать, что же скажет банкир, который, казалось, сам был смущен. Наконец он решился:

«Согласно вашим подсчетам, вы вложили в вашу собственность два миллиона сто тысяч франков?»

«Да, сударь».

«Продайте мне все за два миллиона двести тысяч – и мы будем полностью в расчете».

«Но, сударь, – с отчаянием ответил Дано, которого настолько поразило предложение банкира, что он напрочь забыл, как минуту назад человек, предлагавший ему два миллиона двести тысяч, клялся, что ему срочно нужны деньги, – это значит, я останусь без всякой прибыли!»

«Как? – удивился банкир. – Сколько вы вложили в дело? Триста тысяч франков, год назад, в земельные участки: все остальное вы получили благодаря серии займов. В результате из трехсот тысяч франков вы за один год сделаете сто тысяч. Это равняется тридцати трем процентам годовых. Я не знаю никакого другого дела, которое дает такие превосходные результаты. Даже крупные банки, которые так часто подвергаются всеобщим нападкам, едва ли получают четверть подобной прибыли на капиталы, которые они ссужают порой слишком легкомысленно».

«Возможно, сударь, – отвечал Дано. – Но вы забываете, что я должен был уплатить еще проценты по займам».

«Справедливо, – согласился банкир, – я готов учесть это».

«Итак, столько риска, столько работы, целый год…»

«Чтобы заработать сто тысяч. Мне кажется, это прекрасно, особенно если учесть, откуда вы начали!»

«Да оттуда же, откуда и вы!» – с достоинством ответил предприниматель.

«Прошу прощения! – надменно сказал банкир. – Я говорил не о вас, а о вложенном капитале. Я никогда не забываю, кем я был, и, думаю, мне пришлось начинать с меньшего».

«Ладно, сударь, – сказал Дано в порыве решимости, вроде той, что овладевает раненым, которому угрожает смерть и который протягивает хирургу руку или ногу для ампутации. – Ладно, дайте мне два миллиона четыреста тысяч – и дело с концом».

Банкир спрятал в папку договор об ипотеке и холодно ответил:

«Я сделал все, что мог, для вашего спасения, мне неприятно, что вы так неблагоразумны. Прощайте, сударь, это дело меня больше не касается, обратитесь к господину Сежану, он закроет ваш счет».

«Но, сударь…»

«Извините, вот уже два часа господин граф де Лозере ждет меня, и, по правде говоря, несмотря на мое желание посвятить все мое время людям, которые, как и я, всего-навсего коммерсанты и промышленники, с моей стороны крайне неучтиво злоупотреблять терпением столь знатного господина».

«Я пойду к господину Сежану», – смутился Дано.

Банкир поклонился ему и, распорядившись ввести господина де Лозере, быстро написал несколько строк, сложил листок и передал его слуге:

«Немедленно передайте господину Сежану».

Вот что он написал:

«Будьте тверды в деле Дано, и мы получим за два миллиона сто тысяч франков собственность, которая при благоприятных условиях будет стоить более трех миллионов».

Как только слуга вышел, банкир поприветствовал господина графа де Лозере, и два самозванца остались один на один.

– Матье Дюран сделал это? – Литератор так серьезно глядел на рассказчика, что барон понял: Дьявол добился того внимания, которого желал.

– Да.

– Вы уверены?

– Я называю вам имена, я даю вам точные цифры.

– Но откуда, дьявольщина, вы все это узнали?

– Я скажу вам, когда закончу.

– Знаете ли вы, что с помощью подобных секретов можно очень далеко завести такого человека, как Матье Дюран? – спросил поэт.

– Ах! Клянусь вам, – улыбнулся Дьявол, – если бы его дочка нравилась мне так, как она нравится вам, то она скоро бы стала моей. Особенно с тем, что мне осталось вам поведать.

При этих словах Луицци начал догадываться о намерениях Сатаны и приготовился слушать. Дьявол продолжил…

Конец седьмого тома

Том восьмой

I

Господин де Лозере, оставшись наедине с Матье Дюраном, явно чувствовал себя не в своей тарелке и не знал, как приступить к делу. К смущению примешивалось раздражение от затянувшегося ожидания и от ощущения, что банкир нарочно, самым неприкрытым образом, как мог его затягивал. Однако эти чувства обозначились на лице графа лишь плотно поджатыми губами: он искусно скрывал свою злость под маской непринужденной вежливости. Но Матье Дюран слишком хорошо знал людей и понимал, что ему удалось задеть за живое явившегося к нему спесивца и что, должно быть, только крайняя нужда заставляет графа молча проглотить оскорбление. Вследствие этого умозаключения банкир решил во что бы то ни стало заставить гостя почувствовать, что он потешится всласть и отыграется сполна за тот вечер у господина де Фавьери, когда господин де Лозере так недальновидно презрительно обошелся с ним.

Для начала Матье Дюран отказался от обычного обмена ничего не значащими любезностями, чтобы не дать графу времени прийти в себя. Банкир молча указал гостю на кресло и устроился сам в другом, слегка склонившись к собеседнику и как бы говоря всем своим видом: «Я вас слушаю». Господин де Лозере решился наконец приступить к делу, однако, желая преодолеть охватившее его унизительное волнение и казаться спокойным, сделал слишком значительное усилие и мгновенно принял привычный наглый вид, не сумев удержаться на грани благоразумной учтивости и сдержанности.

«Я проявил настойчивость, сударь, в ожидании вашего всемилостивейшего благорасположения. – Несмотря на все старание графа быть любезным, голос его зазвучал насмешливо и слегка напряженно. – Я пришел, чтобы признать победу капитала, и, надеюсь, последний не окажется суровым тираном. Сильные властители, как правило, добры к тем, кто добровольно изъявляет покорность».

Однако Матье Дюран не захотел принять этот легкомысленный тон и холодно заявил:

«У меня очень мало времени и куча дел, господин граф; думаю, сие обстоятельство вполне извиняет меня за ожидание, которое показалось вам столь долгим».

«По счастью, у меня очень мало дел и куча времени, – чарующе улыбнулся граф. – Думаю, это вполне объясняет, почему я так охотно теряю его в вашей приемной».

«Что ж, господин граф, если вы не хотите, чтобы мы продолжали сорить временем, соблаговолите перейти прямо к делу, приведшему вас сюда».

Напоминание о действительной цели визита, казалось, резко оборвало кичливо-дурашливые излияния, в которые ударился де Лозере. Он вновь смутился, дав Матье Дюрану еще раз понять, как крепко тот держит в руках самые что ни на есть кровные интересы своего недруга. И после некоторой паузы граф продолжил:

«Припоминаете ли вы, сударь, сделку, предложенную нам маркизом де Беризи, согласно которой я согласился проплатить через вас приобретенные у него лесные угодья…»

«Разумеется, я прекрасно помню, – отозвался банкир, – как я согласился получить от вас деньги, причитающиеся господину де Беризи».

Де Лозере досадливо прикусил губу, услышав этот ледяной повтор слова «согласился». На самом деле оно выскользнуло у графа де Лозере без намерения задеть собеседника, но привычка пересилила стремление быть попроще и пообходительнее; граф вдруг ясно осознал, что имеет дело с человеком, который не собирается спускать кому бы то ни было даже малейшей попытки показать свое превосходство. Его довольно глубокая досада, однако, быстро улетучилась, и он продолжил:

«Из двух миллионов франков, что вы соблаговолили согласиться принять, вам передали миллион двести тысяч».

«Совершенно верно, сударь, и недостающую сумму вы обязались внести в течение текущего месяца».

«Как раз по поводу последнего платежа я и хотел бы попросить у вас отсрочки на несколько месяцев».

«У меня? Но, сударь, – банкир неподдельно удивился, – позвольте заметить, что в этом деле я всего лишь кассир, не более того, и только лично господин маркиз де Беризи может предоставить вам подобную отсрочку».

«Я ожидал подобного возражения с вашей стороны, господин Дюран, и, чтобы ответить на него, считаю себя обязанным объяснить вам, почему я не могу выполнить мои обязательства».

Банкир наклонился к нему поближе, и де Лозере признался:

«Сударь, оформляя эту сделку, я рассчитывал получить подряд на поставки для алжирской экспедиции».

«Понятненько, – презрительно фыркнул банкир. – Вы, сударь, рассчитывали нажиться на столь прибыльных спекуляциях и получить недостающую для оплаты лесных угодий сумму».

«Нет, господин Дюран, – возразил де Лозере, – все было не совсем так. В то время я располагал необходимой суммой; но один подлый проходимец втянул меня в авантюру, то есть, как вы это называете, в спекуляции, и, под предлогом подкупа должностных лиц, которые якобы должны были предоставить мне этот подряд, обчистил меня на огромную сумму».

Услышав это откровение, Матье Дюран не удержался от злорадной гримасы:

«Сударь, изложите ваши доводы господину де Беризи, заверяю вас, он охотно пойдет вам навстречу».

«Думаю, не так охотно, как вы, – тут же отозвался де Лозере. – Маркиз – старый провинциальный дворянин, далекий от понятий о том, как на самом деле крутятся дела; в то время как вы, господин Дюран, должно быть, собаку на этом съели…»

«Я понятия не имею, – с презрением оборвал графа банкир, – какого рода дела вы имеете в виду. Мы, ничтожные людишки, знаем только… законные пути».

Трудно объяснить, отчего Матье Дюран запнулся и сказал «законные», а не «честные», чуть было уже не сорвавшиеся у него с языка, – помешали то ли остатки учтивости, не позволившие подобным словцом чуть ли не плюнуть графу в лицо, то ли воспоминание о сцене, произошедшей между ним и господином Дано, когда он столь малоподобающим порядочному человеку образом ради собственной выгоды обернул в свою пользу эту самую законность; как бы то ни было, де Лозере заметил его заминку и разгадал слово, которое банкир имел в виду, но не произнес вслух. Тем не менее он никак не обнаружил своей догадливости, а, наоборот, напустив на себя важный вид, с редкой непоследовательностью продолжал:

«Несомненно, все это не соответствует закону до последней буквы, и потому было бы странным сделать подобное признание тому, кто творит эти законы, члену верхней палаты[482], пэру Франции».

«Но вы считаете, что подобное признание можно доверить депутату от народа, – сурово ответил Матье Дюран и с обидой добавил: – Члену нижней палаты».

Граф, ясно ощутив всю свою неловкость, попробовал исправить ее напускным простодушием:

«Ну что вы в самом деле, господин Дюран! Не стоит нам между собой разыгрывать дурацкие комедии; вы лучше меня представляете, как все это делается; вы же светский человек, в конце концов!»

«Я человек простой, ваша светлость, из народа», – подчеркнуто приниженным тоном ответил банкир.

«Эх, – собственные слова, казалось, раздирали графу нёбо, – разве не все мы из народа, в той или иной степени, как бы высоко мы ни возносились? Будем современными – не станем придавать самым обыденным вещам ненужную помпезность. Короче говоря, господин Дюран, согласны ли вы оказать мне услугу, о которой я вас прошу: да или нет?»

«Так в чем она, собственно, состоит?»

«Выполнить мой контракт с господином де Беризи, переведя на его счет те восемьсот тысяч франков, что мне осталось доплатить. Как вы понимаете, я дам все необходимые гарантии, в том числе и залог на приобретенный у маркиза лес… По правде говоря, я прошу вас предоставить мне ипотечный заем всего на несколько месяцев – вот и все».

«Только на несколько месяцев? – По-прежнему намереваясь в итоге отказать, банкир не хотел упустить возможности побольше разузнать о делах господина де Лозере. – Вы уверены, что сможете погасить задолженность к этому сроку?»

«Абсолютно. Мой сын женится».

Эта новость подобно молнии разожгла воспоминания Матье Дюрана о нанесенном ему де Лозере оскорблении; тем не менее лицо его озарилось лучезарной улыбкой:

«Как? Ваш сын? И конечно же, вы породнитесь с какой-нибудь знатной фамилией, не иначе!»

«Нет, что вы! Артур женится на дочери торговца».

«На дочери торговца?»

«Ну, это английский негоциант, уважаемый человек в Сити; вы же знаете, что в Англии подобные союзы – дело самое обыкновенное, и потом, английская буржуазия не без роду-племени, как наша, не без корней. В этой стране есть люди, которых я бы назвал буржуазной аристократией».

«Вы хотите сказать, аристократичной буржуазией».

«Да, да, вы правы, господин Дюран; я заложу приданое невестки, выполню все условия контракта и погашу свой долг перед вами».

Банкир не отвечал, и, выждав мгновение, де Лозере спросил:

«Ну как? Что вы обо всем этом думаете?»

Матье Дюран вдруг резко поднялся и промолвил, стараясь придать голосу и осанке как можно больше возвышенности:

«Мне кажется, сударь, что вам следовало бы обсудить это предложение с маркизом де Беризи; ибо вам, аристократам равного, как я полагаю, ранга, гораздо легче прийти к взаимопониманию. Но раз уж дворянин, близкий ко двору, опасается довериться в чем-то провинциальному дворянину, чувствуя огромную разницу в… умонастроениях, то, думаю, сударь, ваше предложение стоило бы адресовать скорее английскому негоцианту, нежели французскому банкиру, буржуа благородному, а не буржуа из простонародья».

Де Лозере побледнел; искорки ненависти вырвались из его глаз, но, сдержавшись, он поклонился и с презрением в голосе проронил:

«Вы, Матье Дюран, – мещанин, я – граф де Лозере; дистанция между нами слишком велика, чтобы я смог узреть оскорбление в ваших словах».

«Перед вами человек, который вполне способен слегка подправить вам зрение», – со злостью выпалил банкир.

«Лишь бы оно приобрело остроту шпаги, – выдохнул граф, – этого будет достаточно».

«И остроту, и длину, если вам угодно».

«Угодно!» – бросил де Лозере, удаляясь.

На следующее утро к банкиру от имени графа де Лозере пришли де Фавьери и де Беризи и попытались примирить соперников, которым ни возраст, ни положение не позволяли столь легкомысленно относиться к собственной репутации; но никакие уговоры, продолжавшиеся два или три дня, ни к чему не привели – драчуны рвались в бой. Тогда, немало удивленные подобным упрямством, маркиз и граф заявили, что не могут быть секундантами на дуэли, истинная причина которой им неизвестна. Банкир был первым, кому они высказали это замечание, но Матье Дюран отказался раскрыть причину ссоры, сославшись на то, что ее секрет принадлежит господину де Лозере.

Де Лозере, когда ему передали ответ банкира, счел за лучшее хотя бы в общих чертах рассказать маркизу де Беризи и господину де Фавьери, зачем он нанес визит Матье Дюрану и какой неприятностью все обернулось, не преминув тем не менее отметить, что Матье Дюран повел себя как человек чести, раз не поторопился выдать чужой секрет; банкир же, в свою очередь, не смог не одобрить поведение господина де Лозере, который жертвовал своей гордыней ради устранения препятствий, мешавших их встрече с оружием в руках.

– Дуэль состоялась, – вставил поэт, – и банк лопнул.

– Нет, – возразил Дьявол, – по крайней мере, не тогда.

Теперь уже не составило большого труда заставить обоих противников признаться, что серьезной причины для поединка у них не было. В самом деле, они оба руководствовались скорее инстинктивным чувством личной неприязни, нежели чрезмерной щепетильностью в вопросах чести, и раз уж обстоятельства их ссоры стали известны, то они, опасаясь, конечно же, открыть истинную причину своей вражды, вскоре заявили о своем полном удовлетворении.

К тому же вся эта история кончилась благополучно для господина де Лозере, так как маркиз де Беризи предложил ему расторгнуть их договор по той причине, что нашелся новый покупатель на его лесные угодья в лице старого господина Феликса из Марселя, который на редкость резво поспешил вмешаться, лишь бы ссора между Дюраном и де Лозере не получила серьезных последствий.

– И снова господин Феликс тут как тут в нужный момент! – воскликнул поэт. – Нет, решительно он вышел из-под пера господина Скриба[483] – один из тех славных малых, что при желании с легкостью найдут миллион-другой в карманах собственных штанов!

– Хм, – хмыкнул Дьявол, – это не лишено определенного высшего смысла. У древних в развязке их драм всегда появлялся бог: «Et Deus intersit», – как говорил Гораций[484]. Господин Скриб для той же цели использует миллион, и если бы я был способен во что-то верить, то предпочел бы как в литературе, так и вообще бога Миллиона божкам типа Юпитера или Аполлона.

Ответив так поэту, Дьявол продолжил свой рассказ:

– Меж тем у де Лозере, согласившегося на предложение маркиза, на счету в банке Матье Дюрана остался миллион двести тысяч франков. Банкир, как только узнал о новых намерениях де Беризи, вверившего в его распоряжение свои средства, немедленно предложил де Лозере выплатить ему его деньги; но де Лозере посчитал делом чести просить Дюрана хранить их у себя, не желая давать недавнему недругу повод для подозрений в недоверии, которое не имело даже права возникнуть, когда удача так улыбнулась ему.

С другой стороны, Дано согласился на сделку, предложенную ему Дюраном, и последний занял место предпринимателя перед ипотечными кредиторами, а следовательно, должен был отдать этим заимодавцам миллион двести тысяч, а Дано – шестьсот тысяч франков; что вместе с ранее выданными им Дано четырьмястами тысячами составляло в сумме два миллиона двести тысяч франков – цену, за которую он приобретал недвижимость Дано.

А вскоре разразилась Июльская революция.

– Великая революция! – пылко воскликнул поэт.

– Сомнительное утверждение, – скривился Дьявол.

– Которая направила Францию по пути социального прогресса…

– И отменила закон о разводах[485].

– …сбросила с пьедестала аристократию…

– И возвела на него офицеров национальной гвардии.

– …возвысила народную нравственность…

– И открыла танцевальный зал Мюзара[486].

– Вы затаили злобу на нашу революцию, господин де Серни, – сделал вывод поэт.

– За что? За то, что она не принесла ничего хорошего? Так я от нее ничего и не ждал. В отличие от Матье Дюрана, который надеялся на великие перемены и дождался… банкротства.

– Как? Он разорился?

– Слушайте дальше.

II

– Если я внятно разъяснил вам в начале моего рассказа на примере господина де Беризи, как Матье Дюран использовал вложенные в его банк средства, как он помещал их в государственные ценные бумаги в ожидании какой-либо выгодной операции; если я достаточно прозрачно обрисовал вам положение банкира перед лицом многочисленных клиентов, то вы должны понять, какие огромные убытки он понес, когда, вынужденный быстро возвращать все денежные вклады, находившиеся на счетах в его банке, он стал продавать пятипроцентные облигации, которые приобретал по сто десять франков, за восемьдесят семь франков и трехпроцентные, которые стоили восемьдесят два франка, по шестьдесят два.

Гигантской пертурбации, привнесенной этой революцией в коммерческие дела, хватило, чтобы обесценить государственные облигации и подорвать состояние тех, кто владел ими как залогом собственных долгов. С другой стороны, обесценилось все, особенно жилье в Париже, который моментально опустел. В результате операция с Дано, которая была бы весьма прибыльной в любое другое время, оказалась убыточной, когда Матье Дюран был вынужден все обратить в наличные, чтобы вернуть деньги вкладчикам, и он едва выручил миллион восемьсот тысяч франков за недвижимость, которая обошлась ему в два миллиона двести и за которую он надеялся получить три миллиона[487].

Конечно, два таких незначительных дела, как дела де Беризи и Дано, не могли поколебать такой банкирский дом, как дом Матье Дюрана, но, показав вам, сколь неприятно они завершились, я хотел, чтобы вы поняли, чем закончились многие другие дела, основанные на тех же принципах и разрушенные тем же событием. Через два месяца после Июльской революции Матье Дюран, выполнив срочные требования своих вкладчиков, оказался почти разорен и располагал лишь долгосрочными вкладами, которые еще не были востребованы.

– Разорен! – вскричал поэт. – Но он никогда не давал таких блестящих балов!

– Вам известно, что наши далекие предки наряжали свои жертвы, прежде чем умертвить их, – сказал Дьявол. – Банк еще более поэтичен, он увенчивает себя розами, прежде чем закрыть свой баланс.

Однако Матье Дюран еще не дошел до этого, так как было только три вкладчика, чьи требования могли иметь для него значение. Самым серьезным был господин де Беризи, который, как я уже говорил, доверил ему деньги, вырученные от продажи лесных угодий господину де Феликсу, вторым – господин Дано, который оставил у банкира шестьсот тысяч франков, вырученные за свои дома, третьим был господин де Лозере, который выехал в Англию за несколько дней до Июльской революции, чтобы уладить все, связанное с женитьбой сына. Но сын господина де Лозере – дворянин, который мог достичь всего при Карле Десятом, – не показался торговцу из Сити подходящей партией при Луи-Филиппе, и господину де Лозере через два месяца пришлось вернуться во Францию, так и не осуществив радужных надежд поправить свое состояние.

Вот в каком положении относительно друг друга находились наши персонажи к первому сентября тысяча восемьсот тридцатого года.

В этот день Матье Дюран, как и в начале нашего рассказа, находился в своем кабинете, но теперь он не испытывал ни счастья, как во время нашего первого знакомства с ним, ни радостного возбуждения, как во второй раз: он был печален, хотя по-прежнему надменен, побит, но еще самонадеян. То был человек, который не сгибается даже в горе, хотя сознает всю его глубину. В кабинете банкира находились еще два наших знакомых. Первым был Дано, вторым – маркиз де Беризи, настоящий человек из народа и настоящий аристократ. Как и в первый раз, банкир внимательно читал бумагу, которая, казалось, живо его интересует. Он был так поглощен чтением, явно причинявшим ему огромное страдание, что не мог оторвать глаз от документа, несмотря на присутствие господина Дано и маркиза.

«В чем дело? – поинтересовался наконец маркиз. – Неприятные новости?»

Матье Дюран быстро пришел в себя и ответил с волнением, которое не мог скрыть вопреки собственным стараниям:

«Нет, ничего, просто сатира, грязная сатира на меня».

«Вас это так задевает?» – спросил Дано.

«Меня задевает рука, которая ее написала, господа, – это она ранит меня больнее, чем ее удары. Рука ребенка, молодого человека, которого я помог воспитать, юного Леопольда Барона. Он воспользовался образованием, которое я ему дал, и секретами, до которых я его допустил, чтобы облить меня клеветой и насмешками».

«Кто? – поразился Дано. – Этот маленький господин Леопольд, который раньше не называл вас иначе как отцом и благодетелем?»

«Именно он», – ответил Матье Дюран.

«Так, так. Сегодня я могу вам признаться, – продолжил Дано, – его экзальтированность всегда казалась мне дурной: он злой льстец».

«И как всякий льстец, превратился в хулителя, – добавил маркиз, – таково правило, ничего удивительного».

– Несколько устаревшая мораль, – заметил литератор.

– Очень юная мораль, – возразил Дьявол, – поскольку она бессмертна, а все бессмертное всегда юно.

И он продолжил:

«Оставим его, – вздохнул банкир, – я догадываюсь, господа, о цели вашего визита, вы, несомненно, пришли востребовать ваши деньги…»

Маркиз и предприниматель одновременно оборвали Матье Дюрана, затем замолчали, уступая друг другу слово.

«Говорите, сударь», – предложил маркиз.

«После вас, сударь, – возразил предприниматель, – и если вы хотите сказать что-то, чего я не должен слышать, то я оставлю вас одних».

«Останьтесь, – попросил Матье Дюран, – так как я думаю, что объяснения, которые я готов дать одному, подойдут и другому».

«Как вам угодно, – не стал спорить господин де Беризи, – я буду говорить в присутствии господина Дано, так как, если я правильно понял, нас привел сюда один и тот же мотив».

«Думаю, так», – горько согласился банкир.

«Господин Матье Дюран, вы – честный человек, – заговорил маркиз, – вы должны мне два миллиона, я пришел просить вас сохранить их».

«Что?» – вскричал банкир.

«Сударь, я разорил бы вас, если бы немедленно потребовал выдать мне все деньги, я не хочу быть участником паники, которая уже привела к стольким катастрофам, вы мой политический противник, но между нами стоит другой вопрос – вопрос порядочности. Я вам верю, я оставляю вам мои деньги и не стану требовать их до того дня, пока вы сами не сочтете, что они вам больше совершенно не нужны».

Не могу сказать, что было сильнее: счастье оттого, что он, как честный человек, заслужил такое доверие, или унижение оттого, что ему оказывает услугу один из тех знатных господ, которых он мечтал задавить весом своего богатства. Однако после минутного колебания добрые чувства взяли верх, банкир протянул руку маркизу и с порывом произнес:

«Благодарю вас, я согласен, господин маркиз».

– А вот и мораль вашей комедии, – обрадовался литератор. – Да здравствует дворянин! Так, господин де Серни?

– Нет, сударь, – возразил Сатана, – так как в этот момент Дано, смущенный и растроганный, сказал с восхитительной и сердечной неловкостью:

«Вы должны мне всего шестьсот тысяч, но если вам будет приятно не возвращать мне их, то я не забыл, как вы спасли меня, и все, чем я могу…»

Слезы навернулись банкиру на глаза, и он вскричал:

«Ах! Вот что совершенно меня утешило! Спасибо, господин Дано, но я не могу принять ваше предложение: это все, что у вас есть, вам нужен капитал, чтобы работать».

«Меня устроит пять процентов, я достаточно обеспечен, не отказывайте мне, это меня унизит».

«Вы хорошо поступаете, сударь!» – промолвил маркиз, обернувшись к Дано.

«А вы, ваша светлость, – поддавшись собственному энтузиазму, Дано употребил титул, ликвидация которого казалась ему одним из самых бесценных завоеваний Июльской революции, – вы, ваша светлость, вы поступаете гораздо благороднее, потому что я не привык быть богатым и потеря денег будет для меня не так важна, как для вас».

«Но вы не потеряете их, мой дорогой Дано, – возразил банкир, – я надеюсь, что в моих руках они принесут прибыль так же, как и деньги господина де Беризи».

Несколько минут спустя предприниматель и маркиз вместе откланялись, и у порога особняка на прощание пожали друг другу руки герой революции и знатный вельможа, бывший пэр Карла X, два честных человека. Вот моя мораль, сударь. Не считая той, что вытекает из самого конца этой истории.

Неожиданное бескорыстие двух вкладчиков вернуло Матье Дюрану уверенность, его взору уже открывалась новая финансовая карьера. Два миллиона шестьсот тысяч франков, оставленные ему маркизом и Дано, а также два миллиона двести тысяч господина де Лозере были, как я уже говорил, покрыты долгосрочными вкладами, срок которых истекал самое меньшее через год. Таким образом, Матье Дюран видел себя через год владельцем капитала в четыре миллиона, после того как аккуратно выплатит все причитающиеся проценты, следовательно, доверие к нему со стороны кредиторов, временно пошатнувшееся, должно будет окрепнуть, и так он выстоит в катастрофе, которая сокрушила банки еще более могущественные, чем его. Ему нужен был только год, за который он надеялся вернуть средства, вложенные им в огромное число мелких предприятий, он рассчитывал получить с них еще более миллиона франков, даже если шестьдесят процентов этих предприятий разорится. Узрев такое светлое будущее, только что бывшее таким мрачным, Матье Дюран предался самым радужным мечтаниям, но почти тут же новая туча появилась на широком горизонте, который открылся перед ним, ибо всего через два часа после ухода Дано и Беризи он получил письмо от господина де Лозере, который сообщал о своем возвращении из Англии и просил приготовить ему миллион двести тысяч франков, которые он оставил в кассе Матье Дюрана.

Требование графа вновь перевернуло дела банкира. Чтобы удовлетворить его, ему пришлось бы срочно влезть в долги или уступить часть вкладов, на которые он так рассчитывал, и, следовательно, снова понести потери, поскольку время было такое, что и занять было очень непросто, и продать на обычных условиях невозможно. Матье Дюран почувствовал себя на краю пропасти, хотя еще час назад его актив превосходил его пассив, но, вступив в переговоры с кредиторами, он раскроет, что его средства почти иссякли. Это означало потерять доверие, главное достояние банкира, доверие, которое до сего момента, по правде говоря, было полным и безоговорочным.

Матье Дюран долго размышлял над своим новым положением, он рассмотрел все его неприятные последствия и понял, что на карту поставлена его финансовая и политическая карьера. Он подумал о судьбе своей дочери, представил, как порадуются его давние недруги, и признал наконец, что его может спасти только решительный шаг: он быстро собрался к господину де Лозере.

Когда графу доложили о банкире, тот припомнил, как долго тот заставил его промучиться в своей приемной. Какое-то мгновение ему хотелось отплатить банкиру той же монетой, но поскольку до графа де Лозере уже дошли слухи о шатком положении Матье Дюрана, то граф был всерьез озабочен судьбой своего вклада, и интересы состояния перевесили интересы самолюбия. Он приказал немедленно впустить Матье Дюрана, и таким образом два самозванца во второй раз остались наедине друг с другом.

Характер Матье Дюрана отличался от характера господина де Лозере прежде всего умением быстро принимать решения и чувством собственного достоинства, которое находит удовлетворение даже в добровольном унижении, тогда как тщеславие господина де Лозере зиждилось на нерешительной натуре, использующей любые лазейки, лишь бы избежать подчинения, к которому вынуждают обстоятельства. Когда Матье Дюран очутился перед господином де Лозере, он не испытывал ни малейшего смущения и заговорил с ним прямо, как человек, твердо уверенный в своем решении. Он начал разговор так:

«Сударь, я пришел сдаться вам».

«Что вы имеете в виду, сударь?» – Граф скорее обеспокоился, чем возгордился, оказавшись хозяином судьбы человека, которого ненавидел больше всех на свете.

«Я вам все объясню, сударь», – предложил банкир.

Он без обиняков рассказал господину де Лозере о состоянии своих дел, так же как я попытался объяснить их вам, и закончил свое признание следующими словами:

«Как видите, сударь, ваши средства, которые вы мне доверили, совершенно гарантированы, и если вы сомневаетесь в моем слове, то, возможно, мои гроссбухи убедят вас…»

Господин Лозере внимательно выслушал Матье Дюрана и с радостью, которую ему удалось ловко скрыть, признал, что его вклад находится в полной безопасности. Убедившись в платежеспособности своего банкира, он хотел только взять жестокий реванш за оскорбление, нанесенное ему в недавнем прошлом, и, прервав Матье Дюрана на полуслове, сказал:

«Гроссбухи господ банкиров говорят то, что угодно их хозяевам, ваш иероглифический или, скорее, резиновый язык доказывает богатство или нищету в зависимости от ваших нужд. Признаюсь вам, сударь, я ни на грош не верю подобным свидетельствам».

Банкир кусал губы, но был полон решимости спасти одновременно свое состояние и свою репутацию и ради будущего пожертвовал настоящим. Дюран так ответил господину де Лозере:

«Меня не удивляет, сударь, что вы разделяете предрассудки светских людей относительно ведения учета и бухгалтерии в банкирских домах. Все эти бесчисленные записи, которые мы ввели, чтобы предупредить за счет их строжайшей взаимопроверки малейшие ошибки, представляются в глазах тех, кто их не понимает, лишь запутанным лабиринтом, в котором должны заблудиться любые заинтересованные лица. Я не могу сердиться на вас за ваши обвинения, но есть между нами нечто более прочное, более понятное: слово человека чести, и его должно хватить».

«А если, сударь, мне этого недостаточно?» – продолжал упорствовать граф.

«Вы сомневаетесь в моем слове?» – вскричал Матье Дюран.

«Предположим, я не сомневаюсь в вашей честности, сударь, но разве я не могу усомниться в ваших прогнозах? Состояние, подобное состоянию Матье Дюрана, разрушенное в несколько месяцев, – разве свидетельствует оно о большой дальновидности и ловкости?»

«Вы забываете, что понадобилась революция, чтобы пошатнуть его!»

«Вы забываете, что вы один из тех, кто помог ей свершиться!»

«Мне кажется, я не обязан отчитываться перед вами за мои убеждения».

«Но вы обязаны отчитаться передо мной за мои деньги, сударь».

«Я это сделал».

«Мне не нужны слова, сударь. Когда я говорю, что мне нужны деньги, что они нужны мне завтра, я хочу слышать звон монет».

«Я дал вам понять, – банкир сжимал губы, чтобы не дать вырваться наружу ярости, которая раздирала его, – я дал вам понять, что это невозможно».

«Суд докажет вам, что нет ничего более возможного».

«Мне? Мне предстать перед судом?» – возмутился Матье Дюран.

«Да, именно туда отправляются бесчестные люди, которые не отдают своих долгов».

«Есть другое место, сударь, – высокопарно заявил банкир, – куда отправляются честные люди, которые отдают свои долги».

«Когда это случится, сударь, – сказал граф, – я подумаю, должен ли такой человек, как я, следовать туда за таким человеком, как вы».

«Вам придется принять это решение гораздо быстрее, чем вы думаете».

«Не быстрее, чем я того захочу, поскольку прежде ко мне должны вернуться мои капиталы».

«Вам не придется ждать долго».

«Я жду моих денег».

«До завтра, сударь».

«Я приготовлю вам расписку».

«Приготовьте и ваше оружие».

«Не заставляйте меня понапрасну тратить бумагу и чернила, прошу вас».

«Клянусь, вы ничего не потратите зря».

Банкир вышел.

Он немедленно отправился к себе и написал Дано и господину де Беризи. Затем он поехал к господину де Фавьери, честно объяснил ему положение и попросил взаймы, чтобы немедленно расплатиться с господином де Лозере.

Генуэзский банкир выслушал французского банкира так, что по его лицу невозможно было догадаться о его намерениях. Когда Матье Дюран закончил свою речь, де Фавьери холодно промолвил:

«Предоставьте мне список и сумму вкладов, на основе которых вы хотите произвести этот заем, и через два часа вы получите мой ответ. Я сообщу вам, на каких условиях я смогу осуществить эту операцию, если я вообще за нее возьмусь».

Через два часа Матье Дюран получил записку от господина де Фавьери, который просил оказать ему любезность и прислать к нему господ Дано и де Беризи и предупреждал, что, возможно, операция состоится. Ожидание Матье Дюрана было жестоким, но радости его не было предела, когда оба его секунданта явились к нему и сообщили, что ему нет необходимости доставать миллион двести тысяч франков для господина де Лозере, так как господин Феликс представил графу свои гарантии и тот выдал господину Феликсу расписку на сумму долга Матье Дюрана, передав ему свои права на банкира.

«Господин Феликс!» – воскликнул банкир, вновь поразившись вмешательству этого господина в столь важное для него дело.

– Ему давно пора было удивиться, – засмеялся поэт. – Что до меня, то, признаюсь, я терпеливо выслушивал про все эти ваши миллионы, облигации, проценты только ради того, чтобы узнать наконец, кто такой господин Феликс.

– Как видите, я был прав, – ответил Дьявол, – что не удовлетворил вашего любопытства с самого начала. Но мы уже близки к развязке: вашему вниманию предлагается прекрасная, поистине драматичная сцена.

В ответ на восклицание банкира господин де Беризи сказал:

«Да, тот самый господин Феликс, который занял место господина де Лозере, чтобы купить мои лесные угодья, сегодня столь великодушно встал на ваше место».

«Но кто этот человек?»

«Клянусь вам, я не знаю».

«Я выясню это, выясню, – задумчиво прошептал банкир, – выясню, когда все это закончится, ибо полагаю, господа, вы не забыли, что у меня, помимо денежных, есть и другие дела с господином де Лозере».

«Нет, конечно, – ответил господин де Беризи, – и общая встреча назначена на завтра на девять часов у господина де Фавьери, оттуда мы и отправимся».

«Девять часов – это очень поздно», – недовольно заметил банкир.

«Это время выбрал господин…»

«Это время оказалось удобным для всех, – прервал господин де Беризи вмешавшегося Дано. – До завтра, господин Дюран, до завтра».

Дюран, оставшись один, почувствовал нечто вроде злорадства при мысли о том, что он наконец расквитается с человеком, который был с ним так груб. В первом порыве гнева он забыл обо всем, кроме мести. Но когда он подумал, что дуэль может привести к фатальному исходу, что ему надо успеть навести порядок в самых неотложных делах, то вспомнил о дочери, которую оставит одну в лабиринте ликвидации и конфискации имущества, откуда он один смог бы выбраться и вырвать хоть какие-то остатки состояния. «Что станет, – думал он, – без меня с девушкой, привыкшей удовлетворять малейшие прихоти и не получившей от меня ни малейшего представления о порядке и экономии?» Он с печалью вспоминал о том неправильном воспитании, которое дал своей дочери, а ведь она могла бы стать простой и доброй, если бы он того захотел. Матье Дюран с горечью упрекал себя в собственной непредусмотрительности, но, как бы ни было ему больно при виде исковерканного будущего, которое он уготовил своей дочери, ни разу банкир не подумал уклониться от предстоявшей дуэли хотя бы путем самой незначительной уступки. Его гордыня была сильнее всех прочих чувств, и он, так сказать, выбросил из головы все горестные мысли, чтобы они не ослабили его решимости.

На следующий день Матье Дюран со своими секундантами и господин де Лозере со своими собрались в девять часов у господина де Фавьери, экипажи стояли наготове, условия поединка были обговорены, но, когда все приготовились покинуть гостиную, вошел господин Феликс. Оба противника замерли при виде старика, который суровым тоном обратился к ним:

«Господа, я хотел бы задержать вас и поговорить до дуэли, которую вы назначили друг другу».

«Сударь, – ответил Матье Дюран с поклоном, – мы оба, господин де Лозере и я, знаем все примиряющие доводы, которые диктует разум в подобном случае, но дела зашли так далеко, что ни он, ни я не можем больше ждать, не нанося урона нашей чести».

«Сударь прав, – согласился господин де Лозере, – на этот раз я полностью разделяю его точку зрения».

«Господин де Лозере, – мягко продолжил господин Феликс, – мне кажется, я в свое время оказал вам большую услугу, освободив вас от обязательств по отношению к господину де Беризи. Господин Дюран, вам я тоже был не менее полезен в деле с господином де Лозере: во имя того, что я сделал для вас, прошу вас выслушать меня».

Каждый из противников обернулся к своим секундантам, как бы спрашивая их совета, секунданты в нескольких словах объяснили им, что вполне уместно уступить просьбе господина Феликса, и вышли, оставив Матье Дюрана и господина де Лозере наедине со стариком.

Когда все вышли, господин Феликс сел и указал на кресло справа от себя банкиру, на кресло слева – графу. Достойный уважения и одновременно спокойный и уверенный вид старика резко отличался от нервного нетерпения его слушателей, которые время от времени бросали друг другу взгляды, как бы обещавшие не уступать никаким уговорам. Господин Феликс смотрел на них и, похоже, черпал в этом зрелище еще больше суровости. Он начал так:

«Полгода назад, господа, я представился каждому из вас. Сначала вам, господин Матье Дюран, я рассказал, как был осужден, и просил помочь мне полностью восстановить мою репутацию. Вы отказали мне».

Банкир промолчал, а господин Феликс продолжил:

«Затем я пришел к вам, господин де Лозере, я говорил вам о своих претензиях на состояние вашей жены, вы с угрозой отклонили их».

Граф также промолчал.

«Если я правильно понял ваши возражения на мои просьбы, то вы, Матье Дюран, человек из народа, который обязан всем своим состоянием лишь самому себе и своему труду, не захотели прийти на помощь неосторожному человеку, растратившему доставшееся ему от отца огромное наследство, а вы, господин де Лозере, представитель знатной фамилии, положились на могущество своего имени, которое должно было заставить замолчать того, кого вы назвали интриганом…»

«К чему вы клоните, сударь?» – хором сказали Матье Дюран и граф.

«К тому, господа, что я, несчастный восьмидесятилетний старик, не нашел ни поддержки, ни справедливости ни у человека из народа, ни у знатного аристократа».

Противники прикусили языки, поскольку возразить им было нечего.

«Вы человек из народа, господин Дюран?»

«И я горжусь этим!»

«А вы знатный вельможа из древнего рода, господин де Лозере?»

«Я не кичусь этим», – возразил граф крайне кичливо.

«Так вот! – Старик повысил голос. – Вы оба, вы, Матье Дюран, и вы, граф де Лозере, вы оба бесстыдно лжете».

«Сударь! – вскричали противники, вскочив с места. – Подобное оскорбление…»

«Сядьте, господа, сядьте, прошу вас, приказываю вам, наконец. Если надо и если моих восьмидесяти лет недостаточно, чтобы вы выслушали меня молча и с почтением, то я произнесу слово, которое, возможно, заставит вас слушать меня на коленях».

– На коленях! – Поэт начал с особым вниманием прислушиваться к рассказу.

– На коленях, – повторил Дьявол. – Слово было сказано, дело было сделано. Слушайте дальше.

Банкир и граф поразились торжественности, с которой зазвучал голос господина Феликса. Казалось, одна и та же догадка, одно и то же подозрение поселились в сердцах двух мужчин, и они вгляделись в старика с чувством уважения и страха, а затем сели на свои места, опустив головы. Старик молча смотрел на них, в его взгляде читались торжество и боль. С усилием взяв себя в руки, он довольно спокойно продолжил:

«Я знаю историю каждого из вас, господа, но не стану их пересказывать. Я поведаю вам историю моей жизни, она послужит предисловием к вашим, которые вы затем сможете повторить так, как вы привыкли их излагать».

Господин Феликс умолк, как бы собирая воедино свои воспоминания, затем заговорил голосом твердым и решительным:

«В тысяча семьсот восемьдесят девятом году я был коммерсантом в Марселе, до той поры дела мои шли блестяще. Я был женат на женщине, которая подарила мне двух сыновей, одному в ту пору было около четырнадцати лет, другой был на год младше».

Матье Дюран и граф де Лозере встрепенулись, но господин Феликс сказал тоном, не допускавшим возражений:

«Не прерывайте меня, господа, это было так давно, что я могу сбиться, если мне будут мешать. Старший из сыновей уже четыре года учился в Англии. Я предназначал его для коммерции и хотел, чтобы он с младых ногтей познакомился со страной, которая особенно в то время была для нас образцом в промышленности[488]. Младший приступил к учебе в одном из парижских коллежей. Как многие другие, я не тревожился, когда революция начиналась, но события нарастали и угрожали погубить мое состояние. Тогда я перевел восемьсот тысяч франков в Англию на имя моего старшего сына и вызвал из Парижа младшего, поскольку тучи сгущались над моей головой.

Вы знаете, господа, до каких крайностей доходили в то время революционные страсти. Я узнал, что меня причислили к аристократам, так как богатство тогда, как и нынче, равнялось дворянству. Возможно, мне удалось бы отстоять себя в суде, но я дрожал при мысли об ужасных бунтах, которые уже разыгрывались в Марселе и которые грозили докатиться до моего дома и погубить на моих глазах жену и сына[489]. Я принял меры: я поместил все средства, какие мог, в Генуе у господина де Фавьери, отца того господина де Фавьери, которого вы знаете и который в то время был еще совсем юным молодым человеком, и в феврале тысяча семьсот девяносто третьего года тайком сел на корабль и отвез жену и сына в Геную.

Я рассчитывал, что мое отсутствие не будет долгим, но мои враги прознали о нем и немедленно занесли меня в список эмигрантов[490]. На мое имущество наложили арест, меня приговорили к смерти. Этот приговор мало что значил для человека, оказавшегося вдали от эшафота. Но они пошли дальше: они потребовали ликвидации моего торгового дома, и поскольку на все мое имущество был наложен секвестр[491], то ввиду моего отсутствия легко удалось доказать его крах и приговорить меня как злостного банкрота.

Я хотел вернуться во Францию, чтобы оспорить этот позорный приговор, несмотря на угрозу моей жизни. Слезы жены и уговоры господина де Фавьери остановили меня, я решил отправиться в Новый Орлеан, чтобы опередить новость о моем осуждении и не дать возможности тем, кто разорил и обесчестил меня, завладеть значительными суммами, которые мне должны были крупные коммерсанты этого города, знавшие меня лично, так как я уже трижды побывал в Америке. Во время моего краткого пребывания в Генуе я познакомился с господином де Лоре и одолжил ему различные суммы денег. Как и многие другие, он бежал от приговора и привез с собой свою пятнадцатилетнюю дочь и юношу-сироту, последнего отпрыска старинного рода, опекуном которого он являлся. Этого молодого человека звали Анри де Лозере… Не прерывайте меня, – сказал господин Феликс графу, попытавшемуся вставить слово. – Итак, я уехал, оставив в Генуе жену и сына, которому в ту пору было уже семнадцать[492], на старого господина де Фавьери и господина де Лоре. Я велел сыну ждать от меня новых распоряжений».

– Надо отметить, – прервал рассказ Дьявол, – что с самого начала Матье Дюран и господин де Лозере несколько раз пытались остановить старика, бросая на него умоляющие взоры, но старый господин Феликс удерживал их, приказывая им молчать или останавливая одним лишь властным взглядом. Его слушатели сидели бледные, дрожащие, они не смели поднять глаз даже друг на друга.

Дьявол намеренно сделал это отступление, и Луицци разгадал его причину: Сатана ожидал замечаний от поэта, но тот, так часто вмешивавшийся в начало рассказа, теперь, похоже, стремился лишь поскорее узнать развязку. И Сатана, убедившись, что достиг своей цели, продолжил историю таким образом, как если бы господин Феликс сам решил ее сократить:

«Многочисленные события, о которых бесполезно сейчас вспоминать, и затрудненность сообщения в военное время помешали мне закончить дела так быстро, как я надеялся, я не имел возможности послать известия своим родным и ничего не знал об их судьбе, только через четыре года я смог свободно вернуться в Европу. Перед самым отъездом я получил письмо от известного вам господина де Фавьери-сына, который сообщал мне страшные новости. Эпидемия опустошила Геную. Господин де Лоре умер, юный де Лозере также, жена моя скончалась, а мой сын, переведя на свое имя все средства, которые я оставил у господина де Фавьери-отца, сбежал с дочерью де Лоре. Все эти события произошли до его приезда к отцу, которого, говорилось в письме, унесла та же роковая болезнь, что и мою жену. Убитый этими печальными известиями, я отправился в Англию, чтобы найти хотя бы моего старшего сына, но узнал, что он также снял со счета все средства, которые я ему оставил, и покинул Англию, сказав, что хочет соединиться со мной в Америке. Я вернулся в Новый Орлеан и оттуда стал по крохам собирать известия о Леонарде Матье, моем старшем сыне, и о Люсьене Матье, моем младшем сыне, так как меня зовут Феликс Матье, но никто никогда не слышал этих имен. А теперь вы, господин Матье Дюран, и вы, господин граф Люсьен де Лозере, не могли бы вы сообщить мне что-нибудь о моих детях?»

«Отец! Отец!» – вскричали два брата и упали на колени перед стариком.

– Как? На колени! – изумился поэт. – Они оба пали на колени?

– Да, да, – подтвердил Дьявол, – как в самом настоящем спектакле, ни больше ни меньше, настоящий театр «Порт-Сен-Мартен» или «Гэте»[493].

– А какую мораль извлекает отсюда господин де Серни? – поинтересовался поэт.

– Ту же, что и сам старый господин Феликс, который, отшатнувшись от своих сыновей, вскричал в гневе и раздражении: «На колени! На колени! Спесь и тщеславие! Там ваше место! На колени! Вы, Матье, снедаемый жаждой богатства, вы завидовали тем, кто рос рядом благодаря труду и экономии, и захотели подняться выше всех. Чтобы придать как можно больше блеска росту вашего состояния, вы придумали, будто начали с самого низа. Чтобы быть обязанным своим именем только самому себе, вы отреклись от имени своего отца, нанеся ему оскорбление, которое легко могли бы смыть. На колени и вы, Люсьен: опьяненный знатным именем и не имея возможности получить его честным путем, вы украли чужое имя и присвоили его себе, вы тоже отреклись от имени своего отца, который скомпрометировал его единственно ради вашего же спасения! На колени оба! Там ваше место. А теперь вам остается только встать и пойти убить один другого, идите же немедленно, убирайтесь, я не держу вас больше!»

Поэт молчал, и Дьявол продолжил:

– Если вы занимаетесь современной комедией, то я опишу вам сцену, последовавшую за этим признанием. Бешенство наших героев, переживших такое унижение на глазах друг у друга, их смущение, а затем и ярость, когда им пришлось обняться по приказу отца.

– И отец простил их?

– Более чем, – ответил Дьявол. – Ибо он сохранил в тайне прегрешения своих сыновей. Он раскрыл истину только господину де Фавьери, от которого я и узнал эту историю, и если я поведал вам ее, то, признаюсь, только ради того, чтобы доказать вам мое утверждение о том, что для комедии, если бы можно было ее написать, хватило бы всего: и характеров, и событий, и нравов.

– И как полагается во всякой доброй комедии, все было скреплено, несомненно, браком между господином Артуром де Лозере и госпожой Дельфиной Дюран, – предположил Луицци.

– О! Вот уж нет! – ответил Дьявол. – Примирение не зашло так далеко. Благодаря тому что отец обещал хранить в тайне их прошлое, наши герои ничуть не изменились. Матье Дюран всегда Матье Дюран. Он по-прежнему толкует о своем низком происхождении, о состоянии, которое ему пришлось сколачивать по крохам, а затем восстанавливать без чьей-либо помощи, о своей любви к народу, из которого он вышел, об образовании, которое он с таким трудом приобрел, и я не сомневаюсь, что в конце концов, чтобы до конца сыграть свою роль, он с богатым приданым отдаст свою дочь замуж за человека вроде него, за того, кто сумел сделать себе имя благодаря сильным кулакам.

Поэт не возразил, а Луицци воскликнул:

– Что вы подразумеваете под сильными кулаками?

– Боже, – расхохотался Дьявол, – да всякое положение, добытое собственными силами.

– Даже в литературе? – Барон указал на поэта.

– Э! А почему бы и нет? – пожал плечами Дьявол. – Как мне кажется, в литературе, которой нас заваливают с таким рвением, сильные кулаки – одно из первейших качеств.

Поскольку поэт полностью ушел в себя, Дьявол любезно продолжил:

– Что до господина де Лозере, то он по-прежнему господин де Лозере. Он еще более, чем всегда, чванится древностью своего рода, еще более нагло отстаивает ее, если ему кажется, что кто-то в ней сомневается, и, несмотря на ненависть к Июльской революции, полностью признал новую династию, которая, не будучи богата знатными именами, недавно призвала его в палату пэров[494].

III

Простые события и простая мораль

Не успел Дьявол закончить свой рассказ, как дилижанс остановился.

Луицци с удовольствием выслушал историю о банкире. В самом деле, она казалась ему такой далекой от его собственных забот, что он не почувствовал опасений, которые обычно вызывали у него откровения Сатаны.

После всех диких и смешных замечаний, которыми литератор сопровождал этот рассказ, Луицци ожидал от него таких же измышлений по поводу его весьма необычайной развязки и целой теории по поводу его использования в литературе и был весьма поражен, когда заметил, что поэт хранит полное молчание и никак не комментирует услышанное. Он только спросил у кондуктора, как называется деревня, которую они проезжали, и, услышав, что они находятся в Сар…, приказал остановиться и выгрузить его багаж. Кондуктор очень удивился этому распоряжению и, прежде чем исполнить его, посмотрел в свой список и заметил:

– Сударь, вы оплатили проезд до Тулузы.

– И до этой деревни тоже, как мне представляется, и теперь я желаю выйти здесь.

– Мы в трех милях от замка Матье Дюрана, – тихо сообщил Сатана барону, пока они шли по дороге в сторону Тулузы.

– Ба! И что он там будет делать?

– Воспользуется секретом, который стал ему известен, чтобы заставить банкира выдать за него свою дочь и получить заодно несколько миллионов из тех, что тому удалось сколотить.

– О! – возмутился барон. – Какая низость!

– Ты забываешь, хозяин, что как литератор этот человек имеет право воровать чужие идеи.

– Он сделал плохой выбор, как мне кажется.

– Ах! Ты слишком придирчив.

– Я?

– Ты. Он всего лишь собирается сделать то, что ты хотел когда-то сделать при помощи Гюстава и Гангерне. Именно с этой целью ты рассказал им о прошлом госпожи де Мариньон. За тобой слава первооткрывателя: Лукавому не остается ничего, как только подражать тебе.

Упрек был справедлив, Луицци не стал унижаться и спорить. Однако имя госпожи де Мариньон напомнило ему встречу со старым слепцом и все, что предшествовало бегству из Орлеана до того момента, когда он стал расспрашивать Дьявола о госпоже де Пейроль, а граф де Серни вынудил его покинуть Орлеан. Он шел бок о бок с Сатаной, глубоко задумавшись над тем, как ему остановить Гюстава де Бридели, чтобы тот не помешал признанию дочери госпожи де Кони, и должен ли он положиться на собственные силы или попросить разъяснений у своего раба, но вдруг поэт окликнул его издали:

– Эй! Господин барон! Господин де Луицци!

Барон остановился, поэт догнал его и сказал:

– Я обещал вам напомнить обстоятельства нашей первой встречи, я хотел сделать это в Буа-Манде. В моем рассказе есть тайна еще более удивительная, возможно, чем тайна господина де Лозере и Матье Дюрана. Если позволите, я напишу вам в Тулузу?

– Прочту с удовольствием, – довольно холодно ответил барон.

Поэт удалился, и барон продолжил свой путь пешком.

– Кто же этот господин? – спросил он у Дьявола.

– Как? Ты до сих пор не узнал старого знакомого?

– Этого поэта?

– Фернана, рокового Фернана, героя папской постели, соблазнителя Жанетты, которому ты помог…

– А, понятно! Вспомнил! Вот о чем он хотел рассказать мне в Буа-Манде.

– Он, несомненно, добавит туда продолжение о своих приключениях с Жанеттой, и, поскольку теперь у тебя больше времени, чем будет в Тулузе, я могу пересказать тебе их.

– Мне это совершенно неинтересно, и полагаю, теперь ты оставишь меня. Больше тебе некого учить в моем присутствии.

– Я сделал все, что хотел. Но мне кажется, ты мог бы быть повежливее со мной, господин барон, так как, учитывая то, что ты совершенно не расположен слушать о том, что должно тебя волновать, я приложил немало усилий, чтобы выбрать историю, которая тебя абсолютно не касается.

– Значит, это будет первый раз, когда твои слова не окажутся для меня роковыми.

– Кто знает? – ухмыльнулся Дьявол.

– Прочь! Прочь! – закричал Луицци. – Ни слова больше!

Дьявол исчез, Луицци в одиночестве продолжал свой путь, наконец-то получив возможность хорошенько обдумать свои дела.

Он вспомнил о своих обязательствах: прежде всего он должен был выручить трех женщин и вырвать их из того ужасного положения, в которое они попали из-за него. То были госпожа де Серни, Эжени Пейроль и Каролина.

Луицци страшно сожалел, что не может остановиться в Буа-Манде и добраться оттуда до замка госпожи де Парадез и поведать ей, как нашлась ее дочь, которую она так долго оплакивала, и в какую беду попала ее племянница. Но возвращение в Тулузу нельзя было откладывать. Его бедственное положение не позволяло ему действовать быстро, как того требовали обстоятельства. Однако он решил, что может написать госпоже де Парадез и рассказать ей, как благодаря счастливой случайности ему удалось узнать ее дочь в так называемой дочери Жерома Турникеля, но, так же как у него не было времени остановиться, у него не было времени и чтобы написать, и потому он решил отложить письмо до приезда в Тулузу.

Вдруг он заметил, что уже начало темнеть и что он очень далеко ушел от дилижанса, который почему-то никак не появлялся. Барон находился рядом с довольно густыми зарослями, несколько человек весьма неприятной наружности прошли мимо него в обоих направлениях.

Луицци не боялся воров, но очень опасался полицейских агентов. Что его особенно встревожило, так это то, что ему показалось знакомым лицо одного из прохожих, который прошел совсем рядом с ним. В общем, он повернул обратно к Сар… Вскоре барон услышал шум приближающегося на большой скорости экипажа и, решив, что его наконец догоняет дилижанс, вышел на середину проезжей части; но то оказалась почтовая карета, позади которой сидел мальчишка. Он спрыгнул на землю, как только увидел барона, и сказал:

– Кондуктор послал меня за вами и другим господином, чтобы предупредить, что на выезде из деревни у дилижанса сломалось дышло и что можно будет ехать дальше не раньше чем глубокой ночью.

Эта задержка, из-за которой приезд Луицци в Тулузу откладывался, давала ему несколько часов, чтобы написать госпоже де Парадез.

Луицци направился обратно в деревню, которую только что покинул, тогда как мальчик все время оглядывался по сторонам и спрашивал:

– А где же другой пассажир?

– О! Бог мой! – ответил Луицци. – Он отправился к самому черту, ты будешь очень ловок, если догонишь его.

– Все равно, я побегу дальше.

– Тебе придется бежать очень долго.

– А вот и нет, я догоню почтовую карету и попрошу почтальона предупредить его. Дальше будет подъем, там он поедет очень медленно.

И, не дожидаясь ответа, маленький человечек побежал со всех ног, тогда как Луицци мирно зашагал в сторону деревни, сочиняя в уме письмо к госпоже де Парадез.

Добравшись до постоялого двора, где остановились все пассажиры дилижанса, он попросил комнату и все, что нужно для письма.

Примерно через час послышался стук в дверь, затем появился хозяин постоялого двора с ночным колпаком в руках.

– Прошу прощения, сударь, – спросил он, – но где вы встретились с мальчишкой, которого послали, чтобы он предупредил вас?

– Да больше чем в полумиле отсюда, напротив зарослей очень темных и, как мне кажется, очень безлюдных.

– Дело в том, видите ли, что это мой сын и он до сих пор не вернулся, и другой пассажир тоже.

– Я предупреждал его, что тот ушел далеко вперед, но мальчик захотел во что бы то ни стало догнать почтовую карету и передать форейтору свое поручение.

– Ах, вот оно что, – вздохнул хозяин, – наверняка малец догнал форейтора и тот позволил ему сесть на третью лошадь, а верхом мой постреленок может доехать до самого Буа-Манде. И может, они позаботились о господине и довезли его до первой станции, – мне кажется, в берлине ехала только одна дама.

– Возможно. – Луицци не терпелось отделаться от незваного гостя.

– Простите, что побеспокоил, – поспешил тот откланяться.

И Луицци вернулся к своему письму.

Около полуночи тронулись в путь, и через четыре часа дилижанс добрался до Буа-Манде.

Луицци вышел, чтобы найти кого-нибудь, с кем он может переслать письмо госпоже де Парадез. Первый же форейтор, к которому он обратился, сказал:

– Я исполню ваше поручение, сударь, давайте мне ваше письмо, завтра утром я поведу к госпоже де Парадез почтовую карету, которая прибыла вчера вечером.

– Да? – удивился Луицци. – А кто едет в этой карете?

– Одна дама, без провожатых, странная дама, доложу я вам, я ее сразу узнал, несмотря на все ее шляпы и вуали, – эта дама раньше прислуживала на здешнем постоялом дворе.

– Кто, кто? – Изумлению Луицци не было предела. – Жанетта?

– Гляди-ка! И вы ее знаете?

– Да, я видел ее несколько лет назад, когда проезжал через эти места. Но что ей делать у госпожи де Парадез?

– О! Не знаю, тут многое сказывают. Это старый хозяин замка пристроил ее сюда.

Пока Луицци удивлялся новой встрече, он услышал, как кондуктор говорил пассажиру:

– Черт возьми, тем хуже для господина, он, наверное, остановился в каком-нибудь деревенском доме, увидев, что нас все нет, а потом мы проехали так, что он и не заметил.

– Но нельзя же вот так бросить честного человека одного посреди дороги, – отвечал беспокойный пассажир.

– Ладно, ладно, он любит прогуливаться, так погуляет, пока не придет следующий дилижанс, – отвечал кондуктор, – а может, он сел в карету Лафита и Кайара[495], которая обогнала нас, пока мы ремонтировали дышло. И кроме того, я опаздываю на четыре часа… Эй, поехали! Форейтор, в седло и в галоп!

Затем он обратился к другому форейтору:

– Эй, это ты вчера вел почтовую берлину, ты не видел господина?

– Да нет же, я вам уже говорил, Шарло сидел сзади и спрыгнул, когда увидел первого господина. Я потихонечку ехал дальше. Когда мы подъехали к подножию холма, я заглянул в кабачок матушки Филон, а лошадки мои шли себе шагом вперед, тут-то маленький Шарло и пробежал мимо, он догнал берлину и попросил даму, которая в ней ехала, предупредить форейтора. А потом он отправился к матушке Филон, где праздновали свадьбу, и там, наверное, провел всю ночь.

– И ты никого не видел по дороге?

– Ни души.

– К черту тогда этого пассажира! – заорал кондуктор. – В путь! Эй! Поехали! Форейтор, по коням!

Луицци, которого ничуть не беспокоило, что его могут начать расспрашивать о пропавшем господине, передал письмо и неплохое вознаграждение форейтору и поспешил сесть в дилижанс. Тронулись в путь и добрались до Тулузы без всяких приключений.

Сразу после приезда Луицци отправился в меблированные комнаты, которые пользовались довольно дурной славой, но зато их хозяйка умела хранить секреты. Получив комнату, барон написал записку и попросил позвать госпожу Перин, хозяйку дома, которая тут же явилась и, сделав реверанс, спросила:

– Что угодно господину?

– Мне нужен кто-нибудь понадежнее, чтобы передать письмо.

– У меня есть сын, он нем как камень.

– И помогите мне, пожалуйста, обзавестись другой одеждой.

Как вы помните, Луицци покинул Париж в вечернем костюме, в Фонтенбло у него хватило времени только на то, чтобы купить просторный редингот и пальто. В Орлеане он после приезда снял с себя и то и другое и, застигнутый господином де Серни врасплох, по-прежнему оставался в вечернем наряде.

В ответ на просьбу барона госпожа Перин сказала:

– За каким портным изволите послать? Если сударь никого в городе не знает, то я могу поискать кого-нибудь получше.

– Мне нужна готовая одежда[496], я не хочу никого видеть.

– Кроме вашего нотариуса, господина Барне, как мне думается. – Госпожа Перин прочитала адрес на конверте, который вручил ей Луицци.

– Кто вам сказал, что Барне – мой нотариус?

– Никто, уверяю вас, никто! Просто обычно, когда зовут нотариуса, то зовут своего.

– А почему господин Барне не может быть просто моим другом?

– Если так, то, значит, я ошиблась. – Госпожа Перин попятилась к выходу.

– Постой, – остановил ее барон, – ты что, узнала меня?

– Я… нет, вовсе нет, – залепетала хозяйка, – я вижу, что господин барон не хочет, чтобы его узнали.

– Что? – вскричал Арман. – Старая ведьма, ты не забыла меня?

– Хм! Чего вы хотите? Господин Арман, нам никак нельзя без хорошей памяти, надо отличать постоянных гостей от залетных пташек. А кроме того, у меня ваша личность сидит в голове еще от вашего папочки. Старый барон провел здесь немало добрых ночей.

– Мой отец?

– Ну же да! Теперь вам можно об этом знать, когда он умер и вы не бросите ему в физиономию: пойду к Перин, – раз вам можно, то и мне тоже! Славное было времечко! Это я привела ему Мариетту, она потом родила от него дочку, и та до сих пор не знает о своем происхождении. Вы знаете Мариетту, она ушла от меня, чтобы жить самостоятельно из-за любви к Гангерне, этому шуту, у которого произошла история с аббатом де Сейраком.

– А, да, кажется, я видел ее однажды у госпожи дю Валь.

– Точно, это аббат ее туда пристроил.

– И что с ней стало?

– Никто не знает. Говорят, что она в Париже, что она поселилась там, после того как какая-то болезнь обезобразила ее до неузнаваемости, это было три или четыре года назад.

– Ну ладно, ладно, – прервал ее Арман, который был достаточно наслышан о похождениях своего отца и не испытывал ни малейшего интереса узнавать что-то новенькое. – Отошли это письмо к Барне и прикажи подать мне ужин.

– Вы будете ужинать один? – полюбопытствовала хозяйка.

Барон бросил на нее косой взгляд, но, вспомнив, где он находится, понял, что не имеет права сердиться.

– Я передумал, – сказал он, – я не буду ужинать. Мне гораздо важнее выспаться.

– Хорошо, хорошо, – согласилась госпожа Перин, – вы, должно быть, устали, вид у вас неважный.

Она вышла, и барон, действительно изнуренный, лег и заснул сном праведника в этом неправедном доме.

Луицци проснулся только на следующий день в четыре часа и рассердился на самого себя, что потерял столько времени.

Он позвонил. Юная красотка, грациозная и свежая, как роза, вошла и фамильярно уселась на кровать барона, спросив с гасконским акцентом:

– Что вам угодно, сударь?

Барон внимательно вгляделся в нее. Она была обворожительна, ее зубы сверкали девственной белизной. Луицци опечалился и содрогнулся при мысли о том, что станет с этим ребенком, с ее ясным личиком, румяными щечками и наивным взглядом. Он резко сказал:

– От вас мне ничего не надо.

Девушка обиделась, встала и сказала:

– Здесь есть и другие девушки.

– Позовите госпожу Перин, – гневно потребовал Луицци.

– Пойду скажу, – ответила девушка и ушла.

Мгновение спустя явилась госпожа Перин и заявила:

– Черт возьми, господин Арман, Париж вас испортил, я и не знаю…

– Послушай, Перин, – сухо отвечал ей барон, – я остановился у тебя, потому что не хочу, чтобы кто-нибудь узнал о моем приезде в Тулузу, иначе я выбрал бы любую другую гостиницу, но, поскольку там каждый день докладывают в полицию о всех постояльцах, я пришел сюда.

– Ах, так вы не хотите, чтобы полиция знала?

– Да, и поскольку мне известно, что ты всеми возможными способами скрываешь имена твоих постояльцев, я выбрал твой дом.

– Очень хорошо, надо было сразу меня предупредить. С этого момента вы здесь как в ста футах под землей, никто ничего не прознает.

– Десять луи, если не будешь болтать.

– Считайте, что они уже мои.

– Теперь скажи: Барне пришел?

– Он? – удивленно переспросила Перин. – Э! Боже Иисусе! Да он не знает сюда дороги, бедняга.

– Пусть узнает.

– В его-то возрасте? Грех это, и потом, его жена выколет ему глаза своими спицами, если проведает, что он сюда ходит.

– Так что же он сказал? Он говорил с твоим сыном?

– Ах да! Совсем забыла, ваша правда, он ему сказал: «Передай тому, кто тебя послал, что я сделаю все, что он хочет».

– Я просил его прийти сегодня.

– Вы назначили время?

– Нет, просто попросил зайти днем.

– Ну так день кончится только в полночь, у вас еще есть шанс его увидеть.

– Хорошо, я подожду его. Пришли мне обед, и пусть принесут бумагу и письменные принадлежности.

– Так. Раз вы не хотите, чтобы вас узнали, то я приставлю к вам девочку, которая только что здесь была. Не стоит, чтобы другие вас видели, – старая Марта, например, может вас запросто узнать. Малышка, наоборот, не знает, кто вы, и потом, она славная девочка, сама невинность. Когда она вам понадобится, позвоните два раза, ее зовут Лили. Я приготовлю вам обед, потерпите немного.

– Делай как знаешь, но поторопись, я умираю от голода. И пришли мне все для письма.

– В этом секретере есть то, что вам нужно.

Перин вышла, Луицци написал длинное письмо Эжени Пейроль, в котором сообщил ей, что ее мать жива, кто она и где живет. Так прошло два часа.

Наконец появилась Лили и принесла обед. Она делала все достаточно ловко, но с выражением недовольства на лице. Луицци следил за ней, и когда она наконец накрыла на стол, он принялся за еду, а Лили непринужденно уселась рядом с камином. Вид у нее был хмурый и скучающий.

– Тебе не нравится прислуживать мне?

– Еще бы! – зло отвечала девочка с сильным гасконским акцентом. – Еще бы мне нравилось! Я здесь не для того, чтобы быть в прислугах. Если бы я захотела работать в чьем-нибудь доме, я бы выбрала что-нибудь побогаче.

– А! Так вы были служанкой до того, как пришли сюда?

– Да, и в знаменитом доме, вот так-то.

– У кого же?

– Как у кого? У маркиза дю Валя.

– У маркиза? И что вы делали у него? Ведь, насколько мне известно, он вдовец.

– Вот именно поэтому.

– А-а! – только и сказал Луицци. – А почему же вы ушли от него?

– Он же донимал меня, донимал до смерти. Вы знаете, что он депутат? Так вот под тем предлогом, что мне надо учиться, он заставлял меня твердить наизусть его речи, а когда я плохо пересказывала их, грозился отправить меня в тюрьму, потому что он еще и судебный следователь[497].

Луицци не выдержал и расхохотался, а малышка добавила:

– И потом, у него манеры были ужас какие чудные, он носил фальшивые икры и вставные зубы и заставлял меня их прилаживать.

– Но где же он вас нашел?

– Как где? Там, где я была.

– А где вы были?

– Ха! У одного хозяина, там мне приходилось работать по десять часов каждый божий день и при этом никуда не выходить, а я, видите ли, не люблю напрягаться, натура у меня таковская. Я люблю смеяться, развлекаться и бить баклуши, таковский у меня характер, а этот был не лучше второго, он говорил жене, что ему надо работать, а сам приходил по ночам в мою комнату и читал мне убойные морали.

– Только морали?

– Черт, остальное меня не так развлекало, хотя он и был первый. Не знаю, может, он вам тоже знакомый, но он ужас какой страшный, этот господин…

В тот момент, когда она собралась произнести имя, раздался стук в дверь.

– Пойди посмотри, кто там, – велел ей барон.

Лили открыла дверь и воскликнула весело и изумленно:

– Ха! Легок на помине, это он, господин Барне, это о нем я только что говорила.

Барне вошел с совершенно сконфуженным видом и сказал Лили:

– Как? Ты здесь, в этом доме! Маленькая бесстыдница!

– Вы тоже сюда притопали.

– Я тебя предупреждал, распутница, что ты этим кончишь.

– Черт вас возьми, господин Барне, клянусь вам, – бесстрашно отвечала Лили, – я предпочла бы с этого начать.

– В твои-то годы – и такая испорченность! Простите, господин барон, – Барне поклонился Арману, – но какова нравственность нашей молодежи! Ребенок, ребенок, которому нет еще и семнадцати, и так погряз в пороке!

– По-моему, мой дорогой Барне, именно вы указали ей дорогу. Приберегите же свои наставления и упреки, давайте поговорим серьезно. Лили, оставьте нас.

Девушка вышла, смеясь, но напоследок показала Барне рожки. Тот в ярости вскричал:

– О! Вот это уж неправда!

– Ах! – остановилась Лили. – С мелкими клерками нетрудно сговориться, и хоть ваша жена – уродина, она им таких супчиков поднесет, таких гусиных ножек подаст, таких добреньких бутылочек выставит, что они в ее комнату так и влетают.

– Ты замолчишь, маленькая негодница!

– Ха! Не знаю, а может, я с клерками тоже за одним столом едала…

Барне побагровел от ярости; барона, возможно, все это и позабавило бы, если бы у него не было слишком серьезных дел к нотариусу. Он сделал Лили знак, и та вышла, огласив лестницу своим звучным гасконским голоском:

– Я к фонтанчику пошла, я миленочка нашла…

Она пела весело, легко и беззаботно, как сама невинность. Луицци почувствовал невыносимое отвращение. Не так тяжело встретиться с уродливым пороком, как с пороком юным, розовым, свежим и беспечным. Последний неизлечим, ибо не знает угрызений совести, не осознаёт зло, которое творит. Нотариус воздел руки к небу и воскликнул:

– Какая юная! Яблочко наливное!

Когда голос Лили затих, он обернулся наконец к барону:

– По правде говоря, господин барон, вы сыграли со мной злую шутку. Как? Заставить меня прийти в подобное заведение! Я потеряю свою репутацию!

– У меня не было выбора.

– Вы могли остановиться у меня.

– Чтобы госпожа Барне, самая болтливая женщина в Тулузе, говорила на каждом перекрестке, что барон де Луицци объявился в Тулузе?

– Да, что правда – то правда, – согласился Барне, – я забыл, что вы не хотите, чтобы о вашем приезде узнали, эта девушка вывела меня из себя. Но, послушайте, если я правильно понял из вашего письма, вам немедленно нужны большие деньги?

– Да, большие. Я уезжаю из Франции на несколько лет.

– Вы? – удивился нотариус. – А я думал, что вы приехали на выборы.

– Я отказываюсь от участия в выборах. Я уезжаю, уезжаю в Италию.

– А! Что, дела ваши плохи?

– Нет, ничего, кроме прихоти, хочу увидеть Рим, а пока давайте посмотрим, что у нас со счетами.

– Одну минуточку, господин барон, не забудьте, пожалуйста, подписать мне бумаги, чтобы я мог закончить ваше дело против этого негодяя Риго.

– Я подпишу все, что вам нужно, но сначала давайте посмотрим, чем мы располагаем.

Они устроились за столом перед кипой папок и целый час занимались подсчетами.

Луицци не был деловым человеком, но он не был и простофилей, он хорошо разбирался в бумагах, которые представил ему Барне: он изучал их тем более внимательно, что встреча Барне и Лили пошатнула его доверие к нотариусу. Но ему пришлось признать безукоризненную честность Барне. Он понял, что человеку, которого страсть заставила толкнуть на путь порока девочку, в противном случае, возможно, не ставшую бы тем, кем она стала, этому человеку совесть не позволяла украсть ни су у своего клиента. Но Луицци не располагал ни временем, ни желанием долго размышлять над чужими странностями и, как только баланс был подведен, сказал Барне:

– Итак, у меня есть триста сорок две тысячи франков, которые вы положили на депозит?

– Так точно.

– Хорошо. Эти деньги мне и нужны.

– Когда?

– Немедленно.

– Триста сорок тысяч?

– Да.

– Но как же вы их унесете?

– Черт возьми! Дайте мне банкноты.

– Какого банка?

– Вы правы, я все время забываю, что мы не в Париже. В таком случае найдите мне до завтра как можно больше золота.

– Сколько? Тысячу экю?

– По меньшей мере сто тысяч франков.

– Мне понадобится две недели, чтобы собрать в Тулузе сто тысяч франков золотом, если они здесь, конечно, есть.

– Но что же вы можете дать мне завтра?

– При большом старании и если обратиться к скупщикам старинных монет[498], я смогу дня через три предоставить вам тысяч двадцать пять – тридцать.

– Тридцать тысяч франков, ладно, этого мне хватит на первое время. Сделайте мне векселя на остальную сумму для заграницы.

– Если бы вы поехали в Испанию, то это не составило бы труда, потому что в Испании у нас много партнерских домов, но в Италии, куда вы собираетесь…

– Бог мой! Поеду в Испанию, мне все равно.

– Да-а, – удивленно протянул Барне. – Так, значит, вы путешествуете не для развлечения.

– Мне кажется, я могу ехать туда, куда захочу, – высокомерно заявил барон, – а от вас мне нужны всего-навсего мои деньги.

– Хорошо, хорошо, – согласился нотариус, – я подготовлю вам бумаги для всех наших партнерских домов в Испании, прошу только три-четыре дня для их оформления. Вы хотите, чтобы это были векселя с оборотом[499] на ваше имя?

– Нет, нет, прошу вас, на ваше и без указания суммы. Я не хочу, чтобы стало известно, что векселя предназначены для меня лично.

– Черт возьми, – заколебался нотариус, – я отвечаю за ваши средства, только когда они находятся в моих руках. Для этого я помещаю их в надежное место, но выдать вам векселя на все ваши деньги и с оборотом на меня, нет, не могу.

– Вы меня достаточно хорошо знаете, я не стану учинять вам никаких исков.

– Вы – возможно, господин барон, но третьи лица, которым вы их передадите…

– Насколько я понимаю, все обстоит иначе: я первый должен буду погашать их…

– Все так, но в момент наступления срока платежа вы будете за пределами Франции.

– Так вы сами не верите тем документам, которые я у вас прошу?

– Нет, нет, я предприму все возможные предосторожности, но можно быть уверенным до конца только в том, что держишь в руках.

– Однако должен же быть выход?

– Я не предлагаю вам делать передаточные надписи без гарантии, это, конечно, несколько обесценило бы бумаги, которые вам сейчас необходимы, но если вы составите мне гарантийное обязательство против платежных требований третьих лиц, дав мне право на залог одной из ваших недвижимостей, чтобы выдавать деньги от вашего имени, то я сделаю то, о чем вы просите.

В итоге Луицци согласился на все требования нотариуса, так как на каждом шагу одно за другим перед ним возникали препятствия, которые появляются всякий раз, когда человек находится в трудном положении, и, подобно человеку, который хочет вырваться любой ценой, он выбрасывал за борт все в надежде уцелеть в надвигающейся буре.

IV

Славные служаки

Как и предупреждал Барне, ему понадобилось почти четыре дня, чтобы собрать золото, которое просил барон. Луицци уже собрался вернуться в Орлеан, он несколько раз посылал на почту, чтобы узнать, нет ли для него писем, и Барне исполнял каждую его просьбу. Но вестей не было; Армана удивляло, что Леони не дает о себе знать, несмотря на обещание, которое она передала ему через маленькую нищенку. Не зная, что и думать, он решился покинуть Тулузу. Нотариус держал ему место в дилижансе, на который Арман должен был сесть в нескольких лье от города, чтобы избежать полицейского досмотра при отправлении. Все было готово, он уже покидал дом Перин, когда увидел, что к нему бежит Барне, с которым они уже попрощались.

– Мне только что сообщили, – сказал нотариус, – что на мой адрес вам пришло письмо, но что странно, мне отказались его выдать.

– Откуда письмо?

– Из Орлеана.

– Это то самое письмо, которого я так жду, – сказал барон, – надо получить его любой ценой.

– Невозможно, – возразил Барне, – они говорят, что это ценное письмо и что они могут выдать его только вам в собственные руки. Если господин Луицци в Тулузе, сказали они, то мы немедленно выдадим ему письмо, пусть только явится лично.

– Это все равно что сообщить всем, что я в городе, а я этого не хочу, но я могу дать вам доверенность на получение всей моей корреспонденции, думаю, этого будет достаточно.

– Ваша доверенность точно так же сообщит всем, что вы в Тулузе, но она, скорее всего, не поможет, поскольку я уже показывал им доверенность, которую вы выдали мне раньше. Оставьте это письмо или лучше сходите за ним, – какая разница, что о вашем приезде узнают, если через час вас уже здесь не будет.

Письмо от госпожи де Серни было тем важнее для барона, что она, возможно, намечала ему линию поведения, которой он должен придерживаться, оно могло сделать тайну его пребывания в городе и отъезда ненужной, и он решился получить его. На всякий случай он поручил Барне отправить весь его багаж вперед на дорогу в Париж и отправился на почту. Как только он пришел и объяснил причину своего прихода, служащий вытаращил на него глаза и промямлил:

– А! Так вы барон де Луицци? Подождите минутку, я поищу ваше письмо.

Служащий вышел, Луицци уже начал терять терпение, когда дверь отворилась и вошли два жандарма и комиссар полиции.

После всего случившегося в Орлеане комиссар полиции стал для Луицци тем, кем он является для многих других людей, – чем-то отвратительным и ужасающим, чей вид нервирует, как вид огромного паука, прикосновение к которому так же неприятно, как прикосновение к жабе или змее. Луицци резко отвернулся, но в тот же миг почувствовал, как две широкие ладони легли на его плечи, и услышал зловещий голос комиссара:

– Сударь, вы арестованы по подозрению в убийстве графа де Серни.

Арест ошеломил барона, так как он сразу подумал о том, что теперь не сможет помочь ни Леони, ни Каролине, ни госпоже Пейроль. Но то, что должно было испугать его больше всего, внушило надежду: абсурдность обвинения вселила в него уверенность, и, поняв, что речь идет не о похищении госпожи де Серни, он возроптал:

– Поостерегитесь, сударь, господин де Серни, несомненно, чувствует себя так же прекрасно, как мы с вами, я подозреваю, что стал жертвой ошибки или, скорее, преступной махинации и подлого оговора.

– Забирайте господина, – приказал комиссар полиции.

– Вы забываете, с кем имеете дело! – возмущенно вскричал барон.

– Наденьте господину цепи[500], – сказал комиссар.

– Я протестую против незаконного ареста!

– Проводите господина, – продолжал трехцветный служака.

Жандармы живо уткнули приклады своих мушкетонов барону в бока, и тому пришлось согласиться направиться в сторону тюрьмы, куда его должны были отвести.

Однако барон еще раз остановился.

– Я требую, чтобы меня немедленно проводили к судебному следователю, – заявил он комиссару. – Вы ответите, если откажетесь выполнить мое требование.

– Я буду ужинать в городе, – сказал комиссар одному из жандармов, – вот ордер на арест, передайте его тюремному смотрителю, и пусть он не забудет поместить господина в одиночную камеру.

Произнеся эти слова, комиссар развязал свой трехцветный шарф и тут же вернулся к гражданской жизни. Он отправился откушать утиной печенки к одной прелестной торговке чулками, муж которой был его приятелем.

Невозмутимость комиссара странным образом поколебала уверенность Луицци в самом себе, он вспомнил, как Дьявол частенько повторял ему, что обладает властью, которая почти никогда не теряет своего воздействия на людей, и тогда он обратился к одному из жандармов, в чьих руках его оставили:

– Хотите заработать десять луи? Отведите меня к судебному следователю.

– Хорош он со своими десятью луи! – сказал первый жандарм. – Он, наверно, думает найти их в какой-нибудь щелке в своей будущей опочивальне.

– Замолчи, – остановил его другой жандарм, который был из местных и который отвел своего товарища в сторонку, – это один из знатных господ города, у него, говорят, столько денег, что ими можно вымостить площадь Капитолия, и если ты захочешь отвести его к судебному следователю, то он даст тебе не десять луи, а все двадцать пять.

– Двадцать пять луи! – Глаза первого слуги отечества засверкали ярче бляхи на его портупее.

– А на нас двоих получится пятьдесят, – не унимался первый.

– Ладно! Скажи ему, раз ты его знаешь.

– Спасибочки, он не мне предлагал, это твое дело.

– Нет уж, нет, он скажет, что я сам с него вымогал, лучше отведу его прямехонько в тюрьму. Пошли, человек с пятьюдесятью луи, – обратился жандарм к Луицци, – двигай быстрее.

– Подумать только, – сказал барону другой жандарм, – ему послышалось пятьдесят луи, как будто есть кто-то, кто хочет дать пятьдесят луи за такую ерунду! Всего-то отвести к следователю.

– Я дам вам их немедленно, – заверил Арман, – не выходя из этого помещения.

– Ах так, – сказал первый жандарм, – а вы, случайно, может, и невиновны? У вас такой уверенный вид, что я начинаю верить… Ты тоже начинаешь верить, так ведь?

– Черт подери! Да, мы начинаем верить… – подхватил второй.

– В самом деле, вы, может, невиновны?

– Разумеется.

– И поскольку вы хорошо себя вели, мы отправляемся к следователю.

– Идет, – подхватил другой, – и раз уж мы так любезны, то надо быть любезными до конца: давай развяжем ему руки, чтобы он мог жестикулировать…

– Все правильно, вид у него совсем не преступный…

– Чтобы он смог снять шляпу, если встретит знакомых…

– И залезть в карман, если захочет достать платок.

Луицци все понял и полез в карман, чтобы достать пятьдесят луи, предназначенные для любезных господ из полиции департамента.

В общем, сделка была заключена, стороны отблагодарили друг друга соответствующим образом, и, не имея возможности взять фиакр, поскольку в Тулузе фиакр вещь неизвестная, они провели барона переулками и наконец доставили к судебному следователю.

Каково же было удивление барона, когда он вошел в особняк маркиза дю Валя через ту же маленькую калитку, которая десять лет назад привела его к несчастной Люси. Его изумление возросло еще больше, когда его отвели в тот же флигель, где он в последний раз встречался с маркизой, и ему показалось, что странное предначертание отметило его приход, когда его ввели в тот же будуар, в котором она так безумно отдалась ему.

Всего через несколько минут появился сам маркиз, облаченный в длинный халат.

Маркизу дю Валю было в ту пору около пятидесяти лет. Старый распутник, изнуренный оргиями, он сохранил все претензии молодости и уделял больше времени своему туалету, чем своим делам. Только после смерти жены он занял место судебного следователя, чтобы обрести то, что называется положением. Как явствует из предыдущей главы, Луицци был уже в курсе этого обстоятельства, но оно так мало взволновало его тогда, когда Лили вскользь упомянула о нем, что он никак не ожидал оказаться у маркиза.

Войдя в будуар, маркиз тут же сделал жандармам знак удалиться и обратился к Луицци:

– Только вас, барон, я согласился принять, поскольку я одевался к приему у нашего первого председателя, и мне остается всего полчаса, но мы старые друзья и к тому же родственники, поэтому можно без церемоний, и вы позволите мне продолжить мой туалет.

При этих словах он позвонил, появился камердинер и принес все, что необходимо следователю, чтобы выглядеть как денди.

– Да, так вы пришли по этому делу с господином де Серни. Как это, похитив жену, вы потом убиваете мужа! Это выходит за все дозволенные рамки.

– Послушайте, маркиз, – возразил Луицци, – неужели мне действительно предъявлено обвинение в убийстве?

– Не только предъявлено, – ответил судебный следователь, натягивая шелковые чулки, – но еще и хорошо доказано.

– Как доказано? – вскричал барон. – Неужели граф де Серни мертв?

– Так мертв, – маркиз надел панталоны, – что был найден с двумя пулями в зарослях около большой дороги в полулье от Сар… около Буа-Манде.

Его слова ошеломили барона, он вспомнил, в каком обличии был Дьявол, когда провожал его как раз до этого места, и содрогнулся при мысли, что то была одна из его хитростей, чтобы окончательно погубить его. Он оставался нем и недвижим, как вдруг следователь, подтягивая бретельки панталон, необычайно весело и небрежно заявил ему:

– Послушайте! У вас очень хорошие панталоны, – право, чудо, а не панталоны. У кого вы одеваетесь в Париже?

Луицци не слышал его, он поднял голову с видом обреченного человека и сказал маркизу дю Валю:

– Как? Графа нашли мертвым около большой дороги?

– Да, да, – ответил судебный следователь и, обернувшись к своему камердинеру, добавил: – Мне никогда не удавалось заполучить таких панталон, как у барона. Так кто же вас одевает, Луицци?

– Не помню. – Барон был совершенно не расположен говорить на эту тему.

– Очень жаль, – не унимался судебный следователь, – я бы многое отдал, чтобы узнать имя и адрес этого портного.

Не зря барон увидел свет глазами Дьявола, интерес маркиза внушил ему больше надежды, чем его собственная невиновность, и он сказал:

– Кажется, я припоминаю. Думаю, Юманн[501], так зовут моего портного.

– Запомни это имя, – приказал маркиз камердинеру, завязывая галстук.

– Но даже если граф был действительно убит, – продолжил барон, – почему в этом обвиняют меня?

– Потому что любовник жены – самое заинтересованное лицо в том, чтобы избавиться от мужа.

– Вы тоже думаете, что я виновен в этом преступлении?

– О том и речь: я говорил о дуэли без секундантов, обстоятельства стоили того, но это еще надо доказать. Впрочем, есть одно отягчающее обстоятельство: рядом с маркизом нашли две шпаги, а он был убит выстрелом, и это вроде бы доказывает, что если вы на империале договорились о дуэли, то ее опередило убийство.

– Так господина де Серни видели на дороге в Буа-Манде? – Луицци встал от волнения.

– Как это «видели»? Вы же сами провели с ним полдня в дороге.

Тут барон понял, что попался в смертельную ловушку, уготовленную ему Сатаной, он почувствовал, как кровь отлила от его лица, и отвернулся, чтобы скрыть свой страх, который мог быть истолкован как доказательство его вины. Он так резко отвернулся, что маркиз взглянул на него и в свою очередь вскричал:

– Поистине восхитительное платье! Оно тоже от Юманна?

Арман не отвечал, а судебный следователь, продолжая восторгаться, указал на Луицци своему камердинеру и сказал:

– Каков покрой! Ни одной складочки, не то что одежда, которую мне шьют здесь, в Тулузе. Я непременно должен одеваться у этого портного.

До Армана дошли его слова, он обернулся к маркизу и с возмущением произнес:

– Вы для этого приняли меня? Я этого должен был ждать от вас?

Судебный следователь, призванный к своим обязанностям, не отрывая глаз от платья обвиняемого, сухо ответил:

– Послушайте, барон, мне поручили вести следствие по вашему делу, я очень сожалею, но все улики против вас, даже наш разговор, который, уверяю вас, имел свою цель. И разумеется, если бы вы не были виновны, вы смогли бы дать более здравые ответы на мои, возможно неявные, вопросы.

Луицци понял, под какой грубой вуалью маркиз хотел скрыть свое пустозвонство, и, окончательно убедившись в том, что ему нечего ждать от этого человека, если он не польстит его смехотворной мании, ответил:

– О! Мой дорогой дю Валь, если вы приняли ярость, вполне естественную для честного человека, за смущение преступника, я готов доказать вам, что угрызения совести не владеют мной настолько, чтобы я забыл такую важную вещь, как забота о собственном туалете; как я уже сказал, я одеваюсь у Юманна, – несомненно, это лучшее, что есть во всем Париже. Если желаете, я дам вам письмо для него, поскольку я его постоянный клиент, мне он не откажет, он всегда с особым вниманием относится к тем, кого я ему рекомендую.

– Принеси перо и бумагу, – приказал маркиз камердинеру. – И не забудьте адрес, мой дорогой барон.

– Да, да. – Барон сложил письмо и передал его маркизу, который прочитал:

– Господину Юманну, улица Ришелье[502].

Маркиз был полностью одет, он придал волосам нужное направление, расправил жилет, оглядел себя со всех сторон и стал натягивать перчатки, когда барон снова обратился к нему:

– Ах да, мой дорогой, услуга за услугу: надеюсь, вы подпишете приказ о моем немедленном освобождении.

– Я! – вскричал судебный следователь. – Как я могу? Вам, мой дорогой, грозит смертная казнь.

– Зачем тогда было принимать меня? – удивился барон.

– Это моя обязанность – выслушивать обвиняемых, – отвечал служитель правосудия. – Мне кажется, я выполнил ее более чем добросовестно, поскольку должен был допросить вас не ранее чем через двадцать четыре часа после ареста[503]. Впрочем, мой дорогой, вы не сообщили мне ни одного факта в свою пользу; все, что я могу сделать для вас, – это приказать, чтобы с вами обходились как можно почтительнее… Позовите жандармов, – приказал он камердинеру.

– Но это подло!

Маркиз натянул перчатки и взялся за шляпу, затем он выпрямился и сурово заметил:

– Не осложняйте ваше положение тяжкими оскорблениями, за которые я буду вынужден вас наказать.

– Вы! – Луицци вспомнил в этот момент, кем был маркиз дю Валь, заодно он вспомнил и госпожу де Кремансе, и бедную Люси, и малышку Лили. – Вы! Ничтожество! Вы, сделавший порок своей профессией!

Вошли жандармы.

– Жандармы! – гневно вскричал маркиз. – Уведите обвиняемого, и пусть с ним обращаются с крайней строгостью.

Маркиз удалился, жандармы увели Луицци. Он был так подавлен, что пересек почти полгорода, не замечая, как встречные с любопытством разглядывают его и узнают.

V

Развязки

Если хорошенько припомнить видимые обстоятельства встречи Луицци с Дьяволом в обличье господина де Серни, то легко понять ужас, который охватил бедного Армана, когда он остался один в камере, где его заперли благодаря любезной рекомендации его кузена, маркиза дю Валя. Все видели, как он пошел вперед по дороге с пассажиром, который не вернулся. Для всех этот пассажир был графом де Серни, особенно для поэта, который спросил его имя и которому Дьявол представился графом.

Барон уже неделю находился в одиночке[504]. Уже неделю он был оторван от жизни, и всю эту неделю каждый час, каждая минута, каждая секунда длились ровно столько, сколько им положено. Никогда за все его тридцать пять лет у Луицци не было столько времени, чтобы подумать. Впервые за десять лет, с тех пор как барон принял адское наследство отца, он мог долго размышлять, почему его жизнь была такой необыкновенной, почему она всегда представляла собой, так сказать, вихрь событий, который властвовал над ним, почему сверхъестественная сила, которой он обладал, лишь вовлекла его в цепь несчастий, от которых, казалось, должна была оберегать. И Арман пришел к выводу, что известная история из Книги Бытия о том, что человек, прикоснувшийся к древу познания добра и зла, навсегда приговорен к бедам, является самой высокой истиной, а он – захотевший проникнуть дальше других в эту опасную науку – является ее живым доказательством.

Иногда ход размышлений Луицци нарушало сильнейшее желание узнать, что происходит за стенами темницы, в которой он заперт. В самом деле, он мог увидеть и услышать все, что творится там, где решается вопрос о его жизни и смерти, мог узнать о тех, кого он еще любил; но не решался, настолько осознал наконец, что откровения Дьявола были для него лишь пагубным светом, который постоянно сбивал его с пути, и, несмотря на ужас оттого, что он потерял честь и испортил себе жизнь, несмотря на страхи за сестру, за Эжени и госпожу де Серни, подвергавшихся опасностям, он устоял перед искушением, и адский талисман лежал без движения.

Он не притронулся к нему ни за эту неделю, ни потом, когда его несколько раз вызывали на допрос к следователям.

Возможно, барон остался бы при своих добрых намерениях, если бы не два письма, пришедшие с воли, которые поведали ему о новых несчастьях и новых преступлениях.

Первое письмо, которое ему передали, было тем самым, благодаря которому его арестовали и которое маркиз дю Валь, после того как следствие закончилось, согласился отдать ему, несмотря на то что оно служило вещественным доказательством. Второе письмо оказалось историей, обещанной литератором из дилижанса, и оно тоже было задержано как улика, так как начиналось фразой, отягчавшей участь Луицци: «В тот момент, когда я оставил вас на дороге около Буа-Манде с господином де Серни, и т. д.». Вернувшись в тюрьму, Луицци отложил это письмо в сторону, рассудив, что оно ему малоинтересно, и взялся читать письмо госпожи де Серни.

VI

Тюрьма для умалишенных

«Только через пять дней моего заключения я смогла написать вам, Арман, но я настолько потрясена одной ужасающей сценой, что начну с нее рассказ о том, что приключилось со мной после нашей разлуки – несчастья, на которое я не смею больше сетовать, ибо оно кажется ничтожным рядом с тем, которому я стала свидетелем и которому, возможно, вы, в вашем положении, сумеете помочь».

Эта фраза явилась, так сказать, первым невидимым ударом, который поколебал решимость Армана; призыв о помощи заставил его почувствовать собственное бессилие, он мог его преодолеть, пока он в это еще верил, ибо имел в своем распоряжении достаточно необыкновенный талисман, способный вырвать его из ужасного положения. Однако эта мысль проплыла как легкое облачко в сознании Луицци, казалось не оставив в нем следа, и барон продолжил чтение:

«Чтобы не смешивать рассказ о моих собственных невзгодах с теми, которым я стала свидетельницей, я поведаю вам день за днем о том, что случилось с того момента, как нас разлучили.

После вашего побега я осталась наедине с господином де Серни, и в нашей беседе он с цинизмом человека, решившегося на подлость, признался, что заставит меня заплатить честью за разглашение тайны, которая связала нас и которая неведомым мне образом стала известна вам.

Господин де Серни нашел в будуаре письма, которые мы писали, он подобрал их и, ввиду нашего отъезда из Парижа, счел возможным обвинить меня в супружеской измене и тем самым отомстить за себя.

Самым подлым в поведении господина де Серни было то, что, когда он излагал мне с холодной низостью свои уродливые планы, им двигала не месть за свою поруганную честь, а его недостойная тайна, его постыдное положение, до которого его довел разврат. Когда он говорил со мной так, он еще думал, что я невинна, предполагал, что я бежала лишь от его преследований, а вы лишь мой защитник, мой преданный друг.

Арман, мне захотелось воздать ему за зло, которое он мне причинял, я хотела ранить его извращенное самолюбие, делавшее его таким подлым и жестоким, и я сказала ему правду… я сказала, что ты стал моим любовником. Я достигла своей цели. То был ему нож в сердце, я наточила этот нож моей любовью к тебе, она вдохнула в удар разящую силу. Что я люблю тебя, люблю всей душой, для него ничего не значило, а ведь я люблю, Арман, люблю, потому что принесла тебе счастье и горе, потому что возложила на твои плечи тяжкое бремя, которое тебе еще долго придется нести, но я видела, как за те несколько часов и несколько дней, которые были нам даны, от моих слов прояснялась твоя душа, а от моих взглядов сердце твое забывало о горестях. Все это было выше его понимания, и недостойное поведение господина де Серни так возмутило меня, что я унизила его, нанесла удар туда, где это ничтожество прятало свое самолюбие.

Да, я призналась ему, что ты мой возлюбленный, что я люблю тебя, но еще я сказала ему, что отдалась тебе, и рассказала, как это случилось, как я целый день провела у тебя на коленях, а целую ночь – в твоих объятиях, я рассказала ему обо всем, даже о пылкости наших поцелуев, да, я опустилась до подробностей, ибо видела, как раздражает его каждое мое слово, как мучают его мои признания, как он бесится от бессилия, и никогда ни одна женщина в мире не гордилась так своей красотой и не была так счастлива в своем падении.

Возможно, если бы мы были одни в пустом доме, мне не удалось бы безнаказанно воздать господину Серни за зло, что он мне причинил, но, отдав меня во власть закона, он тем самым отдал меня и под его защиту, он не мог забыть, что за дверью стоит комиссар, который должен увести меня. Благодаря этому он потерпел поражение в нашей борьбе и сдался, передав меня в руки тех, кто пришел арестовать меня.

Тогда я встретила юную нищенку и отправила ее за вами.

Меня сразу же отвели в городскую тюрьму. Полицейский, которому поручили мой арест, оказался довольно любезным человеком, чтобы понять, что мое предварительное заключение не должно быть более невыносимым, чем то, к которому может приговорить меня суд. Он не мог изменить ради меня назначение зданий, в которых проходило предварительное заключение, и спросил, не желаю ли я занять одиночную камеру в той части, где размещаются тихие умалишенные женщины, встреча с которыми не представляет никакой опасности. Между безумием и преступлением, между женщинами, потерявшими рассудок, и женщинами, потерявшими всякий стыд, между бессмысленными речами первых и непристойной бранью вторых я, ни минуты не колеблясь, сделала выбор и последовала совету полицейского. Меня разместили в соответствии с моим пожеланием, и я смогла подумать над моим положением и написать отцу, чтобы поставить его в известность. На следующий день я не захотела выходить, я видела в окно умалишенных женщин, которые бродили пошатываясь, как привидения, с застывшим или блуждающим взором, напевая, разговаривая, жестикулируя; одна из них надела на голову венок из прошлогодней травы, как бы собираясь на бал, другая повесила на пояс букет новобрачной, чтобы пойти к алтарю, третья качала на руках небольшое полешко, напевая ему нежные песенки, прикладывала его к груди, называла дитяткой; глядя на нее, я расплакалась.

Вскоре я поняла, что не узнаю ничего об усилиях маленькой нищенки, которые она будет предпринимать, чтобы добраться до меня, если не стану общаться, по крайней мере, с надзирательницами, которые свободно передвигаются по всей огромной тюрьме.

Я спустилась во двор и подошла к одной из них, она согласилась пойти узнать, не искала ли меня девочка, которой я обещала защиту и помощь.

Эта женщина знала, за что меня арестовали, она знала мое имя и понимала, что я смогу щедро отблагодарить ее за любезность, поэтому она быстро удалилась, попросив меня подождать.

Я села в уголке обширного двора, отведенного для прогулок умалишенных, но старалась не смотреть на них, избегая их взглядов, как вдруг обнаружила, что две женщины, разместившись неподалеку, со странным любопытством разглядывают меня. Обе были очень красивы, но одна уже поблекла под тяжестью лет и невзгод, другая же, напротив, несмотря на подавленность, отличалась прекрасным здоровым видом.

Она особенно поразила меня, потому что ее лицо показалось мне знакомым, и в то же время она как будто тоже пыталась вспомнить меня. Это взаимное рассматривание длилось несколько минут, и, наверное, я подошла бы к этим женщинам, подталкиваемая инстинктивной жалостью, но вернулась надзирательница и сказала, что действительно маленькая нищая приходила меня искать, однако, поскольку мой муж приказал никого ко мне не пускать, девочку прогнали.

Эта беда, а в моем положении это было настоящей бедой, заставила меня забыть о двух женщинах, которые продолжали наблюдать за мной, и я вернулась в мою убогую камеру, потеряв всякую надежду узнать, что с вами сталось.

Едва я вошла к себе, как через прутья решетки на моем окне увидела, что одна из женщин, та, которая показалась мне знакомой, живо расспрашивает надзирательницу, с которой я только что рассталась. Несмотря на глубокое отчаяние, которое угнетало меня, ее любопытство возбудило мое, но не настолько, чтобы я захотела немедленно его удовлетворить. Кроме того, мои мысли были полны вами, Арман, я думала о нашей столь нежданной встрече, о нашей неслыханной любви, о нашем столь коротком счастье и о горе, которое свалилось на нас так скоро.

Увижу ли я вас, Арман? Рок, который как будто преследует вас, не распространяется ли на всех, кто к вам приближается? Я боюсь его, но он меня не остановит, какой-то тайный голос говорит мне, что я любила вас так, как должна была любить, и что со мной вы были бы счастливы. Слишком самонадеянно, да, Арман? Но я чувствую, что принадлежу вам полностью, хотя всего мгновение была вашей; преследуемая, заключенная как падшая женщина, я до сих пор чувствую, что готова отдать вам всю мою жизнь, свободу, репутацию, я не могу запретить себе думать, что судьбой, которая так стремительно и крепко соединилась с вашей, мне предназначено служить вам сестрой, подругой и опорой[505].

Слепой старик, к своему счастью, встретил на дороге юную нищенку, и та стала его поводырем, так и я оказалась на вашем пути, чтобы протянуть вам руку. Как жаль, что мы встретились поздно! Простите меня, Арман, простите, что я все время говорю о себе, но вы должны знать, что я стала вашей иначе, чем отдалась бы любому другому, кто захотел бы оказаться на вашем месте. Теперь я могу об этом сказать. Первое слово, с которым вы обратились ко мне, врезалось в мою жизнь, такую спокойную и смиренную, как камень, брошенный в гладкую и прозрачную воду: ваше ничего не значащее слово смутило меня, что-то подсказало моему сердцу: „Берегись!“

Отчего? Я вас не знала. Я встречала многих мужчин, более знатных, более красивых, более известных, чем вы, но ни один не нарушил того неизменного покоя моего разума и сердца, который я принимала за счастье, только вы задели меня, по существу даже не говоря со мной, мой испуг возмутил меня[506], и вы должны помнить, Арман, с каким чувством я превозносила человека, которого теперь считаю ничтожеством. Я хотела наказать вас за то, что вы заставили меня усомниться в моей власти над самой собой, и, когда вы произнесли те роковые слова о госпоже де Карен, не знаю, кто подтолкнул меня потребовать от вас объяснений.

Все было ново для меня, в том числе непреодолимая потребность сделать то, против чего восставал мой рассудок. Я вам написала – вы пришли. Небо или ад довершили дело? Какова бы ни была глубина моего падения, я хочу надеяться, что пала не для того, чтобы погубить вас.

Я рассказываю вам все это, Арман, потому что думала об этом весь тот бесконечный день, потому что, вовлеченная за несколько суток в события, которые могут заполнить целую жизнь, я впервые улучила спокойную минутку, чтобы заглянуть себе в душу и спросить, не была ли я, по сути, и всегда самой безумной и самой грешной из женщин.

Я перелистала минуту за минутой, слово за словом эти такие короткие, такие жгучие и такие скоротечные страницы моей жизни, пытаясь понять, какое умопомрачение, какая горячка увлекли меня, но ни на мгновение не пожалела о том, что стала вашей, и почувствовала, что никогда не пожалею.

Если бы ты знал, Арман, ты, который, несомненно, находится в том состоянии, когда человек сгорает от нетерпения, когда медленное течение дел, которое сковывает тебя, невыносимо, если бы ты знал, как быстро летит время, когда оно оседлает одну мысль! Оно летит с такой скоростью, что, когда настал вечер, я не могла думать ни о чем, а лишь повторяла: „О! Я люблю тебя, Арман! Я люблю! Люблю!“

Ночь пришла, и ночь, конечно, пролетела бы так же, как день, если бы надзирательница, которая внезапно вошла в мою комнату, не прервала моих размышлений. Она напомнила мне о женщине, которая заинтересовала меня, и, чтобы отблагодарить ее за оказанную мне услугу и дать ей повод заполучить вознаграждение, я спросила ее, кто те две сумасшедшие, которые гуляли вместе, тогда как все остальные держались поодиночке, ибо я узнала здесь странную и ужаснувшую меня вещь: оказывается, безумные никогда не общаются между собой, не любят и не поддерживают один другого. Неужели сердце оставляет их вместе с разумом? На мой вопрос надзирательница ответила мне вопросом:

„Так вы не узнали ту, что помоложе? А она вас узнала“.

„Так кто же она?“

„Я скажу вам, – прошептала надзирательница, – хотя нам запрещено открывать имена, чтобы у их семей не было неприятностей: это госпожа де Карен“.

Я вскрикнула от изумления.

Госпожа де Карен – ты слышишь, Арман? Та самая женщина, из-за которой ты произнес те роковые слова, которые соединили нас. Госпожа де Карен, я позволила оклеветать ее, зная, что она невинна, чтобы потешить тщеславие человека, имя которого носила, госпожа де Карен – безумная, заключенная вместе с госпожой де Серни – прелюбодейкой! Не могу передать, Арман, что со мной сталось: я узрела кару за мой грех и поняла, что пустые и злые слова, которые мы так легко бросаем на ветер, способны разрушить самую благополучную жизнь.

Увы! Если бы я не позволила клеветать на госпожу де Карен, вы бы мне не ответили, Арман, я не узнала бы вас и не оказалась бы в той же тюрьме, что она. Эти мысли одолевали меня, пока надзирательница пыталась объяснить мне, что госпожу де Карен преследовала навязчивая идея о том, что господин де Карен хочет убить господина де Воклуа. Ее рассказ ничуть не интересовал меня, я полностью была поглощена своими мыслями, я едва слышала, как она рассказывала мне, что другая женщина была из ваших мест, что ее зовут Генриетта Бюре и она воображает, будто ее долгие годы держали в подвале[507], где она родила ребенка, и вывели оттуда только для того, чтобы упрятать в сумасшедший дом и отнять у нее дочь. Наступил час отбоя, меня заперли, и я уснула. Впервые за всю мою жизнь я узнала, что физическая усталость может служить лекарством от утомления души, и после всех этих жестоких и беспокойных ночей я проснулась уже днем. Моя первая мысль была о тебе, и я поспешила выйти. Оказалось, у надзирательницы есть для меня новости, – завидя меня, она поспешила ко мне через двор.

„Кто-нибудь спрашивал меня?“

„Маленькая нищенка здесь“, – ответила она.

„Так ее впустили?“

„Было бы трудно закрыть перед ней ворота, так как ее прислали сюда по обвинению в краже“.

„Ребенка! – вскричала я. – Ребенка! Нет, это невозможно!“

„Черт возьми! Да она хвастается каждому встречному и поперечному – если вы ее увидите, она вам тоже все расскажет“.

Тогда я подумала о кошельке, который дала ей для вас, и решила, что она присвоила его, и хотя это предположение лишало меня надежды узнать, что с вами стало, я возненавидела себя за то, что послала искушение этой несчастной, я не хотела, чтобы наша встреча стала роковой для нее, и попросила надзирательницу устроить нам свидание.

„Вечером, – сказала мне она, – сегодня вечером, до отбоя, я приведу ее к вам в комнату, отсутствие девочки заметят только в общей спальне, а там я скажу, что она рано легла спать, но вам придется продержать ее у себя всю ночь, так как я смогу отвести ее обратно только завтра утром“.

„Хорошо, – сказала я, – буду ждать“.

Мгновение спустя я снова увидела госпожу де Карен и Генриетту Бюре, другую безумную, которая никогда не отходит от нее ни на шаг. Мне показалось, они избегают меня, я подумала, что им стала известна причина моего заточения, я забыла, что они сумасшедшие, почувствовала себя униженной и обиделась на них. Когда они прошли мимо, я не могла оторвать от них глаз. Именно тогда я заметила, что только они, в отличие от всех остальных женщин, держались вместе, разговаривали, а надзирательница поведала мне, что они и содержатся в одной камере. Не могу передать, какое странное чувство притягивало меня к этим женщинам и одновременно отталкивало от них. Мне хотелось заговорить с ними, но я боялась. Я опасалась, что мой интерес к ним развеется, как только услышу бессмысленные слова, внушавшие мне такое отвращение, когда я слышала их от других. Я чувствовала, что должна сдержать мою жалость, я не могла их утешить, но не хотела и перестать сочувствовать им.

Я погрузилась в мои мысли, как вдруг одна из женщин, прогуливавшихся по двору, подскочила ко мне с хохотом и принялась говорить, что была возлюбленной Наполеона и коронованной императрицей всех французов. Я отвернулась и хотела уйти, но пример одной оказался как бы заразительным для других. Ко мне приблизились другие умалишенные, они кричали, умоляли, обвиняли: одна приняла меня за соперницу, которая увела у нее любовника, другая – за подлую интриганку, которая отдала ее палачам, третья – за ведьму, которая пила кровь ее ребенка. Я стояла одна посреди толпы безумных существ, в кольце жутких, искаженных лиц: меня охватил непередаваемый ужас, поток бессвязных слов оглушил меня, заледенил мою кровь, напугал. Я почувствовала, что теряю сознание, кровь отлила от моего лица, я пошатнулась и упала бы на том месте, с которого не могла сдвинуться, если бы госпожа де Карен и ее подруга не подбежали ко мне и не вырвали бы из безумного круга; они проводили меня до двери моей камеры, и та, которую зовут Генриеттой Бюре, сказала мне с мягкостью, тронувшей меня до глубины души:

„Возвращайтесь к себе, сударыня, и если вам придется долго пребывать в этой части тюрьмы, то постарайтесь избегать подобных зрелищ, иначе ваш разум может повредиться“.

„Да, – поддержала ее госпожа де Карен, – лучше оставайтесь в вашей камере, я, например, без Генриетты, скорее всего, тоже сошла бы с ума“.

Госпожа де Карен не считала себя сумасшедшей, а я, кем была я? Я сказала бы те же самые слова. Самообладание, с которым эти женщины бросились мне на помощь, испугало меня не меньше, чем бред остальных; в полном смятении, подавленная и растерянная, я вошла в камеру.

В ужасной тревоге я ожидала прихода маленькой нищенки, мне казалось, что, поговорив с этим ребенком обо всем, что со мной произошло, я приду в себя. Мне был нужен посторонний свидетель. То был ужасный день. Я затыкала уши, чтобы не слышать вопли несчастных, слонявшихся по двору. Я пряталась, чтобы не видеть их лица, прижимавшиеся к решетке моего окна. Наконец наступила ночь, не принеся избавления от страхов. Арман, не могу передать вам, что я делала. Дабы удостовериться, что я не безумна, я почти сошла с ума. Я вспоминала детство, лишь бы убедиться, что ничего не забыла. Я читала вслух стихотворения наших великих поэтов, чтобы проверить свою память. Я хотела во что бы то ни стало вспомнить имена и число тех, кого видела в такой-то день, я обезумела от страха стать безумной, как вдруг маленькая нищенка вошла в мою камеру: я бросилась к ней, Арман, я искала помощи у ребенка, которого подобрала на большой дороге. Ее первое же слово принесло мне больше облегчения, чем все мои усилия, – она заговорила о вас.

„Я его видела“, – сказала она.

И она передала мне ваши слова. Вы спасете меня, Арман, не правда ли, вы спасете меня? Ах! Вы меня уже спасли: я начала думать о вас, я вернулась к вам, вы дали мне надежду, я почувствовала, как рассудок возвращается ко мне, я была счастлива».

До сих пор мы пренебрегали рассказом о чувствах, которые вызывало письмо Леони в сердце барона. Иначе нам пришлось бы прерывать чтение после каждой фразы. Но в этот момент барон остановился сам. Призыв о помощи сдавил его грудь. Женщина, запертая среди умалишенных, вверяет свою судьбу ему, заключенному вместе с преступниками! Он оглянулся в отчаянии: он был один… совсем один… и он заплакал. Заплакал оттого, что был один, позволил себе заплакать, потому что был один. Слабый и самолюбивый.

Затем, когда первая боль утихла, он продолжил чтение:

«В то же время, Арман, маленькая нищенка сообщила мне нечто, что одновременно меня жестоко взволновало и поразило. Господин де Серни прибыл на почтовую станцию с дамой, а на следующий день на почтовых отправился с ней по направлению к Тулузе. Он преследует вас? Тогда он выбрал странного попутчика. Но этот факт несколько успокоил меня».

Однако Луицци не удивился этому сообщению: он подумал, что, наверное, письмо, которое он написал Каролине, перехватил ее муж или Жюльетта и что именно она предупредила господина де Серни и послала его в погоню за Леони, ведь госпожа де Серни не упомянула ни об ответном письме от госпожи де Пейроль, которое могло прийти в Орлеан, ни о письме от Каролины, которое должно было туда прийти. Странное подозрение родилось в его воображении, ему показалось, что именно Жюльетта сопровождала графа де Серни, но, поразмыслив, Арман решил, что его предположение совершенно беспочвенно, и, отбросив эти мысли, продолжил чтение письма.

«Увы! Арман, я так мало узнала о вас, что уже через час после прихода нищенки смогла заняться ее судьбой, она сказала, что передала вам золото, которое я вам послала. Я выслушала ее, но, подумав, что она лжет, сказала ей так:

„Послушайте, дитя мое, я вам очень признательна за то, что вы сделали для меня, чтобы не простить вам грех, который ваше бедственное положение почти извиняет. Вы попали в это заведение после того, как вас арестовали за кражу: если это из-за золота, которое я дала вам и которое вы оставили себе, я обещаю, что буду утверждать перед судом, что сама дала вам его, и таким образом верну вам вашу свободу“.

Вы не можете себе вообразить, Арман, боль, возмущение и изумление, которые одновременно отразились на лице бедного ребенка.

„Да, – воскликнула она сквозь слезы, – да, я украла, сударыня, но не ваше золото, я украла, потому что могла попасть к вам, только если меня арестуют, я сказала господину, что сделаю это, я сказала ему это там, на большой дороге, он подтвердит мои слова. Я не для себя украла, а для вас, сударыня, для вас“.

О друг мой, какой ничтожной я показалась сама себе рядом с этой девочкой! Я на коленях просила у нее прощения за мои подозрения. Я обняла ее и с невероятным трудом успокоила: она была так несчастна, а я была так неблагодарна по отношению к ней! Вы понимаете, не правда ли, что после этого я ненадолго забыла о нас, чтобы расспросить девочку о том, кто она, откуда, я хотела знать ее историю, которую она должна была бы поведать нам двоим, но которую мне пришлось выслушать одной.

Это и очень удивительная, и очень простая история: девочка рассказала мне, что первые годы своей жизни она провела с матерью взаперти, в комнате, в которую заходил всегда только один и тот же человек. Может быть, она родилась в тюрьме? А мужчина был тюремщиком, который приносил заключенным еду? Но, несмотря на расплывчатость воспоминаний несчастной девочки, мне показалось, что место, в котором она обитала, не могло быть тюрьмой, что разговоры, оставшиеся в ее памяти, не могли быть разговорами между охранником и заключенной, однако она не могла вспомнить ни имен, которые мать с такой страстью и упорством твердила ей, чтобы она их запомнила, ни событий, которые привели к их заточению и о которых мать рассказывала ей.

Однажды ее забрали у матери, и она оказалась в сиротском приюте Орлеана[508]. Эта новая жизнь, а то была поистине новая жизнь для маленького ребенка, быстро стерла из ее памяти воспоминания о первых годах жизни. До той поры она ни разу не видела ни неба, ни света дня, ни цветка, ни дерева, ничего живого, кроме матери и того, кто стерег их. Это удивительно, Арман, поскольку ни в одной тюрьме во Франции нет таких строгих порядков, как в той, где содержалась мать этой девочки. Я не решалась, однако, даже представить себе столь чудовищное преступление и считала, что девочке изменяет память, хотя вскоре самым невероятным образом убедилась в своей неправоте. Мы провели часть ночи за разговорами, и она поведала мне, как сбежала из приюта, чтобы разыскать свою мать. Тогда я решила обратиться к начальнику тюрьмы, чтобы он разрешил мне оставить девочку при себе, объяснив ему, что она совершила свое преступление из-за меня, и поручить ему от моего имени возместить убытки тем, по чьей жалобе она должна предстать перед судом. По этой причине я не отдала девочку надзирательнице, когда утром она пришла за ней, и та с охотой согласилась передать письмо, которое я приготовила для начальника тюрьмы. После того ужаса, который я испытала накануне, мне не хотелось выходить наружу. Маленькая нищенка от нечего делать смотрела в окно, прижавшись лицом к стеклу, как вдруг со двора раздался исполненный неописуемого выражения крик, и девочка, обернувшись ко мне, воскликнула в крайнем волнении:

„Ах! Господи! Господи! Господи!“

Она упала на колени, беспрестанно повторяя свой призыв. Я подбежала к ней, и в этот момент дверь с грохотом распахнулась, и я увидела Генриетту Бюре. Инстинктивным движением я загородила собой девочку, предчувствие подсказало мне, что именно вид девочки вызвал у нее приступ безумия, и я хотела защитить ребенка от внезапного приступа бешенства: Генриетта в самом деле выглядела всерьез разъяренной. На мгновение женщина застыла на пороге с раскинутыми руками, как будто хотела перегородить выход, затем быстро оглядела комнату сверкающим как молния взглядом и заметила за моей спиной девочку.

Не успела я сообразить, что Генриетта увидела ее, как она приблизилась ко мне и невероятно мощным толчком отбросила меня в сторону. Она взяла девочку на руки и пристально вгляделась в ее лицо. Затем, ни слова не говоря, без единого звука, она с ужасающей силой сжала ее в своих объятиях. Я бросилась к ним, чтобы вырвать девочку из рук сумасшедшей. Но она разгадала мои намерения и, не выпуская бедняжку, на руках вынесла ее из комнаты – горячка придала хрупкому телу необыкновенную силу. Я побежала за ней, зовя на помощь, но она мчалась с такой скоростью, что я боялась, как бы она не упала и не разбилась вместе с несчастным ребенком. Две надзирательницы примчались на мой крик и присоединились к погоне. Увидев, что ее сейчас схватят, Генриетта в свою очередь принялась кричать: „Луиза! Луиза!“

Несомненно, то было имя госпожи де Карен, поскольку она тотчас явилась и встала между нами и своей подругой, она остановила нас, а Генриетта, обессилев, прижимала девочку к груди, глядя на нас блестящими от слез глазами.

„Почему вы преследуете Генриетту? – спросила надзирательниц госпожа де Карен. – Вы же знаете, что она не сумасшедшая“.

И поскольку ее совершенно разумные слова, похоже, не произвели никакого впечатления, она с криком обратилась ко мне:

„О! Сударыня, не дайте им обидеть Генриетту“.

„Никто не хочет ее обидеть, – ответила я, – но пусть она отпустит девочку…“

В первый раз госпожа де Карен обернулась к Генриетте и увидела, что та сжимает в объятиях ребенка. Она приблизилась к подруге, но та, взяв камень, пригрозила им госпоже де Карен и вскричала:

„Феликс! Феликс! Если ты подойдешь, я убью тебя“.

Услышав эти слова, госпожа де Карен вскрикнула и попятилась.

„О нет, только не это! Генриетта, Генриетта, – добавила она и сделала шаг вперед. – Ты не узнаёшь меня? Это я, Луиза, твоя подруга“.

Похоже, ее голос несколько успокоил несчастную, и она ответила с меньшей яростью:

„Пойди прочь, Ортанс, пойди прочь. Ты тоже бросила меня, ты отдала меня твоему брату, у тебя тоже есть дети, а ты помогла ему отнять у меня мою дочь“.

Госпожа де Карен смотрела на нее с несказанным страхом. Я тоже хотела подойти, но Генриетта обернулась ко мне и сказала с дикой злобой:

„Что вам надо, сударыня? Чего вы хотите, матушка? Вы заперли меня и прокляли, я приняла ваше проклятие, я хочу остаться в моей тюрьме, мне хорошо здесь с моим ребенком, я не хочу больше выйти отсюда“.

Пока она говорила, госпожа де Карен смотрела на нее со все возрастающим ужасом, ее охватила нервная дрожь, лицо тоже приобрело потерянное выражение, и она, прижав руку ко лбу, проговорила сквозь страшные рыдания:

„О-о! Они добились своего, Господи, она безумна, а я… а я…“

Еще несколько раз она пробормотала эти слова и, потеряв сознание, упала у моих ног.

Генриетта, которая еще накануне, казалось, была так привязана к ней, холодно смотрела, как та бьется на земле в жутких судорогах. Другие женщины, прибежавшие на крики, унесли госпожу де Карен, а затем захотели забрать маленькую нищенку у безумной, которая по-прежнему держала ее в объятиях. Тогда девочка крикнула мне:

„Сударыня! Сударыня! Защитите меня, это моя мама, мама, я узнала ее!“

Я почувствовала себя совершенно уничтоженной. Однако никто не хотел прислушиваться ни к мольбам ребенка, ни к брани матери. Но, к счастью, прибежал доктор, он приказал оставить их вдвоем и, убедив Генриетту, что никто не отнимет у нее ребенка, сам проводил ее в камеру. Я объяснила ему, почему я заинтересована в девочке, и просила его дать мне знать о том, что произойдет между ней и Генриеттой.

„Сударыня, – заверил он меня, – возможно, мне удастся наконец пролить свет на тайну, которую я пытаюсь разгадать уже много лет, и потому мне нужен такой, как вы, свидетель. Пойдемте“.

Мы последовали за сумасшедшей, которая уже вошла в свою камеру, она посадила девочку себе на колени, как будто та была еще маленькой, она качала ее и напевала ей колыбельную. Внезапно она оборвала песню и сказала девочке:

„Запомни хорошенько, моя крошка, запомни хорошенько: если ты когда-нибудь выйдешь из этой могилы, ты скажешь, что ты дочь Генриетты Бюре, а твоего отца зовут…“

„Леон Ланнуа“, – ответила девочка.

Врач содрогнулся и сжал мне руку, как будто призывал слушать внимательно.

„Леон Ланнуа! Запомните это имя“, – попросил он меня.

Мать продолжала:

„А как зовут нашего мучителя, ты помнишь?“

Девочка задумалась, как будто ища в памяти его имя, затем ответила:

„Да, да, его зовут капитан Феликс Ридер“.

Врач испустил глухое изумленное восклицание, тогда как я слушала, ничего не понимая.

„Ты знаешь имя твоей тети, не правда ли, тети, на которую я так надеялась?“

„Да, мама, Ортанс Бюре, жена моего дяди, Луи Бюре. И еще я вспомнила, – добавила она медленно, как будто воспоминания одно за другим возвращались к ней, – я вспомнила Жан-Пьера, которого вы пошли навестить, когда он болел, и как в первый раз встретили моего отца. Я все вспомнила, мама, теперь я все вспомнила“.

„И все было правдой“, – прошептал врач.

Безумная продолжала:

„Хорошо, моя милая, очень хорошо: всмотрись как следует в Феликса, всмотрись в своего палача, когда он войдет, запомни его, чтобы узнать, если когда-нибудь ты его встретишь. Я положу тебя в колыбельку, чтобы он не видел, как ты рассматриваешь его“.

В этот момент девочка в первый раз удивилась словам матери, но врач подошел к ней и тихо попросил:

„Делайте все, что она захочет, дитя мое, я скоро вернусь вместе с вашей покровительницей“.

Незаметно от безумной Генриетты он достал тетрадь, спрятанную в углу камеры, и передал мне ее со словами:

„Прочтите это, сударыня, я знаю, вы женщина высокообразованная, вы скажете мне, что я должен думать об этой странной встрече“.

Я прочитала рукопись и высылаю вам ее, чтобы вы, поскольку вы на свободе, смогли посоветоваться с какими-нибудь юристами по этому делу».

Эта рукопись была почти точным повторением той, что мы привели в первом томе нашей книги. Письмо же продолжалось так:

«Я закончила чтение тетради и мысленно сравнила смутные воспоминания маленькой нищенки с рассказом несчастной Генриетты, слово за словом я восстанавливала в памяти ту сцену, когда девочка в присутствии матери назвала все имена, которые, по ее собственным словам, давно забыла и которые я узнала из рукописи Генриетты. Мне стало страшно, и в это время вошел доктор.

„Итак! – сказал он. – Вы прочитали, не так ли?“

„Да, – ответила я, – и женщина, которая написала это, – не сумасшедшая“.

„Отныне это не так, – вздохнул доктор, – она исчерпала в горе и надежде все мужество, которым наделил ее Господь, и не перенесла радости и исполнения мечты, которая поддерживала ее“.

„Как? Она сошла с ума! – воскликнула я. – Теперь, когда она должна быть счастлива! Теперь, когда она всем смогла бы доказать, что никогда не была сумасшедшей!“

„Слишком много горя, не так ли?“ – Казалось, доктор не меньше меня удручен ужасными событиями.

„А как же, – внезапно я вспомнила о другой несчастной, – госпожа де Карен?“

„О! У нее настоящая навязчивая идея, совершенно неизлечимая, – ответил доктор. – Она тоже написала свою историю, я передам вам ее, если она вас интересует. Она замечательна тем, что написана с дотошностью, ловкостью и лицемерием, на которые, как полагают, обычно способны только умалишенные. Она с большим старанием прячет собственное недостойное поведение, за которое муж был так суров с ней, и едва упоминает в своей рукописи имя человека, который, как всем известно, был ее любовником“.

„И это имя? – На меня вдруг снизошло озарение. – Это имя – граф де Серни, не так ли?“

Врач потупил глаза и ответил мне, как человек, который понял, что слишком далеко зашел в своих откровениях.

„Я счел необходимым предупредить вас о том, что вы встретите его имя в рукописи госпожи де Карен“.

„Но он не был ее любовником, сударь“, – не раздумывая, сказала я.

Врач смотрел на меня, не веря собственным ушам.

„Я в своем уме, – заверила я его. – И знаю, что говорю. Я здесь по обвинению в супружеской измене: обвинение выдвинул господин де Серни, и, поверьте мне, господин де Серни никогда не был любовником госпожи де Карен, так как это невозможно, и вот почему“.

Я все рассказала доктору, Арман. Если бы вы видели потрясение и ужас этого человека, вы бы подумали, что тот день имел своим назначением заставить всех усомниться в своем разуме; он ответил мне с грустью:

„О! Если не верить в это безумие, то придется поверить во многие преступления“.

Не знаю, докуда мы дошли бы в наших открытиях, но мой разговор с доктором прервала надзирательница, которая пришла сообщить, что приехал мой отец. Врач вышел, и почти тотчас вошел господин д’Ассембре.

Вы знаете моего отца, Арман, вы знаете, что он всегда был человеком светским, всю жизнь он жил так же легкомысленно, как в юности. Я боялась его манер, я чувствовала невольно, что он не обладает в моих глазах величественным авторитетом отца, опасалась легковесности, с которой он мог заговорить со мной. Но я ошибалась, он был снисходителен и добр ко мне и, осуждая, простил, не так, возможно, как мне хотелось бы, а понимая все по-своему, считая, что, заведя любовника, я поступила так же, как все женщины, которых он знал. Он не мог мне простить только побега, но что вызывало его особую ярость, так это поведение господина де Серни.

„Дворянин против дворянина! – кричал он. – Де Серни против де Луицци! Войти в вашу комнату с комиссаром полиции, вместо того чтобы войти в нее с двумя шпагами! Уж лучше бы он убил вас обоих!“

Его благородный гнев, или, скорее, гнев благородного человека, пришелся мне по сердцу, мне нравилось, что отец предпочел бы мою смерть позору суда, я благодарно пожимала ему руки, тогда как он продолжал:

„Он повел себя как невежа, как торговец с Сите[509], как безработный адвокат, который платит за процесс собственной честью“.

„Он повел себя так, как мог“, – возразила я.

Поскольку отца удивили мои слова, я рассказала ему все, Арман. Надо вам признаться, я не должна ничего от вас скрывать, но ни его доброта ко мне, ни строгость, которую возлагало на него отцовство, ни ярость против господина де Серни, ничто не удержало его после моего рассказа, и, когда я открыла ему роковую тайну моего мужа, он так расхохотался, что никак не мог успокоиться. Сидя на стуле, он корчился от смеха, беспрестанно повторяя: „Импотент!“ В перерывах между приступами смеха он кричал:

„О! Мои добрые высшие суды, что с вами стало? Какой сладостный процесс могли бы мы заварить! Я заставил бы изучить это дело всех парижских правоведов, он не осмелился бы носа высунуть из дома, мальчишки забросали бы его камнями, и, признаюсь, никогда еще я так не презирал и не ненавидел философов и революцию, которые положили конец всему этому“[510].

Наконец, после больших усилий, мне удалось призвать его к благоразумию. Он согласился принять некоторые меры, чтобы вернуть мне свободу, и сказал, что вернется назавтра с Б. – нашим знаменитым адвокатом, которого он привез с собой из Парижа. В ожидании их я и пишу вам это письмо, Арман, его передаст вам мой отец, так как без его помощи я не смогла бы переслать вам его, отвечайте мне на его имя, в придорожную гостиницу, и сообщите мне, когда вы возвращаетесь, мне так необходимо вас видеть. Верните мне рукопись Генриетты Бюре, когда наведете все необходимые справки, помните, что мы еще должны вернуть девочку матери и что я только что привела вам пример несчастья, к которому может привести неожиданная встреча.

В тот момент, когда я заканчивала мое письмо, Арман, вернулся доктор и сообщил мне, что состояние госпожи де Карен внушает ему все большие опасения. Генриетта совершенно лишилась рассудка, она укачивает свою дочь, поет ей колыбельные и все время повторяет одно и то же, – ей кажется, что она снова в той жуткой темнице, где родилась ее дочь. Я заканчиваю письмо, Арман, уже темнеет, и, несмотря на хорошее ко мне отношение в этой тюрьме, мне не положен свет, я буду думать о тебе, мне это необходимо после всех тех ужасающих потрясений, которые я пережила за такой малый срок. Помнишь ли ты тот экипаж, когда я, умирая от холода и страха, просила тебя любить меня, быть моим? Не забывай, что ты мне ответил. По мере того как я писала тебе обо всем, чему стала свидетелем, сомнение стало одолевать мое сердце. Где же правда на земле, Господи? Из всех этих женщин, что окружают меня, не самая ли я безумная, раз чувствую, что не смогу жить, если не буду верить в тебя как в Бога! До скорого, Арман, до скорого, возвращайся скорее, возвращайся, не знаю, что меня страшит, откуда такое отчаяние, но мне кажется, что в тот момент, когда я пишу тебе, со мной или с тобой происходит нечто ужасное, эта слабость сильнее меня, только ты можешь победить ее: приди, приди.

Леони».

VII

Начало разгадки

Чувства и мысли Армана менялись, пока он читал это письмо, но они отличались от тех, что могли быть у какого-нибудь другого читателя: его они погрузили в ужасающую печаль. Все люди, которых он повстречал по дороге после отъезда из Парижа: Малыш Пьер, старый слепец, нищенка, аббат Сейрак, Жанетта и даже Фернан, который обещал ему рассказать что-то, что заранее внушало ему страх, а теперь еще Генриетта Бюре и госпожа де Карен, – все казались персонажами драмы, которая подходила к своему завершению, а он – ее главное действующее лицо. Не подходит ли он тоже к концу своей жизни и теперь, после обвинения в убийстве, не ждет ли его развязка на эшафоте?

Луицци так глубоко задумался, что не заметил прихода тюремщика, который сообщил ему, что время его одиночного заключения подошло к концу и он может выйти во двор на прогулку с другими заключенными. Тюремщик, удивившись столь равнодушному отношению Армана к новости, которая обычно вызывала бурную радость у тех, кому он ее приносил, повторил ее так:

– Вы слышали? Я сказал, что вы свободны.

Это слово ошеломило Луицци, и он воскликнул:

– Сводобен! Свободен!

С этим возгласом Арман бросился вон из камеры, вообразив, что его выпускают из тюрьмы. Но, едва спустившись с лестницы, которая вела во двор, он резко остановился и обернулся к тюремщику, который шел за ним смеясь – да-да, оказывается, тюремщики тоже умеют смеяться.

– В самом деле, – сказал Луицци, – я сошел с ума, я забыл, что не знаю, где здесь выход.

– Выход! – продолжал посмеиваться тюремщик. – Я сказал, что вы можете выходить из вашей камеры. Вы что, забыли, что скоро вас ждет суд присяжных? До тех пор вся ваша свобода – прогуливаться вместе с товарищами по несчастью.

Арман не ответил; прежде чем тюремщик успел договорить, он уже полностью осознал свое положение: свобода, которую ему предлагали, лежала перед ним, она ограничивалась четырьмя стенами, окружавшими площадку в двадцать квадратных туазов[511]. Он бросил быстрый взгляд на двор, где прогуливались уродливые мужчины, старики и юноши, почти все огрубевшие от порока, который ведет к преступлению, и от преступления, которое ведет к пороку, и уже хотел вернуться, как вдруг заметил, что один мужчина пристально рассматривает его. Арман испугался, что узнает в этом несчастном, оказавшемся в одной с ним тюрьме, еще кого-то, с кем сталкивала его жизнь. Он сделал шаг назад, но мужчина не дал ему уйти. Он быстро приблизился к барону и спросил зычным голосом:

– Это вы брат монахини, которую зовут сестра Анжелика?

– Да, это я, – ответил барон.

– Так это из-за вас погибли мой отец и сын?

– Из-за меня? – переспросил барон.

– Я Жак Брюно, – сказал заключенный.

Луицци наконец узнал его:

– Вы? Здесь? В этой тюрьме?

– Вы тоже здесь, – ухмыльнулся Жак Брюно.

– Я здесь за преступление, которого не совершал.

Ничто не передаст выражения ненависти и злобы, появившегося на лице крестьянина.

– Это как суд решит.

– Но вы, – перебил его Луицци, – что вас привело сюда?

– Доброе дело, которое я совершил: Коротыш убил моего отца и сына, я убил Коротыша.

– Но каким образом вы оказались в тулузской тюрьме, если совершили преступление в окрестностях Витре?

– Меня арестовали только вчера, я давно уже бежал из наших краев, задолго до ареста.

Луицци внимательно вгляделся в Жака Брюно – у него появилось впечатление, что он видел его после того, как покинул ферму, но где? Он никак не мог вспомнить.

Однако вопрос этот взволновал Луицци с такой необычайной силой, что на этот раз он не отбросил его со страхом, а с жаром принялся думать и вспоминать.

Какая бы роковая развязка его ни ждала, он почувствовал, как его охватило желание покончить с тайной, которая связала его по рукам и ногам, делала его слепым, заставляла содрогаться при малейших поворотах судьбы, плутать по дорогам, которые любому другому показались бы самыми простыми. Подталкиваемый этой мыслью, он вернулся в камеру и решился прочитать письмо, которое прислал ему поэт и которое он пренебрежительно отбросил.

Мы приводим его здесь дословно, но заявляем, что не несем за него никакой ответственности.

«Милостивый государь!

В тот момент, когда я оставил вас на дороге в Сар… около Буа-Манде с господином де Серни, я обещал вам рассказать если не всю мою историю, то по меньшей мере историю нашей первой встречи и того, что за ней последовало. Вы помните Буа-Манде? Помните кровать Папы Римского? Помните девушку, которая отдалась пассажиру с экипажа, в котором вы путешествовали? Помните, как этот пассажир убил человека, который хотел наказать его, и похитил девушку, которая отдалась ему? Этим пассажиром был я».

– Я был прав, – пробормотал Луицци, забыв, что Дьявол уже просветил его, – я был прав: час пробил, это еще один луч света, который посылает мне судьба. Зло, которое сопутствует мне, заставило меня совершить еще одну оплошность: я доверил письмо к госпоже де Кони форейтору, который вез Жанетту, рок, который преследует меня, устроил нашу встречу в Буа-Манде!

«Помните, я сказал вам, что в этой женщине есть что-то необыкновенное?»

Луицци вспомнил эти слова Фернана и вспомнил, как кондуктор, говоря о Жанетте, сказал, что ее история – не история служанки постоялого двора, что она не годилась для места, на котором находилась.

Воспоминания заставили Луицци с удвоенным любопытством и решимостью пойти вперед по пути открытий, на который его увлекали, и он продолжил чтение:

«Неудивительно, что в этой девушке было нечто необыкновенное, поскольку странным было и ее положение: она была внучкой простого человека, ставшего знатным сеньором, история этого человека невероятна. Задолго до революции он был учителем танцев, и звали его Брикуен. Он женился еще до 1789 года, но в девяносто третьем или девяносто четвертом году им овладела идея добиться состояния и руки некой госпожи де Кони, мужа которой он обрек на смертную казнь. Он был так ловок, что добился своего, бросил свою первую жену и дочь по имени Мариетта. Чтобы обойти закон и избежать наказания за двоеженство, он сменил фамилию и стал господином де Парадезом, и благодаря удаче, которая улыбается обычно самым последним негодяям, его первая жена умерла, ничего не узнав, и оставила дочь в самой ужасной нищете, от которой та избавилась, только пойдя по пути разврата».

Имя Мариетты, слово «разврат», ребенок, брошенный в Тулузе, – все это внезапно соединилось в сознании Луицци и напомнило слова Перин о девушке по имени Мариетта, которую она предоставила отцу Луицци. Неужели Жанетта тоже его сестра? И он помог спастись тому, кто ее погубил, так же как отдал свою другую сестру, Каролину, ничтожеству, которое теперь не выпускает ее из своих лап? Он не осмелился задержаться на этом диком предположении и продолжил чтение со все возрастающей острой тревогой.

«Дочь, несмотря ни на что, выяснила, кто ее отец и где он теперь живет, и около двадцати лет назад явилась в Буа-Манде к господину Парадезу с ребенком, которого она родила в публичном доме Перин».

Барон содрогнулся. Чем дальше он читал, тем больше убеждался, что предчувствие не обмануло его: письмо наталкивало на странные открытия. Для всякого другого человека, для всякой другой жизни потребовались бы более весомые доказательства, чтобы только породить подозрение о том, что Жанетта была его сестрой, но после всех удивительных встреч он не колеблясь принял полупризнание Фернана за предупреждение свыше, хотя и предположить не мог, что тайна, которая ему только что приоткрылась, далека от того ужасающего секрета, который ему еще предстояло узнать.

«Когда Мариетта приехала в Буа-Манде, вооруженная свидетельством о бракосочетании своей матери и свидетельством о своем рождении, в котором черным по белому было записано, что она дочь Брикуена, она так напугала старика, что тот взял на себя заботу о ней и ее дочери. Господин де Парадез оставил ребенка при себе, а Мариетту отправил в Тулузу с таким мизерным содержанием, что она вынуждена была наняться служанкой. С ловкостью, достойной этой особы, она тщательно скрывала от отца смерть госпожи де Брикуен, чтобы заставить господина де Парадеза плясать под свою дудку из страха обвинения в двоеженстве, но уже через год после того, как она уехала от отца, тот узнал о смерти своей первой жены. Тогда, поняв, что больше ему ничто не угрожает, но не имея возможности отобрать содержание у законной дочери, которую он признал своей, он выставил внучку, дав ей немного денег, и пристроил ее на постоялый двор, где я ее и встретил и где она росла до того дня, как я ее оттуда вырвал.

Вы должны помнить, милостивый государь, вы ехали в Тулузу с женщиной по имени Мариетта: то была мать Жанетты, добрая мать, достойная своего отца; вы должны помнить, как тщательно она скрывала свое лицо под вуалью, и вот почему. Вся любовь, которую она питала к дочери, поскольку надеялась, что та изменит отношение к ней Брикуена в лучшую сторону, улетучилась, как только ее ребенка выставили из замка; и хотя она знала, что ее дочь красивая, чистая и невинная, живет в Буа-Манде, она проехала мимо, не желая быть узнанной, она боялась, что служанка с постоялого двора попросит о помощи свою мать, служанку из хорошего дома; в своей деревенской дочери она не обнаружила ни грации, ни обаяния, зато Жанетта, ставшая благодаря мне элегантной, а благодаря собственной натуре – самой хитрой плутовкой на свете, внушила ей большие надежды.

Мариетта нашла нас в Париже, Мариетта отняла у меня свою дочь, поскольку у нее был на примете человек, которому она могла ее продать, а продать она умела. Они вместе уехали из Парижа, и понадобился весьма необыкновенный случай, чтобы около года назад я снова встретил ее в Тулузе.

После их отъезда с отчаяния я нанялся на военную службу. Я мечтал о славе, о революции, я верил, что рука Республики сильнее руки Империи[512]. Я стал старшим сержантом, моим лейтенантом оказался некий Анри Донзо, он был любовником Жанетты, он перевез ее из Экса, где мать обучила ее низкому ремеслу, которым сама занималась в прошлом. Я писал письма этого подонка Донзо к одной монашке из Тулузы, но однажды, напившись, он признался, что эта переписка имела другую цель: она должна была прикрыть ту переписку, которую он сам вел с новенькой воспитанницей по имени Жюльетта, и за тем же ужином один шут по имени Гюстав открыл мне, что Жюльетта была дочерью Мариетты, что Мариетта скрылась в Отриве под именем госпожи Жели и что Жанетта зовется теперь Жюльеттой».

При этом известии, которое далеко превосходило все прочие, при этой страшной тайне, которая проливала зловещий и отвратительный свет на то, что произошло между Луицци и Жюльеттой, письмо Фернана выпало из рук барона. Он огляделся с безумным взглядом, как человек, который чувствует, что попал в запутанные сети всесильного рока. Мимолетное мужество, которое толкнуло его пойти по пути открытий, мгновенно оставило его, и почти невозможно описать новые страхи, которые завладели всем его существом. Жюльетта – его сестра, в ее руках он оставил Каролину, Жюльетта – внучка господина де Парадеза, мужа несчастной госпожи де Кони, у которого тот похитил ее дочь, Жюльетта, которую он, без сомнения, встретил в Буа-Манде и которая наверняка завладела его письмом, предназначенным для госпожи де Парадез, где он сообщал ей, что ее дочь нашлась, Жюльетта, которая, скорее всего, вскрыла его письмо, написанное в Фонтенбло для госпожи Донзо, и которая, узнав таким образом о свидании, назначенном им Каролине, указала господину де Серни, где искать беглецов, и направила его по их следу, Жюльетта – бывшая любовница Гюстава де Бридели, могла узнать от него о существовании Эжени Пейроль и, несомненно, направилась в Буа-Манде, чтобы добить несчастную женщину. Все эти возможные события, нагромождение неслыханных обстоятельств мгновенно прокрутились в голове барона и оглушили его, голова его закружилась, подобно тому как когда-то, наверное, закружилась голова его предка Лионеля, когда в погоню за ним бросились живые призраки и преследовали его во мраке, освещаемом блеском молний и заревом пожарища.

Это умопомрачение, несомненно, было той же природы, поскольку привело к тому же результату: Арман, целый месяц противостоявший испытанию одиночеством, искушению узнать о судьбе тех, кого он любил, Арман не устоял перед ужасающим смятением, которое почувствовал, и призвал Сатану. Сатана явился.

VIII

– Ты прав, хозяин, все это правда, первый раз в жизни ты понял, сколько зла можно натворить, будучи простым смертным.

– И Жюльетта! – вскричал барон.

– Жюльетта погубила твою сестру Каролину, женив на ней своего любовника, Жюльетта совершенно погубила госпожу де Серни, перехватив письмо, которое ты написал твоей сестре, и передав его графу, Жюльетта, узнав от Гюстава де Бридели о существовании Эжени Пейроль, отправилась в Буа-Манде, чтобы помешать матери найти своего ребенка. За всю свою жизнь ты любил трех женщин, испытывая к ним именно те чувства, которые делают человека счастливым. Ты любил Эжени как друга, Каролину как сестру, госпожу де Серни как женщину. Жюльетта погубила всех трех. Я был, как всегда, прав, хозяин, когда однажды сказал тебе, что эта девица необходима мне, что она превосходно послужит мне, творя зло.

Луицци чувствовал себя уничтоженным, слушая горькие и оскорбительные слова Дьявола. То не был больше ни наглый фат, ни кокетливый аббат, ни малайский раб, ни смешной нотариус, ни уродливый мужлан, ни один из тех персонажей, под видом которых Сатана столько раз являлся Луицци, но то не был и падший ангел, которого он увидел в первый раз в замке Ронкероль, столь гордый в своем падении, столь прекрасный в своем упадке. То был Демон зла, страшный и уродливый, лицо его выражало всю низость, злобу, жестокость и цинизм порока. Луицци смотрел на него и дрожал. Вновь его охватили ужас и отчаяние, они почти склонили его к ногам Сатаны, но из последних сил Арман сопротивлялся, и Сатана продолжил:

– Да, Жюльетта погубила все, что ты любил на этом свете; достойная наследница рода, замешанного на кровосмешении и прелюбодеянии, она носит в себе все пороки, которые я обещал его прародителю. Она принадлежит мне так же, как все, в чьих венах течет кровь Цицули.

– Нет, Сатана, нет, еще не всех, – вскричал Луицци. – Есть тот, кто, несомненно, избежит твоих лап, тот, кто ускользнет от тебя, клянусь.

– Желаю ему этого, хозяин, – ответил Сатана, – впрочем, разве есть необходимость в том, чтобы он отдался мне добровольно? Разве обязателен договор, чтобы он принадлежал мне? Разве нет у меня моей Жюльетты, чтобы погубить его? И не она ли, имея возможность снять с него обвинение в убийстве, оставит его гнить в тюрьме и обречет на смерть на эшафоте?

– Как? Жюльетта? Она может спасти меня?

– Может, хозяин, может, в тот час, когда ты уже давно вернулся, она еще видела графа де Серни: он покинул ее лишь в Буа-Манде, поскольку именно с ним она путешествовала. Господин де Серни скрывался в том почтовом экипаже, который ты встретил недалеко от Буа-Манде после того, как я оставил тебя. Мальчик, который предупредил тебя, догнал этот экипаж, когда форейтор отошел выпить, если помнишь. Как видишь, все пороки превосходно помогают друг другу, чтобы довести зло до конца. Мальчик видел только Жюльетту, он попросил ее передать первому путнику, которого они встретят, что дилижанс сломался, и рассказал, как только что встретил тебя. И поскольку Жюльетта, подталкиваемая неким злым гением, который руководит всеми дурными поступками этой женщины, поинтересовалась, кем был тот пассажир, которого она заметила на дороге, маленький Шарло чистосердечно ответил:

«Я слышал, как его называли господином бароном де Луицци».

– Как понимаешь, хозяин, то была весьма приятная новость для господина де Серни, который преследовал тебя, но, не зная, в каком бедственном положении ты находишься, он вообразил, что ты торопишься попасть в Тулузу. По его просьбе Жюльетта снова окликнула мальчика и спросила, сколько времени вы пробудете на постоялом дворе до отъезда. Шарло ответил, что вы сможете тронуться в путь только на следующий день. Господин де Серни решил, что успеет догнать тебя, и глубокой ночью, почти доехав до места, куда ехала Жюльетта, он поспешно покинул карету и пошел назад пешком, вооружившись двумя шпагами. Они не помогли ему ни против тебя, ни против его убийцы, так как ровно там, где я оставил тебя, его сразил ружейный выстрел, раздавшийся из придорожных зарослей. Убийца оттащил его в кусты, но, видимо, его спугнули припозднившиеся дровосеки, он оставил труп, не успев его обворовать, и тем самым создал отягчающее для тебя обстоятельство: графа убили не разбойники, а личный враг, мотивом убийства которого не был грабеж. А кто, как не ты, был больше всех заинтересован в смерти господина де Серни?

– И Жюльетта знает об этом?

– Она знает, что ровно в девять часов вечера господин де Серни покинул ее и что ровно в девять часов вечера ты в шести лье от того места писал письмо госпоже де Кони. То самое письмо, которое она перехватила.

– И она, конечно же, знает, кто убийца? – Луицци задал свой вопрос с тем подчеркнутым выражением сарказма, которое свидетельствовало о его бессилии бороться с таким врагом, как Дьявол.

– Не имеет ни малейшего подозрения.

– Зато я знаю, кто он, – вскричал Луицци, – я знаю!

– И как его зовут?

– Жак Брюно, – ответил барон.

– Ах, вот как, – удивился Дьявол, – Жак Брюно. Ну что ж, вот ты и спасен: ты скажешь об этом судьям, и они тебе тут же поверят.

Холодная насмешливость Сатаны отрезвила барона, он понял, что подобное разоблачение в суде невозможно без доказательств, у него же нет ничего, кроме его убежденности в том, что тот, кого он узнал на дороге в Буа-Манде, был не кто иной, как Жак Брюно. Тогда, подобно человеку, тонущему в бурю, который хватается за все, что попадается ему под руку, будь то раскаленное железо или лезвие бритвы, барон сказал:

– Но Жюльетта может дать показания в мою пользу.

– Очень изобретательно, – хмыкнул Дьявол. – Она может как спасти тебя, так и погубить окончательно: все зависит от настроения твоей сестрички Жюльетты.

– А зачем ей губить меня?

– А зачем спасать? О! Конечно, если бы ты дал ей каких-нибудь пятьсот тысяч франков, как другой твоей сестре, Каролине, если бы ты не отнял у нее любовника или, наконец, стал ее любовником…

– Какой ужас!

– Не все зависело от тебя, хозяин, хоть ты и желал этого. Чего же ты хочешь теперь? В твоей истории именно этого не хватает, но позор эшафота послужит компенсацией недостающему кровосмешению.

– О! Нет, нет, – запротестовал Луицци, – не старайся понапрасну, Сатана, не будет этого, и именно Жюльетта, именно она, на которую ты так рассчитывал, чтобы погубить меня, меня спасет, я заплачу ей за правду дороже, чем кто-либо когда-нибудь платил за ложь.

– Вот и хорошо, – согласился Сатана, – ты сделаешь Жюльетту богаче Каролины, ты вознаградишь порок лучше, чем добродетель. Поистине, ты с каждым днем делаешь успехи.

– Хорошо, пусть будет так, – сказал Луицци, – поскольку все в этом мире подло, я стану подлецом, поскольку все продается, я все куплю.

– Но не станешь умнее, барон, ибо обыкновенно не платят за то, на что имеют право, только мошенники покупают себе хорошую репутацию, только преступники разоряются ради своего оправдания. Ты же хочешь купить оправдание за преступление, которого не совершал. Глупец, бедный глупец!

– Пусть так, – не сдавался Луицци, – я буду еще большим глупцом, если дам приговорить себя… Скажи мне, где Жюльетта, куда я могу ей написать, я сам позабочусь о своем спасении.

– Сейчас, когда ты говоришь со мной, она у господина де Парадеза, ее деда, и хотя я никогда не говорил тебе ни слова о твоем будущем, хочу помочь в твоих попытках спастись и скажу, что письмо застанет ее у деда.

– Довольно, – сказал Луицци и жестом приказал Сатане удалиться.

IX

Триумф любви к брату

Решение, которое принял Луицци в минуту отчаяния, было не так просто осуществить, как он воображал: написать письмо Жюльетте оказалось делом не только постыдным, но и трудным.

Как сказать этой женщине: «я знаю, кто вы такая», – и при этом не ожесточить самыми заслуженными упреками? Как признаться: «я знаю, что вы были с господином де Серни», – и не обвинить в том, что именно она рассказала графу, куда он, Луицци, направился с госпожой де Серни? Однако барон не отступил. Он обладал одним из тех характеров, которые с прискорбной легкостью находят благовидные оправдания для всякого своего поступка, он был одним из тех, кто способен с лихвой подтвердить высказывание одного из наших самых крупных авторов патриотических водевилей[513], который сказал однажды, что только дураки или мошенники никогда не меняют свою точку зрения.

Причина, которая заставляла Луицци изменить свое мнение относительно Жюльетты, была гораздо серьезнее, чем какой-нибудь орден или пенсия в тысячу двести франков, которые вдохновили нашего великого сочинителя водевилей на аксиому, которую мы только что процитировали. Для барона речь шла о жизни или смерти, чести или бесчестии, точнее, о жизни смертной или чести видимой, так как он недорого ценил будущее своей души или собственную совесть, как, впрочем, три с половиной четверти человечества.

Итак, он принялся за работу: одно письмо, другое, десятое, двадцатое… В каждой строчке первого письма сквозила обида за зло, которое причинила ему Жюльетта. Он стыдил ее за дурное поведение и взывал к добрым чувствам. Луицци отложил письмо на несколько часов и перечитал, перед тем как отдать господину Барне, который должен был переправить его по назначению, и чтение убедило его в том, что такую женщину, как Жюльетта, не тронут ни упреки, ни призывы.

Второе письмо было менее горьким, тема возврата к добру разрабатывалась лучше, затрагивалась глава о кровном интересе, но и это письмо было еще далеко от того, что Луицци считал способным заставить Жюльетту искренне рассказать правду. Таким образом от письма к письму прошла неделя: барон все так же был недоволен в том смысле, что не находил в своих сочинениях ни достаточно низости, ни достаточно прощения, но за эту неделю ничто не отвратило его от рокового решения. Он написал госпоже де Серни – и госпожа де Серни не ответила, он написал Каролине – и Каролина не ответила, он написал госпоже Пейроль – и Эжени не ответила тоже. К концу второй недели душевные силы изменили ему: он усомнился в каждой из них. И именно тогда он написал Жюльетте последнее письмо.

Что бы там ни было, а Луицци – наш герой, он был нашим другом, и мы честно доложили о том, сколько времени прошло, прежде чем он сочинил письмо, которое мы здесь приводим, чтобы все знали, как постепенно, шаг за шагом и почти неощутимо он прошел путь, который ведет вниз, и пал, лишь когда все покинули его.

Вот письмо Луицци:

«Сударыня!

Случай открыл мне, какие родственные узы связывают нас. Я был поистине счастлив, – похоже, нежность, которую вы питали к Каролине, была предчувствием вашего сердца, а моя привязанность к вам – предвидением моего. Счастье мое было тем более велико, что теперь я имею возможность сделать для моей второй сестры то, что уже сделал для другой любимой сестры. И я надеюсь, сегодня, когда я узнал, кто вы, вскоре осуществить самое дорогое для меня желание. Абсурдное обвинение, нависшее надо мной, будет легко разбито доказательствами, которые я представлю, и особенно вашим свидетельством, которое я уже затребовал в судебном порядке. Я бы не хотел быть им обязанным внезапной дружбе, которую вы выкажете теперь по отношению ко мне, но я на нее надеюсь. Жду вас в Тулузе, вы приедете, не правда ли, ведь мне так много надо вам сказать.

Ваш брат и друг,

Арман, барон де Луицци».

Едва написав это письмо, Луицци запечатал его, даже не перечитав. Он не отправил другие письма, потому что они, подобно ядру, не долетали до желаемой цели, – возможно, он не отправил бы и это письмо, поскольку оно могло перелететь через нее.

Тем временем день суда приближался, прошла уже неделя с тех пор, как он отправил письмо Жюльетте, но ответа он так и не дождался. Не получив желаемого недостойным способом, он решил добиться своего через суд. Он записал Жюльетту как свидетеля, но роковой день настал, а он так и не знал, явится она или нет.

Все было обставлено с величавой торжественностью. Знатные дамы Тулузы явились в суд в своих наикрасивейших нарядах. Все самые именитые дворяне, все самые выдающиеся мещане, все самые знаменитые адвокаты собрались в зале суда.

Заседание началось, судьи принесли присягу, и обвиняемый узнал среди них достопочтенного господина Феликса Ридера, одного из самых богатых людей департамента Верхняя Гаронна, и бравого Гангерне, с лица которого не сходила улыбка. Дело было ясным, факты точны и неопровержимы. Господин де Серни, отправившись в Орлеан на почтовых, покинул свой экипаж и пересел в дилижанс, в котором находился барон. Это было установлено на основании подорожного списка и показаний других пассажиров, в особенности господина Фернана, который беседовал в пути с обвиняемым и господином де Серни до деревни Сар…, где оба покинули дилижанс и пошли вперед.

Господин Фернан оставил их вдвоем, а маленький Шарло, посланный за ними вдогонку, настиг только барона, тогда как господин де Серни исчез. Мальчик прекрасно помнил, как барон пытался отговорить его от поисков господина де Серни, сказав, что тот должен быть у черта на куличках.

Это свидетельство подкреплялось показаниями отца мальчика, которому Луицци сказал, что пытался помешать его сыну продолжать поиски; кроме того, две шпаги, найденные рядом с господином де Серни, свидетельствовали о том, что между мужем и любовником был уговор о дуэли, но тело с двумя пулями в спине, без сомнения, доказывало, что барон превратил дело чести в убийство. Труп не был обворован: это ясно свидетельствовало о том, что господин де Серни не мог пасть жертвой разбоя.

Затем тайное прибытие Луицци в Тулузу, место, в котором он скрывался, деньги, которые он собирал, все, вплоть до того, что ему было все равно, в какую страну уехать из Франции. В общем, то был шедевр обвинения, способный повесить двух обвиняемых вместо одного.

В оправдание Луицци говорил, что никто не видел, как он и граф де Серни несли шпаги, и что, следовательно, настоящие убийцы бросили их рядом с телом господина де Серни после того, как убили его. Все с тревогой и волнением слушали, как зачитывался список свидетелей. Когда Жюльетта не отозвалась, адвокат Луицци потребовал отложить слушание дела ввиду важности этого свидетеля, но тут судебный исполнитель объявил, что госпожа Жюльетта только что приехала и готова предстать перед судом. Начались дебаты, зачитали обвинительный акт, и все ощутили презрение и возмущение по отношению к Луицци.

В намерения автора не входит превращать этот рассказ в драматизированную статью из «Судебной газеты», вкладывать в уста одних свидетелей удачные словечки и передавать невнятный жаргон речей других свидетелей, заставлять судей произносить глупости, изображать, с каким тщанием председатель суда стремится раскрыть вину обвиняемого, показывать, как королевский адвокат запутывает свидетелей коварными вопросами, чтобы сообщить им то, чего они не знают, и таким образом создать видимость, что они вспомнили какие-то факты, но мы обязаны привести здесь отчет о самом примечательном инциденте этого заседания и его последствиях.

Внимание всех притупилось, показания свидетелей, которые без конца рассказывали об исчезновении господина де Серни, оставшегося один на один с бароном, или о том, как тщательно Арман скрывал свое пребывание в Тулузе, не вызывали больше никакого интереса, каждый уже составил себе представление о преступлении, когда наконец вызвали Жюльетту, и взоры всех присутствующих обратились к двери, в которую она вошла. Луицци вопросительно взглянул на нее, ответным взглядом она как будто обещала ему помощь. Председатель попросил ее поклясться говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды. Жюльетта поклялась голосом твердым и уверенным. Зрители перешептывались, находили ее красивой, очаровательной, грациозной. Она вызвала такой интерес, что многие почувствовали симпатию к обвиняемому, так как знали, что она его сестра. Наконец ей дали слово, и, скромно потупив глаза, Жюльетта сказала:

– Я покинула Орлеан вместе с господином де Серни, он был в моем экипаже, мы догнали дилижанс в деревне Сар…, где дилижанс сломался. Около семи часов вечера на дороге мы встретили барона, он шел один, господин де Серни в этот момент был в моем экипаже, и, когда в Буа-Манде прозвонили девять часов, он оставил меня, чтобы вернуться пешком и догнать барона де Луицци, с которым хотел поквитаться за оскорбление, мне неизвестное.

Сердце Луицци готово было разорваться на части, ему показалось, что спасение близко, но он быстро вернулся к действительности, когда услышал негодующий шепот, последовавший за признаниями Жюльетты.

Первым взял слово Феликс Ридер.

– Я прошу господина председателя, – сказал он, – спросить свидетельницу, по какой причине господин де Серни находился с ней в одном экипаже.

– У него были дела в Тулузе, мы путешествовали вместе, после Буа-Манде он должен был продолжить путь один.

Тут поднялся королевский прокурор и, надев свой чепец, обшитый галунами, сказал:

– Прежде чем перейти к дальнейшим вопросам, я прошу суд дать мне высказать претензии к данному свидетелю. В соответствии с показаниями кондуктора, форейтора, господина Фернана, в соответствии с признанием самого подсудимого, господин де Серни находился в дилижансе за несколько часов до прибытия в Сар…, а свидетельница только что заявила нам, что она и господин де Серни догнали дилижанс только в деревне Сар… Здесь, очевидно, имеет место лжесвидетельство, и, когда я открою вам узы, которые связуют свидетельницу и обвиняемого, вы признаете, что ею двигало похвальное чувство, которое, однако, не должно было доводить ее до клятвопреступления в столь почтенном собрании.

– Клянусь! – вскричала Жюльетта, которая на самом деле ничего не поняла в обвинении королевского прокурора. – Клянусь, я говорю правду!

– Сударыня, – отеческим тоном прервал ее председатель суда, – суд проявляет к вам снисходительность. По строгой справедливости, он должен был бы проигнорировать ваши родственные отношения с обвиняемым, рассматривать вас только как свидетеля и сурово наказать за показания, в такой степени отличающиеся от показаний всех прочих свидетелей, которых мы заслушали до настоящего момента, однако суд понимает, что именно ваша преданность любимому брату вдохновила вас на ложь, несомненно достойную порицания, но на которую он закрывает глаза.

– Однако… – попыталась вставить слово Жюльетта.

– Не упорствуйте, – посоветовал ей председатель, – я и так, возможно, нарушил свой долг. В ваших собственных интересах, в интересах обвиняемого, которому столь ложное показание может только повредить, доказывая ничтожность его способов защиты, не говорите больше ни слова. Выведите свидетельницу из зала.

Жюльетта покинула зал среди всеобщего сочувствия, и каждый говорил, когда она проходила мимо:

– Вот образец любви к брату! Она ничего не добилась, но от этого ее поступок не становится менее благородным и достойным уважения и восхищения всех честных сердец.

Она вышла, ее триумф помешал выслушать восхитительное выступление королевского прокурора. Он произнес грозную обвинительную речь в адрес человека, который, отняв у господина де Серни обожаемую супругу, составлявшую счастье его жизни, подло лишил его и самой жизни, потерявшей с утратой чести всякий смысл; человека, который, находясь в самых высоких слоях общества, встал на путь преступлений и втоптал в грязь славное имя добродетельной семьи де Луицци; человека, который… которого… и т. д. и т. п.

Ораторское шипение помощника прокурора длилось сорок пять минут, защита не отстала и продолжалась сорок шесть минут, резюме, ужасающе пристрастное, продолжалось двадцать одну минуту, совещание присяжных заняло тринадцать минут – итого через два часа двадцать пять минут барон де Луицци был единодушно приговорен к смертной казни.

После выступления Жюльетты барон ничего не слышал и не слушал. Все, что могли сказать против него или за него, стало ему безразлично. Невыразимая ярость овладела им, в последнем ударе, который ему нанесли, он узнал руку Дьявола, то, что Жюльетта покинула зал суда благородной и прославившейся, а он выйдет из него обесчещенным и приговоренным, показалось ему убедительным доказательством того, что в этом мире торжествует только зло; в результате он вернулся в тюрьму с непоколебимой решимостью обратиться за помощью к силам ада, какую бы цену у него ни потребовали, если его спасение еще возможно: он позвал Сатану.

– Хорошо, хозяин, – смеялся Дьявол, – общество оказалось мудрее тебя, оно вспомнило древнюю историю о человеке, который попросил счастья для своих детей и увидел, как они уснули вечным сном. Оно приговорило тебя к счастью, тот выбор, который ты должен был вскоре сделать в соответствии с нашим договором и который казался тебе таким трудным, оно сделало за тебя.

– Ты думаешь, я соглашусь с его приговором?

– А как ты собираешься выкрутиться?

– Хватит, Сатана, – к Луицци вновь вернулись все его силы, – не трать зря времени, не надо склонять меня к дурному решению, которое я уже принял. Ты уже дважды спас меня за определенную часть моей жизни, сколько времени ты хочешь, чтобы вырвать меня отсюда так же, как ты вырвал меня из канской тюрьмы, невинным, богатым и полным здравия?

– Мне нужно больше, чем у тебя есть, хозяин. Сегодня первое декабря тысяча восемьсот тридцать… года, через месяц ты должен выбрать то, что сделает тебя счастливым и избавит от моей власти, если же ты не сделаешь своего выбора, то, как тебе известно, станешь моим.

– Но, как тебе известно, – ответил Луицци, – если я умру, не сделав выбора, я ускользну от тебя, или по меньшей мере у моей души будут те же права, что у всех прочих, судьба которых находится в руках Господа. Значит, в твоих интересах спасти меня, если ты еще надеешься завладеть мной.

Дьявол расхохотался, затем спокойно заметил:

– Э-э! Хозяин, ты думаешь, что еще не принадлежишь мне?

– Я не хочу обсуждать это, я предложил тебе сделку: согласен ты или нет?

– Послушай, – сказал Сатана, – возможно, нам предстоит жить по соседству целую вечность, я не хочу, чтобы у меня под боком крутился проклятый, который будет всем и каждому повторять, что по отношению к нему я нарушил правила. Ты ведь и мой родственник тоже, барон де Луицци, поскольку принадлежишь к потомкам того славного сына Евы, который совершил первое убийство, я хочу быть добрым Дьяволом для своих кузенов, сколь бы далеким ни было наше родство. У тебя остался тридцать один день, отдай мне тридцать – и ты выйдешь отсюда не только невинным, богатым и здоровым, но еще и известным, как жертва одиозного преследования и неслыханной ошибки. Тебе не хватает только славы, я подарю ее тебе.

– Но если я отдам тебе тридцать дней, что мне останется?

– Сутки, чтобы сделать выбор, на который нужна всего одна секунда. Если ты, увидев все, что ты видел, не узнал, где счастье, то ты не узнаешь этого никогда. Если ты сделаешь правильный выбор, я проиграл; если – нет, я выиграл; мы оба должны будем бросить жребий, и, по сути, это не больше чем жребий. Паскаль играл в орел или решку[514], чтобы узнать, бессмертна ли душа, Жан-Жак Руссо бросил камень в дерево[515], поклявшись не верить больше в Бога, если промажет. У тебя огромное преимущество перед этими великими гениями, ты можешь не сомневаться ни в Боге, ни в бессмертии души, ты, кто видел Дьявола лично и с которым ты заключил сделку, поставив на кон собственную душу. Я ничем не пренебрег в твоем образовании, я показал тебе дома мещан, хижины, мансарды, ты сталкивался в своей жизни с законниками, жандармами, торговцами, финансистами, врачами, комедиантами, публичными женщинами, ты имел дело почти со всем, что составляет общество, ты должен знать, где искать опору.

– Нет, – ответил барон, – мне еще остается узнать, что сталось с теми тремя единственными добрыми и преданными женщинами, которых я повстречал за всю мою жизнь.

– Ты хочешь их истории? – уточнил Дьявол. – Хорошо, я расскажу тебе, я буду любезен до конца. Скажи, с кого ты хочешь начать, только послушай, который час звонят. Мне нужно ровно тридцать дней из тридцати одного оставшихся у тебя, и время, которое займет мой рассказ, я вычту из тех двадцати четырех часов, которые я тебе оставил. Ты можешь выслушать меня когда угодно, сейчас или потом, но только при этом условии я начну рассказ, который ты, впрочем, волен прервать в любой момент.

Луицци не колебался. Он сделал выбор, покинув зал суда, – какая разница, сколько времени ему останется на то, чтобы огласить его, месяц или час, раз он будет на свободе. И он сказал Сатане:

– Можешь начинать, я слушаю.

И Сатана взял слово.

X

Непорочная

– Вот что стало с твоей сестрой Каролиной, если ты предпочитаешь, чтобы я начал с нее.

Луицци кивнул в знак согласия.

– Ты не знаешь своей сестры, барон, ты всегда видел в ней юную и экзальтированную девушку, которая по неопытности влюбилась в неотесанного чурбана и которая пала жертвой собственной неискушенности. Ты ошибался, хозяин, Каролина обладает особенной душой, она слаба перед мольбой и чужими страданиями, но сильна против порока и зла.

Суди сам, справедлив ли я.

Как я сказал, она не получила письма, которое ты отправил ей из Фонтенбло, письмо вручили ее мужу, он отдал его Жюльетте, а Жюльетта передала господину де Серни. Ты знаешь также, что Гюстав Бридели получил твое послание и дал его Жюльетте, большой мастерице извлекать выгоду из любой ситуации. Бридели, господин де Серни, Жюльетта и Анри Донзо покинули Париж тем же вечером. Таков был результат тайного совещания, на которое твою сестру не пригласили и о содержании которого я сообщу тебе, когда дойду до тех, кто в нем участвовал.

Дьявол умолк, как бы давая Луицци возможность прервать его рассказ, но Арман слишком хорошо понимал, что не может терять ни секунды, чтобы воспользоваться этой любезностью Дьявола, и тот вынужден был продолжить:

– Ты должен помнить, хозяин, что из тех, кто обычно навещал тебя, самым постоянным гостем был юный Эдгар дю Берг. Он вращался в слишком хорошем обществе, чтобы являться в дом, где ему приходилось терпеть господина Анри Донзо, он видал и самое дно общества, чтобы приходить к тебе ради девушки вроде Жюльетты: в Париже на продажу найдется сотня ей подобных с лучшими манерами, лучшим вкусом и здоровьем, но, помимо мужлана по имени Донзо и шельмы по имени Жюльетта, была еще твоя сестра – именно она влекла его в твой дом. Пока ты находился в Париже, он весьма тщательно скрывал намерения, осуществлению которых ты обязательно помешал бы. Мужа он не считал за препятствие, более проницательный, чем ты, он понимал, что грубая и похотливая натура Анри Донзо предпочитала сладострастную и горячую натуру Жюльетты, он подозревал, что твой зять мало думает о своей жене, но он и не предполагал, что, уезжая, тот оставляет ее такой же девственной и чистой, какую получил в день свадьбы.

На следующий день после отъезда мужа и Жюльетты он начал по-настоящему надеяться. В тот день он нанес обычный визит, но он нашел Каролину одну, погруженную в самое глубокое отчаяние. В самом деле, всего за сутки она узнала о твоем побеге с госпожой де Серни и об отъезде Жюльетты, за которым последовал отъезд мужа.

– Как? – не удержался Луицци от вопроса. – Они уехали порознь?

– Слушай, хозяин, – ответил Дьявол, – если ты заставишь меня перепутать все эти истории, то мы не только ничего не поймем, но и никогда не закончим. Итак, – продолжил он, – Эдгар застал Каролину в слезах.

«Что вас так опечалило?» – поинтересовался он.

Каролина полагала, что дю Берг был твоим другом, поскольку именно так ты обращался с ним: это первое звание, которое получают любовники в хороших домах, и обычно под их дипломами ставят свои подписи брат или муж, иногда оба сразу. Итак, она поведала ему о своем горе. Горе притупляет прозорливость души, как слезы туманят зрение. Каролина не заметила лукавой радости на лице дю Берга. Он обещал не покидать ее и разузнать обо всем, что случится с тобой, ее мужем и Жюльеттой. Как ты понимаешь, в планы Эдгара не входило ничего подобного, он подождал несколько дней, чтобы дать остыть первому отчаянию, затем, как ловкий соблазнитель, предпринял попытку заронить в душу Каролины подозрение, которое почему-то, к великому его удивлению, никак у нее не возникало.

Однажды вечером, сев поближе к Каролине, он сказал:

«Сударыня, мне стыдно говорить об этом, но ваш муж, тот, которому принадлежала ваша любовь, тот, кого ваш союз сделал обладателем такой очаровательной и такой чистой красоты, ваш муж предпочел вам женщину, которая не стоит вашего мизинца».

«Жюльетту? – ответила Каролина. – Вы не правы, сударь, она гораздо милее и красивее меня, я уже давно заметила то предпочтение, о котором вы говорите, и, хотя оно огорчало меня, я слишком справедлива, чтобы обижаться на мужа».

Эдгар поразился столь странному самоуничижению и принял за глупость то, что было всего лишь неведением.

«По правде говоря, сударыня, вы слишком скромны, вы себя недооцениваете, впрочем, как бы ни был господин Донзо поглощен этой малопонятной страстью, его честь не могла позволить ему ввести любовницу в дом жены».

Надо тебе заметить, хозяин, твоя сестра, конечно же, слышала, как в свете произносят слова «жена» и «любовница», но ты должен понять, что ей так и не удалось уяснить, что значит быть любовницей мужчины, ибо для нее быть женой означало только носить имя мужа, поэтому она спросила у Эдгара:

«Но как она была его любовницей?»

Вопрос настолько ошеломил Эдгара, что он его попросту не понял, вообразив, что Каролина лишь сомневается в самом факте.

«Не стану скрывать от вас, сударыня, но я получил последние доказательства».

Поскольку Каролина смотрела на него все так же удивленно, он добавил:

«Простите мне признание, которое я должен вам сделать, но я застал их вдвоем».

«Боже мой! Да я сама сотни раз оставляла их вдвоем».

«Простите, – Эдгар начал терять терпение, – я краснею от слова, которое вынужден употребить, но я видел, как они целуются».

«Но он целует ее так же, как мой брат целует меня».

«Он говорил с ней на „ты“».

«Конечно, мой брат тоже обращается ко мне на „ты“».

Это превосходило все представления Эдгара о глупости женщин, и тогда, решив, что нечего церемониться с идиоткой, умственные способности которой его слегка огорчали, он сказал твоей сестре довольно грубо:

«Ладно, поскольку надо уж все вам сказать, я застал вашего мужа в постели Жюльетты».

«В ее постели? – вскричала Каролина. – Он лежал рядом с ней?»

«Да».

Она покраснела до корней волос и спросила шепотом:

«Без одежды?»

Эдгар, доведенный до крайности, рассмеялся:

«Оба, оба без одежды».

Каролина закрыла лицо руками, странное смешение мыслей, подозрений, сомнений взволновало ее, тогда как Эдгар, думая произнести лишь эффектную фразу, добавил:

«Итак, сударыня, покидая вашу постель, он отправлялся в постель вашей соперницы».

«Мою постель! – поразилась Каролина. – Да он никогда в ней не был, клянусь вам».

Теперь Эдгару все стало ясно. Его не удивило требование такой женщины, как Жюльетта, к своему любовнику, поскольку подобное требование – вещь гораздо более обыкновенная, чем ты думаешь, зато поразило то, что муж выполнил это требование. Он ни за что бы не поверил в такое послушание, если бы разговор с Каролиной не убедил его в том, что послушание было абсолютным.

Ты понимаешь теперь, хозяин, какой прекрасной добычей являлась Каролина для такого человека, как дю Берг. Красивые и непорочные девушки столь редки в наше время, что возбуждают желания любого распутника, кем бы он ни был, но женщина замужняя и девственная – это столь соблазнительно, что вскружит голову даже самому воздержанному мужчине, не говоря уж о дю Берге.

– Но это подло! – не выдержал Луицци.

– Э-э, хозяин, – снисходительно протянул Дьявол, склонив голову к плечу, – это же лакомый кусочек, тебе ли не знать, госпожа де Серни – прекрасное тому доказательство, неужели ты стал бы так страстно заниматься ее воспитанием, если бы она была женой своему мужу, добропорядочной матерью семейства, окруженной горластыми детьми, поблекшей от законного принадлежания мужу и материнства? Дудки, мой дорогой, ты и не взглянул бы в ее сторону. Тебя соблазнила пикантность приключения, а не только достоинства твоей любовницы, так нечего осуждать то, что сам проделал, да еще как мило.

– О! Я – это совсем другое дело! – воскликнул Луицци.

– Да, все вы так говорите: я – это другое дело. У всех находятся оправдания для того, что они осуждают в других, и каждый поступает совершенно чистосердечно. Что до тебя, хозяин, то ты не совершил ни одного плохого поступка (хотя ты совершил их предостаточно), чтобы не плюнуть, когда он совершался рядом, но кем-то другим, а не тобой. Эх! Кто тебе сказал, что у Эдгара дю Берга не было основательных причин, чтобы желать твою сестру? Кто тебе сказал, что если бы я захотел сделать из этой истории сентиментальный рассказ для литературного журнала, то не нашел бы способов заинтересовать тебя в подоплеке поведения этого человека, изобразив, как его пожирает любовь, которая сильнее его, и это будет правда, как он полон решимости защитить молодую женщину от бесчувственного брата, который покинул ее, и от возмутительного пренебрежения мужа, и это тоже будет правда, но оттого, что я одену мой рассказ в трогательные и приличные выражения, суть поступка не станет менее осудительной и вызывающей, намерения этого господина останутся намерениями бесстыдного соблазнителя.

Убедившись, что Каролина на самом деле полна неведения, он вынужден был проявить величайшую ловкость, чтобы объяснить ей, чего он хочет. Очень просто попросить у женщины той же благосклонности, которую она оказывает собственному мужу, в данном случае женщина знает, о чем идет речь; очень просто попросить юную девушку о благосклонности, которую она не оказывала еще никому, поскольку она подозревает, что эта благосклонность представляет собой не что иное, чем то, что делает ее девушкой, но просить женщину, которая уверена, что отдала все мужу, о счастье, смысл которого ей непонятен, – это очень трудное предприятие, хозяин, здесь нужен самый искусный мастер обольщения.

Поэтому борьба была долгой: сначала дю Берг поостерегся и не стал переходить в наступление; после того как он случайно открыл Каролине глаза, он быстро отступил назад и снова принял облик друга и защитника. Таким образом он обеспечил себе свободный доступ в дом Каролины. Твоя сестра, оставшись одна, без больших средств, без малейшего представления об управлении состоянием, доверила ему ведение своих дел: это давало ему право часто навещать ее, и поэтому Эдгар согласился. Он окружил ее заботой, ни одна слезинка не упала из глаз Каролины, чтобы он ее не вытер, каждое желание, сорвавшееся с ее уст, он с готовностью исполнял. Он был печален с ней, вместе с ней предавался надеждам; и когда он ясно показал ей, как одна жизнь может соединиться с другой во всех мелочах, смешиваться беспрестанно в каждом чувстве, в каждой потребности, в каждом желании, он сказал, что это и есть любовь, и Каролина, поняв, что ее никогда так не любили, ответила ему:

«Так вот что вы, Эдгар, называете любовью: великодушие и доброту, преданную защиту, заботу, которую вы ставите между мной и любым надвигающимся огорчением, трогательное участие в моих бедах, которые заставляют вас отдавать предпочтение грустным беседам со мной, а не блестящим удовольствиям, к которым вы привыкли? О! Как счастливы мужчины, что могут любить так, и чем могут ответить женщины на подобное чувство?»

«Они могут ответить тем, Каролина, что я хотел бы получить от вас: доверием без границ к проявляемым заботам, искренней верой в преданность, нежную радость оттого, что вы являетесь предметом и моей заботы, и моей преданности».

«Я не называла это любовью, Эдгар, я думала, что это признательность».

«Дело в том, – ответил дю Берг, – что это не вся любовь».

И поскольку Каролина смотрела на него с легким удивлением, он добавил:

«Вы только что сказали, что я предпочитаю беседу с вами фривольным удовольствиям света, и вы почти поблагодарили меня за это, но я не заслуживаю вашей благодарности, Каролина, я прихожу к вам, потому что нет такой силы, которая отвлекла бы меня от вас. Видеть вас – вот моя радость, слушать вас – вот мое счастье, видеть, как вы слушаете меня, – вот мой триумф, вся моя жизнь в вас, вы повелительница не только моей жизни, но и моей души, и я буду жить вами и чувствовать так, как вы пожелаете».

Каролина жадно внимала его словам, обращаясь к собственному сердцу. Счастливая и гордая той властью, которой обладала, она тихо прошептала:

«Но как можно заплатить за такую любовь? Боже!»

«Как заплатить? – вскричал Эдгар. – Будьте счастливы оттого, что вы так любимы, гордитесь рабством того, кто вас любит только потому, что он ваш раб, встаньте под его защиту потому, что это его защита, чувствуйте, что только от него вы получите все – счастье, радость, боль, помните, что только он носит в себе вашу душу, как вы носите его душу в себе. Вот, Каролина, вот как платят за такую любовь».

«О! – воскликнула Каролина. – Если это так, Эдгар, то я не останусь в долгу».

«Так ты меня любишь!» – бросился к ней дю Берг.

«Что с вами, Эдгар? – Каролина в испуге отшатнулась от него, затем после секундного замешательства добавила: – Вы обвиняли моего мужа и Жюльетту в том, что они говорили друг другу „ты“: если для них это был грех, то и для нас это тоже должен быть грех. Это уже грех, я согрешила, я чувствую это, поскольку вы решили, что можете говорить со мной таким образом».

Эдгара несколько сбила с толку подобная логика, но, решив воспользоваться отвоеванной территорией, он сказал с восхитительно сыгранной печалью:

«Вы ошибаетесь, сударыня, для меня это было всего лишь мгновенным заблуждением, для них – обычным языком общения, я сказал вам „ты“, не имея на то права, тогда как те двое имели право обращаться так друг к другу».

«Я вас не понимаю», – растерялась Каролина.

«Дело в том, что та любовь, которую я обрисовал вам только что, это еще не вся любовь. Помимо единения душ, такого безмятежного и святого, есть еще другое – волнующее и горячее. Дело в том, Каролина, что, когда я рядом с вами, – дю Берг приблизился к ней, – мой взор туманится, мое сердце бьется, а тело содрогается, – дю Берг взял Каролину за руку, – вот, вы чувствуете, как я горю? Посмотрите на меня, вы видите, как блуждает мой взгляд?»

Каролина слушала его со все возрастающим испугом, поскольку чувствовала, как ей передается смятение, которое ей с таким пылом обрисовывал Эдгар.

«Оставьте меня, – в ужасе закричала она, – оставьте меня!»

«О! Все потому, – отвечал он, – что вы не знаете, как опьяняет взгляд той, кого любишь!»

Его глаза излучали жгучую любовь и неотрывно смотрели в глаза Каролины.

«Все потому, что ты не знаешь, какое несказанное блаженство чувствовать, как дрожит в твоей руке рука той, кого любишь, чувствовать, как ее сердце бьется рядом с твоим, как ее губы касаются твоих губ, как все ее тело принадлежит тебе».

При этих словах Эдгар нежно взял ее руки в свои, обнял за талию и, прижав к себе, прижался губами к ее губам.

– И она, конечно, сдалась? – в гневе и отчаянии вскричал Луицци.

– Ты считаешь, что она способна на это? – насмешливо спросил Дьявол.

– Любая другая женщина, столь же невинная, как Каролина, столь же несчастная и одинокая, сдалась бы на ее месте, – печально промолвил Луицци.

– Любая другая, несомненно, барон, – сказал Дьявол, – любая другая, возможно, не устояла бы, но только не Каролина.

– Каролина! – радостно воскликнул Луицци.

– Да, Каролина, в которой ты усомнился, только это тебе оставалось – усомниться в добродетели единственной непорочной женщины, – Каролина, с силой вырвавшись из рук Эдгара, вскричала, как бы внезапно озаренная светом свыше (ибо должен тебе признаться, барон, тут вмешался сам Господь):

«О! Так вот он – грех! Никогда! Нет, никогда!»

И тут Эдгар одним словом уничтожил весь проделанный путь, у него в руках была женщина, которую он, возможно, и смог бы убедить, что не в этом грех, но он имел неосторожность тут же воскликнуть:

«Если это грех для других женщин, то это не грех для вас, для вас, бедная, несчастная, всеми брошенная женщина, для вас, которую неосторожный брат отдал в руки бесчестного мужа, для вас, лишенную имени вашего отца, для вас, которая ничего не должна обществу, ибо оно ничего для вас не сделало!»

Дьявол умолк, а Луицци, внимательно посмотрев на него, спросил:

– И что она ответила на столь справедливые обвинения против нас всех?

– Она ответила очень просто, указав на небо: «Общество не судья мне, сударь».

Сатана наблюдал за впечатлением, которое произвели слова Каролины на Луицци, а тот сказал:

– Ты осмелился повторить мне ее слова, ты не боишься, что я воспользуюсь ими?

– Когда ты узнаешь, чем закончилась история твоей сестры, – ухмыльнулся Дьявол, – ты воспользуешься ими, если захочешь.

После столь достойного ответа было бы справедливым, не правда ли, хозяин, чтобы небо послало на помощь несчастной Каролине какого-нибудь защитника, который спас бы ее, какое-нибудь событие, которое избавило бы ее от новых домогательств дю Берга, поскольку подобные сцены повторялись вновь и вновь, и, однако, Каролина устояла, черпая в себе самой больше сил, чем другим дают семейные узы, она устояла не только перед своим одиночеством и покинутостью, но и перед своей любовью, ибо она полюбила Эдуарда, и после того горя, которое ты ей принес, ей пришлось противостоять тому, которое принес ей дю Берг, поскольку, решив во что бы то ни стало завладеть этой женщиной, он не остановился ни перед чем, чтобы сломить ее сопротивление. Понемногу он дал ей почувствовать приближение нищеты, он оставил ее один на один с безжалостными кредиторами, дал почувствовать хамство слуг, все, что приносит сердцу отчаяние, которое заставляет пасть, и беспрестанно повторял ей, когда видел, как она плачет и расстроена:

«Будь моей! И я верну тебе богатство, счастье и уважение».

На что Каролина отвечала ему раз за разом:

«Мое богатство не на этом свете, мое счастье нисходит на меня свыше, а уважение я ношу в себе самой».

– Достойная сестра!

– В самом деле достойная сестра, – согласился Дьявол, – так как новость о нависшем над тобой обвинении наконец дошла до нее, она застигла ее в тот момент, когда нищета была уже полной, в час, когда у нее уже почти не оставалось сил, чтобы бороться за себя, но, когда она узнала о твоем несчастье, она нашла в себе мужество, чтобы прийти к тебе на помощь. Госпожа де Серни тайком бежала с тобой, со своим возлюбленным, который спасал ее. Каролина бежала тайком, чтобы ускользнуть от того, кого она любила, и помочь брату, который бросил ее на произвол судьбы. Леони бежала с богатым человеком, и стоило ей испытать несколько часов лишений рядом с тобой, как ты уже жалел ее, а она спала на твоих коленях. Каролина ушла одна, пешком, она просила милостыню, чтобы принести слово утешения тому, кто погубил ее, ибо ты погубил ее. Ничто не миновало ее: ни грубость трактирщиков, ни гнусные предложения прохожих, ни голод, ни жажда, ни усталость, от которой засыпают на краю дороги, и таким образом день за днем, час за часом, минута за минутой. Смертельно уставшая и изнуренная, она добралась до того самого постоялого двора в Буа-Манде, который Жюльетта покинула, чтобы пойти путем порока, и где ты встретил ее в роскошном экипаже.

Луицци повесил голову под градом жестоких обвинений Дьявола, а тот продолжал:

– На этом проклятом постоялом дворе, хозяин которого уступил ей нищенское ложе, находились еще две страдающие женщины: Эжени и госпожа де Серни.

– Как? Обе?

– Обе, обе, хозяин, – ответил Дьявол.

– А как они там оказались?

– Я расскажу тебе, если ты сочтешь, что у тебя еще есть время слушать, уже четыре часа прозвонили.

Луицци подсчитал, что у него остается еще двадцать часов, чтобы сделать свой выбор, и приказал Дьяволу продолжать.

– Однако, – добавил он, – сократи свой рассказ, особенно собственные комментарии, которым ты с таким удовольствием предаешься, я избавляю тебя от необходимости тратить на них время.

– Что такое, хозяин? – с деланой обидой проворчал Дьявол. – Ты обращаешься со мной как с литератором, который получает построчную оплату, в моих размышлениях есть смысл, любой порядочный писатель превратил бы то, что я рассказал тебе за несколько часов, по меньшей мере в целый том.

XI

Дед и внучка

– Предупреждаю, ты много теряешь, – продолжил Дьявол, – ибо у меня в запасе есть превосходная сцена, сцена тайного совещания между Жюльеттой, Серни и Гюставом Бридели. Ты бы увидел яростное бессилие знатного вельможи, опускающегося до уровня мелких подлостей публичной девки и интригана; ты бы увидел порок, озлобленность и жажду злата, которые продвигаются шаг за шагом, прощупывают друг друга, затем приходят к взаимному признанию, без стыда снимают маски, приветствуют друг друга и пожимают друг другу руки. Там Жюльетта продала господину де Серни тайну твоего бегства с Леони за обещание добиться от господина де Парадеза, дяди жены господина де Серни, признания ее как своей внучки и помешать госпоже де Кони, ныне госпоже де Парадез, признать Эжени как дочь, которая была у нее похищена.

– А какую цену заплатил за эту услугу маркиз де Бридели? – прервал Луицци Дьявола.

– Он заплатил именем и состоянием, которые украл: на этот час уже объявлена помолвка между маркизом Гюставом де Бридели и Жюльеттой, твоей сестрой.

– А разве она не любит Анри Донзо?

– То есть ей было выгоднее быть любовницей Анри Донзо, которому некий дуралей дал двадцать пять тысяч ливров ренты, чем публичной женщиной или послушницей, но еще лучше быть законной супругой господина маркиза де Бридели. Твоя сестра не колебалась ни секунды.

– И разумеется, она преуспела во всех своих планах? – вздохнул барон. – А я, узнав слишком поздно о том, что представляет из себя эта женщина, не смог ей помешать.

– Что верно, то верно, – согласился Дьявол. – Но клянусь, нужна была самая малость, чтобы все случившееся не случилось.

– Как это?

– Предположи, что моя история о Матье Дюране не произвела бы того впечатления, на которое я рассчитывал: Фернан не оставил бы нас и тем более не оставил бы нас наедине друг с другом.

– Да, да, – подхватил Луицци, – ты опять обманул меня, когда сказал, что эта история вовсе меня не касается. Ладно, вернемся к Жюльетте.

– Хорошо, но, прежде чем вернуться к ней, хочу тебе сказать, что, если бы Фернан не оставил нас, он рассказал бы тебе историю Жанетты, а ты, узнав, что она твоя сестра, смог бы воспользоваться этим и помешать ей совершить зло.

– Так она его совершила?

– Суди сам. Я тебе рассказывал как-то о Брикуене, ты его не знаешь, хозяин, и, следовательно, не знаешь, что происходит с одной из самых дурных натур, когда она достигает дряхлости.

Человек, убивший господина де Кони, чтобы жениться на его вдове и завладеть ее состоянием, человек, выкравший ее дочь, которая мешала исполнению его планов, должен обладать особой страстью к деньгам. Ты, вероятно, никогда не видел эту страсть, когда она доходит до крайней степени, до безумия, когда старость, отнимая у того, кто одержим этой страстью, все, что связывало его с миром, и в том числе силы, чтобы бороться с нею, отдается ей полностью.

Это уже не алчность скупого, который копит сокровища в тайниках, гордясь собственным могуществом, и уверяет себя и других, что сможет воспользоваться ими, как только пожелает: горькое удовольствие, ничтожная гордыня, которыми скупость скрашивает вызываемые ею лишения. Это упадок, это загнивание самого порока, это окруженный богатствами, полными сундуками, полными закромами, полными чердаками старик, который боится умереть с голоду и жажды, это само слабоумие, которое таскается по двору замка, по кухням, по кладовкам и спорит из-за каждого зернышка для кур на птичьем дворе, подбирает крошки хлеба, чтобы спрятать их в укромном уголке своей комнаты, крадет грошовую монетку, забытую слугой, и добавляет ее в мешок с экю, принесенный накануне арендатором, это нечто низменное, идиотское, жестокое и слабое одновременно, нечто, что не может вызывать ненависти, – столько слабоумия в этой жадности[516], нечто, что не может вызывать жалости, – столько хитрости и злобы в способах, изобретаемых ею для своего удовлетворения. Таков был Брикуен, ставший господином де Парадезом.

И в течение долгих лет женщина благородная, с возвышенными и нежными чувствами, терпела жизнь, которой не могла избежать и которую создавал ей подобный супруг. Она тоже была слабой, поскольку все в ней было разбито, юная и прекрасная Валентина д’Ассембре стала старой, трясущейся женщиной, истощенной в лишениях, прячущейся, чтобы никто не видел ее лохмотья, и опустившейся до такой степени, что в свою очередь воровала угли, чтобы согреться, хлеб, чтобы поесть, и вино, чтобы опьянеть и забыть хоть ненадолго, что ей холодно и голодно.

В этой женщине госпожа де Серни надеялась найти покровительницу, в этой женщине Эжени Пейроль надеялась найти мать, но, как я уже сказал, Жюльетта опередила их. В день, когда она приехала, госпожа де Парадез была больна: вытянувшись на убогой постели, она имела в качестве сиделки старуху, которая пребывала в еще более жалком состоянии, чем ее хозяйка. Жюльетта позвонила у дверей замка, в прошлом такого великолепного, поскольку тогда, когда ее выгнали оттуда ребенком, скупость хозяина еще сохранила достаточно рассудка, чтобы понимать, что, тратя лишь маленькую часть огромных доходов своей жены, он сможет обеспечить себе безбедное будущее. В то время госпожа де Кони была в полном расцвете лет, и ее хотя и слабая воля боролась против постыдной мании мужа, последний, в свою очередь, еще не освободившись от страха, что его первый брак раскроется, знал, что виконт д’Ассембре только и ждет случая, чтобы покарать его за то, что он посмел жениться на его сестре, и не решался давать жене повод для жалоб, которые могут достичь ушей виконта.

Но как только он убедился в смерти своей первой жены и изгнал Жанетту из замка, он освободился от всех страхов и повел себя как полноправный хозяин. Тем не менее понадобилось почти двадцать лет, чтобы довести господина и госпожу де Парадез и их замок до того нищенского состояния, в котором нашла их Жюльетта. Как я уже сказал, она позвонила, и долгое время ей никто не открывал. Наконец, после длительного ожидания, старая и единственная служанка, о которой я тебе говорил, отперла гостье дверь и спросила, что той угодно. Жюльетта ответила, что хочет видеть господина де Парадеза по очень срочному делу, которое касается его имущества. Старуха проводила ее до малого крыла этого обширного замка и, указав на длинную анфиладу комнат, сказала: «Вы найдете господина де Парадеза в самом конце». Жюльетта пересекла несколько заброшенных гостиных, где обои свисали клочьями, а деревянные обшивки стен разъела сырость, проникавшая сквозь разбитые окна, и добралась наконец до закрытой двери, которую она распахнула не постучав.

В тесной каморке твоя сестрица увидела старика, сидевшего на ветхой табуретке с отпиленными ножками и зажавшего между ног печурку, на которой грелась кастрюлька; старая конская попона прикрывала его плечи, ноги для тепла были обмотаны пучками соломы. Услышав звук открываемой двери, он поднялся и обернулся. Его волосы свисали на плечи, брови свисали на веки, щеки свисали на шею, нижняя губа – на подбородок: то была сама дряхлость в самом уродливом и грязном виде. При виде Жюльетты он схватил убогую табуретку, на которой сидел, и закричал:

«Что вам надо? У меня ничего нет, я бедный, разорившийся старик».

Жюльетта покинула Буа-Манде довольно поздно и потому знала о пороке своего деда, хотя никогда не возвращалась в замок с тех пор, как ей указали на дверь, поэтому она не удивилась оказанному приему, а ответила невозмутимо:

«Я ничего у вас не требую, я приехала, чтобы помешать вашему разорению».

Старик поставил табуретку на место, сел между Жюльеттой и своим очагом, как будто боялся, что у него отнимут хоть частичку тепла.

«Хорошо! Кто вы и что вам надо?»

«Я уже сказала, – повторила Жюльетта, – я хочу помешать вашему разорению».

«А кто посмеет отнять у меня мой жалкий кусок хлеба? – спросил старик. – Все знают, что у меня нет ни су, и если я еще не прошу милостыню, то только из уважения к имени, которое ношу».

«В таком случае, – Жюльетта сделала вид, что уходит, – мне нечего вам больше сказать».

«Стойте, стойте, – старик бросился к ней и схватил за руку, – останьтесь, теперь я узнал вас. Вы дочь Мариетты, Жанетта, – служанка с постоялого двора».

«Я ваша внучка и поэтому хочу спасти вас».

«У меня нет внуков, – возразил старик, – у меня нет детей».

«У вас есть внучка, и эта внучка – я, дочь Мариетты, и если за то, что я вам скажу, вы не оставите мне наследство, то найдется кто-то другой, кто отнимет у вас все. Есть кто-то, кто может отправить вас в тюрьму».

Угроза испугала Брикуена: спрятав голову между колен, он забормотал, как плачущий ребенок:

«Моя жена умерла, доказательств больше нет, я невиновен».

«Несомненно, – ответила Жюльетта, – будет трудно их добыть, но дочь госпожи де Кони жива, и я знаю, где она».

«Дочь моей жены! – Старик вскочил на ноги, охваченный ужасной дрожью. – Она придет, чтобы украсть у меня все мое добро? Она потребует все, что принадлежало ее матери? Она хочет обобрать меня, она хочет, чтобы я умер с голода?»

«Она на это вполне способна», – подтвердила восхитительная внучка почтенного старца.

«О! Я помешаю ей, я ничего ей не отдам». – Брикуен задыхался от ярости.

«Это будет трудно. Она очень могущественная знатная дама, у нее большие связи в свете, возможно, только я могу ей помешать навредить вам».

«Каким образом?» – Старик приблизился к Жюльетте.

«А как вы заплатите мне за услугу, если я окажу вам ее?»

Старик опустил голову, затем торопливо и таинственно прошептал:

«Послушай, у меня припрятано одно украшение, его носила моя жена в молодости, хочешь, я тебе его отдам?»

Жюльетте захотелось испытать коварство и скупость Брикуена, и она попросила показать ей украшение.

Старик направился в угол комнаты, приподнял кусок ковра и вынул цепочку, которую передал Жюльетте. Она сразу увидела, что цепочка была позолоченной медяшкой, швырнула ее в сторону и направилась к двери со словами:

«Пойду предупрежу госпожу де Парадез, что ее дочь жива-здорова».

Старик нашел в себе достаточно сил, чтобы встать между Жюльеттой и выходом.

«Ты не уйдешь, не уйдешь!» – прошипел он.

Но Жюльетта с силой оттолкнула его, и тогда он тихо стал умолять ее, стараясь улыбнуться:

«Я обманул тебя, слышишь, Жанетта, я ошибся, я положил туда эту цепочку, чтобы подловить воров, если они случайно забредут сюда, но у меня есть и настоящее золото, и бриллианты тоже, ну хорошо же, я тебе их… я тебе их… я тебе их покажу».

«Ах так! – фыркнула Жюльетта. – Значит, вы меня не поняли, так слушайте же меня хорошенько: если дочь вашей жены добьется своего признания, она не только унаследует состояние своей матери, но и оставит вас в нищете…»

Старик прервал ее, сказав смиренным тоном:

«Вот как меня отблагодарят за тридцать лет счастья, которые я подарил моей супруге».

Жанетта не ответила на восклицание господина де Парадеза:

«Эта дочь не только оставит вас в нищете, если вы переживете вашу жену, но и донесет на вас за то, что вы некогда способствовали ее исчезновению, и самое малое, что вас ожидает, – это лишение права управления имуществом вашей жены даже при ее жизни».

«Невозможно, это невозможно!» – Мысль о том, что он останется ни с чем, вернула старику всю его ярость.

Жюльетта снова не сочла нужным отвечать. Желая дойти до конца, она сказала:

«Есть средство, чтобы избежать всего этого: надо заставить вашу жену заявить, что она видела свою дочь мертвой и что всякий, кто будет выдавать себя за ребенка, которого она потеряла, является интриганом, виновным в самой низкой лжи».

«Хорошая идея, – согласился старик, – но как ее осуществить?»

«Это ваше дело, – сказала Жюльетта, – я сделала все, что могла, предупредив вас».

– Но почему, – Луицци в первый раз прервал это жуткое повествование, – Жюльетта так торопилась погубить Эжени Пейроль?

– Черт возьми! – воскликнул Дьявол. – Хозяин, у тебя плохая память или ты плохо знаешь наши законы! Ведь я показывал тебе генеалогическое древо – в соответствии с ним Гюстав де Бридели является наследником состояния, которое перешло бы к госпоже де Кони и, следовательно, к Эжени.

– Понятно, почему Гюстав не хотел, чтобы это дело разрешилось, – сказал Луицци.

– Но ты также не понимаешь, что если в соответствии с брачным договором госпожа де Кони ввиду отсутствия детей передала бы все свое состояние пережившему ее супругу, то Брикуен становился сказочно богат, Мариетта становилась его наследницей, а Жюльетта – наследницей Мариетты. Она выходит замуж за Гюстава де Бридели. И проходимец, по которому плачут галеры, да шельма, которой стоило бы пометить плечо известным клеймом, оказались бы единственными претендентами на наследство одного из самых больших и самых богатых семейств Франции.

– Ты прав, – согласился барон, – ты прав, но для этого госпожа де Парадез должна умереть раньше своего мужа.

– Да, – ответил Дьявол, – это был главный вопрос, и этот вопрос не затрагивался, так как каждый был уверен, что другой превосходно его понимает. Более срочным делом было помешать признанию Эжени Пейроль.

– И, судя по твоим словам, – вздохнул барон, – два негодяя добились своего?

– И это им недорого стоило, – подтвердил Дьявол. – Немного хлеба, немного мяса, немного вина, вот и все!

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ах! Хозяин, то была душераздирающая сцена: старик и девица у постели старой больной женщины, почти слабоумной, рассказывают ей об интриганке, которая имеет наглость выдавать себя за ее дочь. И поскольку какие-то искорки материнской любви все-таки вырвались из едва тлеющей золы, то золу оросили вином и превратили в грязь. И за каждый стакан, наливаемый несчастной, ее заставляли добавлять все новые и новые фразы к заявлению, которое от нее требовалось. И таким образом она написала под их диктовку, что, узнав о том, как некая женщина по имени Эжени Турникель, в замужестве Пейроль, собирается выдать себя за ее дочь, она сочла себя обязанной заявить на смертном одре, будучи в здравом уме и совершенно добровольно, что ребенок, рожденный ею, умер и что она делала вид, будто разыскивает его, намереваясь на самом деле удочерить ребенка своего мужа, но что, к счастью, разница в возрасте между двумя детьми не позволила ей осуществить сие противозаконное деяние.

– И они заполучили подобное заявление! – воскликнул барон.

– Да, хозяин, и поскольку, придя в себя, старуха могла забрать его, то они приложили все усилия, чтобы не дать ее рассудку вернуться. После всяческих лишений наступило изобилие во всем, и смерть, которую не вызвали голод и нищета, пришла вслед за злоупотреблениями и излишествами.

– Госпожа де Кони умерла!

– Умерла, – подтвердил Дьявол, – за несколько дней до отъезда Жюльетты в суд, где она должна была дать показания против тебя, ибо, как ты теперь понимаешь, ее показания немало способствовали твоей гибели, ведь ее свидетельство, на которое ты так рассчитывал, естественно, сочли ложным.

– Но почему Эжени опоздала к госпоже де Кони, почему она не успела предупредить это ужасающее несчастье?

– Дело в том, что благодаря твоим стараниям у нее был прекрасный руководитель в лице господина маркиза Гюстава де Бридели, который, дожидаясь успешного завершения хитрого плана Жюльетты, с большим упорством таскал ее из провинции в провинцию, чтобы она никогда не нашла свою мать, госпожу де Парадез. Только когда, устав от этой бесконечной гонки, Эжени вернулась к своему дядюшке Риго, после того как иссякли те мизерные средства, что у нее еще оставались, она получила наконец письмо, которое ты написал ей после своего приезда сюда. Это подвигло ее на последнюю попытку. Она тоже пошла пешком, как твоя сестра Каролина, и поскольку Эжени уже не раз убеждалась в том, что ей нечего ждать помощи от дочери, графини де Леме, то она не захотела ставить ее в известность о том, что отправляется на поиски очередного наследства, из боязни пережить новые невыносимые страдания, подобные тем, что ее неблагодарная дочь уже доставляла ей.

Она отправилась в путь, она мужественно переносила дорогу и прибыла к дверям замка, чтобы узнать, что ее мать умерла, и чтобы услышать, как ей угрожают тюрьмой, когда она обратилась к мировому судье, чтобы сообщить о том, кто она. Ибо ее враги уже позаботились о том, чтобы передать в его руки заявление госпожи де Кони, и при первом слове, которое она хотела произнести, чтобы оправдать свои притязания, ей его предъявили. И тогда, подточенная несчастьями, усталостью и нищетой, она пришла на постоялый двор, где нашла умирающую госпожу де Серни.

Не успел Сатана закончить эту фразу, как прозвонили восемь часов, и Луицци, получив предупреждение о том, что время стремительно уходит, уже собрался остановить Дьявола, но, подсчитав, что у него остается еще шестнадцать часов, сказал:

– Ладно, поторопись, я хочу знать, как я погубил и Леони, как я довел ее, такую счастливую, прекрасную, благородную, до страданий на убогом ложе нищенского постоялого двора, дай мне убедиться, что у меня еще есть надежда, укрепи меня в моем выборе. Я слушаю тебя, Сатана, слушаю.

И Сатана продолжил.

XII

Убийца

– Итак, я как бы продолжаю письмо госпожи де Серни. Генриетта, чей разум противостоял горю, сошла с ума от радости, госпожа де Карен, которую от безумия – болезни, распространяющейся как чума, – спасала дружба с Генриеттой, тоже потеряла рассудок, когда увидела, что случилось с ее единственной подругой. Госпожа де Серни осталась одна, ожидая советов своего адвоката, но через несколько дней после того, как она отправила тебе письмо, к ней явился следователь, которому поручили выяснить степень ее участия в убийстве господина де Серни.

Никто не в состоянии доказать, давал ли человек советы или подстрекал к убийству, правосудие не любит также, чтобы подозреваемые могли договориться между собой о способах защиты, но случилось так, что госпожа де Серни оказалась заранее посвящена в строжайшую тайну. Здесь я бы мог поведать тебе весьма длинную историю, хозяин, но не о событиях, которые произошли в жизни Леони, а о ходе ее мыслей, о внутренней борьбе, в исходе которой ты победил. Да, хозяин, она не поверила в то, что ты совершил преступление.

– О! Спасибо, спасибо, Леони!

Дьявол не отреагировал на возглас Луицци.

– Она не поверила ни в очевидные доказательства, которые уличали тебя, не поверила собственному разуму, который признавал их правдивость, не поверила тому, что сказал ей отец, и не уступила его авторитету. И когда, с одной стороны, обвинение в супружеской измене, вынесенное господином де Серни, отпало в связи с его смертью, а с другой стороны, следствие по твоему делу было закончено, Леони освободили из-под стражи и она покинула Орлеан, чтобы найти тебя в Тулузе.

– О! Спасибо, Леони! – опять вскричал барон. – Благодарю тебя, достойное и благородное сердце, сердце, которое должно было стать убежищем для моего сердца!

– Достойное сердце, в самом деле, – согласился Дьявол, – поскольку она никого не забыла в своей решимости и, проезжая Буа-Манде, заехала к госпоже де Кони, чтобы убедиться, что та узнала о существовании своей дочери.

В тот день, когда она приехала, госпожа де Кони уже умерла. В тот час, когда она стучала в ворота замка, гроб с телом покидал его, в ту минуту, когда госпоже де Серни не позволили войти, Жюльетта решительно выставляла вон своего бывшего любовника Анри Донзо, твоего зятя.

– Анри! – изумился барон. – В самом деле, я и забыл о нем, что с ним стало за это время?

– Это еще одна очень длинная повесть, которую я перескажу тебе в двух словах: он следовал за Жюльеттой, думая, что граф ее похитил. Хочешь знать подробности?

– Продолжай, продолжай, – в нетерпении поторопил Сатану барон.

– Хорошо, – согласился Дьявол, – но время идет, и поскольку мой рассказ подходит к концу, не хочу лишать тебя того малого, что у тебя осталось.

– Послушай, – сказал барон, – я решил отдать тебе двенадцать часов из моего дня, сделай так, чтобы, когда они истекут, я уже знал, что заставило госпожу де Серни задержаться на постоялом дворе, почему она заболела и не смогла приехать ко мне. Тогда ты заберешь тридцать дней моей жизни, которые принадлежат тебе, и освободишь меня, как обещал.

– Договорились, – ответил Дьявол и продолжил: – Итак, Анри Донзо и госпожа де Серни встретились у ворот замка, первого выставили за дверь, второй запретили входить. Они не были знакомы, но оба находились в крайнем раздражении от наглости новой хозяйки замка, так что Анри Донзо позволил себе поделиться своим недовольством с госпожой де Серни, а госпожа де Серни поинтересовалась у него, кто та женщина, которая разговаривала с ней так грубо и оскорбительно.

«Это последняя из тварей! – вскричал Анри. – Она бежала из Парижа с неким графом де Серни, и тот дорого заплатил мне за похищение этой чертовки».

Ты знаешь, хозяин, что госпожа де Серни не из тех женщин, которые продолжают начатый в подобном тоне и в подобных выражениях разговор. Но случай давал ей возможность узнать, с кем путешествовал ее муж, и она решилась стерпеть общество незнакомца. Она добралась до замка в экипаже и предложила Анри подвезти его обратно до Буа-Манде. Он согласился. Вот как прошла их беседа:

«Ах! Сударь, вы знаете женщину, которая заняла замок господина де Парадеза, и вы, несомненно, знакомы с господином де Серни, который сопровождал ее?»

«То есть я знал его, потому что видел два-три раза в Париже, у него были проблемы с моим шурином».

«Ах! Так господин де Серни знал вашего шурина».

«Я думаю, – ответил Донзо, – что скорее его знала госпожа де Серни».

«Удивительно!» – Леони и представить не могла, что кто-то из ее знакомых может иметь такого зятя.

«Уверяю вас, – продолжал Донзо, – она знала его так хорошо, что сбежала с ним».

Госпоже де Серни удалось скрыть свое изумление, но только потому, что она заранее решила не выдавать этому человеку причину своих расспросов.

«А! Так госпожа де Серни бежала с вашим шурином?»

«Ну да, с бароном де Луицци, об этом вся Франция знает».

«Да, да, правда, с тем, который убил господина де Серни».

При этих словах Анри побледнел, а затем пробормотал:

«Убил он его или нет, не в том дело, это суд решит».

Смятение твоего зятя поразило Леони, и она пристально посмотрела на него:

«Только любовник, похитивший жену, мог убить мужа».

«Возможно, – ответил Анри, – хотя я не понимаю, как можно убивать любовника своей жены. Убить любовника своей подружки, это – да», – добавил он с бешенством.

То, как Анри произнес последние слова, заставило побледнеть теперь уже госпожу де Серни, но она побоялась выдать свое подозрение, которое вдруг родилось у нее, и спокойно ответила Донзо:

«И вы, несомненно, отправились в Тулузу на поиски вашего шурина, не так ли?»

«Черт, это меня не касается, это его дела, пусть выпутывается как знает. Нет, я приехал совсем за другим».

«И вы, конечно, достигли цели вашего путешествия?»

«По меньшей мере наполовину: видите ли, я умею отомстить за себя, когда меня оскорбляют, я уже проучил одного и скоро проучу другую, ту чертовку, которая только что выгнала меня из замка своего деда…»

– Как? Он сказал такое Леони, – вскричал Луицци, – и Леони не приехала, чтобы назвать имя настоящего преступника. Ведь это он, правда?

– Время идет, хозяин, если ты будешь прерывать меня, мы не дойдем до конца нашего рассказа.

И Сатана продолжил:

– Да, Анри сказал то, что сказал, Анри выдал себя. Чего ты хочешь, мой дорогой, преступление было бы слишком хорошей игрой, если бы умело держать язык за зубами: Бог так велел. Труп, зарытый в землю, издает запахи, которые сообщают о его присутствии, вода выносит на поверхность доверенные ей жертвы, огонь пожирает тела, но не стирает следов от ран, желудки хранят остатки яда: душа человеческая слаба, угрызения совести проступают наружу через все поры, вина поднимается и трепещет на кончике языка. Да, Анри Донзо сказал это, и поскольку на этот раз госпожа де Серни не справилась с ужасом, который овладел ею, Анри понял, какую совершил ошибку. Несомненно, он тут же исправил бы ее, убив Леони вместе с зародившимся в ее душе подозрением, но среди бела дня, на глазах у форейтора… нет, он подумал, что эта посторонняя женщина не должна быть заинтересована в том, чтобы погубить его и спасти барона де Луицци. Однако, на всякий случай решив узнать, кто она, Анри сделал вид, что не заметил ни ее смятения, ни собственной оговорки, и спросил вежливо, как никогда в жизни:

«Сударыня, не могу ли я узнать, кого я должен поблагодарить за оказанную мне услугу?»

«Господи, сударь, да мое имя вам, конечно, совершенно не известно, меня зовут госпожа д’Ассембре».

Это мало что дало Анри, но смущение, с которым женщина произнесла свое имя, убедило его, что она пытается скрыть то, которое носит на самом деле. Так они добрались до Буа-Манде. Первым делом Анри спросил у форейтора имя дамы, с которой он приехал из замка господина де Парадеза. Ты понимаешь, каково ему было услышать имя госпожи де Серни. Ты понимаешь, что его ужас удвоился, когда он услышал, как госпожа де Серни отдает необходимые распоряжения для своего отъезда в Тулузу, и когда он узнал, что она попросила передать мэру Буа-Манде свою просьбу прийти к ней.

Для Анри Донзо речь шла всего-навсего о еще одном убийстве, если ты хорошо помнишь его разговор с Жюльеттой, и даже если предположить, что не он убил господина де Серни, которого считал соблазнителем своей любовницы, все равно для него то был не первый опыт. Он сам попрекал Жюльетту: она толкала его от разврата к мошенничеству, от мошенничества к ложному доносу, от доноса к убийству. Он не обманул ее на том пути, который она ему уготовила, так что ему не потребовалось долго размышлять, чтобы решить избавиться от графини. Дело было нелегким, зато угроза – слишком велика: если она его выдаст, то его арестуют, а если его арестуют, то он погиб, так как в свидетелях убийства господина де Серни недостатка не было.

– Ты мне этого не говорил, как мне кажется! – вскричал барон.

– А ты меня об этом не спрашивал, хозяин, – возразил Сатана.

– Ладно! Так что он сделал? – Арман слишком торопился узнать конец истории.

Донзо понадеялся на удачу, которая сопутствует преступлениям, он понадеялся на дерзость, с которой совершит злодейство и которая помешает его заподозрить: он ворвался в комнату госпожи де Серни, но поздно, он успел нанести ей только один удар кинжалом, он не убил ее, а только ранил, как вошел мэр, которого она пригласила.

– И негодяя арестовали, не так ли?

– Он оказался в тюрьме, но не как убийца госпожи де Серни, поскольку тогда его не схватили и не узнали и он смог поехать за Жюльеттой в Тулузу. Он оказался в тюрьме как убийца графа, в Тулузе его и арестовали.

– Леони обвинила его?

Вместо ответа Дьявол продолжил:

– Когда Эжени добралась до Буа-Манде, госпожа де Серни была при смерти, она не могла произнести ни слова, и еще через два дня туда приехала Каролина и нашла их обеих почти при смерти.

– Но после того, как они оказались все вместе, – опять не удержался барон, – что с ними сталось?

Прозвонило полночь, Дьявол дотронулся пальцем до лба Луицци и произнес:

– А теперь я забираю у тебя тридцать дней, которые ты отдал мне.

Взор Луицци покрылся пеленой, но он успел увидеть открытые ворота тюрьмы и лицо Каролины, ведущей под руки Леони и Эжени.

XIII

Замок ронкероль

Когда барон пришел в себя, то понял, что находится в замке Ронкероль, в той самой комнате, где десять лет назад он заключил договор с Дьяволом. Он был один. На этот раз ему не понадобились усилия, чтобы вспомнить прошлое, оно стояло перед его глазами живое, жгучее, как будто тридцать прошедших дней длились всего минуту. Хотя впереди у него было еще двенадцать часов, он поспешно вызвал Дьявола и сказал ему:

– Теперь, между нами говоря, мой выбор сделан.

– Я жду, – ответил Дьявол, – и как только ты скажешь мне, чего хочешь, ты это получишь, а дальше от тебя зависит, будешь ли ты счастлив.

– Ты все узнаешь, но сначала скажи мне, как была доказана моя невиновность, чтобы я не остался опять один на один с неведением, которое уже чуть не оказалось для меня роковым.

– Ты оставался в тюрьме еще десять дней, и вот уже двадцать дней, как ты здесь, все это время ты находился в состоянии умопомрачения, следовательно, никто не удивится, что ты утратил всякие воспоминания о том, что произошло с тобой, так как тот, кто не способен мыслить, не может и вспоминать.

– Но почему я вышел из тюрьмы?

– Потому что Донзо был признан убийцей графа де Серни. Он был задержан по показанию Жака Брюно, которого обвиняли в убийстве Коротыша, но он до поры до времени ускользал от правосудия. Он предстал перед судом за кражу, которую совершил на большой дороге, но скрыл свое имя, чтобы в нем не узнали убийцу шуана. Донзо имел неосторожность опознать его, а тот отомстил за себя, указав на него как на убийцу графа де Серни, поскольку видел, как тот стрелял в графа из кустов, в которых он прятался.

– Наконец-то, – вздохнул барон, – преступление понесет справедливое наказание и добродетель восторжествует.

– Ты думаешь? – с невнятной интонацией произнес Дьявол. – Если этим убеждением продиктован твой выбор, то смотри.

XIV

Волшебный фонарь дьявола

В тот же миг одна из стен комнаты превратилась в обширную сцену, на которой разыгрывалась драма, а Луицци стал ее зрителем. Сначала он увидел многочисленное собрание людей, некоторые сидели за столом, другие бросали в урну маленькие бумажки: то были выборы депутатов.

Жадная толпа любопытных собралась у дверей ассамблеи, все переговаривались, волновались, задавали вопросы, можно было подумать, что исход выборов представлял огромный интерес для всего города, хотя речь шла всего лишь о соперничестве между двумя самыми значительными представителями края. Наконец голосование завершилось, началась разборка бюллетеней, никто не покинул своих мест, настолько каждый жаждал узнать, кто победил. Через несколько часов объявили, что депутатом округа стал барон де Карен, который обошел на несколько голосов господина Феликса Ридера, своего уважаемого противника.

– Позор! – прошептал барон.

Это слово послужило как бы сигналом, который подает машинист в Опере, и сцена переменилась.

Он увидел тюрьму и женщину, державшую на руках умирающего ребенка, и узнал Генриетту Бюре. Другая женщина, прижавшись лицом к решетке страшной одиночной камеры, осыпала оскорблениями несчастную Генриетту, и Луицци узнал в ней госпожу де Карен.

– Ужас! – вскричал он.

Как и в первый раз, сцена переменилась.

Теперь она представляла роскошно убранный храм. Два придела были затянуты белым, один из них сверкал от свечей, картин и богатых украшений, тогда как стены другого были увешаны гербами маркиза. Почти одновременно два кортежа проследовали внутрь храма: тот, что направился в богатый придел, сопровождал Фернана и дочь Матье Дюрана, другой, остановившийся в приделе с гербами, – маркиза де Бридели и госпожу Жюльетту Брикуен: она носила поверх свадебного платья траур по своему деду, от которого ее мать унаследовала огромное состояние. Граф де Лозере был свидетелем у Дельфины Дюран, Эдгар дю Берг поддерживал под руку Жюльетту.

– Довольно, довольно, – взмолился Луицци, и, как и прежде, его слова заставили сцену перемениться.

И тогда он увидел мещанскую комнату и накрытый для позднего ужина стол. За столом сидели Гангерне, старый Риго и Барне, они весело проводили время, и прислуживала им малышка Лили, вернувшаяся к нотариусу.

– Стыд и отвращение! – крикнул Луицци.

Театр тут же снова переменился – на сцене появилась обширная галерея, по которой быстро передвигалась толпа людей:

сначала господин Фурнишон, ставший менялой,

господин Маркуен, ставший нотариусом,

господин Бадор, мэр города Кана,

господин де Леме, пэр Франции, назначенный докладчиком по бюджету,

маркиз дю Валь, примеряющий костюм от Юманна у оперной танцовщицы,

Малыш Пьер, назначенный кондуктором дилижанса,

госпожа дю Берг, угощающая травяным настоем своего духовника,

госпожа де Мариньон, председательствующая на благотворительном совете по воспитанию юных девушек,

госпожа де Кремансе, разъясняющая обязанности матери по отношению к детям, у постели своей дочери, которая только что родила ребенка,

господин Кростенкуп, единогласно избранный в Академию наук,

Пьер, бывший слуга барона, женатый на госпоже Умбер, его бывшей сиделке, содержащий большой меблированный дом на улице Ришелье, в обстановке которого Луицци узнал свою парижскую мебель,

Луи, ставший личным кучером российского императора,

Акабила, вернувшийся на родину и занявший трон своего отца,

Ортанс Бюре, выгоняющая из дому беременную служанку.

Они удалялись и возвращались, не торопясь, с улыбкой на устах, радостью в глазах, покоем на лицах.

Вдруг барону послышалась музыка, такая необыкновенная, что он и вообразить себе не мог, хотя бывал на оргиях в танцевальном зале Мюзара: то был неслыханный галоп. Все фигуры пустились в пляс, закружились, полетели, то исчезая, то появляясь вновь. Глаза лучились от удовольствия, голоса звучали весело, все были такие легкие, фривольные, беззаботные, что барон смотрел на них с восхищенным упоением. Они мелькали перед его глазами, улыбались ему, звали к себе. К звукам музыки, к ее жару добавились упоительные ароматы, восторг и наслаждение, все купались в нем со сладострастием, и Луицци почувствовал, как общее движение взбудоражило его тело, как пылкая музыка раздразнила душу, как он тонет в опьяняющих запахах, и крикнул Сатане, чтобы адское зрелище исчезло. Но внезапно он заметил Жюльетту, Жюльетту вальсирующую, склонившую голову на плечо мужчине, чье лицо Луицци никак не удавалось разглядеть.

О! Как права была Каролина, когда говорила, что ничто не в силах передать грацию этой гибкой талии, сластолюбивую раскованность этого стройного тела, Жюльетта кружилась, кружилась, ее платье раздувалось, подчеркивая мягкие и плавные линии тела, волосы развевались вокруг головы. Глаза, полузакрытые, трепетали и блестели, время от времени она бросала из-под ресниц взгляды, пропитанные негой. Ее приоткрытый рот демонстрировал белизну зубов, губы подрагивали, все тело казалось напряженным от необузданной жажды любви, и Луицци почувствовал, как в нем снова забродили жгучие желания, которые эта женщина всегда возбуждала в нем. Вдруг Жюльетта поникла и, казалось, вот-вот потеряет сознание в руках своего кавалера, она выскользнула из его объятий, но перед тем, как упасть, протянула руку к Луицци. В невольном порыве барон бросился к ней. Но в тот момент, когда он почти коснулся руки Жюльетты, другая рука остановила его: все исчезло, он увидел Каролину, стоявшую перед ним на коленях, она была бледна, измождена, почти при смерти.

– Арман, – прошептала она, – ты спасен, спасен!

Барон поднял свою сестру и долго смотрел на нее, не в силах оторвать глаз, затем обнял ее и сказал:

– Ах! Каролина, ведь это ты… ты… спасла меня?

– Да, она, – ответил ему хорошо знакомый голос.

Луицци обернулся и увидел Леони.

– Да, – повторил другой голос, – это она спасла вас.

Луицци узнал голос Эжени.

При виде трех дорогих ему женщин Луицци почувствовал, как все тайные страхи, все ужасные мучения, все неистовые желания, терзавшие его мгновение назад, растаяли как дым. На смену им пришел тихий, светлый и благотворный покой, он не ощущал ничего, кроме неясной тоски и печали, которая казалась лишь тенью прошедшей боли, и он взмолился:

– О! Придите ко мне, мои ангелы, придите, вы помогли мне, вы не покинули меня.

– Нет, Арман, – сказала Леони, – не называйте нас так, среди нас есть только один ангел – Каролина.

Это она, найдя нас больными на том несчастном постоялом дворе в Буа-Манде, вернула нам мужество, она выходила нас и спасла от смерти, она, слышите ли вы, едва завершив этот тяжкий труд и зная, какая опасность угрожает вам и как вам можно помочь, не колебалась между всеобщим презрением и справедливостью, тогда как я, Арман, устав от бед, уже начала сомневаться и не знала, должна ли я бросить вызов общественному мнению и обвинить моего убийцу в убийстве мужа ради оправдания любовника. Она же решительно обвинила преступника, чтобы спасти невиновного, она нашла в себе столько мужества и добродетели, что выдержала насмешки даже самих судей, которые утверждали, что она мстит мужу за то, что он бросил ее, и весь свет подхватил эту клевету, но она не обращала на нее внимания; она же добилась от Жака Брюно, чтобы он сказал правду; она потратила все свои силы, чтобы спасти человека, который, казалось, никогда не сможет отблагодарить ее, так как тогда ваш рассудок изменил вам, Арман, но она добивалась справедливости для человека, впавшего в беспамятство, и после того, как она смыла с вас пятно позора, она вырвала вас и из лап смерти, это она проводила с вами все ночи, все дни, следя за каждым вашим движением, ловя каждое ваше слово, каждый вздох.

– Вы были рядом со мной, – тихо возразила Каролина, – поддерживая в этом тяжком испытании, и Господь протянул мне руку, чтобы идти до конца и спасти…

– Меня! – вскричал Луицци, вспомнив о выборе, который он должен сделать. – Меня! Поздно! Я погиб!

– Нет, брат мой, – возразила Каролина, – даже если правда, как я слышала не один раз, что нашей семье предначертаны горе и преступления, даже если правда, как говорила мне Леони, что тебя преследует ужасный рок…

– Да! Это правда, – горячо подтвердил Луицци, – он всегда тяготел надо мной, я хотел найти опору в самых разных вещах, но все они разбивались в моих руках, в моих грязных и порочных руках, я хотел знать правду, но правда представала предо мной лишь в виде уродливой и отталкивающей картины, я протягивал руку всем, кого встречал на своем пути, но руки счастливцев лишь ранили руку, которую я им протягивал, и рука моя лишь добивала тех несчастных, которым я хотел прийти на помощь. Сестра моя, сестра моя, я проклят!

– Арман, – изумилась Каролина, – так ты никогда не протягивал руки свои к Господу?

– К Господу? – повторил барон.

Но пока колени его сгибались, а руки складывались для молитвы, зазвонили часы, и громовой голос изрек:

– Час твоего выбора миновал, барон, следуй за мной!

И тут, как будто пламя вулкана пожрало его за один миг, замок Ронкероль исчез, а на его месте осталась лишь глубокая пропасть, которую крестьяне прозвали адовой воронкой.

Говорят, в то же мгновение видели, как с края этой бездны поднялись ввысь три белые фигуры: они долетели до неба, и одна из них, приблизившись к престолу Господню, просила за тех, что остались позади, и когда Всевышний показал, что они могут войти, дева пречистая, дева грешная и жена неверная[517] преклонили колени и вознесли молитвы свои за душу барона Франсуа-Армана де Луицци.

Конец

Н. Т. Пахсарьян

Фредерик Сулье – «хороший средний писатель»

Тут повар пришел: с ним с час толковала; там почитала «Mémoires du Diable»… ax, какой приятный автор Сулье! как мило описывает!

И. А. Гончаров. Обыкновенная история

Марья Александровна верила, что в высшем обществе почти никогда не обходится без скандалу… что это даже в тоне, хотя скандалы высшего общества, по ее понятиям, должны быть всегда какие-нибудь особенные, грандиозные, что-нибудь вроде «Монте-Кристо» или «Mémoires du Diable».

Ф. М. Достоевский. Дядюшкин сон

В 1842 году Бенжамен Рубо в сатирической литографии «Большая дорога в будущее» запечатлел шествие самых заядлых и популярных «романтиков» своего времени: возглавляет это шествие одетый драгуном В. Гюго, несущий лозунг «Уродливое – это прекрасное». За ним следуют Т. Готье, Ф. Вей, П. Фуше, Э. Сю, А. Дюма, Ф. Сулье, Л. Гозлан, К. Делавинь, Ж. Мери, А. Карр, А. де Виньи. Конечно, такое смешение, с нашей точки зрения, разных по масштабу фигур в одной литературной команде сделано человеком, явно иронически относившимся к романтизму, и можно было бы подумать, что тесное соседство, например, Гюго и некоего П. Фуше «организовано» для насмешки над главой романтиков. Но серьезных почитателей таланта тех, кто современному читателю, даже специалисту-филологу, вряд ли знаком, было в ХIХ веке также немало. Современники Гюго и Бальзака, Стендаля и Мериме, оценивая литературную продукцию своего времени, то и дело ставили рядом имена, для нас несовместимые[518], читали и почитали произведения, в бессмертии которых и их авторов не сомневались, хотя, как показало время, ошибались в своих прогнозах. Многие из этих знаменитостей давно канули в Лету, не оставив на первый взгляд хоть сколько-нибудь заметного следа в истории литературы. Однако «странный» список имен тех, кого изобразил Б. Рубо, демонстрирует не только и даже не столько то, что читатели ХIХ века заблуждались в своих литературных пристрастиях и имели небезукоризненный вкус, сколько открывает нам неизученный пласт литературной жизни позапрошлого столетия. Поневоле воспринимающаяся нами в историко-литературной перспективе как устоявшаяся, систематизированная, иерархизированная, литература XIX столетия и систематизировала и иерархизировала саму себя иначе, чем это делаем мы. Литография дает возможность понять, как разнообразно и одновременно тесно взаимодействуют, сплетаются, пересекаются творческие поиски тех, кто в исторической перспективе оказывается разведен по разным ценностно-иерархическим ступеням литературы, отнесен к разным литературным направлениям, к различным пластам культуры. Обращение к литературной повседневности прошлой эпохи может внести существенные коррективы в наше представление о романтизме и реализме XIX века, об их соотношении и внутреннем содержании.

Романтизм и массовая литература в XIX веке

Романтизм сегодня воспринимается нами как «литературная классика», бесконечно далекая от расхожего, «массового чтива». Однако тут важно подойти к проблеме исторически. Ведь в XIX веке и сам романтизм был частью не прошлого, а текущего литературного процесса, и массовая беллетристика обладала в известной степени иными, чем теперь, чертами, и сама историческая «норма вкуса» (Д. Юм) имела свою специфику. С одной стороны, «именно романтики… отделили от элитарной литературы массовую и конституировали ее как литературу»[519], с другой – статус «элитарного» и «массового» был в тот период еще весьма неустоявшимся и подвижным, как, впрочем, подвижен он и теперь по отношению к текущей литературе. То, что перешло со временем в категорию «литературных памятников», являлось для своего времени актуальной литературой, которую сегодня порой считают объектом, принципиально не подходящим для историко-филологического изучения[520], служило предметом злободневной эстетической полемики, то и дело демонстрировавшей, с точки зрения исследователя XX века, аксиологические «провалы критики»[521]. Во всяком случае, изменение историко-литературного образа XIX века, как и трансформацию в ХХ столетии некоторых важных литературных понятий, следует иметь в виду при анализе проблемы «романтического» и «массового» в эпоху романтизма.

Современный читатель постоянно обращается или невольно приобщается к разнообразным формам массовой литературы: эпоха книжной индустрии, широта книжного рынка тому способствуют уже сами по себе. К тому же мы живем в эпоху после «восстания масс» (Ортега-и-Гассет), и вкусы, взгляды массы многое определяют не только в издательском деле, но и в установках писателей. Сегодняшний критик убежден: «нет никакого смысла производить искусство, если его не выставлять и не продавать»[522]. Споры о том, использует ли постмодернизм массовую литературу как объект пародии или включает ее элементы со всей серьезностью, по-видимому, неразрешимы однозначно, ибо здесь воистину действует принцип «и то и другое» – принцип, рождающийся из нового – и для отечественной, и для зарубежной культуры – отношения к ценностной иерархии, к миссии, или, скорее, функции, художника, к социокультурной роли литературы, к самому акту чтения и письма.

С другой стороны, понятие «массовая литература» приобрело в современном литературоведении, истории литературы характер негативной эстетической оценки (какие бы коррективы не вносили в этот термин отечественные и зарубежные социологи)[523]: процесс аксиологизации термина неизбежно связан с восприятием «массового» современными философами, психологами, социологами, а вслед за ними – и литературоведами как особого качества (включающего в себя психологию толпы, вкус посредственного человека и т. д.)[524]. Отталкивание от «положительного» в «массовом» в постсоветской России тем сильнее, чем яснее осознается, что «марксизм», напротив, рассматривал «массу», точнее «(народные) массы», как сакрально-мифологическую категорию[525]. Призывы «отказаться от прямолинейно-негативного истолкования понятия „массовая литература“»[526] остаются актуальными для нашего литературоведения как раз в силу трудной реализации такого отказа в специфических социокультурных условиях России.

«Массовая» литература ХХ столетия не всегда оказывается самой популярной (т. е. литературой, которую читают большие массы людей), но всегда художественно вторичной, «стереотипность техники здесь заранее принятое условие игры»[527]. Это в конечном счете и обусловливает достаточно активные поиски определяющего слова для подобного массива произведений словесности: все чаще зарубежные исследователи, особенно характеризуя «массовые» произведения прошлого, останавливаются на термине «пара-литература». Дистанция между значительными, великими, и массовыми, средними, романистами в наше время, по признанию многих, гораздо большая, чем в XIX веке[528].

Эпоха романтизма открыла, точнее, приняла как эстетически приемлемые, исторически различные, отмеченные индивидуальными и национальными особенностями нормы «прекрасного». Она была на свой лад исполнена революционного пафоса обновления и демократизации литературы. Вот почему в тот период массовая беллетристика оказывалась не столько «инфра-литературой», в которой клишировались приемы «высокой» романистики, сколько «пара-литературой», «высвобождающей различные мифы, неопределенные мечтания, все невыразимое, что культура обязана отрицать»[529]. Обязанности культурного отрицания «литературного меркантилизма» (Ш. Сент-Бёв) критика того времени взяла на себя довольно охотно, однако то и дело противоречила сама себе, путаясь в применяемых понятиях. Единодушия в эстетических и этических оценках современниками «популярной» литературы, однозначности терминологии мы не найдем. Но зато эти оценки фиксируют такие значения этой литературы, которые порой ускользают от взора позднейших эпох.

Литература, которую во Франции XIX века называли «populaire» – то есть и «популярной» в разных читательских слоях, и «доступной для восприятия необразованных» (ср. название одного из имевших тогда хождение романов: «Роман для кухарок» (1834) Э. Кабанена), и «народной», что могло значить, по крайней мере, следующее: а) пронизанной демократическими настроениями (в этом смысле «народным» был роман В. Гюго «Отверженные»); б) делающей предметом изображения народ; в) использующей поэтику фольклорных жанров, – входила значительной частью в романтическую школу. По мнению Ж.-К. Варейя, соотношение романтизма и «roman populaire» подобно соотношению драмы и мелодрамы: последнее – граница и искус первого, притягивающий и отталкивающий одновременно[530]. Французский романтизм здесь не исключение, как может показаться, если отождествлять это направление только с его ранней стадией и преимущественно с иенской школой. Европейский романтизм в своем развитии из кружков и школ постепенно трансформируется в широкое движение, захватывающее и центр, и «края» литературной жизни. Ни его поэзия, ни драма не чуждаются маргинальной литературной традиции, а романтический роман опирается не только на Руссо или Гёте, но все более активно взаимодействует с теми популярными формами романной прозы, которые усвоили уроки беллетристической литературы XVIII века. Он порождал не только высокую традицию элитарного романтизма с его философичностью и эстетизмом, но становился частью своего рода «народного романтизма»[531].

Между тем в литературоведении сложилась традиция изучения романтизма как элитарного искусства. Зачастую претензии самих романтиков на элитарность заслоняют в глазах современных исследователей одновременную претензию романтизма на универсальность и демократическую широту («Все, что есть в жизни, – есть и в искусстве» В. Гюго). Борьба французских романтиков с классицизмом, с его пуризмом, правилами и «хорошим вкусом», не могла не обернуться эпатажным приятием вкуса «дурного» – и в этом смысле предопределить сползание романтизма в сферу массового. Но при том иногда границы между «высоким» и «низовым» романтизмом установить довольно трудно. Хотя представления современных специалистов – как раз обратное: процесс размывания границ, утраты определенности они относят к сегодняшнему периоду, полагая, что прежде грань между массовым и элитарным была четкой[532]. Но четкой ее сделало наше собственное восприятие и интерпретация литературного процесса прошлого, в котором, как кажется, все акценты расставлены, иерархия ценностей определена и непоколебима. Между тем анализ литературной критики 1820–1850-х годов не дает возможности установить какое-либо ощутимое различие между «литературно-элитарным» и «популярным» романами. По мнению Ж.-К. Варейя, в эпоху романтизма эстетические, структурные, нравственные и социальные критерии оценки литературных произведений бесконечно смешивались, так что в конце концов воцарилась абсолютная путаница, которую современные исследователи литературы только начинают постепенно и с трудом распутывать[533]. Однако, чтобы разрешить этот проблемный узел, необходимо, по-видимому, пристальнее вглядеться в закономерности развития позднеромантической литературы 1830–1840-х годов, чем это сделано до сих пор.

Вот почему обращение к литературным оценкам современниками тех или иных писателей прошлых столетий способно удивить и смутить нас. Дело не в том, чтобы заняться переоценкой всех или даже некоторых писателей прошлого: чтобы такая переоценка состоялась, нужен не акт индивидуальной читательской воли, а нечто большее. Однако усомниться в нашем знании и понимании картины литературной жизни прошлых веков, выстроенной скорее по спискам рекомендуемой литературы, чем по широкому и свободному вкусовому ряду, проявить любопытство к произведениям забытым, но когда-то волновавшим души многих людей, как кажется, совсем нелишне.

Этапы формирования жанра романа-фельетона и его роль в массовом романтизме

Принцип сознательного членения единого повествования на фрагменты для публикации в периодической печати появился вместе с самой периодикой, то есть в XVII веке. Изобретателем этого способа публикации большого художественного текста считают некоего Ла Гравета де Майола, продолжившего сочинение Жана Лоре. Последний был издателем «Бурлескной газеты» (которая скоро, переменив название, станет «Мюз историк» и обретет огромную популярность) и публиковал там в каждом из номеров не связанные между собою стихотворные новеллы. «Газета Ренодо», соперничавшая с этим изданием, в свою очередь печатала небольшие новеллы в прозе. Майола, решив соединить обе возможности, начал публиковать в газете Лоре связанные сюжетно, но «естественным» образом разделенные по выходящим из печати номерам «Письма в стихах и прозе», обращенные к некой мадам Немур. Каждый фрагмент-фельетон состоял из письма пастуха Клианта и ответа пастушки Селидии, письма были примерно равны по своему размеру и завершались всякий раз подводящим итог девизом. Современный ученый весьма пренебрежительно оценивает расхожий, искусственный пасторализм этой переписки, но отмечает, что самый принцип публикации произведения оказался весьма перспективным и к нему вернулись в XIX веке[534].

В 1808 году брюссельская газета «Объявления, различные мнения и правовой листок» в разделе «Разное» публикует сочинение под названием «Викторина д’Альмон, или Двойное замужество». Оно занимает две с половиной из четырех страниц газеты и не имеет продолжения. Истории с продолжениями начнут печататься отнюдь не сразу. В 1829 году станут выходить ежемесячные выпуски «Ревю де Пари», полностью отданные под публикацию романов, за ним последует «Ревю де Дё Монд». Но лишь 5 августа 1836 года в номере газеты «Сьекль» появятся несколько глав… старого испанского плутовского романа XVI века «Жизнь Ласарильо с Тормеса». Полностью этот небольшой анонимный роман, состоящий из цепи достаточно самостоятельных эпизодов, будет опубликован в три приема. И только осенью того же года в газете «Пресс» выйдет в двенадцати номерах (с 23 октября по 4 ноября) «Старая дева» Бальзака – первое значительное сочинение XIX столетия, напечатанное в виде фельетона. Хотя формально публикацию «Старой девы» опередил романический фельетон Альфонса Руайе «Патрона Калил» (сентябрьские номера «Пресс»), ему не суждено было стать заметным явлением в этом жанре.

Для рождения романа-фельетона, таким образом, важными внешними условиями были следующие: во-первых, ослабление полицейских мер к газетам (закон Мартиньяка 1828 г.) и отмена цензуры в 1830 году; во-вторых, рождение так называемой сорокафранковой прессы. В 1836 году известный журналист того времени Эмиль де Жирарден основал газету «Пресс», которая первой начала печатать романы с продолжением. Подписная цена ее была 40 франков, то есть вдвое дешевле аналогичных изданий. Это вызвало настоящий взрыв публикаций романов: по данным Д. Карлтона, в 1836 году было напечатано 338 произведений этого жанра – против 231 в 1826 и 238 в 1846 годах[535]. Новизна способа публикации, безусловно, оказалась стимулирующей для романистов. Многие жанровые параметры романа-фельетона связаны с формой его публикации. Такой роман должен был содержать современные, даже злободневные проблемы и факты, в размышления над которыми автор приглашал читателя, а кроме того, фабула такого романа должна была состоять из относительно законченных эпизодов, которые, с одной стороны, удовлетворяли (частично) интерес читателя к рассказываемой истории, а с другой – заставляли с нетерпением ждать продолжения. Разветвленный, насыщенный событиями и персонажами сюжет романа-фельетона, который публика получала частями и с перерывами, предполагал необходимость повторов, упоминаний о предшествующих событиях и обстоятельствах. Их авторы выработали целую систему приемов подсказок читателям при появлении в тексте уже известного им, но, возможно, подзабытого героя и т. п.

Надо сказать, что собственно фельетон как жанр газетной публицистики оформляется в те же годы, особенно активно – в «Журналь де Деба», где из номера в номер печатают небольшие полемические статьи, касающиеся вопросов общественной жизни, искусства, литературы, истории. Фельетонам отдают подвал первой страницы, интерес к ним позволяет издателям надеяться на увеличение числа подписчиков в пору, когда розничной торговли прессой еще не существует. Романы с продолжением начинают писать вчерашние фельетонисты, среди первых – Ф. Сулье, и появление подобных сочинений становится мощным способом рекламы периодического издания. Как писал Ш. Сент-Бёв, «газеты ведут между собой непрерывную войну, вышучивают, оскорбляют, поносят друг друга во всем, что касается политики, но братаются, как только речь заходит о романах с продолжением»[536]. Особое воздействие на романы 1830-х годов оказывают и «физиологические очерки»: пожалуй, именно они подсказывают авторам романов-фельетонов необходимость описывать своеобразную «экзотику» повседневного.

Вначале жанровые параметры фельетонов и романов-фельетонов соприкасаются: художественные произведения, избранные для публикации, обычно – небольшого размера; если же необходимы сокращения, они производятся не автором, а прямо в типографии: к тексту относятся как к газетной заметке, параметры которой легко подгоняются под нужды определенного номера. Но имена будущих лидеров романа-фельетона, с которыми станут обращаться бережнее и уважительнее, уже звучат: Э. Сю пишет и публикует в «Пресс» «Артура», А. Дюма – в «Сьекль» – «Мэтра Адана ле Калабре», Фредерик Сулье в «Журналь де Деба» – «Школьного учителя». В конце концов появляются произведения, превосходные в своем жанре, – и это не только «Парижские тайны» Э. Сю или «Граф Монте-Кристо» А. Дюма, но прежде всего – предвосхитившие их необычайный успех «Мемуары Дьявола» Ф. Сулье.

Вехи жизни и творчества автора «Мемуаров Дьявола»

В выпущенной в 1931 году американским литературоведом Гарольдом Марчем монографии о жизни и творчестве Ф. Сулье оправданию самого факта появления этой работы отводится практически все введение к книге. Романист, которому современники не стыдились посвящать специальные исследования[537], о котором еще в конце XIX века критик писал: «По мере того как проходят года, имя автора „Мемуаров Дьявола“ 〈…〉 мало-помалу распространяется и парит над нашей эпохой»[538], на исходе первой трети ХХ столетия и позднее уже воспринимался как наипрочнейшим образом и заслуженно забытый. В одной из авторитетных книг по французской литературе 1970-х годов утверждается: «сюжетная изобретательность (Ф. Сулье. – Н. П.) ничего не стоит в сравнении с преувеличениями, рудиментарной психологией и халтурным стилем»[539], его книги «выпадают из рук» у засыпающего читателя. Понять, насколько справедлива такая оценка творчества писателя, невозможно, не обратившись к истории его творческого становления. Причем сделать это необходимо в литературном, культурном контексте первой половины ХIХ века.

Ф. Сулье родился 23 декабря 1800 года (или второго нивоза 9 года Республики, если следовать новому календарю, принятому в период Французской революции) в небольшом городе Фуа (департамент Арьеж), откуда он был через несколько дней перевезен в Мирпуа, где и провел первые четыре года своей жизни. Эти переезды, как и дальнейшие, были связаны со служебными перемещениями отца Фредерика, Франсуа-Мельхиора Сулье, служившего адъютантом (то есть младшим офицером) в наполеоновской армии. Франсуа-Мельхиор сам был склонен к литературным занятиям (его сборник стихотворений появится в 1840 г.), но по-настоящему увлечен он был скорее политикой, чем литературой.

Служба в наполеоновской армии отвечала его убеждениям бонапартиста, он немедленно поддержал Наполеона и во время Ста дней. В период Реставрации это сослужило ему плохую службу, сделало его «подозрительной» для правительства фигурой и, как следствие, также вынуждало много раз переезжать, меняя места работы. Семейная жизнь с Жанной Бейль (родственницей знаменитого автора «Исторического и критического словаря», известного философа кон. XVII – нач. XVIII века Пьера Бейля) не удалась. После развода родителей Фредерик остался с отцом, продолжив вместе с ним странствия. Местами, где жил будущий писатель, были Арьеж, Лаваль. В Нанте он впервые пошел в школу, в Пуатье – учился в коллеже, в Париже – стал студентом. Политические взгляды отца оказали воздействие на сына: Ф. Сулье совсем не симпатизирует Бурбонам, с юности разделяет республиканские убеждения, а позднее принимает участие в революции 1830 года. Однако он принадлежит, скорее, к поколению, жаждущему литературного обновления прежде всего, и ищет славы не на полях сражений, а в кругу читателей.

Литературой Сулье увлекся еще в школе. Правда, опыт собственного сочинительства оказался не то чтобы неудачным, но в известной степени «роковым»: когда школьный учитель задал ученикам сочинить басню по-латыни, Фредерик решил написать ее по-французски – и был выгнан из класса и обвинен в плагиате у своего собственного отца. Учитель был убежден, что школьник не может, не умеет писать французские стихи. Рассерженный отец забрал Фредерика из школы и заменил ее собственными домашними уроками.

В Париже Фредерик вел типичную студенческую жизнь, спокойную, но довольно рассеянную и, хотя сдавал экзамены (в 1820 году он стал бакалавром филологии, а затем и права), отдавал дань занятиям на юридическом факультете, в первую очередь его увлекало литературное сочинительство. Он создавал поэтические произведения, сначала классицистические – «правильные», без переносов, описательные, в духе Делиля, потом – подобные Жиро, Мильвуа и А. Шенье, то есть печальные и туманные, музыкальные по интонации стихотворения, контраст настроения которых с той атмосферой молодой удали и энергии, в которой жил Ф. Сулье, в свое время забавлял его друга Ж. Жанена. Получив в 1822 году в Ренне звание лиценциата права, Фредерик едет к отцу, служившему тогда в департаменте Майенн, сам поступает на службу, но сидению в конторе предпочитает поездки в экспедиции, а в конце 1823 – начале 1824 года, когда отца увольняют, охотно оставляет работу, и оба они окончательно переезжают в Париж.

Первые профессиональные литературные шаги Ф. Сулье в Париже связаны с поэтическими опытами: он обнародует их в 1824 году, подписав сборник «Французские любовные песни» именем «Сулье де Лавлене», по поводу чего его насмешливый друг Жанен замечал: «Он ценит свое дворянство несколько больше, чем следует карбонарию». Сулье не только считает себя большим поэтом, но и поэтом романтическим: тому свидетельство уже то, что свою рукопись сборника он относит к Ладвока – издателю Гюго и Ламартина. Приятная музыкальность меланхолических стихотворений сборника, смешение искренности интонации, эмоциональности образов с сентиментально-предромантическими клише в духе Шенье и Мильвуа понравились читателям, хотя и не произвели фурора. Однако в салоне Софи Гэ он публично читал свои сочинения перед Гюго, Ламартином, Виньи, Бальзаком, не чувствуя ни робости, ни зависти к большей одаренности своих слушателей. Обратившись с конца 1820-х годов к прозе, Ф. Сулье не прекращает писать стихи на протяжении всей своей жизни. Вообще, он был чрезвычайно плодовитым писателем: автором двух сборников стихотворений, двадцати одной пьесы и более ста томов прозы – романов, повестей, статей и фельетонов.

В первое время литературная карьера Ф. Сулье развивается по восходящей: он входит в круг известных парижских писателей, знакомится с Дюма и завязывает с ним многолетнюю дружбу, в которой поначалу играет даже роль покровителя. Тому есть определенные основания: произведениям Сулье с самого начала сопутствует читательский успех; уже первый его роман – «Два трупа» (1832) – «прекрасный и благородный», по словам одного из рецензентов, выдерживает 28 изданий до конца XIX века. Часто сочинения Сулье оказываются «пионерскими», прокладывают пути позднейшим шедеврам французского романтизма. Так случилось, например, с драматургией писателя: следуя романтическим увлечениям шекспировским театром, он удачно переводит «Ромео и Джульетту» Шекспира (1828), а в 1829 году пишет историческую драму в стихах «Кристина в Фонтенбло», которую рецензенты назовут «первой пробой романтической школы»[540], хотя и не снискавшей того шумного успеха, даже триумфа, какой вызовет постановка «Эрнани» В. Гюго. Так происходит и в области французской детской литературы, очень мало изученной до сих пор: его маленькие повести и сказки для детей составили значительную часть «коллекции» детской литературы, изданной в 1887–1895 годах. Так, по существу, случилось и с романом-фельетоном: именно Ф. Сулье был первым, кого этот жанр вознес на вершину читательского успеха. И прежде, чем славу автора «Мемуаров Дьявола» затмила звезда создателя «Парижских тайн» Э. Сю, он сполна пожинал плоды этой славы. Впрочем, вместе с Дюма и Сю Сулье входил в знаменитую триаду лучших создателей романов-фельетонов и после того, как его популярность уступила в своем масштабе первым двум сочинителям. Ф. Сулье выступает первопроходцем и в освоении некоторых важных тем позднейшего «большого» романа романтизма: в «Неведомых драмах» (1845) исследователи обнаруживают предвосхищение тематики «Отверженных» В. Гюго[541]. И в то же время Ф. Сулье не воспринимается как «большой» романтик ни самыми требовательными критиками в 1830–1840-е годы, ни современными интерпретаторами. В нем отсутствует то качество неповторимости, уникальности, которое всегда необходимо для формирования великого писателя, тем более – писателя-романтика, поставившего собственную индивидуальность, сугубо субъективное видение в основу творческого процесса. С другой стороны, Ф. Сулье – не «чистый» романтик, ибо постоянные параллели с Бальзаком, которые проводила критика его эпохи, вполне справедливы: он больше, чем романтики, привязан к земному, внешнему, повседневному, его глубоко волнуют подробности современного социального бытия и гораздо меньше – ее символико-метафизический смысл. Наряду с Ж. Жаненом он одним из первых стал описывать «готическое» не в стилизованном Средневековье, а в современном обществе, первым соединил традиционную романтическую дьяволиаду с панорамой обыденной, точно датированной жизни Франции. Сулье никак не назовешь ни блистательным завершителем романтической традиции, как В. Гюго, ни мощным первооткрывателем реализма, как Стендаля или Бальзака. Зато он сумел стать «хорошим средним писателем», как назвал его Э. Жирарден, заложил основы добротной и увлекательной беллетристики и снискал читательскую любовь современников, что немало, если учесть и то, что литературная деятельность автора «Мемуаров Дьявола» протекала в период бурного расцвета французского романа XIX столетия – в 1830–1840-е годы. Это было время литературных экспериментов, втягивающих в свою орбиту и «популярный» роман, время целой гаммы романных модификаций, включающих исторический, социальный, юмористический, мистический, аллегорический, экзотический, утопический, фривольно-эротический, фантастический и прочие его варианты. В этот период пробудилась огромная жажда чтения, стимулировавшая небывалое доселе во Франции развитие публичных библиотек и читален[542].

Первый шедевр в жанре романа-фельетона – «Мемуары Дьявола»

Ф. Сулье был постоянным сотрудником парижских газет и журналов. Так, в «Пресс» он регулярно вел рубрику фельетонов, первый из которых он напечатал 1 июля 1836 года, последний – 30 июня 1837 года. Эпизоды из «Мемуаров Дьявола» появились в двух изданиях – «Ревю де Пари» (сентябрь 1836, январь 1837) и «Пресс» (декабрь 1836, май 1837), хотя принцип публикации романа в периодике Ф. Сулье выдержал не до конца[543]. Почти сразу же возникли журналы, предназначенные исключительно для романов-фельетонов (нечто вроде известной отечественному читателю серии «Роман-газета»), и полный выход из печати «Мемуаров Дьявола» (1837) даже опередил публикацию отдельных его частей в периодических изданиях, шедшую на протяжении 1836–1838 годов и включившую не все фрагменты-эпизоды произведения. Последнее обстоятельство убеждает новейшего издателя «Мемуаров Дьявола» во Франции А. Ласкара отрицать самую принадлежность этого произведения к романам-фельетонам: он полагает, что Ф. Сулье лишь попробовал новую форму публикации, а потом отказался от нее[544]. Однако анализ истории опубликования не только «Мемуаров Дьявола», но и других романов Ф. Сулье и его современников в периодической печати[545] наводит на мысль, что привязка жанровой структуры романа-фельетона к способу его публикации дает неполное представление о генезисе этой формы. Она, вероятно, связана и с романтическим восприятием действительности как контрастных фрагментов, и со стремлением к увлекательности, диктующей связь эпизодов: искусство сочинителя романа с продолжением действительно «состоит в том, чтоб поддерживать постоянно любопытство читателя запутанными интригами, невероятными случайностями, отдельными эффектными картинками, которые укладывались бы в рамки фельетона, и обрывать общий ход рассказа на самом интересном месте»[546], однако свести этот поэтологический прием к расчету «на прибыльный гонорар» было бы чрезмерным упрощением.

Парадоксально, но мотивы, по которым авторы подобных произведений избирают такую композицию и самый жанр с его специфической проблематикой и сюжетом, называются самые разные и часто – противоположные: в писателях, подобных Ф. Сулье, то обнаруживают сугубый прагматизм «промышленников» от литературы, то упоенных графоманов, которые «пишут для того только, чтоб писать, как птицы поют для того, чтоб только петь»[547], то «легких писателей» (Жанен), умеющих достойно развлекать, не обременяя читателей натужно-тяжеловесной «проблемностью», то «прямо вторую французскую революцию в священной ограде нравственности, затеянную со всею легкомысленностью и производимую со всем неистовством и остервенением, свойственным народу, который произвел и обожал Марата, Робеспьера, Сен-Жюста»[548]. Причем «революционность» подобной литературы видится прежде всего в нравственной, точнее, безнравственной позиции авторов.

Так, появление «Мемуаров Дьявола» не просто принесло успех автору («Дьявол занес Сулье на высокую гору», – гласила надпись на литографии, о которой уже шла речь выше), но и вызвало скандал – впрочем, не столько литературный, сколько скандал нравов. Один из критиков этого времени, Альфред Неттеман, в своих «Критических этюдах о романе-фельетоне» (1844–1845) напоминает читателям, что «Мемуары Дьявола» были обнаружены полицией на ночном столике некой мадам Лафарж, убившей своего мужа, что мотивом ее убийства было несоответствие реального характера супруга ее возвышенным мечтам – и это стало для критика основанием не только осудить сочинение Ф. Сулье, но и самый жанр романа-фельетона, при всем признании его частных заслуг[549].

Между тем роман Ф. Сулье пронизан несомненным морализаторским пафосом: им наполнена как изначальная коллизия романа (барон де Луицци продал душу Дьяволу, и это стало для него роковым событием), так и его завершение – гибель всего рода и разрушение родового замка Ронкероль. «Книгой гнева и слез» назвал «Мемуары Дьявола» один из рецензентов[550] – и был при всей патетичности отзыва прав.

Читательский успех романа Ф. Сулье возникал не только в силу притягательности умело запутанного сюжетного лабиринта[551], но и как следствие вовлеченности, вовлекаемости читателей в обсуждение злободневных нравственных, социальных проблем: фабульная увлекательность романа умело соединялась с острой публицистичностью. Иные рецензенты предпочитали сочетание художественности и политико-социальной злободневности Ф. Сулье и других романистов пустой и демонстративной публицистике политиков. «…Дюма, Гюго, Сулье, Санд и другие заглушили Мирабо, Луве, Маратов и прочих, а в наши дни – Вийеменов, Сальванди, Бенжаменов Констанов, Шатобрианов и Гизо», – писал Луи Денуайе в статье 1847 года[552].

«Мемуары Дьявола» вписываются сразу в несколько важных литературных традиций того времени. Это, во-первых, традиция сатирико-фантастической литературы XVIII столетия, конкретнее – «Хромого беса» (или, если буквально перевести, – «Хромого дьявола» – «Le diable boiteux») Лесажа: Дьявол Сулье тоже открывает перед своим собеседником покровы тайн частной жизни множества людей. Сюда же можно отнести и следы чтения «Фауста» Гёте, вышедшего во Франции в переводе Ж. Нерваля, и традицию готического романа, бурно развивавшегося в конце XVIII столетия, особенно – «Влюбленного дьявола» Ж. Казотта. Это, во-вторых, собственно романтическая традиция фантастической дьяволиады, идущая прежде всего от немецких романтиков, «Эликсиров сатаны» Гофмана, «Мельмота-скитальца» Мэтьюрина, которого сам автор вспоминает в своем романе. Это, наконец, совсем близкая Сулье традиция так называемого неистового романтизма, дань которому отдавали не только собственно романтики, вроде молодого В. Гюго, многочисленные второстепенные «мелодраматические» романисты (Дюкре-Дюминиль, д’Арленкур и т. п.), но и начинавший под псевдонимами О. де Бальзак. Удивительным образом в этих произведениях сплетались «фантастическое» и «земное» начала романтизма[553].

Притом тиражирование приемов, образов и тем, освоенных предшественниками, не означает у Сулье буквального подражания кому-либо из них или всем вместе. Он сохраняет определенную самостоятельность и ставит перед собой собственную художественную цель: как верно писал Огюст Грюзон в 1845 году, «если господин Ф. Сулье и не изобрел Дьявола, он, по крайней мере, его особым образом усовершенствовал»[554].

Действительно, Ф. Сулье не пришлось изобретать сюжет с Сатаной, он, скорее, подключается к этой модной в эпоху романтизма традиции. «Мемуарам Дьявола» предшествуют по времени и «Дьявол» (1832) Ламот-Лангона, и «Волос дьявола» (1833) Берто, а если выйти за пределы французской литературы – то еще и «Избранные места из бумаг Черта» (1787) Жан-Поля, и уже названные гофмановские «Эликсиры Сатаны» (1813), и «Сведения из Мемуаров Сатаны» (1826) В. Гауфа. Правда, романы Жан-Поля и Гауфа еще не были переведены к моменту, когда Ф. Сулье писал свой роман, но были известны по названиям[555]. Еще более ранние прецеденты также включают французские, немецкие и английские произведения: подобно герою немецкого писателя Шписса, автора романа «Маленький Петер, или Приключения Родольфа Вестербургского» (фр. пер. – 1795, 1820), Арман де Луицци де Ронкероль – последний представитель благородного баронского рода, заключившего договор с Дьяволом, от его удачи зависит, будет ли снято проклятие со всей семьи или она окончательно погибнет. Как и герой «Эликсиров Сатаны», персонаж Сулье постепенно открывает родственную связь между основными действующими лицами рассказанных ему историй или эпизодов, в которых он непосредственно участвует, и им самим. Подобно хромому бесу Лесажа, Дьявол Сулье дает возможность своему собеседнику проникнуть в различные слои общества и увидеть изнанку жизни, ее тайные стороны. Но, в отличие от разрозненных историй «Хромого беса», истории «Мемуаров Дьявола» складываются в мозаичную, но единую историю злоключений одной семьи, и здесь Сулье применяет сюжетно-композиционную технику «Мельмота-скитальца» Мэтьюрина. Как Фауст немецкого писателя Ф.-М. фон Клингера, принадлежащего к движению «Бури и натиска», Арман де Луицци пользуется властью, которую дает ему договор с Дьяволом, чтобы принести добро или хотя бы облегчить участь окружающих, но сеет вокруг лишь несчастья. Его собственная нравственная слабость оказывает ему неизменно роковую «поддержку».

Тема Фауста, конечно, не может разрабатываться в эпоху романтизма без учета его самой значительной художественной интерпретации – «Фауста» Гёте. И здесь становится особенно очевидно, что Сулье проходит мимо глубинно-философских аспектов «фаустовской проблемы». Его герой не похож на гётевского искателя истины: если последний должен отдать душу Дьяволу в момент, когда почувствует абсолютное счастье, то Арман, напротив, может освободиться от Дьявола в момент, когда наконец поймет, что такое счастье. Но различие их не только в этом. Фауст у Гёте ищет метафизическое счастье, а Арман де Луицци добивается высоконравственного и одновременно благополучного существования в обществе – и открывает тотальную неприглядность этого общества. Пессимизм автора и его героя усиливается и своеобразно преображенным мотивом из «Шагреневой кожи» Бальзака: всякий раз, когда герой Сулье прибегает к сверхъестественной помощи Дьявола, тот отнимает у него часть жизни, укорачивает ее то на месяц, то на полгода, а то и больше. Герой как бы постепенно все более и более вязнет, запутывается в дьявольских сетях, хотя внешне при этом распутывает с его помощью тайные узлы многих житейских историй.

Следует отметить виртуозность, с какой автор «Мемуаров Дьявола» сплетает разнородные приемы и мотивы, взятые из разных источников, в единый, сложный и увлекательный сюжетный клубок. Трудно согласиться с мнением, будто роман «выпадает из рук» современного читателя: как и два столетия назад, нам интересно, любопытно и страшно следить за злоключениями героя и его окружения. Но автор не только стремится развлечь читателя – он на свой лад «поучает, развлекая». И в этом своеобразном горьком поучении не в последнюю очередь участвует Дьявол, которому Сулье порой передоверяет собственные мысли.

Впрочем, не следует представлять Дьявола в качестве простого рупора авторских идей. Как верно замечает М. Милнер, «наше впечатление остается неясным»[556]: презрение к людскому роду, которое выражает Дьявол, Сулье как будто разделяет сам и даже хочет, чтобы его разделил и читатель. Как утверждал Ж. Жанен, Сулье выступает «великим судией этого прогнившего общества, он врач по имени Тем Хуже, он – Черный Доктор». Жанен решительно предпочитал «горькую правду Сулье „подслащенной воде“, которой лечит общество господин де Бальзак»[557]. Хотя устами одной из своих героинь Сулье клеймит безнравственные сочинения маркиза де Сада, видимо, опыт поэтики романов Сада не прошел для него даром. А. Бьянкини обращает, например, внимание, на очевидное сходство образов двух сестер Армана – Каролины и Жюльетты с сестрами Жюльеттой и Жюстиной из романов Сада[558]. И все же садовская апология безнравственности остается Ф. Сулье глубоко чуждой. Он, скорее, ближе к мрачному байронизму в описании жизни и людских характеров. И в его Дьяволе есть определенное байронически-богоборческое начало.

В то же время в амплуа романтического бунтовщика Дьявол у Сулье явно не вживается до конца, то и дело произнося странные в устах нечистой силы речи, клеймящие зло и утверждающие величие Творца (см. особенно т. 4 романа). И сам автор тяготеет не к последовательному максималистскому отрицанию, а, скорее, к конформизму, стремясь держать «нейтралитет между человеком и Дьяволом»: лазейка в его пессимистическом взгляде на человеческую природу оставлена и в финале романа, где три добродетельные покровительницы Армана хотя и гибнут, но возносятся на небеса, чтобы молить Бога за их погибшего брата. К тому же дорога в ад для Армана вымощена не столько прямыми преступлениями (он их как будто и не совершает), сколько его благими намерениями: то нравственная нерешительность, то, напротив, прямолинейный ригоризм, то неполное знание обстоятельств, когда Дьявол намеренно недосказывает историю или сам барон де Луицци спешит действовать, не дослушав до конца, превращают поступки героя в свою противоположность, разрушая его добрые планы. «Книга гнева и слез» одновременно включает в себя пародийно-комические элементы, особенно выпукло представленные в шутовских метаморфозах Дьявола. Не только саркастический горький смех, но и веселая насмешливость порой оказывается доступна автору, ценящему традицию мольеровских комедий, неоднократно поминаемых в романе. Недаром, отвечая на обвинения А. Неттемана, Ф. Сулье писал: «Я только безымянный солдат в той армии, предводителями которой являются Мольер, Расин, Корнель»[559]. По существу, написав пессимистически горькую картину современных ему нравов, Сулье в конечном счете встает на защиту «невинного оптимизма, который, быть может, в его глазах – наш единственный шанс на спасение»[560]. И в этом аспекте автор «Мемуаров Дьявола» более всего приближается к поэтике «массовой» литературы, чем в каком-либо другом: ведь именно в массовой литературе «конечные ценности безусловны», а «звездное небо над головой и моральный закон внутри ощущаются как императивы»[561].

Как сочинение массовой литературы, «Мемуары Дьявола» представляют собой своего рода прагматическое моделирование возможных действий «обыкновенного» человека. Поэтому роман Ф. Сулье, при всей фантастичности исходной фабульной интриги, погружает читателя во вполне знакомую «реалистическую» обстановку. Его заслугой является умение представить живо и в достоверных подробностях мир французской провинции, который писатель хорошо знал. Как заметил еще А. Неттеман, автор «Мемуаров Дьявола» открывает в современном ему буржуазном обществе те страшные преступления, которые раньше литература искала в руинах средневековых замков[562], тем самым прокладывая путь социальному роману-фельетону Э. Сю. Вместе с другими романтиками и Бальзаком Ф. Сулье постиг, что «нет необходимости пересекать Атлантику, чтобы найти „дикарей“ и „варваров“, которыми полна буржуазная цивилизация»[563]. Писатель столь скрупулезно описывает механику финансово-экономических отношений своего времени, старается так подробно и точно воспроизвести денежные операции, наследственные отношения, особенности избирательной системы, специфику взаимоотношений промышленников и рабочих, землевладельцев и крестьян, что впору назвать его не «вторым после Бальзака», а первым в стремлении измерить «всю силу связей, узлов, сцеплений» в политико-экономической жизни общества первой половины XIX столетия. Референциальность, прямая информативность сведений о финансово-экономических отношениях того периода у Ф. Сулье даже выше, чем у Бальзака, уличаемого сегодня в неточностях, хотя продиктована она прежде всего установкой на массового читателя, жаждущего не только увлечься интересной историей, но и узнать полезные для себя сведения[564]. Во всяком случае, писатель явно и осознанно соперничает с Бальзаком в этой области, «подхватывая темы, которые получают у него особый резонанс, пытается их разнообразить, найти оригинальную точку зрения»[565].

Книжность «дьяволиады» вполне органично вплетается в хронику французской истории от революции 1789–1794 годов до времен правления Луи-Филиппа, дополняясь вставной новеллой из событий XII века, одновременно – в нравоописательный, можно сказать, «физиологический» очерк времен Империи, Реставрации, Июльской монархии. «Хроникой 1830 года» почти на стендалевский лад, но только более скромной в художественном отношении, называет «Мемуары Дьявола» А. Ласкар[566]. Но, помимо этого, Сулье включает в роман любопытные размышления о современной ему литературе, вносит в него черты литературно-критического обозрения современности. Тем самым сочинение Сулье оказывается ценным документом своей эпохи, облик которой предстает перед читателем в более непосредственно отраженном, а не только преображенном виде. Именно это свойство «средних» писателей «документировать» жизнь заставляет некоторых современных исследователей говорить о преимуществе их перед «гениями» в воссоздании типичного, общераспространенного в жизни и литературе прошлых столетий.

Роман «Мемуары Дьявола» демонстрирует и бесспорное драматическое дарование его автора. Он, во-первых, не чужд стремлению ввести в повествование собственно театральные приемы, во-вторых, что даже более важно, виртуозно создает фабульное напряжение, завершающееся всякий раз не только зрелищно эффективно, но и своего рода «катарсически». Динамика развития действия, умелое связывание воедино увлекательных коллизий, зримый облик персонажей, особенно Дьявола, то и дело меняющего обличия и всякий раз предстающего перед Арманом в новом наряде и с новым выражением лица, разговаривающего на разных социальных диалектах. Здесь Сулье также прокладывает путь «социалистическому эпосу» Э. Сю, как именуют «Парижские тайны» многие литературоведы.

Однако стоит согласиться, что тем не менее «Мемуары Дьявола» остаются лишь «романом для народа», не превращаясь в «народный роман» («populiste»), где идеалы автора сугубо демократичны и выражают «народную точку зрения»[567]. Скорее они выражают «банальную истину» заурядного человека XIX столетия, будь он барон или плотник, фиксируют его представления о добре и зле, нравственности и развращенности, не подвергая пересмотру эти категории, но давая понять, как далека современная действительность от идеала, как торжествует в ней порок, а добродетель терпит поражение. Сулье считает возможным предостеречь своего читателя, сгущая краски, однако никак не хочет отвратить его от добродетели, как полагали некоторые рецензенты, упрекая писателя за то, что в его сочинении невинность и чистота оказываются наказаны, а порок удачлив[568]. Секрет читательского успеха «Мемуаров Дьявола» – и в этой устойчивости и однозначности нравственных оценок.

«Мемуары Дьявола» вызвали целую эпидемию дьявольщины и во французской литературе, и за ее пределами. Романы, эссе, театральные постановки конца 1830–1840-х годов были наполнены реминисценциями из Сулье. Можно назвать среди подобных сочинений «Неизданную главу из Историй дьявола» (1837) Ж. Жанена, «Нескромные признания Люцифера, записанные под диктовку его секретарем» (1842) Жоржа-Мари Дернваля, водевиль Араго и Вермона «Мемуары дьявола» (1842), фантастическую драму «Дьявольский колокольчик» (1849) Буржуа и Гервиля и т. п. В год смерти Ф. Сулье в 1847 году в театре «Амбигю» с успехом играли «Сына Дьявола», пьесу Поля Феваля и Сент-Ива. Сам Сулье пишет в 1840–1845 годах романы в духе своего шедевра – «Общая исповедь», «Неведомые драмы», «Если бы молодость знала, если бы старость могла». Однако прежний триумф для писателя уже недостижим: интерес публики отныне обращен к новому кумиру – автору «Парижских тайн» (1842) Эжену Сю.

Может показаться, что Ф. Сулье, чей лучший роман так и не был переведен на русский язык, остался практически неизвестен в России ХIХ века. Однако это не так. Русскому читателю были знакомы и интересны некоторые другие романы писателя, переведенные в России: «Влюбленный лев» (см.: Отечественные записки. 1839. № 11), «Призрак любви» (см.: Отечественные записки. 1840. № 3), «Маргарита» (см.: Отечественные записки. 1842. № 5), «Графиня де Монрион» (1860), «Кузнецы» (1862). Имя его неизменно появлялось в обзорах современной европейской литературы, которые регулярно писали русские критики от Надеждина до Белинского: О. Сенковский относил Ф. Сулье к «молодой словесности»[569] наряду с В. Гюго, А. Дюма, А. Виньи и О. Бальзаком; В. Г. Белинский – к «даровитым людям» современной французской литературы[570]; И. А. Гончаров – к «новой школе» романистов (см.: Обыкновенная история», ч. 2, гл. 3); А. А. Григорьев – к «ярким талантам», оставившим по себе память «хоть одной замечательной книгой»[571]. Наконец, вместе с Э. Сю, Ж. Санд, В. Гюго, через посредство широкой традиции «популярного романа», обращающегося к критико-патетическому описанию общественных нравов современного общества, Ф. Сулье оказал значительное влияние на Ф. М. Достоевского[572].

О том, что молодой Ф. М. Достоевский интересовался романами Ф. Сулье, писал его бывший соученик, писатель Д. В. Григорович: «Он одно время пристрастился к романам Ф. Сулье, особенно восхищали его „Записки демона“» (то есть «Мемуары Дьявола». – Н. П.)[573]. По воспоминаниям доктора А. Е. Ризенкампфа, лечившего писателя и дружившего с ним, мы также убеждаемся, что русский романист увлекался не только творчеством Бальзака, Жорж Санд и В. Гюго, но и произведениями Э. Сувестра, Поля де Кока и Ф. Сулье, выделяя в романах последнего именно «Мемуары Дьявола»[574].

Имя автора «Мемуаров Дьявола» встречается в одной из заметок Ф. М. Достоевского[575], в его повести «Дядюшкин сон», однако суть состоит даже не в этих упоминаниях, а в истоках жанровой поэтики великого русского романиста. Так, по мнению М. М. Бахтина, творчески воспринимая и «высокую» и «массовую» модификации социального романа XIX в., Ф. М. Достоевский осваивает «карнавальную» традицию в ее сочетании с «авантюрным сюжетом и острой злободневной социальной тематикой» главным образом именно через Фредерика Сулье и Эжена Сю[576]. Следы чтения романов Ф. Сулье специалисты по творчеству Достоевского обнаруживают также в конкретных сюжетных перекличках – например, в «Братьях Карамазовых» (в главе «Черт. Кошмар Ивана Федоровича»)[577], однако тема эта пока не разработана. Между тем интересным объектом будущего исследования мог бы стать сравнительный анализ художественного воплощения темы «дьявольщины», «бесовства» в жизни общества у Ф. Сулье и Ф. М. Достоевского, он позволил бы расширить наши представления как о творчестве каждого из этих писателей, так и о формах взаимодействия элитарной и массовой литературы, о взаимовлиянии романтизма и реализма, о взаимосвязях французского и русского романа XIX века. И это – один из самых сильных аргументов в пользу публикации перевода «Мемуаров Дьявола».

Примечания

Публикация романа началась в периодических изданиях: первым был напечатан отрывок V главы первого тома «Ночь в дилижансе» («Ревю де Пари», сентябрь 1836 г.), затем – часть главы III второго тома под названием «Гангерне. Смешная история» («Ревю де Пари», 30 декабря 1836 г.), в которой не было указаний на связь с предшествующим текстом, отсутствовали главные персонажи романа – Дьявол и Луицци. Начало романа (то есть I глава первого тома – «Замок Ронкероль») появилась в «Ревю де Пари» в январе 1837 года вместе с еще двумя главами из второго тома – «Три кресла» и «Первое кресло» (VIII, IX). 8 мая 1837 года там же увидел свет отрывок из III главы второго тома «Контора нотариуса» (без Дьявола и Луицци). С сентября по декабрь 1837 года в «Журналь де Деба» были напечатаны тринадцать отрывков из VII–XI глав четвертого тома под общим названием «Дочь пэра Франции», с 19 ноября по 3 декабря 1837 года там же – I–V главы пятого тома, а с 16 по 26 января 1838 года – VII–XIV главы седьмого тома и I–II главы тома восьмого. К этому времени роман Ф. Сулье уже стал выходить в книжном варианте: 8 июля 1837 года – первые два тома, 4 ноября того же года – третий и четвертый, 13 января 1838 года – пятый и шестой и 3 марта того же года – седьмой и восьмой тома. По подсчетам специалистов, в периодических изданиях опубликовано только 28 % романного текста.

В течение XIX века сочинение Ф. Сулье много раз публиковалось отдельными изданиями. Важнейшие из них (в сокращенном библиографическом описании): P., [s. d.]; P.: Dupont, 1837; 1838; Bruxelles: Wahlen, 1837; Bruxelles: J. Jamar, 1838; P.: Gosselin, 1841; 1843; P.: Boule et Cie, 1844; 1845; P.: Société générale de librairie, 1855; P.: Gavard, 1857; P.: Librairie nouvelle, 1857; P.: Jaccottet, Bourdillat et Cie, 1857; P.: Michel-Lévy frères, 1860. (Œuvres complètes); P.: Le Clerc, 1876; P.: C. Lévy, 1888. В ХХ столетии «Мемуары Дьявола» во Франции выходили в 1979 году (см.: Soulié F. Les Mémoires du Diable. P.: Hachette, 1979. (Club pour vous)), в начале XXI – в 2003 году со статьей и комментариями Алекса Ласкара (см.: Soulié F. Les Mémoires du Diable / еd. A. Lascar. P.: Robert Laffont, 2003. (Bouquins)).

Перевод на русский язык осуществлен по изданию: Soulié F. Les Mémoires du Diable: En: 8 vol. Bruxelles; Leipzig: C. Hochhausen et Fournes, 1837–1838 и сверен с уже указанным новейшим изданием 2003 года, комментарии к которому частично использовались при подготовке предлагаемых ниже примечаний.

Примечания

1

…181… – Дата «181…» стоит в первом отдельном издании романа. В публикации этого отрывка в «Ревю де Пари» поставлены только первые две цифры (18…). Но, исходя из хронологии романных событий, здесь должен быть обозначен 1820/1821 г. В современном французском издании дата заменена на «182…».

2

Ронкероль. – Название замка соотносится с реально существующим небольшим селением в департаменте Уаза, но прежде всего оно напоминало читателям о маркизе де Ронкероле – персонаже романа Бальзака «Феррагюс, предводитель деворантов». Роман публиковался отдельными частями в марте-апреле 1833 г. в «Ревю де Пари». После этой публикации Бальзак прекратил сотрудничество с названным журналом и вернулся в него только в конце 1835 г., когда сменился директор. Однако сотрудничество вновь было недолгим: опубликовав здесь «Лилию долины», в июне Бальзак начал судебный процесс против «Ревю де Пари». В этом процессе Сулье был в стане противников писателя. Вскоре «Ревю де Пари» предпринимает публикацию «Мемуаров Дьявола». А. Ласкар полагает, что косвенный намек на бальзаковское сочинение продиктован желанием Ф. Сулье показать, что незаменимых романистов нет, и одновременно стремлением вписать собственное произведение в линию романов с фантастическим элементом сюжета.

3

Пиренеи – горная система в Испании и Франции, в которой хребты чередуются с довольно широкими межгорными впадинами. В принадлежащей Франции северной части предгорья расположены города департамента Тарб.

4

…над Венсенскими воротами. – Речь идет о воротах замка Венсен – резиденции французских королей, построенной между 1337 и 1370 гг. в юго-восточной части Парижа.

5

Арабески – сложные орнаменты, состоящие из геометрических фигур и растительных деталей – цветов, листьев. Получили распространение в Европе под влиянием мусульманского искусства.

6

Палисандр, палисандровое дерево – окрашенная древесина некоторых южноамериканских пород деревьев, применяющаяся для изготовления дорогой мебели.

7

…элегантность во вкусе «новых». – Имеется в виду известный «спор о „древних“ и „новых“» кон. XVII – нач. XVIII в. Сторонники «новых» в XVIII столетии творили в стиле рококо, и сам рокайльный вкус именовался в ту пору «goût moderne», то есть «новым, современным» вкусом.

8

Стиль Людовика XV – стиль зрелого рококо, господствовавший во времена французского короля Людовика XV (1715–1774) в живописи, интерьере, мебели, одежде. В 1820-х гг. он вновь стал очень популярен в Европе и связывался с представлением о стабильности, покое и неге жизни при Старом режиме. Тем самым приятие этого стиля выполняло некую политическую функцию. Либеральные вкусы автора проявляются в насмешке над аристократическими привычками Армана и его предков.

9

…изысканно-жеманное рококо… – Именно в эпоху романтизма слово «рококо» стало применяться для определения одного из важнейших стилей искусства XVIII в. Однако чаще оно несло в себе негативный оттенок слишком манерного, «дурного» вкуса. Этим синонимом «дурного вкуса» обозначали в романтический период иногда и те стилевые явления, которые принято считать классицистическими. Так, у Бальзака в «Дьявольской комедии» (1830) архитектор демонстрирует Сатане театральный зал, построенный по образцу Парфенона, но заказчик и его помощники высмеивают постройку, восклицая: «Рококо!»

10

Анкерный спуск, анкер – качающаяся вилка, обеспечивающая равномерный ход часового механизма.

11

Вольтеровское кресло – удобное мягкое кресло с высокой спинкой, изогнутыми подлокотниками и ножками. В качестве обивки использовались ткани со специфическим узором – крупными яркими цветами на темном фоне.

12

Вновь прибывший… – В «Ревю де Пари» на этом месте стояло: «Дьявол, а это был именно он».

13

…нет нормальных контрабандных сигар? – Как уже указывалось (см. примеч. 1), первоначально Ф. Сулье относил начало действия романа к 1810-м гг. Тогда, из-за континентальной блокады Великобритании, введенной Наполеоном в 1806 г. и юридически отмененной в 1814 г., хорошие сигары попадали во Францию только контрабандным путем. Если же эта сцена происходит 1 января 1821 г., то реплику Дьявола можно объяснить просто привычкой называть все высокосортные сигары контрабандными.

14

…из речитатива одной из современных трагедий… – Напевно-речитативная манера произнесения театральных монологов устанавливается в этот период в противовес академической манере классицизма.

15

Такой язык… страстей… – Дьявол, по-видимому, критикует здесь напыщенность слога эпигонов классицизма, довольно многочисленных во Франции в начале XIX столетия. Как будет видно далее, автор достаточно часто передоверяет собственные литературно-критические суждения этому персонажу.

16

Не пытайтесь вести дискуссию как пастор… – Автор употребляет в этом месте слово «ministre», обозначающее именно служителя Протестантской церкви, пастора, стремясь, очевидно, подчеркнуть особую склонность сторонников Реформированной церкви к теологическим спорам. В «Ревю де Пари» фраза была несколько иной: «Не будем вести дискуссии как пасторы».

17

…принадлежит ли этот… лик… восемнадцатилетнему юноше… или искушенной в наслаждениях женщине тридцати лет. – Андрогинность – «родовая» черта Дьявола, замечает А. Ласкар. Он подчеркивает также, что, в отличие от Сулье, у Бальзака «тридцатилетняя женщина» скорее искушена в несчастьях, чем в наслаждениях.

18

Контральто – низкий женский голос; в опере певицы, обладающие контральто, исполняют, в частности, партии юношей.

19

Брут Марк Юний (85–42 до н. э.) – римский политический деятель, племянник Катона, сторонник республиканского правления, участвовал в заговоре против Юлия Цезаря и, по преданию, одним из первых нанес ему удар кинжалом. Имя Брута стало нарицательным обозначением не только тираноборца, но и коварного друга, от которого не ожидаешь предательства.

20

Республика. – Имеется в виду политический режим во Франции от момента свержения королевской династии (21 сентября 1792 г.) до провозглашения Империи (18 мая 1804 г.).

21

…переделавшему… Пьер в более литературное Кремень. – В подлиннике автор обыгрывает Pierre (Пьер) и la pierre (фр. камень, кремень). Имя Пьер (Петр) происходит от греческого слова «petra» – каменная глыба, скала.

22

Фидеикомисс – термин римского права, обозначающий поручение наследнику от завещателя передать третьему лицу часть завещаемого имущества.

23

…в том непотребном виде… – В оригинале стоит слово «insolenté», которое переводится как «наглый, хамский», но при этом маркируется как устаревшее. А. Ласкар замечает, что Сулье изображает здесь дьявола пассеистом, хотя тот вечен и не принадлежит какому-то определенному времени.

24

…советоваться с прислугой – это что-то из комедии семнадцатого века. – В самом деле, именно в XVII в. во французской комедии фигура умного, ловкого слуги, помощника и советчика своего господина, начинает активно выдвигаться на первый план (см., напр., «Проделки Скапена» и другие комедии Мольера). Свое блестящее завершение подобный персонаж найдет в комедии конца XVIII столетия – «Севильском цирюльнике» и особенно в «Женитьбе Фигаро» Бомарше.

25

…а в наши дни – фешенебельными. – Автор употребляет здесь пришедшее из английского слово «fashionables» – понятие, ставшее благодаря Бодлеру особенно популярным в середине XIX в. и служившее знаком дендизма. Д. Стентон обращает внимание, что формирование типа денди начинается еще в романтическую эпоху, в процессе воспевания сторонниками байронизма «обаяния порока», «демонической привлекательности зла» и в качестве раннего примера денди приводит именно Дьявола Ф. Сулье (см.: Stanton D. C. The aristocrat as art: A study of the «honnête homme» and the «dandy» in 17th and 19th century French literature. N. Y., 1980. P. 148).

26

Королевство Сардиния. – Существовало как государство с 1720 г. по 1861 г. и включало в себя северо-западную область Италии Пьемонт и средиземноморский остров Сардиния.

27

…стал подписываться… титулом царя Кипра и Иерусалима. – Престолы созданных крестоносцами в XI в. государств – Кипра и Иерусалимского королевства – были чисто номинальными. Ричард I Львиное Сердце присвоил титул их короля знатному французскому крестоносцу Ги де Лузиньяну. После образования Сардинского королевства (см. примеч. 26) его короли вплоть до Виктора Эммануэля II (1849–1861) провозглашали себя наследниками титула де Лузиньяна. Возможно, Ф. Сулье критикует в данном случае позицию короля Пьемонта Карла Альберта – единственного из европейских монархов, кто пытался оказать поддержку герцогине Беррийской в попытке реставрации во Франции Старого режима в 1832 г.

28

…у тебя есть десять лет… – В журнальной публикации этого отрывка стояла другая цифра: «У тебя только два года». Очевидно, что фабула разрасталась по мере сочинения Ф. Сулье романа и потребовала раздвинуть временные рамки.

29

Эта глава начинается с рассуждений писателя о вкусах современной ему читающей публики, а также о задачах и характере его повествования. Сулье намеренно вводит эти рассуждения в основной текст романа, считая, что читатели ненавидят предисловия. Так он поступил и в «Гипнотизере» (1834). Тот же прием А. Ласкар обнаруживает в «Отце Горио» Бальзака.

30

Данаиды (греч. миф.) – пятьдесят дочерей царя Даная, против воли ставшие женами своих двоюродных братьев Египтиадов и заколовшие их в брачную ночь. Единственный уцелевший по милости жены брат в свою очередь убивает Данаид. В Аиде они несут вечное наказание: пытаются наполнить водой дырявую бочку.

31

Гризетка. – Так в ХIХ в. называли молодых девушек из городской ремесленной (работница, швея) среды, хорошеньких и кокетливых, которые использовали свои чары для укрепления материального положения, заводя себе более обеспеченных любовников. В это время были популярны куплеты Дезожье, иронически-сочувственно описывающие гризеток: «Платьице с красивой оторочкой, / Шляпка из соломки или капорок, / Поясочек с пряжкой, тонкие чулочки, / Волосы волнами на воротничок, / Тут и там – прелестные безделки… / Вот наряд гризетки очень точный!» (Пер. Н. Пахсарьян.)

32

…маркиза из «Опасных связей»… – «Опасные связи» (1782) – эпистолярный роман французского писателя Шодерло де Лакло (1741–1803); Маркиза – героиня этого романа – маркиза де Мертей.

33

…поступают… как маркиза… с Превалем… – Сулье допускает ошибку: он имеет в виду не Гильберта де Преваля – известного врача кон. XVIII в., друга писателя Ретифа де ла Бретонна, а Превана – героя «Опасных связей», фигурирующего в эпизоде, описанном в 85-м письме романа (от маркизы де Мертей к виконту де Вальмону).

34

…господа… дю Валь… дю Мон… дю Буа чувствовали себя более высокородными… – Частица «де» («дю») перед фамилией обычно обозначает во Франции принадлежность к дворянскому сословию, указывая на ту землю (имение), владение которой и обеспечивает титул. Однако приведенные фамилии, распространенные в буржуазной среде, переводятся как «с долины, с горы, из лесу», не указывая на конкретное землевладение, то есть не являются дворянскими, хотя созвучны им. Сулье, хотя и придерживается либеральных взглядов, явно предпочитает настоящую аристократию мнимой.

35

Меринос – порода тонкорунных овец. С нач. XIX в. их разведение было широко распространено во Франции.

36

Улица де ля Помм. – Улица с таким названием действительно есть в Тулузе.

37

Кастр – городок, расположенный на восток от Тулузы, в департаменте Тарн.

38

…как грозно посмотрел на него приказчик. – А. Ласкар видит в этой сцене свидетельство того, что Сулье является сторонником строгого управления предприятием.

39

…родилась в обедневшей дворянской семье… обстоятельства вынудили отдать дочь богатому торговцу. – Во многих романах того времени сохранялся предрассудок, по которому красота и изящество женщины, благородство ее черт непременно связывались с ее дворянским происхождением.

40

…ведь Луицци вырос при Империи. – Империя (позднее – Первая империя) – режим, учрежденный во Франции в 1804 г. и закончившийся в 1814 г. после свержения Наполеона. Повествователь снова иронизирует над напыщенностью эпигонского классицизма времен наполеоновской Империи.

41

Сессия начнется не раньше чем через месяц. – Как уточняет А. Ласкар, дю Валь попал в депутаты в результате кантональных выборов. Парламентские сессии обычно начинались в январе и длились полгода.

42

Муслин – легкая, мягкая, прозрачная шелковая или хлопчатобумажная ткань.

43

Утрехтский бархат – популярный сорт обивочного бархата, производство которого было развито в Утрехте (Голландия).

44

Байонна – город на атлантическом побережье Пиренеев, торговый порт. Основным предметом экспорта Байонны был чугун.

45

…партию в домино к Эрбола… – По-видимому, Ф. Сулье называет реальное лицо, владельца кафе или игорного дома в Тулузе (см. также т. II гл. III). Соединение точных, «реалистических» деталей с фантастическим сюжетом литературоведы называют важнейшей особенностью поэтики романа (см., напр.: Bianchini A. Il romanzo d’appendice. Torino, 1969. P. 69).

46

Самшит – вечнозеленый декоративный кустарник, используемый для поделок.

47

«Святая Цецилия». – Картины, изображающие эту святую, были достаточно распространены среди итальянских и французских художников, начиная с эпохи Возрождения, а в XIX в. породили многочисленные литографии. Цецилия (Сесилия) жила в III в. в Риме. Христианка от рождения, она, достигнув брачного возраста, была отдана замуж за язычника, но обратила его в свою веру. Погибла мученической смертью от рук римлян во время гонений на христиан.

48

Муар – плотная шелковая ткань с разводами, переливающаяся на свету.

49

«Дева семи скорбей» – чрезвычайно распространенное изображение Богоматери, сердце которой пронзают семь стрел, символизирующих семь земных скорбей Девы Марии. В России иконы с таким сюжетом носят название Божьей Матери Семистрельной.

50

…в Париж… там… тысяча удовольствий… служат заменой счастью. – В этом отрывке Луицци дает совсем иную характеристику Парижа, чем сам автор в начале второй главы.

51

…в безумном упоении чувств. – А. Ласкар считает, что Сулье, описывая состояние Люси, вспоминает о своей возлюбленной, мадам Боссанж: ее алкоголизм приводил писателя в отчаяние.

52

Женщина… была статуей или жертвой. – В романах XIX в. описание физической любви всегда останавливалось на «прелюдии». С одной стороны, этим соблюдалась благопристойность, с другой – делался расчет на воображение читателя.

53

Церковь Сен-Сернен – базилика, самое большое (115 м в длину) и сложное по архитектуре здание в романском стиле, построенное в XI в. Достопримечательность Тулузы.

54

Княжеское ложе – «lit à la duchesse», кровать с пологом, прикрепленным не к угловым колоннам ложа, а к потолку. Получила распространение с XVII в.

55

..мы, бездельники… не успели… – Автор вкладывает в уста Луицци распространенные в литературе 1830–1850-х гг. критические суждения о светском времяпрепровождении.

56

Даже Гамлет не пришел бы в такое возмущение… – Имеется в виду первая сцена III акта трагедии Шекспира «Гамлет», в которой Гамлет догадывается, что за его свиданием с Офелией наблюдают. Он возмущен, считая, что Офелия участвует в заговоре против него.

57

Лернейская гидра (греч. миф.) – девятиглавая змея, опустошавшая окрестности Лерны, победа над которой стала вторым из двенадцати подвигов Геракла.

58

Софи. – А. Ласкар замечает, что это имя было чрезвычайно распространено во французской литературе 1830-х гг. – вероятно, не без влияния Ж.-Ж. Руссо, поскольку так звали героиню романа-трактата «Эмиль, или О воспитании». Софи Дюлуа родилась в 1800 г., через год после появления сборника «Галерея женщин» Э. де Жуи. Последний очерк в этой книге носил заголовок «Софи, или Настоящая любовь».

59

Господин Бюре был уже немолод… – В подлиннике сказано сильнее – «un homme agé», «пожилой, преклонных лет». Но если подсчитать, исходя из того, что Генриетте, сестре господина Бюре, двадцать два года, а брат старше ее на двадцать лет, то оказывается, что двадцатипятилетний Луицци называет пожилым сорокалетнего мужчину.

60

…ненавидел все, связанное с Реставрацией. – Реставрация – эпоха от восстановления во Франции прежней королевской власти Бурбонов в 1815 г. до их падения в 1830 г. Таким образом, герой охарактеризован как сторонник Наполеона.

61

…и наоборот (лат.).

62

Это небольшая драма… – С этих строк начиналась первая публикация фрагмента романа в «Ревю де Пари» в сентябре 1836 г. Фрагмент был размером с теперешнюю главу, при включении в роман текст ее практически не претерпел изменений, за исключением нескольких, поясняющих журнальную публикацию предложений, которые в книге были сняты за ненадобностью.

63

…подобного рода пьес. – Ф. Сулье, драматург и театральный критик, мыслит драматически, хочет создать своего рода «театральный роман» и часто определяет те или иные истории внутри романа как пьесы, драмы.

64

…пятнадцатого февраля… – В публикации «Ревю де Пари» стояла дата «пятнадцатое января».

65

Отгородка – переднее отделение дилижанса, в котором находится только одна скамья с несколькими сиденьями. Отгородка изолирована от более просторной центральной части экипажа, где сиденья располагаются визави.

66

Пюилоренс – город на востоке от Тулузы, в центре которого находятся руины старинного феодального замка.

67

…Россини или Вебером… Верне или Жироде! – А. Ласкар полагает, что в этом перечислении можно обнаружить след знакомства Ф. Сулье с «Фантазией» (1832) Ж. де Нерваля, где упоминаются «весь Россини, весь Моцарт или весь Вебер». Вебер Карл-Мария фон (1786–1826) – немецкий композитор, дирижер, автор известной романтической оперы «Волшебный стрелок». Верне – целая семья французских живописцев ХVIII–XIX вв. Исходя из хронологии, надо думать, что в данном случае имеется в виду Орас Верне (1789–1863), портретист и баталист. Он был активным участником политических баталий своего времени, поклонником Империи, в эпоху Реставрации – проводником либерализма. В его живописи наблюдается движение от романтизма к более сдержанной классической манере. Жироде – Жироде-Триозон Анн-Луи (1767–1824) – французский живописец, соединяющий, как считают искусствоведы, неоклассический стиль с романтическим вдохновением, автор знаменитой картины «Погребение Аталы» на сюжет романтической повести Ф.-Р. Шатобриана «Атала».

68

…за владельцем кузниц в окрестностях Киллана… – Киллан – город в департаменте Од, на юго-востоке от Тулузы. Как все предыдущие, так и все последующие географические указания в романе точно соотносятся с реальной топографией Франции. В Киллане в ту пору действительно было множество кузниц.

69

…к тем суровым южным гугенотам… – Центрами сосредоточения гугенотов, среди которых были преимущественно представители третьего сословия, стали в XVII в. города юга и юго-востока Франции.

70

…все величие отречения Наполеона… – Наполеон отрекался от престола дважды: первый раз – по собственному решению, 3 апреля 1814 г. в Фонтенбло, после чего был сослан на остров Эльба в Средиземном море. Второй раз Наполеона, успевшего пробыть у власти 100 дней, уговорили отречься его соратники после окончательного поражения наполеоновских войск от английской армии. Это произошло 22 июня 1815 г. Представление о величественном отречении Наполеона относится скорее к «наполеоновской легенде», чем к исторической правде. Во всяком случае, И. Тэн описал состояние императора после отречения таким образом: «…на несколько дней он впадает в состояние полнейшего нравственного потрясения; животные инстинкты всплывают наверх, он боится и не думает скрывать этого» (Тэн И. Наполеон Бонапарт. М., 1997. С. 85).

71

Воздух… городов… – Гигиенические проблемы горожан первой половины XIX в. воспроизведены Ф. Сулье очень точно (см.: Corbin A. Miasme et la jonquille: L’odorat et l’imaginaire social, XVIII–XX siècles. P., 1982).

72

…познакомится с будущими партнерами. – Хотя Луицци – дворянин, его деловая хватка выдает в нем человека послереволюционной эпохи, не чуждого «буржуазным» занятиям. Ср. с господином де Реналем, героем стендалевского романа «Красное и черное», – дворянином и фабрикантом.

73

…«Жюстина», гнусное сочинение маркиза де Сада… – Сад Донатьен Альфонс Франсуа, маркиз де (1740–1814) – французский писатель, известный романами, описывающими героев, находящихся во власти инстинктов и разрушающих нравственные нормы общества как «предрассудки». «Жюстина, или Страдания добродетели» (1784) – один из таких романов. А. Ласкар полагает, что осуждение де Сада не лишено у Ф. Сулье двусмысленности и сделано, скорее, из осторожности.

74

…невоздержанна в любовных утехах… – В подлиннике – «entrainée par cette fureur amoureuse». И персонажи Э. Сю – Ж. Ферран («Парижские тайны»), доктор Паскаль («Сладострастие»), – так же как Луицци у Ф. Сулье, любят рассуждать о любовном безумии – «furor amoris».

75

…была дочерью Эллады… Венера Пасифаи, Венера Мирры, Венера Федры… из Пафоса и Коринфа… Венера-Афасита… – Эллада – древнее название Греции. Пасифая – дочь Гелиоса и жена царя Крита Миноса, которой Афродита (рим. Венера) внушила противоестественную любовь к быку. Мирра – героиня греческого мифа, которой Афродита внушила противоестественную любовь к отцу. Федра – жена греческого царя Тесея, которой Афродита внушила непреодолимую страсть к пасынку Ипполиту. Пафос – древний город на острове Кипр, известный храмом Афродиты. Коринф – древнегреческий полис, основанный около X в. до н. э. Венера-Афасита – букв. «богиня, лишающая дара речи». В данном случае Ф. Сулье изобретает эпитет для Венеры, опираясь на древнегреческое «phasis» («слово»).

76

Но в нашем бедном арсенале французских выражений… – Именно в эпоху романтизма сложился образ французского языка как малоприспособленного для выражения поэтического. В восприятии романтиков предшествующий XVIII в. был временем больших достижений и общеевропейского авторитета французской литературы и языка. Но вместе с тем это был век прозы, не оставивший сколько-нибудь значительной лирики.

77

…многое забывается и путается. – Как полагает французский комментатор, в связи с рукописью Генриетты перед писателем возникла проблема возможности или невозможности реализма как художественного принципа и творческого результата. Героиня, несомненно, пишет искренне, но трудно сказать, насколько ее воспоминания правдивы: записывая прежние чувства, она их неизбежно деформирует.

78

…кто много терпел и любил по-настоящему… – В данном случае героиня не цитирует Писание, а передает своими словами общий дух Евангелий.

79

Итак, в шестнадцать лет… – Из рукописи Генриетты мы узнаём, что она встретилась с Леоном летом 1816 г., а зимой 1817 г. ее спрятали во флигеле. В следующей главе Феликс говорит, что она находится в заточении уже шесть лет, т. е. действие происходит в 1823 г. Поскольку Луицци находится в гостях у Бюре в 1821 г., то здесь мы сталкиваемся с хронологической неточностью, связанной с тем, что Ф. Сулье постепенно расширял и менял свой роман.

80

Премного благодарен, сударыня. – А. Ласкар отмечает, что изображаемая во многих романах того времени первая встреча влюбленных ни у кого не достигает такой чистоты и искренности, как у Ф. Сулье.

81

…как он меня принял, когда я пришла просить аванс! – Писатель, хотя и выказывал ранее уважение к твердому управлению предприятиями, демонстрирует в данном случае гуманность и сочувствие к бедам работников. Суровость Феликса к рабочим негативно характеризует этого героя.

82

…флюиды симпатии… – В романах эпохи Просвещения подобными флюидами, якобы исходящими от человеческого тела, часто объясняли возникновение влюбленности.

83

Пещера Фей. – Расположена в скалах недалеко от Бо, древнего разрушенного города в окрестностях Арля. Знаменита остатками культуры каменного века, в частности – человеческими захоронениями.

84

…читать не только в своем сердце… – В тексте буквально: «читать не только в сердце, но и в книгах». А. Ласкар замечает, что, таким образом, Генриетте в ее заточении доступны, по-видимому, не только романы де Сада, но и другие книги. Она явно сформирована чувствительной литературой.

85

…Джульетта, дочь Капулетти… «Ромео, не говори, что ты Монтекки…» – Так Генриетта передает слова Джульетты Капулетти – героини пьесы Шекспира «Ромео и Джульетта» (1597). Джульетта сетует на то, что ее возлюбленный принадлежит к враждебному Капулетти роду Монтекки (см. акт II, сц. 2).

86

…изводить притворной холодностью Леона… – В первом и последующих французских изданиях романа, за исключением новейшего, в этом месте стояло имя не Леона, а Феликса. Однако это явно ошибка автора.

87

…другого греха… я не знаю! – Этот эпизод походит на сцену разбирательства между Клариссой Гарлоу и ее семьей из романа «Кларисса, или История молодой леди» (1747–1748) английского писателя Сэмюела Ричардсона (1689–1761).

88

«Фоблас» – сокращенное название романа французского писателя Жан-Батиста Луве де Кувре (1760–1797) «Любовные похождения кавалера де Фобласа» (1787–1790), рассказывающего о фривольных похождениях юноши, пользующегося успехом у дам.

89

…вырвало меня из… оцепенения… то, что мужчины называют высшим блаженством. – Героиня дает овладеть собою как бы в беспамятстве или во сне, тем самым Сулье оправдывает грех Генриетты, ставшей жертвой мужского эгоизма, а также собственной невинности и неведения относительно физической стороны любви, естественных для девушки, выросшей в пуританской семье. Такой же жертвой мужского эгоизма станет Эжени (см. т. IV, гл. II), и такой же несведущей будет Каролина (см. т. VIII, гл. X). Здесь и далее Сулье рисует непреодолимое, с его точки зрения, различие психолого-физиологических проявлений любви у мужчины и женщины.

90

…ты принадлежишь мне, как ребенок… своей матери. – В этих словах Леона А. Ласкар усматривает невольную мрачную иронию персонажа: он не будет заботиться о Генриетте, а ребенок, который у нее родится, станет причиной ее несчастий.

91

Протестанты и бонапартисты… – Сторонники протестантской религии, гугеноты, издавна, с момента отмены во Франции Нантского эдикта (1685), как и приверженцы Бонапарта в эпоху Реставрации, рассматривались властью и ее сторонниками как потенциальные бунтовщики, подозрительные личности.

92

…посеешь любовь – пожнешь прибавленье! – Эта пословица, считает французский комментатор, достойна фразы Базиля из «Женитьбы Фигаро» Бомарше: «Повадился кувшин по воду ходить… Там ему и полным быть!» (Акт I, сц. 11.)

93

…подобно кухарке или даме высшего света, увлеченной романом Поля де Кока… – Кок Шарль-Поль де (1793–1871) – популярный в XIX в. французский писатель, автор отмеченных легкой гривуазностью романов о парижских мелких буржуа. В. Г. Белинский характеризовал привлекательные стороны его произведений следующим образом: «Знание людей и общества, добродушие, веселость, верность истине, местами душа и чувство, шаловливость легкой французской фантазии в подробностях и нравственное чувство в целом… – вот неотъемлемые достоинства Поль де Кока…» (Белинский В. Г. Собр. соч.: в 9 т. М., 1979. Т. 5. С. 288). Сулье же смотрит на авторов, подобных Полю де Коку, свысока и считает себя более серьезным писателем.

94

…законы… предусматривают только один исход – эшафот… – По закону заточение какого-либо лица предполагает его полную изоляцию, невозможность просьбы о помощи. 341-я статья французского Кодекса о наказаниях предусматривает для виновных или пособников в насильственном заточении принудительные работы сроком более месяца, а также смертную казнь в случае, если пленнику были нанесены тяжкие телесные повреждения. Стало быть, Генриетта напрасно уповает на суровость наказания своих обидчиков.

95

Ты все узнаешь, но в свое время. – Здесь обращение Сатаны с Луицци напоминает отношения между Жаком и его хозяином в романе-диалоге Д. Дидро «Жак-фаталист и его хозяин» (1773), который был впервые издан в 1796 г. и переиздан в 1828 г.

96

…пережить утрату всех самых святых чаяний и веры в любовь. – Ф. Сулье в данном случае опережает своих современников в описании пошлой перспективы брака, полагает французский комментатор.

97

В ту пору… в пути. – Этот пассаж воспроизводит начальное описание из очерка Ф. Сулье «Физиология путешественника». Такие «физиологические очерки» на тему путешествий были популярны в конце 1830-х и в 1840-х гг.

98

Кагор – город на севере от Тулузы в департаменте Ло.

99

…шпионил в Индии в пользу Наполеона. – Историки подчеркивают, что именно при режиме Наполеона развилась с особой силой система политического шпионажа – как за пределами страны, так и в самой Франции.

100

Ин-октаво, то есть в одну восьмую листа. – Примеч. перев.

101

Эта глава была опубликована впервые в «Пресс» 30 декабря 1837 г. под заголовком «Гангерне, смешная история».

102

Господин Гангерне родом из Памье… – Памье – город в департаменте Арьеж, расположенном в Средних Пиренеях. В первой публикации описание Гангерне было сделано от имени автора, а не Дьявола, содержало несколько обращений к читателям, слова «Я познакомился с ним в Ренне» и некоторые другие детали, которые в книжном издании Сулье снял.

103

Лиму – город в департаменте Од (Лангедок), славящийся производством белых виноградных вин.

104

Траппист – член католического монашеского ордена, основанного в 1636 г. Домиником де Роже в монастыре Ла-Трапп (возник в 1140 г.). С 1662 г. этот орден серьезно реформировал Арман Жан Ле Бутийе, аббат де Рансе (1626–1670), жизнь которого интересовала романтиков (см. написанную Шатобрианом «Жизнь де Рансе», где автор проводил параллели между Фрондой XVII в. и Революцией, между Людовиком XIV и Наполеоном). Устав ордена после реформы Рансе стал отличаться большей суровостью, предписывал его членам строгий аскетизм. Изгнанные во время Французской революции, трапписты в 1817 г. восстановили свою обитель и основали несколько новых монастырей.

105

Гарпагон – главный герой комедии Мольера «Скупой» (1668), нарицательное имя скупца.

106

…когда звери обладали даром речи… – Цитируется строка из басни Лафонтена (1621–1695) «Влюбленный Лев», перекликающаяся с мыслью Рабле (см. «Гаргантюа и Пантагрюэль», II, XV). С этой цитаты в газетной публикации от 8 мая 1837 г. начинался новый фрагмент романа под названием «Контора нотариуса», написанный также от имени автора. Дьявол как рассказчик в этих начальных фрагментах отсутствовал.

107

Вист – старинная карточная игра двумя колодами по 52 карты с участием четырех человек.

108

Орден Почетного легиона – национальный французский орден. Учрежден Бонапартом в 1802 г. для увенчания военных и гражданских заслуг. В период Реставрации узаконен 72-й статьей Конституции.

109

Двенадцать лет назад… – Исходя из хронологии романа, Литуа решил продать контору в 1810 г., а Гангарне рассказывает его историю в 1822 г. В первой, газетной версии в «Пресс» события датировались соответственно 1824 и 1836 гг. – т. е. были совсем недавними.

110

Шатобриан Франсуа-Рене де (1768–1848) – французский писатель-романтик, признанный литературный авторитет и популярный романист, за свое стилистическое мастерство заслуживший у современников титул «Очарователя». Любопытно, что в газетном варианте этого отрывка стояло имя не Шатобриана, а Байрона.

111

Следовательно (лат.).

112

…должны мне двести! – В газетной публикации денежные суммы были больше. Ф. Сулье исправил их, чтобы привести в соответствие с реалиями романной хронологии.

113

Первого марта 1815 года он едва не оформил сделку… – Сделка, о которой идет речь, сорвалась, по-видимому, из-за изменения политической ситуации: 20 марта Наполеон I вступил в Париж и начал свое стодневное правление. В «Пресс», однако, стояла дата «20 июля 1830», а вместо дальнейшего указания – «год спустя» – «10 августа 1830», т. е. финансовые злоключения героя были первоначально отнесены к переменам, связанным с Июльской революцией 1830 г.

114

Сен-Годенс – город на берегу Гаронны.

115

Опойка (опоек) – шкура теленка.

116

Тик – плотная хлопчатобумажная ткань.

117

Бостон – вид старинной карточной игры одной колодой в 52 карты с четырьмя игроками. Появилась в период Войны за независимость Североамериканских Штатов (1763–1773) и названа в честь города Бостона, почитавшегося тогда «колыбелью свободы».

118

…словно невежда-монах… – В оригинале автор употребляет слово «ignorantin» (невежда), которое использовалось в качестве насмешливого прозвища устроителей так называемых народных Христианских школ, руководимых членами светской религиозной организации «Братья Христианских школ». Упраздненная во время революции 1789–1794 гг., она была вновь восстановлена Наполеоном в 1806 г. и просуществовала во Франции до 1904 г. Эта организация была постоянным объектом критики либералов, которые считали, что в подобных школах народ не просвещали, а держали в невежестве. Тем не менее министр Гизо своим приказом от 28 июня 1833 г. отвел этим школам значительную роль в начальном образовании. Отзвук полемики между сторонниками и противниками «Братьев Христианских школ» можно найти не только у Ф. Сулье, но и у Ж. Жанена, который выводит «брата» Христофора в качестве положительного персонажа в романе «Проселочная дорога» (1836).

119

…в обличье маленькой мушки. – А. Ласкар видит в образе незаметной мушки-наблюдателя очень удачный повествовательный прием.

120

Он узнал… только в его воображении. – В этом эпизоде Луицци наделяется не просто сверхъестественным зрением, как в других эпизодах, но и способностью понимать характер и прошлое человека.

121

«Разбойники» (1781) – драма Шиллера, который, как и Гёте, был популярен среди французских романтиков и считался, по существу, романтиком.

122

Черные перчатки а-ля Криспен – перчатки с раструбами, вошедшие в моду с XVII в., принадлежность костюма Криспена – комедийного типа ловкого слуги-испанца, всегда одетого в черное. Впервые этот персонаж появился в пьесах французского комедиографа П. Скаррона и был сценически воплощен в спектаклях Бургундского отеля актером Раймоном Пуассоном (ок. 1630–1690). Криспен фигурирует также в пьесе А.-Р. Лесажа «Криспен, соперник своего хозяина» (1707) и Ж.-Ф. Реньяра «Единственный наследник» (1708).

123

Опера – музыкальный театр в Париже, основанный приказом короля Людовика XIV в 1669 г. Вначале давал представления в разных помещениях: в зале для игры в мяч на улице де ла Бутей, потом – на улице Фоссе-де-Нель и т. д. С 20 термидора (7 августа) 1794 г. расположился на улице де ла Луа в зале Монтансье, где у зрителей впервые появились сидячие места. Однако после убийства на ступенях театра брата Людовика XVIII, герцога Беррийского, 13 февраля 1820 г. зал был разрушен по приказу короля. Новое помещение Оперы было построено в 1821 г. на улице Лепелетье из обломков старого зала. Оно просуществовало до 1873 г. и было уничтожено пожаром. С 1875 г. Опера занимает специально построенное для нее здание по проекту архитектора Ш. Гарнье.

124

Маркиза де Б. и девица де Линьоль – героини романа «Любовные похождения кавалера де Фобласа» (см. примеч. 12 к VII гл. I т.), соответственно – тип опытной и доверчивой женщины.

125

«Вертер» – сокращенное название сентименталистского эпистолярного романа И.-В. Гёте «Страдания юного Вертера» (1774), написанного в период «Бури и натиска». Герой романа кончает самоубийством из-за несчастной любви. Увлечение «Вертером» было среди французских романтиков весьма сильным, породило специфическое явление «вертеризма» – не только литературной, но и житейской моды на «Вертера».

126

Потье Шарль (1775–1838) – популярный комический актер эпохи Реставрации, работавший преимущественно в парижском театре «Варьете». Прославился как в комедийных ролях классического репертуара («Жорж Данден» Мольера, «Сутяги» Расина, «Ложные признания» Мариво), так и в пьесах своих современников. Играл на сцене до 1827 г.

127

Гаронна – река на юго-западе Франции. В ее верховье расположена Тулуза.

128

…славой Америго Веспуччи и капитана Кука. – Веспуччи Америго (между 1451 и 1454–1512) – известный мореплаватель, участник экспедиций к берегам Южной Америки, впервые высказавший мысль о том, что это – новый материк. В честь его имени материк был назван в 1507 г. Америкой. Кук Джеймс (1728–1779) – английский мореплаватель, первооткрыватель островов Новой Зеландии. Во время путешествия на Гавайи был убит аборигенами.

129

…чтение истории пап… – Французский комментатор замечает, что Фернан, по-видимому, читал не знаменитую «Историю пап» Ф. Дюшена (1653), поскольку она заканчивалась на Иннокентии X, а какую-то другую книгу.

130

Борджиа. – Имеется в виду Родриго Борджиа (1431–1503), который под именем Александра VI был избран в 1492 г. папой.

131

Медичи. – Скорее всего, имеется в виду Лоренцо Великолепный Медичи (1442–1492), правитель Флоренции с 1469 по 1492 г., меценат и поэт.

132

Ганганелли Антонио (1705–1774) – кардинал, в 1769 г. стал папой римским под именем Климента XIV. Известен как политик и философ, сторонник принципа терпимости. В 1773 г. упразднил орден иезуитов. В 1827 г. во Франции был опубликован роман Латуша «Климент XIV и Карло Бертинацци», который пользовался большим успехом у читателей.

133

Буа-Манде. – Ф. Сулье называет реальную, до сих пор существующую в окрестностях Тулузы деревню.

134

Капитолий – здание в Тулузе, предназначенное для муниципальных собраний. Построено в 50-е годы XVIII в.

135

…о наших доблестных генералах, что едва унесли ноги из Испании! – Речь идет о неудачных операциях наполеоновских войск в Испании в 1808–1809 гг.

136

Пий Седьмой – Грегорио Луиджи Барнаба Кьярамонти (1742–1823), папа римский (1800–1823), отлучивший Наполеона от Церкви в ответ на аннексию папских владений (1809). Был арестован императором и находился в заключении сначала в Италии, а затем во Франции до 1814 г.

137

Империал – верхний крытый этаж дорожной кареты.

138

Сатана Мильтона. – Речь идет о Сатане – персонаже поэмы английского писателя Джона Мильтона (1608–1674) «Потерянный рай» (1674).

139

…битв под Москвой и Ватерлоо… – Битва под Москвой – знаменитое Бородинское сражение 26 августа (7 сентября) 1812 г., предопределившее поражение Наполеона в России. Ватерлоо – населенный пункт в Бельгии, где 18 июня 1815 г. англо-голландские войска окончательно разгромили наполеоновскую армию. А. Ласкар видит в этой фразе проявление бонапартизма Ф. Сулье, который в декабре 1837 г. опубликовал книгу «Волшебный фонарь, история Наполеона, рассказанная двумя солдатами», состоящую из написанных им в 1833, 1836 и 1837 гг. текстов.

140

Сенсимонист – последователь учения Сен-Симона. Сен-Симон Клод Анри де Рувруа (1760–1825) – французский социалист-утопист, учение которого нашло много сторонников в 1820–1830 гг. В круг идей сенсимонистов входило исповедание религии «нового христианства», провозглашающего братство и всеобщую любовь всех людей. Как видно из дальнейшей реплики, Дьявол трактует это положение сенсимонизма чрезвычайно вульгарно, как распущенность нравов.

141

Памье – городок, расположенный на пути из Тулузы в Барселону.

142

Праздник Тела Господня – католический праздник, введенный в 1264 г. папой Урбаном IV. Отмечался в первый четверг после Троицына дня.

143

Русильонское вино. – Русильон – старинная провинция в Восточных Пиренеях, славящаяся виноделием. Русильонское вино отличается крепостью и насыщенным цветом.

144

…десятинный налог и билеты для причастия. – Речь идет об отмененных Французской революцией и не восстановленных последующими режимами привилегиях Церкви. Десятина – вид натурального налога, десятая часть какого-либо продукта (зерна, скота и пр.), изымаемого в пользу Церкви. Билеты для причастия – письменные разрешения правоверным на последнее причастие, которые ввел в 1752 г. во Франции парижский архиепископ Кристоф де Бомон. Эта мера предназначалась для борьбы с гугенотской и янсенистской «ересями».

145

На месте преступления (лат.).

146

Римском праве (лат.).

147

Викарий – помощник католического священника или епископа.

148

Cosi fan tutte (так поступают все [женщины]; ит.) – выражение, возникшее от одноименной оперы Моцарта на либретто Л. Да Понто (1790).

149

Сто дней – время правления Наполеона Бонапарта между 20 марта и 22 июня 1815 г.

150

Буонапарте. – Так называли Наполеона ультрамонархисты, не признавая за ним титула императора, а значит, права называться по имени и подчеркивая его корсиканское (т. е. нефранцузское) происхождение.

151

…упрямый, как ишак… полный… злобы, как дикий осел… – В оригинале используется идиоматическое выражение «méchant comme un âne rouge» («упрямый/злой, как рыжий осел») и придуманное Ф. Сулье словосочетание «enteté comme un âne gris» («упрямый, как серый осел») – писатель явно играет словами, обозначающими цвет животного, пытаясь создать своего рода новую идиому.

152

…не позволит свершиться гнусному инцесту! – Тема запретной инцестуальной страсти была популярной как в готических романах XVIII в. («Дикарь» Мерсье, «Монах» Льюиса), так и в литературе романтизма («Мельмот-скиталец» Мэтьюрина, «Рене» Шатобриана, «Эликсиры сатаны» Гофмана). А. Ласкар, однако, уточняет, что в литературе 1830–1850-х гг. инцест в точном смысле (сексуальная связь между кровными родственниками) изображался редко, но, как и в данном случае, слово использовалось для обозначения любовной связи между людьми с той или иной, не обязательно кровной, степенью родства.

153

Прошло семь лет… – Исходя из приведенных цифр и подсчетов, Мариетта говорит с Луицци в 1822 г., что не стыкуется с фактом, который становится известным читателю позднее: Дьявол отнял у Луицци семь лет (см. т. II, гл. XIV). В свете сказанного данный разговор не мог состояться раньше 1827 г. VII

154

Берлина – четырехколесная застекленная коляска с капотом. Изобретена в XVIII в. в Берлине, отчего и получила такое название.

155

…немыслимого лабиринта интриг… – Выражение «inextricable dédale d’aventures» часто повторяется в романе и свидетельствует, по мнению А. Ласкара, о пристрастии Ф. Сулье к усложненной повествовательной технике в традициях романов барокко.

156

…истории столь же ужасающие, как у преподобного Мэтьюрина… – Имеется в виду английский писатель Чарльз Роберт Мэтьюрин (1780–1824), автор популярного «готического» романа «Мельмот-скиталец» (1820), оказавшего сильное влияние на французские романы «неистового романтизма». Мэтьюрин был священником.

157

…столь же тоскливые, как у господина де Буйи. – Буйи Жан-Никола (1763–1842) – популярный драматург, пьесы которого входили в репертуар театра «Варьете», а также автор трогательных детских и юношеских повестей, заслужил у современников эпитет «слезный».

158

…Луицци еще не задумывался… прежде чем… выбрать. – В этом абзаце, указывает французский комментатор, Ф. Сулье осуждает своего героя и приглашает читателя дистанцироваться от него.

159

Впервые глава появилась в «Ревю де Пари» в январе 1837 г. с небольшими отличиями от окончательного, книжного текста. Название могло быть подсказано автору сборником А. де Мюссе «Спектакль в кресле», появившимся в августе 1834 г.

160

Директория – политический режим во Франции, просуществовавший с 27 октября 1795 г. по 9 ноября 1799 г., во время которого правительство состояло из пяти членов – директоров. Правительство Директории защищало интересы крупной буржуазии.

161

Национальное имущество. – Во времена Великой Французской революции имущество короля, имущество церкви и эмигрантов, основу которого составляли земельные наделы, было конфисковано в пользу «нации» (то есть французского народа), и в мае 1790 г. был определен порядок его продажи. Новая буржуазия охотно покупала это имущество, на его основе были созданы ее богатства.

162

Лоншан – сад для верховых прогулок по берегу Сены, в районе Булонского леса. Гуляния в Лоншане были весьма модны и в период Империи, и в эпоху Реставрации.

163

Сен-Жерменское предместье – самый аристократический квартал в Париже.

164

(182…год). – В «Ревю де Пари» стояло «1825».

165

…у Итальянцев… – Имеется в виду Итальянский театр – опер- но-драматический театр в Париже, существовавший в 1680–1697 гг., в 1716–1783 гг. и в 1801–1878 гг. Репертуар его состоял преимущественно из произведений итальянских авторов, но ставились там и французские пьесы – в частности, комедии Мариво.

166

…человек совершенно новый… – В газетной публикации было «человек молодой».

167

…совершенная элегантность. – В первом, газетном варианте – «жалкая театральная пышность». Тем самым в книжном издании Ф. Сулье явно смягчил, даже просто изменил характер внешности героини.

168

Внебрачная дочь маркиза д’Андели. – В «Ревю де Пари» на этом месте было просто – «дочь».

169

«Кто хочет лавров, ищите Лору». – Каламбур строится на тождестве во французском, итальянском языках пришедших из латыни laure (лавр) и Laure (Лора, Лаура). Известно, что некоторые современники Ф. Петрарки считали, что его возлюбленная Лаура, к которой он обращал свои сонеты, – не реальная женщина, а аллегория славы, лаврового венка.

170

«Тысяча и одна ночь» – 12-томный сборник арабских сказок, переведенный французским ученым Антуаном Галланом (1646–1715) и изданный во Франции в 1704–1717 гг.

171

…такого случая… ему может не представиться. – А. Ласкар замечает, что здесь герой Ф. Сулье проявляет новую для него осторожность в суждениях. Автор тем самым демонстрирует читателю двойственность истины и реализма.

172

…делом, привычным для некоторых особ в местах общественных гуляний. – Такой прямой намек на проституцию редок в литературе этого времени. Он вложен при этом в уста ханжи.

173

..мужчина, одетый во все черное, с… хищно блестевшими… глазами. – Французский комментатор предполагает, что Ф. Сулье описывает в этом мужчине с дьявольской внешностью Ф. Листа (1811–1886) – не только известного композитора, но и виртуозного пианиста. Венгр Ф. Лист жил в Париже в 1823–1835 гг., часто был аккомпаниатором на музыкальных вечерах, где его и встречал Ф. Сулье, которому довелось быть и музыкальным критиком.

174

…арию о клевете из «Севильского цирюльника». – «Севильский цирюльник» – опера итальянского композитора Россини (1792–1868) по одноименной пьесе Бомарше, написанная в 1816 г., включает знаменитую арию Базиля о клевете. Россини был весьма популярным, модным композитором эпохи романтизма.

175

…на маскараде в Опере… – Балы-маскарады начинались в Опере 10 декабря и заканчивались к Масленице. Исходя из датировки романных событий, госпожа де Фаркли назначила Луицци встречу в Опере на 25 февраля. В эпоху Реставрации женщины появлялись на этих балах в черном костюме домино. Только в 1836–1837 гг., в момент создания Ф. Сулье его романа, произошли значительные изменения: стали организовываться настоящие балы-маскарады с различными пестрыми костюмами и с более свободными нравами.

176

…некий господин в черном… – В «Ревю де Пари» за этим следовал текст, исключенный автором из книжного варианта: «Нам известно, как трудно было Луицци распознать Дьявола при его появлении ввиду разнообразия обличий последнего. Однако на сей раз Сатана не оставил никаких поводов для сомнений».

177

…госпожу дю Берг… – С этих слов начиналась публикация этой главы в «Ревю де Пари» в январе 1837 г.

178

…увидишь, дорогой… – С этого момента Дьявол переходит с героем на «ты».

179

…шикарное платье из индийского муслина… в эпоху континентальной блокады… – Торговая блокада, объявленная Наполеоном Англии в 1806 г., препятствовала поставке такого товара во Францию и повышала его цену.

180

Марсово поле – территория между фасадом Военной школы в Париже и берегом Сены, предназначенная для проведения военных смотров. Использовалась и как место для скачек.

181

…дворянчик из Керси, барон дю Берг… – Керси – восточный район Аквитании – равнинной территории, расположенной в бассейне реки Гаронны; образован долинами Лот и Дордонь. Однако А. Ласкар замечает, что дю Берг – отнюдь не характерное для этого региона Франции родовое имя. Впрочем, он указывает, что в церкви Сен-Мартори в окрестностях Сен-Годенса погребена супруга некоего князя дю Берга, Полина дю Берг (1800–1841), основавшая здесь «христианскую школу». Бывший нотариус Фейналь, как было сообщено читателю ранее, поселился именно в Сен-Годенсе.

182

…человек рассудительный… тайна интуитивных озарений вам неведома. – Дьявол в данном случае подчеркивает ограниченность разума и важность инстинкта.

183

…на ложе Гименея… – Гименей – божество брака в античной мифологии. Обычно говорят об узах Гименея (не о ложе).

184

…арию «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…» – Имеется в виду ария Фигаро из оперы В.-А. Моцарта «Свадьба Фигаро» (1786).

185

…небольшую аферу на пару тысчонок гиней… – Эта сумма соответствует пятидесяти двум тысячам франков золотом, то есть афера дю Берга отнюдь не мелкая, как он утверждает.

186

…новые события опять сбили его с толку. – А. Ласкар вновь отмечает здесь аллюзию на «Жака-фаталиста и его хозяина» Дидро (см. примеч. 1 к гл. I т. II).

187

…сердце этого… насмешника было сердцем законченного меланхолика? – Хотя пьесы Мольера ставились на сцене, Мюссе в «Потерянном вечере» (1840) отмечал его «одиночество» среди авторов других комических сочинений. Дьявол у Ф. Сулье, как и Бальзак в предисловии к книге «Жизнь господина де Мольера» (1826) Жана Ле Галлуа де Гримареста (1659–1713), с уважением отзываются о просвещенных зрителях, которым доступна глубокая меланхолия автора «Мизантропа». По замечанию французского комментатора, автору «Мемуаров Дьявола» более всего нравится резкость и вольность мольеровского комизма, что кажется ему хорошим тоном.

188

«Мнимый больной» (1673) – пьеса Мольера.

189

«Господин Пургон обещал устроить так, что я сделаю своей жене ребенка». – В пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник эта фраза из мольеровского «Мнимого больного» (акт I, сц. 9) звучит несколько пристойнее: «Господин Пургон уверял меня, что он может сделать так, чтобы у нас был ребенок». Ф. Сулье цитирует ее дословно: «Monsieur Purgon m’avait dit qu’il m’en ferait faire un (enfant)».

190

Кровосмешение!!! – Идея инцеста между отцом и дочерью, пишет А. Ласкар, возникла уже у персонажа «Гипнотизера» (1835) Сулье.

191

«Мнимый простак» г-на Лемерсье.

*«Мнимый простак» г-на Лемерсье. – Лемерсье Непомюсен (1771–1840) – французский писатель, предшественник романтиков, автор трагедий на сюжеты из античной и национальной истории («Агамемнон», 1794; «Карл Великий», 1814), а также создатель жанра «исторической комедии» («Пинто», 1799). Премьера «Мнимого простака» состоялась 25 января 1817 г., публика освистала автора.

192

…история Эфесской матроны – ровесница Священного Писания… – История об Эфесской матроне – мнимо безутешной вдове – встречается в античной литературе в «Сатириконе» Петрония, в «Золотом осле» Апулея, в одной из басен Федра. Она, в частности, стала источником и популярной во Франции стихотворной новеллы Лафонтена «Эфесская матрона» (1682), где высмеивается женское непостоянство. В данном случае дьявол подчеркивает, что непостоянство – древнее, «изначальное свойство» женщин.

193

…Цезарь перед Рубиконом… – Рубикон – река, в античности служившая границей между Италией и римской провинцией Цизальпинская Галлия. Юлий Цезарь в 49 г. до н. э. перешел вместе со своим войском эту реку и тем самым начал войну. Выражение «перейти Рубикон» значит «принять бесповоротное решение».

194

…Мольер утверждал, что человек злое животное. – Имеется в виду брошенная в сердцах реплика Оргона из «Тартюфа» Мольера: «Ей-ей, животное презлое человек!» (Акт V, сц. 6. Пер. М. Лозинского.)

195

Верные слуги. – А. Ласкар утверждает, что столь красочных сцен, описывающих слуг, нет ни в каких других произведениях Ф. Сулье.

196

…огненный коктейльчик… – Пристрастие к крепкому горячему пуншу, замечает А. Ласкар, в литературе XIX в. испытывали обычно дородные персоны. Это пристрастие стало причиной смерти Пирата Кернока, героя одноименного романа Э. Сю, вышедшего в 1830 г.

197

Генриетта Бюре! – Это восклицание персонажа восстанавливает связь истории Луицци с давно выпавшей из внимания читателей историей Генриетты.

198

Совсем как знаменитый Голован! – Голован (Bobèche) – сценический псевдоним Жан-Антуана Марделяра (1791–1840), известного в Париже начала XIX в. шута, клоуна. Вместе со своим напарником по прозвищу Бурда (Galimafré) выступал с 1806 г. на бульваре Тампль. 3 июля 1837 г. эта пара клоунов играла в театре «Пале-Рояль». Под маской глупого буффона Бобеш тем не менее скрывал острый и едкий ум.

199

Покойся с миром (лam.).

200

Из бездны (лат.).

201

Вавилонская улица – одна из улиц аристократического квартала Сен-Жермен.

202

Королевская площадь. – Построена в начале XVII в. по приказу Генриха IV. Имеет квадратную форму. Фасады 36 одинаковых зданий, образующих этот квадрат, украшены каменной резьбой. Цвет построек – белый с красным. Место расположения площади – аристократический квартал Маре, привлекавший внимание многих знатных и известных людей: здесь жили кардинал Ришелье, мадам де Севинье, П. Корнель. Площадь была обычным местом прогулок парижской знати. П. Корнель в 1633 г. написал комедию под названием «Королевская площадь». В 1800 г. Наполеон переименовал площадь в площадь Вогезов – в честь провинции, которая заплатила налоги в государственную казну. В XIX в. на площади также жили литературные знаменитости – В. Гюго, Т. Готье, А. Доде.

203

Экарте – карточная игра, в которой есть козыри, но не ведется подсчет очков.

204

«Melius est nubere quam uri» (лат.). – Цитата из Первого послания к Коринфянам (1 Кор. 7: 9).

205

Франция породит произведения о трущобах… – Дьявол здесь удивительным образом предвидит развитие того рода литературы, авторы которой в 1850-е годы объединятся вокруг основателей журнала «Реализм» – Шанфлери и Дюранти, намереваясь «описывать самые обездоленные социальные слои, самые пошлые пороки, самые очевидные уродства современной жизни» (Bruneau J. Un roman réformateur et scientifique: Champfleury // Littérature française: En 2 vol. P., 1972. Vol. 2. P. 100). Впрочем, многие темы «реалистической» литературы такого рода были предвосхищены уже сочинениями «неистовых романтиков» вроде Ж. Жанена, бульварными романами Поля де Кока и тем более романами-фельетонами 1830–1840-х гг.

206

«О Мольер!» – воскликнул про себя Луицци. – Здесь имеется в виду постоянная критика Мольером медиков и медицины – тема многих его комедий.

207

Елисейские Поля – проспект в Париже между площадью Людовика XV (площадью Согласия) и Триумфальной аркой, которая начала строиться в 1806 г. и была закончена в 1836 г., место, где располагались роскошные магазины и прогуливалась знать.

208

…пьесу господина Пикара под названием «Найденыш»? – Пикар Луи-Франсуа (1769–1828) – французский драматург, автор либретто комических опер и комедий. «Найденыш» написан Пикаром совместно с Мазером в 1824 г.

209

Элевью Жан (1769–1842) – певец (тенор) и драматический актер, красавец и дамский угодник. После успешных выступлений оставил сцену в 1813 г.

210

…он был в Тулузе вместе с маршалом Сультом. – Сульт Никола-Жан де Дье (1769–1851) – один из наполеоновских маршалов. В эпоху Реставрации – военный министр при Людовике XVIII. Позднее, в период Июльской монархии, несколько раз возглавлял кабинет министров. Сулье имеет здесь в виду сражение под Тулузой 10 апреля 1814 г., когда 25 тысяч французов под командованием маршала Сульта одержали победу над 100 тысячами англичан, испанцев и португальцев, возглавляемых Веллингтоном.

211

Кан – город на севере Франции, в Нормандии (департамент Кальвадос).

212

Опера-Комик – парижский музыкальный театр, существовавший во Франции с 1715 по 1972 г., в 1806 г. стал государственным.

213

Клакеры – люди, составляющие клаку, т. е. группу специально нанятых зрителей для создания видимости успеха или, напротив, провала спектакля.

214

Конде – Луи-Жозеф де Бурбон, принц де Конде (1736–1818), один из первых эмигрантов в период Французской революции. В 1792 г. организовал контрреволюционную армию, названную «армией Конде».

215

Аустерлиц. – 2 декабря 1805 г. наполеоновская армия одержала победу над русско-австрийскими войсками около города Аустерлица, расположенного в Моравии (нынешняя территория Чехии).

216

…алая ленточка Почетного легиона… – Орден Почетного легиона (см. примеч. 8 к гл. III т. II) имеет пять степеней; орден кавалера третьей степени (командора) носится на нашейной красной ленте, остальные – на груди.

217

Орден Святого Людовика – французский военный королевский орден, учрежден в 1693 г. Людовиком XIV. Упразднен в период Революции в 1792 г. Восстановлен Бурбонами в 1815 г. Просуществовал до 1830 г.

218

…вытянуть у роялистов немало наполеондоров… – Роялисты – монархисты, здесь – приверженцы королевской власти Бурбонов. Наполеондор – золотая монета достоинством двадцать франков, выпущенная в обращение в 1803 г.

219

Людовик Восемнадцатый (1755–1824) – французский король, правивший с 1814 по 1815 г. и после Ста дней Наполеона с 1815 по 1824 г. Издал Хартию, установившую конституционную монархию, ввел двухпалатный парламент. Членов верхней палаты назначал король (см. примеч. 1 к гл. I т. VIII), члены палаты депутатов избирались согласно избирательному цензу (см. также примеч. 1 к гл. XIV т. VII). Сохранил Кодекс Наполеона и гражданские свободы. Однако после 1820 г. высшая знать и духовенство, стремясь вернуть себе прежнюю власть, начали активно противодействовать политике Людовика XVIII.

220

Мы идем сегодня на «Двух каторжан» в «Порт-Сен-Мартен». – «Порт-Сен-Мартен» – парижский театр, основанный в 1781 г. и вновь открытый в 1804 г. В начале XIX в. был центром мелодраматических постановок, а в 1830-е годы – постановок романтической драмы. «Два каторжанина, или Мельничиха из Пюи-де-Дом» – мелодрама некоего Буари (1783–1827), автора модных комедий. Пьеса с триумфом шла в театре «Порт-Сен-Мартен» в 1822 г.

221

…воображаемого Пилада… скучающего Ореста. – Пилад и Орест – герои древнегреческих мифов, ставшие олицетворением крепкой и верной дружбы.

222

Яростный поклонник Глюка… почитал Пиччини за недоумка… – Глюк Кристоф Виллибальд (1714–1787) – немецкий композитор, реформатор оперной музыки. Считал, что музыка в опере должна сопутствовать поэзии, эмоционально усиливать ее и подчиняться целостной драматургии спектакля, а не составлять отдельные музыкальные номера. Пиччини Николо (1728–1800) – итальянский оперный композитор, противник Глюка. Ожесточенная война между «глюкистами» и «пиччинистами» – важный эпизод истории музыкальной культуры Парижа второй половины XVIII в. «Естественность» и «простота» музыки Глюка привлекла в ряды его сторонников Вольтера и Ж.-Ж. Руссо.

223

Это был поистине великий музыкант… – А. Ласкар считает, что психологический портрет Берю напоминает племянника Рамо. Но у Дидро в романе-диалоге «Племянник Рамо» (1823) упомянута не борьба «глюкистов» с «пиччинистами», а «война буффонов» (1752–1760), когда спор шел между сторонниками французской музыки и поклонниками итальянского композитора Перголезе, классика оперы-буффа.

224

Сен-Луи – остров в центре Парижа, расположенный выше по течению Сены от острова Сите.

225

«Прокоп» – одно из знаменитых парижских кафе. Было открыто в 1689 г. выходцем из Палермо, взявшим имя Прокоп, на улице Фоссе-Сен-Жермен. В XVIII в. стало излюбленным местом собраний литераторов. Существует в Париже и по сей день.

226

…не более суток, словно в классической комедии… – Одним из правил классицистического театра было правило «единства времени», требующее, чтобы драматургическое действие длилось не более 24 часов. Это, по мнению теоретиков классицизма, позволяет создать иллюзию правдоподобия происходящего на сцене и концентрирует внимание зрителя.

227

…ровно дюжину мужчин… – По мнению французского комментатора, эта дюжина, двенадцать «апостолов» Сатаны, соответствует на самом деле «чертовой дюжине».

228

…Лафонтен сочинил басню про педанта и школяра. – Имеется в виду басня «Ребенок и школьный учитель», где учитель пускается в длинные поучения, в то время как ребенок тонет в реке.

229

…откупщик соляного налога… – Должность откупщика по сбору налогов была введена во Франции в 1681 г. при министре Людовика XIV Кольбере. При этом обычно откупщику давалось право на сбор одного определенного вида налога.

230

Тонтина – сделка, при которой взнос одного лица распределяется между теми участниками сделки, которые ко дню смерти этого лица остаются в живых. Названа по фамилии Л. Тонти, предложившего такой порядок сделок кардиналу Мазарини. Упразднена в 1770 г.

231

Каин был от меня! – Каин – старший сын Адама и Евы, убивший своего брата Авеля из зависти (см.: Быт. 4: 1–16). Дьявол, таким образом, позволяет себе весьма кощунственно-пикантное истолкование библейской истории соблазнения Евы. Ф. Сулье, по наблюдению А. Ласкара, подает в данном случае идею Ж. де Нервалю («История королевы утра», 1850), у которого Каин – сын Иблиса (арабское имя Сатаны), а Адам – его приемный отец.

232

День Венеры. – Пятница в астрологии считается днем Венеры – то есть днем любви и одновременно днем, приносящим несчастья.

233

Мандарин – китайский вельможа.

234

Тараскон – город на реке Роне, в департаменте Буш-дю-Рон.

235

Тюркаре – герой одноименной пьесы (1709) французского драматурга и романиста А.-Р. Лесажа; тип плута, нажившегося на ростовщичестве.

236

…развращенное общество… обычные для конца восемнадцатого века нравы. – Представление о распущенности нравов в «просвещенном веке» типично для эпохи романтизма, отрицающей не только эстетику, но и этику XVIII столетия.

237

Сенсуализм – философское учение, провозглашающее источником человеческого познания чувства. Его основоположник в эпоху Просвещения – английский философ Д. Локк (1632–1704). Понятно, что реальное содержание сенсуализма далеко от «отрицания любых правил», каковое усматривает в нем довольно ригористически настроенный Дьявол-повествователь.

238

Энциклопедия. – «Энциклопедия, или Всеобщий толковый словарь наук, искусств и ремесел» (1751–1772) – известный памятник французского Просвещения, издавалась по инициативе Дидро и д’Аламбера с участием многих видных философов, ученых.

239

…не объединяла… выбор разума и выбор сердца. – Выражение «разум и сердце», «сердце и ум» – одно из самых широко употребляемых в XVIII в. (см., например, роман «Заблуждения сердца и ума» (1736) Кребийона-сына). Но если до Руссо общим было мнение об их согласии, то конец века прошел под знаком их противопоставления.

240

…спасать имущество от конфискации… – В годы Французской революции поместья дворян – эмигрантов и заговорщиков подлежали конфискации (закон от 9–10 февраля 1792 г.). Их как «национальное имущество» на льготных условиях распродавали гражданам, верным Республике (см. примеч. 3 к гл. VIII, т. II).

241

…в Люксембургском дворце заседала Директория. – Люксембургский дворец построен в 1615–1620 гг. под руководством архитектора де Бросса для Марии Медичи. Во времена Великой Французской революции служил местом заключения для осужденных на казнь, там провели свои последние дни Дантон и Демулен. После революции и до настоящего времени служит местом для парламентских заседаний – Директории, консулов, Сената.

242

Фраскати – известный в Париже со времен Консульства модный дом балов, азартных игр и других развлечений, расположенный в небольшом саду: «Во Фраскати гуляли, танцевали и особенно много играли», – пишет Анри д’Альмера (D’Almeras H. La vie parisienne sous le Consulat et l’Empire. P., [s. d.] P. 91).

243

К 1798 году он уже стал бригадным генералом… – А. Ласкар отмечает, что подобный де Меру персонаж – аристократ, но патриот и сторонник Наполеона, близок и дорог Ф. Сулье и часто появляется в его романах. История несостоявшегося романа с Оливией, приверженной Старому режиму, по мнению комментатора, символизирует невозможность примирения между «двумя Франциями».

244

Войны Республики и блистательные победы Бонапарта… – После отречения Людовика XVI и его казни (1792) до провозглашения Наполеона первым консулом (1799) Франция была республикой, а Наполеон Бонапарт – республиканским генералом.

245

…одного из Директоров. – См. примеч. 2 к гл. VIII, т. II. Имеется в виду один из пяти Директоров, осуществлявших государственную власть.

246

…измученный… сплином… – Слово «сплин», указывает А. Ласкар, стало использоваться во французском языке с 1763 г., когда Дидро применил его в характеристике англичан, однако оно весьма подходит и для портрета разочарованного человека конца XVIII в.

247

Эстрея – городок на берегу Уазы, на севере от Парижа.

248

Эй, Малыш Пьер! – Это имя (Пьер – аналог немецкого Петера) отсылало современного Ф. Сулье читателя к названию некогда популярного романа немецкого писателя К.-Х. Шписа (1755–1799) «Петер – Маленький человечек, или Приключения Рудольфа Вестербургского» (1791), французский перевод которого 1820 г. пользовался огромным успехом (русск. пер. см. в изд.: Песнь о любви и смерти. М.: Терра – Книжный клуб, 1998. С. 27–176).

249

…о списке действующих лиц. – Ф. Сулье, как и Э. Сю вслед за ним, часто смешивает драматические и романические приемы в своих сочинениях. Любопытно, однако, что в данном случае он играет роль сочинителя романов, подражающего драматургам.

250

Арабские сладости – в подлиннике «Racahout des Arabes». Этими словами обозначали различные продукты, приготовленные из смеси крахмала, рисовой муки, какао, сахара и ванили. Аналог в русском языке – «рахат-лукум».

251

…котелок от Бандони… галстук от Пуйе… – По-видимому, здесь названы местные, канские, законодатели мод. Среди известных парижских имен портных, модельеров и т. д. того времени этих имен нет.

252

«Сосущий теленок» – парижский ресторан, коронным блюдом в котором была баранья нога.

253

Кабриолет – легкая двухколесная коляска с капотом.

254

…могучий и ловкий, словно Голиаф… – Как известно, Голиаф – имя великана, побежденного Давидом (см. 1 Цар. 17), так что герой явно издевается над своим собеседником.

255

Эскорбута – искаженное «скорбут», то есть цинга.

256

…Эстелла и Неморен… из романа… Флориана. – Имеются в виду персонажи пасторальной повести Флориана «Эстелла» (1787). Флориан Жан-Пьер-Клари де (1755–1794) – баснописец, драматург и автор пасторальных повестей, внучатый племянник Вольтера.

257

Мария-Антуанетта – французская королева, жена Людовика XVI. Казнена во время Французской революции 16 октября 1793 г.

258

Герцогиня Ангулемская. – Имеется в виду Мари-Тереза де Бурбон (1778–1851), дочь Людовика XVI и Марии-Антуанетты, ставшая в 1799 г. женой дофина, герцога Ангулемского.

259

…балы… с Коллине и Дюфреном… – Первый «бал с масками и без» состоялся в Опере 9 января 1836 г. Среди музыкантов были господа Коллине (флейтист) и Дюфрен (рожечник).

260

С господином Тюлу и Россини… – Здесь рядом с именем известнейшего композитора Россини упомянут один из самых знаменитых флейтистов того времени Тюлу (1786–1865). Придерживаясь либеральных взглядов, Тюлу ушел из Оперы в период Реставрации и вернулся в труппу только в 1826 г. Принимал участие в третьем «бале с масками и без», состоявшемся 23 января 1836 г.

261

Бега на Марсовом поле… – С момента прихода к власти Карла X (1824) на Марсовом поле действительно стали проводить конные скачки.

262

Борнео – старое название Калимантана – самого большого из островов Малайского архипелага.

263

Риго… наперсник Акабилы, уговорил его убить отца… – В истории Риго и Акабилы есть определенные переклички с сюжетом новеллы Мериме «Таманго» (1829).

264

…как жили парижане в то время. – Ф. Сулье, как и многие другие романисты того времени – от Бальзака до Массона и Рикара, – видит миссию писателя в запечатлении нравов своего века, в стремлении препятствовать забвению того, что было и есть.

265

…меняют жилье так же просто, как одежду. – В самом деле, историки дружно отмечают необычайно возросший ритм, бурную и новую динамику жизни парижан в эпоху Реставрации и Июльской монархии.

266

Сент-Оноре – улица в центре Парижа (в I округе).

267

…улочку, ведущую к Якобинскому рынку. – Как указывает французский комментатор, на месте современной Марше-Сент-Оноре, между улицами Кастильоне и Сен-Рош располагался Якобинский рынок, созданный в 1809 г. Сулье, в отличие от Рикара («Продавец кокосов», 1829), Бальзака («Дом кошки, играющей в мяч», 1830) или Массона («Шлифовальщик Даниэль», 1832), не описывает подробно те места Парижа, которые к его времени уже исчезли.

268

…называли Жерома не иначе как господин Жером. – По мнению А. Ласкара, в простом народе тоже существовали аристократические натуры, и Эжени явилась той дочерью, которую заслужил «господин» Жером.

269

…девочка тянулась к возвышенному… – Ф. Сулье считает женскую натуру двойственной и обращает внимание на то, что аристократическое стремление к изысканности и элегантности часто оборачивается пустым кокетством. Однако в данном случае А. Ласкару видится протест против нравов узкого круга, в котором вынуждена пребывать Эжени, протест против нетерпимости к иной модели поведения.

270

…секрет… расскажу. – Речь идет о тайне рождения Эжени. История найденышей часто встречалась в романах XVIII в. Приют для брошенных детей располагался в Париже на улице Нев-Нотр-Дам, в здании, построенном архитектором Боффаном в 1748 г.

271

…тянет их на самое дно. – Это единственный фрагмент, в котором Ф. Сулье размышляет о положении девушек из бедных семей. В отличие от него, Массон, Сувестр и Э. Сю много пишут об этой проблеме.

272

Епископ без прихода – должность в Католической церкви.

273

В один ужасный для всего французского народа день… – 30 марта 1814 г. маршалы Мармон и Мортье, командовавшие французскими войсками, подписали соглашение о сдаче Парижа союзным (австрийским, прусским, русским) войскам.

274

…боялись известных своей свирепостью… казаков… – После поражения Наполеона в России русские войска в 1814 г. стояли в Париже. Легенды об их свирепости были широко распространены во Франции XIX в. (см. об этом у Э. Сю в «Воспоминаниях о нашествии 1814–1815 гг.» (1842)).

275

…изящные муслиновые блузки… – В подлиннике стоит «canezou» – то есть плотно облегающая блузка без рукавов из легкой ткани, обычно отделанная кружевами.

276

…скрывая позор едва знакомой женщины. – В романе Сулье часто повторяется ситуация, когда щедрая, бескорыстная помощь невинного человека навлекает на него несчастья, делает его преступником в глазах окружающих, не разобравшихся в сути дела, но сурово судящих героя или героиню.

277

Церковь Святого Роха – церковь в Париже, которую в 1830– 1840-х гг. любила посещать аристократия. Ее строительство началось в 1653 г. при Людовике XIV по плану архитектора Лемерсье, а завершилось в 1740-е гг. под руководством Р. де Кота и Ж.-А. Мажара. Расположена на улице Сент-Оноре (I округ Парижа).

278

Тюильри – дворец и сад в Париже, построенные в XVI в. (начат в 1564 г., архитектор Ф. Делорм).

279

…ибо народ также велик. – Французский комментатор указывает, что в эпоху Реставрации во Франции сохранялась англофобия наполеоновских времен. Воспоминания об оккупации Парижа 1814 г. сохранялись и в 1837 г., определяя французскую политику. Но демократические убеждения Ф. Сулье заставляли его считать, что если отдельные англичане – неприятны, вульгарны, то народ в целом велик.

280

…французы считаются одной из самых остроумных наций… справедливо. – Если здесь дан портрет французов, описанных Дьяволом, то в 1840–1841 гг. Ф. Сулье примет участие в сборнике под названием «Французы, описанные ими самими», где даст описание французов от своего имени.

281

…щеголей времен Директории… – Во Франции эпохи Директории использовались несколько слов, обозначающих щеголей. Все они употреблены Ф. Сулье в этой фразе: «merveilleux» – наиболее общий термин, подчеркивающий необычайный, «чудесный» характер элегантных нарядов щеголей; «muscadin» – слово, употребляемое в просторечье; «incroyables» – эпитет, предпочитаемый светской публикой. Одним из самых известных щеголей был певец Элевью, уже упомянутый в романе (см. примеч. 2 к гл. III, т. III).

282

…мне… позволено неправдоподобие, ибо я рассказываю… правду. – Противопоставление «правды» и «правдоподобия», способное смутить современного читателя, тем не менее – постоянная примета эстетических рассуждений и споров не только классической, но отчасти и романтической эпохи.

283

Ловелас – герой эпистолярного романа английского писателя С. Ричардсона «Кларисса, или История молодой леди», нарицательное имя соблазнителя девиц. А. Ласкар замечает, что, будучи самым популярным персонажем романов XVIII в., в следующем столетии Ловелас теряет многие «ричардсоновские» качества – он уже не гордый аристократ, его поведение стереотипно, он – бесцветен.

284

Улица дю Бак. – Действительно, в Париже существует улица с таким названием. Она расположена в VII округе между набережной Вольтера и Севрской улицей. Название ее переводится как «Паромная улица».

285

…кашемировые шали… – Кашемир – легкая шерстяная или полушерстяная ткань. Названа по имени индийской провинции Кашмир, где находилось ее производство. Кашемировые шали были весьма в моде в начале XIX в. и стоили достаточно дорого.

286

Неф – сильно вытянутая прямоугольная часть внутреннего помещения церкви.

287

…после событий 1815 года. – Вероятно, имеется в виду стодневное правление Наполеона с 20 марта по 22 июня 1815 г., когда персонаж-бонапартист смог, как задумал, отправиться в путешествие.

288

Если бы дочь… имела бы те же повадки. – Отношения между героинями психологически весьма сложны: Эжени считает, что Жанна – ее мать, Жанна знает, что Эжени ей не дочь. Эжени мечтает, чтобы такая мать не была ее настоящей матерью, хочет быть найденышем, являясь им на самом деле. По мнению А. Ласкара, Ф. Сулье демонстрирует невозможность устранить конфликт между аристократической и простонародной натурами.

289

Дитя народа явилось к служителю церкви… оттолкнули! – Резкая критика священнослужителей, вложенная в уста Дьявола, но, по существу, авторская, несет здесь не столько индивидуально-психологическое, сколько социокультурное объяснение дурного поведения церковников: священники чувствуют свою солидарность не с бедняками, простым народом, а с богатыми и знатными членами общества.

290

Это… тайна… моя. – Французский комментатор замечает, что Сатана проявляет в данном случае очень человеческое тщеславие, подчеркивая, что люди совершают зло только с его помощью и участием.

291

Однажды… с Артуром. – Описание сцены даже не соблазнения, а практически насилия над девушкой дается Дьяволом в строгом морализаторском тоне.

292

…утратила последние силы, и физические и душевные… – Вновь героиня Ф. Сулье, как и многих других романов того периода, в момент физической близости с мужчиной оказывается в полубессознательном состоянии.

293

Наполеон на острове Святой Елены… – После поражения при Ватерлоо Наполеон отрекся от престола и был сослан на остров Святой Елены, расположенный в южной части Атлантического океана, где прожил до самой смерти в 1821 г.

294

«Страдай и надейся». – Ф. Сулье и в данном случае не цитирует Библию, а передает общий дух заповедей.

295

…рядом с ней Берю… – Автор тем самым напоминает читателю об одной из рассказанных ранее историй.

296

Грум – ливрейный слуга отеля или ресторана.

297

Эрджил-Рум. – Здания с таким названием не удалось обнаружить в Лондоне. Там существует художественная галерея под названием «Эрджил-Гэллери», однако создана она уже в XX в. Как поясняет далее сам автор, имеется в виду театр, в котором играли в Лондоне французские актеры. По-видимому, их представления происходили в лондонском театре Палладиум, расположенном на Эрджил-Стрит в Вест-Энде. А. Ласкар оставляет это название без комментария.

298

Ковент-Гарден – один из центральных районов Лондона, давший название расположенному там знаменитому оперному театру.

299

…убила собственное дитя… – Убийство ребенка, замечает французский комментатор, представлено в романе как обыденный поступок.

300

…как оправдывают порой присяжные матерых убийц… – По закону от 25 июня 1824 г. судье предоставлялась возможность учитывать при определении наказания смягчающие обстоятельства. Судебная реформа от 28 апреля 1832 г. передоверила присяжным право смягчать приговор. Число приговоренных к высшей мере наказания с этого момента резко снизилось.

301

…в огромный Париж… словно в… деревне. – В романах этой эпохи часто возникает такой же двойственный образ Парижа – больше, чем провинция, укрывающего частную жизнь своих обитателей, но одновременно больше, чем она, угрожающего этой приватности.

302

…причинившей… больше мук, чем разгневанный Господь прочил женщине при деторождении. – Такое пристальное внимание к проблемам рождения ребенка, когда женщина бедна и не замужем, А. Ласкар находит, кроме Ф. Сулье, только у еще одной романистки 1830–1840-х гг. – Камиллы Боден.

303

Сен-Дени – улица в центре Парижа, в I округе. Славилась своими мануфактурными и галантерейными магазинами.

304

…собирается… жениться, поскольку через неделю ему уже исполнится двадцать пять… – Согласно Гражданскому кодексу той эпохи, двадцать пять лет – возраст, когда мужчина может самостоятельно, по собственному выбору заключать брак. До этого момента, если отсутствовало согласие родителей, ему нужно было пройти через сложную и малоприятную процедуру, чтобы добиться официального разрешения.

305

…женился… против воли остального семейства! – В Гражданском кодексе особенно подчеркивалась необходимость согласия родственников на брак, а о желании будущих супругов говорилось кратко в статье 146. Даже при достижении совершеннолетия, утверждалось в статье 151, жених и невеста должны прежде всего спросить совета у родных (см.: Code civile expliqué. P., 1850. P. 109).

306

Гавр – торговый порт, расположенный в месте впадения Сены в море.

307

…крайне благодарен… что, не успев прийти в себя, вы решили почтить… наше… торжество. – Читатель только позже поймет иронический смысл этих слов Риго, когда узнает о его роли в разорении Луицци.

308

Переводной вексель – предложение векселедателя третьему лицу выплатить определенную сумму векселедержателю. При этом предполагается, что у этого третьего лица, плательщика, содержатся на хранении деньги векселедателя. Переводной вексель, таким образом, – своего рода аналог банковского чека (здесь «третьим лицом», плательщиком, выступает банк).

309

…один… прикусил губу… у другого… глаза вылезают из орбит… пятый… – А. Ласкар замечает, что это описание похоже на режиссерские указания актерам, представляющим живые картины, и видит здесь проявление драматургического опыта Ф. Сулье.

310

У матушки спросите, каким ветром меня надуло! – Циничное отношение дочери к матери у Ф. Сулье напоминает отношение Моины де Сент-Эрен к мадам д’Эглемон в «Тридцатилетней женщине» Бальзака.

311

…в сумме это составит… в год. – Французский комментатор отмечает, что приказчик не ошибся в подсчете ни на один сантим.

312

Узуфрукт – право пожизненного пользования чужим имуществом и доходами от него.

313

…господа пижоны. – В оригинале стоит слово «mirliflors», маркирующееся в словарях как устаревшее. Таким же словом определяет своего родственника-парижанина Шарля старик-провинциал папаша Гранде в «Эжени Гранде» (1833) Бальзака (в русском переводе роман называется «Евгения Гранде»).

314

Коммерции инспектор. – Таких инспекторов было в Париже десять человек, и они следили за исполнением судебных приговоров в области коммерческих сделок.

315

Сент-Пелажи – долговая тюрьма в Париже. Закрыта и снесена в 1895 г.

316

…поведав историю Эжени… – счастье? – Здесь Дьявол уже не в первый раз подсказывает Луицци, где тот должен искать свое счастье, но барон вновь не слышит его.

317

…взял рукопись… – Когда героини Ф. Сулье не могут быть услышаны обществом, считающим их сумасшедшими (Генриетта, мадам де Карен), они оставляют письменные свидетельства.

318

…девушке из знатной семьи и девушке из народа есть в чем позавидовать друг другу. – На самом деле автор демонстрирует, что низость и расчет в браке случаются во всех социальных кругах.

319

Мое появление на свет стоило ей жизни… – Эта фраза перекликается с начальными словами исповеди Рене – популярного романтического героя Шатобриана («Рождение мое стоило жизни моей матери»), а общим источником здесь служит «Исповедь» Ж.-Ж. Руссо: «Я стоил жизни моей матери, и мое рождение было первым из моих несчастий» (Руссо Ж.-Ж. Исповедь // Избр. соч.: в 3 т. М.: Гослитиздат, 1961. Т. III. С. 11).

320

…закон о возмещении убытков эмигрантам… – С самого начала Реставрации (с 1815 г.) французским дворянам, вынужденным эмигрировать при революции и потерявшим имущество, было обещано возмещение убытков. Но закон, устанавливающий конкретные размеры компенсационных выплат, так называемый закон об эмигрантском миллиарде, был принят 27 апреля 1825 г.

321

…носил он… туфли с огромными бантами. – Как замечает А. Ласкар, здесь глазами девушки-дворянки, обладающей тонким вкусом, дан карикатурный портрет буржуа.

322

…этот мордастый остряк задел меня за живое… – Героини Ф. Сулье (мадемуазель де Воклуа, Генриетта Бюре, Валентина д’Ассембре) постоянно чувствуют себя оскорбленными мужской грубостью и вульгарностью. Но сам Ф. Сулье, полагает французский комментатор, считает, что грубость и прямота помогают таким людям в делах.

323

Античное масло – продукт, полученный путем поглощения ароматических цветковых растений нелетучим растворителем – растительным маслом. Широкое использование его в эпоху Директории, Консульства и Империи возникло на волне увлечения греко-римской древностью. В ту пору «ни одна прическа не обходилась без античного масла, ценившегося на вес золота» (Claye L. Les talismans de la beauté. P., 1860. P. 27). В «Шагреневой коже» Бальзака следы ароматного античного масла оставляли на одежде волосы светских щеголей – приятелей Растиньяка.

324

Душе моей… недоставало смелости… – А. Ласкар видит в этом пассаже отказ героини (и автора) от романтических клише и приближение к реализму, однако думается, что здесь одно клише заменено другим: героиня повторяет общие места девичьих страхов перед отцовским авторитетом.

325

Нет так нет (исп.).

326

…глупости новомодных философов, которыми так ловко пользовались якобинцы… – Имеются в виду философы-просветители, в первую очередь Руссо, идеи которого особенно вдохновляли революционеров-якобинцев.

327

…Карл X в сопровождении наследника престола с супругой… – Карл X, граф д’Артуа (1757–1836), брат Людовика XVI и Людовика XVIII, французский король (1824–1830). Последний король династии Бурбонов, он тщетно пытался восстановить авторитарными методами старый феодально-абсолютистский режим, вернуть прежние привилегии дворянству, отменить свободу печати – и, по существу, ускорил революцию 1830 г. Умер в ссылке 6 ноября 1836 г. Однако его портрет, созданный здесь роялисткой мадам де Карен, вполне доброжелателен. Либерал Ф. Сулье не хочет добивать поверженного врага, замечает А. Ласкар. Наследник престола – Луи де Бурбон (1775–1844), старший сын Карла X, герцог Ангулемский, последний дофин, которому так и не суждено было занять королевский престол, поскольку в 1830 г. произошла Июльская революция. Его супруга – герцогиня Ангулемская (см. примеч. 4 к гл. VIII, т. IV). IX. ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ. – Собрание кредиторов

328

…приятное удивление девственницы… явившейся на берег Скамандры… увидевшей богоподобного юношу… умоляющего о любви. – Скамандра – река, берущая начало в верховьях горы Иды (Малая Азия), протекающая по долине Троады и впадающая в Эгейское море. В греческой мифологии речной бог Скамандр сочувствовал и помогал своим потомкам троянцам. Одна из дочерей бога Скамандра, Каллироя, стала женой Троса, или Троя, – основателя одноименного города. Французский комментатор считает, что здесь имеется в виду обычай, по которому юные девы накануне свадьбы приходили на берег реки, чтобы расстаться с девственностью, а также история другой Каллирои – калидонской девушки, которую преследовал прекрасный молодой человек, безнадежно влюбленный в нее. Он был так хорош, что она приняла его за божество и отдалась ему. А. Ласкар удивляется странности сравнения, пришедшего на ум мадемуазель де Воклуа.

329

Ну-с, Гийом… – В «Журналь де Деба» было другое имя – Жером. Но в книжном тексте – Гийом. Видимо, писатель решил во избежание путаницы не называть одним именем и молодого Карена, и «отца» Эжени Пейроль.

330

Эльдорадо – вымышленная страна богатства и благополучия, которая якобы находится между Амазонкой и Ориноко. Фигурирует во многих произведениях XVI–XVIII вв.

331

Но вы-то согласны, я надеюсь! – Реплика господина Карена свидетельствует о важности той статьи Гражданского кодекса, которая требовала согласия сторон на вступление в брак (статья 146). Но часто это «согласие» означало только отсутствие отказа жениха. В «Истории нравов женщин» (1849) Легуве приводит примеры лицемерной тактики семей, принуждающих детей к браку, но внешне добивающихся свободного согласия (см. также примеч. 1 к гл. IV, т. IV и примеч. 1 к гл. V, т. IV).

332

…люди куда яростнее бьются ради тщеславия, нежели ради собственного счастья. – В этой сентенции Ф. Сулье не цитирует прямо известного моралиста XVII в. Ларошфуко, но явно находится под его влиянием: как известно, автор «Максим» считал тщеславие наиболее сильным побудительным мотивом человеческих поступков.

333

Шоссе д’Антен – квартал в Париже, населенный в XIX в. крупной буржуазией. Соперничество обитателей богатого буржуазного квартала с аристократией из кварталов Сен-Жермен или Маре было важной приметой светской жизни Парижа в первой половине XIX в.

334

…революция, низвергнувшая Бурбонов. – То есть Июльская революция 1830 г.

335

…в окрестностях Блуа, когда «Монитор»… – Блуа – город на Луаре на юго-востоке от Парижа. «Монитор юниверсель», или «Национальная газета», – газета, созданная в 1789 г. для публикации отчетов о дебатах в Национальной ассамблее. С 1799 по 1869 г. существовала как официальный правительственный печатный орган.

336

…воды Экса… – Имеется в виду Экс-ле-Бен, модный бальнеологический курорт на озере Бурже в департаменте Савойя.

337

…обладающие правом голоса не пойдут на выборы… – Правом голоса со времен Директории обладали все те, кто платил один из четырех прямых налогов, которыми облагались промышленные и торговые предприятия. Указы от 26 июля 1830 г. изменили порядок выборов, запрещая свободу прессы и исключая из выборщиков либералов. Это стало толчком к Июльской революции.

338

…двух сотен наглецов-депутатов… – Число депутатов – двести – напоминало читателю об известном обращении 16 марта 1830 г. двухсот двадцати одного депутата к правительству после тронной речи Карла X.

339

…под трибунал за поставки в тысяча восемьсот тринадцатом году… – то есть во время континентальной блокады (см. примеч. 13 к гл. I, т. I).

340

…я роялист по отношению к его величеству, а не к туче эмигрантов…пожирающей все, словно саранча. – А. Ласкар замечает, что у господина Карена весьма своеобразный, «оппортунистический роялизм» (король – не только олицетворение порядка, но и прощения, и забвения), который был явно неприемлем для пострадавшего в эмиграции и жаждущего не прощения, а отмщения дворянства.

341

В восемьдесят девятом… – то есть в год начала Великой Французской революции – 1789-й.

342

…четырнадцативековое королевство… – Герой, таким образом, ведет отсчет от V в., когда, по преданию, Галлией (будущей Францией) правил «король» (предводитель) франков Фарамон, род которого восходил к троянскому царю Приаму. Этому легендарному персонажу в XVII в. был посвящен многотомный историко-галантный роман Ла Кальпренеда «Фарамон. История Франции» (1661–1670).

343

…все еще девяносто третий год? – 1793 год – кульминационный год Французской революции, пик якобинского террора.

344

Луи-Филипп (1773–1850) – герцог де Валуа, герцог Шартрский. Принадлежал к младшей, орлеанской, ветви королевского дома Бурбонов. С 1830 по 1848 г. – король Франции Луи-Филипп I, прозванный «королем банкиров».

345

Генриетта… здесь… а девочка, которую ты видел у госпожи Дилуа… – Во французском тексте, помимо слова «девочка» («jeune fille»), стоит еще «ее сестра» («sa sœur»). Однако это неверное определение родства: девочка, о которой говорит Дьявол, не сестра Генриетты, а сестра по матери Софи Дюлуа (их мать – мадам де Кремансе) и сестра по отцу Луицци. Речь идет о Каролине, с которой барон встретится в главе «Встреча с шуанами». Переводчица сочла нужным снять неверное определение. Однако А. Ласкар полагает, что, коль скоро слова «ее сестра» присутствуют во всех публикациях текста, возможно, Ф. Сулье передает тем самым намерение Дьявола запутать Луицци.

346

Шуаны – собирательное имя участников контрреволюционных мятежей на северо-западе Франции в 1792–1793 гг. Возникло от прозвища предводителя восставших в 1793 г. в Нормандии и Бретани Жана Котро – Шуан – Chat-huant – Сова. С этой главы 19 ноября 1937 г. началась публикация фрагментов романа в «Журналь де Деба».

347

Итальянский бульвар – один из самых модных аристократических бульваров Парижа, расположенный в IX округе между улицей Ришелье и Шоссе д’Антен. По мнению А. Ласкара, устами Сатаны моралист Ф. Сулье сообщает читателям, что дорога в ад не трудна, а, напротив, весьма привлекательна и находится в посюстороннем мире. Интересно, что писатель говорит об «асфальтовых тротуарах», – таким образом, слово «асфальт» появилось ранее 1842 г., хотя Исторический словарь французского языка Робера дает именно эту дату.

348

…из Лаваля в Витре. – Лаваль – городок в департаменте Майенна, в 274 км на запад от Парижа, на скрещении трех провинций – Бретани, Анжу и Нормандии. Витре – городок в Бретани, в департаменте Иль и Вилен. Следствием революции 1830 г. были народные волнения на западе Франции. В 1832 г. небольшие стычки с правительственными войсками происходили в окрестностях Нанта, то есть южнее Лаваля и Витре.

349

…в красном колпаке вместо шляпы? – Речь идет о тайном стороннике Республики. В годы революции сторонники республиканского строя носили красный фригийский колпак, подобный тем, что в Древнем Риме носили освобожденные рабы.

350

…с поля битвы под Круа-Батай… – Имеется в виду один из эпизодов войны с шуанами. В 1793 г. сторонники Жана Шуана (Жана Котро, см. примеч. 1 к данной главе) встретились с вандейцами точно на середине пути между Лавалем и Витре.

351

Красноштанники. – Как замечает А. Ласкар, в правительственных войсках носили форму голубого, с 1815 – белого, а с 1820 – снова голубого цвета. С 1829 г. цвет панталон стал ярко-красным. В народе их часто называли «венгерскими штанами».

352

Благослови (лат.).

353

Нижний Мен – часть западного района Франции, где расположен департамент Майенна. Другая часть – Верхний Мен – образует департамент Сарт.

354

Отрив – городок в департаменте Верхняя Гаронна на севере от Памье и на юге от Тулузы.

355

Сент-Габелла – селение примерно в шести километрах от Отрива по дороге в Памье. Фигурирует и в другом произведении писателя – сказке для детей «Харчевня в Сент-Габелле» (1834). В первой половине XIX в. это название писалось как «Sainte-Gabelle», однако сегодня принято иное написание – «Cinte-Gabelle».

356

Сикомор (от греч. sycomoros) – клен ложноплатановый, или явор. Раскидистое дерево, дающее густую тень.

357

…вальс! Само это слово считалось… кощунственным… – Ср.: «В вальсе 〈…〉 кавалер так сжимал даму в своих объятиях, что это многим казалось неприличным. Поэтому в 1820 г., несмотря на возражения герцогини Беррийской, при дворе вальс был запрещен» (Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или Как возник «весь Париж». М., 1998. С. 136). Ф. Сулье постоянно наделяет вальс эротическими коннотациями – например, в «Гипнотизере» (1834), в «Так называемых» (1842); то же делают и Э. Сю («Кукарача», 1832, «Артур», 1839), А. Дюма в «Амори» (1842). Противниками вальса выказывали себя Ж. Жанен, Ф. Давен и известный журналист Ш. Ласейи.

358

…какую книгу умышленно подложили Каролине… – Луицци предполагает здесь ситуацию, аналогичную той, в какой находилась Генриетта Бюре, вынужденная читать роман маркиза де Сада.

359

«Поль и Виржини» (1787) – роман французского писателя-сентименталиста А. Бернардена де Сен-Пьера (1737–1814), популярный в эпоху романтизма.

360

..любовь… развивалась ли она постепенно или же вторглась внезапно. – Французский комментатор пишет, что и Бальзак, как Сулье, различает те же два варианта развития любовного чувства. Но если в романах той эпохи в целом преобладает изображение постепенного развития любви, то Бальзак выделяется тем, что предпочитает описывать внезапно вспыхнувшую страсть.

361

«Ромео и Джульетта». – Ф. Сулье был переводчиком этой трагедии Шекспира, популярной в 1820–1830-е гг. во Франции.

362

«Новая Элоиза». – Имеется в виду эпистолярный роман Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (1761), также любимый романтиками. Далее героиня своими словами передает фразу из предисловия автора к роману: «Если 〈…〉 девушка осмелится прочесть хотя бы страницу – значит она создание погибшее».

363

…Луицци едва не расхохотался. – А. Ласкар полагает, что автор здесь насмехается над Луицци. Герой в очередной раз плохо разбирается в ситуации, смеется над проявлением «глупой влюбленности» Донзо, не догадавшись, что это – расчетливый цинизм персонажа, замаскированный под искреннее и наивное чувство.

364

…промурлыкал про себя «Всегда я – баловень у дам…» из «Визитандинок»… – «Визитандинки» – комическая опера Л.-Б. Пикара на музыку Девьена. Ее премьера состоялась 7 июля 1792 г. Опера шла под названием «Девичий пансион», затем – «Французы в серале». Приведенный куплет действительно был очень популярен в XIX в.

365

…своим примером воодушевлять слабых и наставлять на путь истинный заблудших. – А. Ласкар полагает, что в этих словах прямо выражен тот идеал милосердия и гуманизма, который исповедовал сам Ф. Сулье.

366

…подобала бы лучшая участь, чем постриг. – Посвятить себя монашеству, с точки зрения Ф. Сулье, как и Бальзака, значит изменить своей природе и устраниться от социальных проблем.

367

Луицци… смотрел на окружающее без особого внимания… Тихий… напев… не отвлекал барона от размышлений… – В связанном с данной фразой описании Ф. Сулье создает лаконичный, но точный портрет Бретани, с ее экономической отсталостью и провинциальной архаичностью. И это вполне личное, авторское восприятие (а персонаж, Луицци, взирает «на окружающее без особого внимания»), замечает французский комментатор. Сам писатель учился на юге Франции, запечатлев его в «Общей исповеди» (1840–1847).

368

Ланды – местность на юго-западе Франции, примыкающая к побережью Атлантического океана.

369

Андуйе – городок в Бретани, к северу от Ренна и к востоку от Фужера. Историки не отмечают там каких-либо больших сражений.

370

Ренн – город в Бретани, в департаменте Иль и Вилен, в 344 км от Парижа.

371

Анаконда – самая крупная змея из семейства удавов.

372

Баядерка – индийская танцовщица, участвующая в религиозных церемониях и праздничных увеселениях.

373

Все сомнения… привязанности и преданности… – А. Ласкар считает, что эти традиционные сентиментальные фразы – несобственно-прямая речь героя, над глупой наивностью которого автор посмеивается.

374

…находил своеобразную прелесть в… безгрешном обольщении. – Отсутствие чувства вины выдает аморальность героя.

375

…смотрел… не с… нежным восторгом… чистой любви… – Чистую и возвышенную любовь Луицци испытает с Леони де Серни в конце романа.

376

…ощущал ее гибкое тело… – По мнению французского комментатора, чувственность мужского влечения воссоздана здесь с бальзаковской смелостью, редкой для романов того периода.

377

…сопроводив ее цитатой: «Письмо извольте получить…» – Источник цитаты установить не удалось.

378

Улица Эльдер. – Расположена в центре Парижа.

379

…отправились в Алжир… – То есть мужественные участники революции вместо наград и благодарности были ввергнуты в очередную военно-политическую авантюру. Ф. Сулье был, как и многие его современники, разочарован итогами Июльской революции (см. также его роман «Государственный советник» (1835)). Однако у Ж. Жанена, А. Карра и Ж. Сандо читатель встречает противоположную оценку последствий этой революции.

380

Дю Барри Жанна Бекю, графиня де (1743–1793) – фаворитка Людовика XV, казнена во время якобинского террора.

381

…как Оргон по отношению к Тартюфу… «Для праведных особ я стану хуже черта». – Оргон, Тартюф – персонажи комедии Мольера «Тартюф». В акте V сц. 1 Оргон выгоняет ханжу и мошенника Тартюфа из своего дома со словами: «Достаточно с меня людей такого сорта, / Для праведных особ я стану хуже черта» (пер. Mux. Донского).

382

Партикулярный сборщик – то есть сборщик определенного вида налога (см. также примеч. 9 к гл. IV, т. III).

383

Альбигойские войны – войны первой половины XIII в. (1209–1229), которые велись со сторонниками еретических учений, центр деятельности которых был сосредоточен в г. Альби.

384

…рядом с Тюреннами и Левисами. – Тюренны – известный аристократический род, к которому принадлежит прославленный французский маршал XVII в. Анри де ла Тур д’Овернь, виконт де Тюренн (1611–1675); Левисы – аристократический род, прославленный, в частности, французским маршалом ХVIII в. Франсуа Гастоном, герцогом де Левисом (1720–1787).

385

Жокей-клуб – привилегированный аристократический клуб, на манер английских, который был организован в Париже в 1834 г.

386

«Нельская башня» – пьеса А. Дюма. Премьера состоялась в театре «Порт-Сен-Мартен» в 1832 г. Сюжет основан на легенде о Нельской башне, куда развратная королева (по пьесе это королева Маргарита Бургундская вместе со своей сестрой принцессой Бланш и невесткой принцессой Жанной Бургундской) завлекала юношей, чтобы после ночи любви предать их смерти.

387

Жанна Бургундская (1291–1330) – королева Франции, супруга Филиппа V Длинного (1316–1322). Именно с ее именем связывают легенду о Нельской башне (см. предыдущее примеч.). Пребывала в заточении по обвинению в прелюбодеянии, но была признана невиновной. Том шестой I. АББАТ

388

…пышные пропорции Венеры Каллипиги… – Венера Каллипига (греч. «Прекраснозадая») – одна из античных статуй богини любви, отличающаяся пышными формами.

389

Дидро… называет… хищными тварями… – Дидро Дени (1713–1784) – французский философ-энциклопедист, драматург, романист. В данном случае речь идет о высказывании повествователя в философском «сексологическом» романе «Нескромные сокровища» (1748).

390

Ювенал. – Децим Юний Ювенал (60–140) – древнеримский поэт, автор «Сатир».

391

Lassata viris et поп satiata recessit – перефразированное выражение Ювенала (Сатира VI, стих 129): «Lassata viris necdum satiata recessit» – «Ушла, утомленная мужчинами, но все еще не удовлетворенная». Имелась в виду Валерия Мессалина, третья жена императора Клавдия, которая, следуя своим развратным наклонностям, посетила публичный дом.

392

Сталь Жермена де (1766–1817) – французская писательница, стояла у истоков романтизма во Франции.

393

Улица Гренель – улица аристократического предместья Сен-Жермен.

394

…в необычайно роскошном китайском будуаре… – То есть в будуаре, оформленном в китайском стиле, который назывался «шинуазери» и довольно широко применялся в интерьерах рококо.

395

Здесь: подходящую к случаю (лат.).

396

Германская конфедерация. – В 1806 г. шестнадцать германских государств образовали Рейнскую конфедерацию, ставшую протекторатом Франции. В 1811 г. в нее входило уже 36 государств.

397

Фонтенбло – городок в департаменте Сена и Марна, к югу от Парижа, где находится известный замок, построенный в эпоху Возрождения для короля Франциска I и ставший загородной резиденцией французских королей.

398

Улица Ришелье. – На этой парижской улице расположен театр Комеди-Франсез.

399

Гостиница «Кадран Бле». – Название гостиницы совпадает с названием знаменитого парижского кафе-ресторана, открытого в 1780 г.

400

Трианон – название двух дворцов, возведенных в версальском парке. Большой Трианон, построенный в 1687 г. архитектором Ардуэн-Мансаром, еще хранит черты классицистической монументальности; Малый Трианон, построенный в 1762–1764 гг. архитектором А.-Ж. Габриелем, воплощает в своем интерьере тягу к миниатюрности и интимности рококо. Здесь, видимо, имеется в виду это последнее здание.

401

…первые шаги Учредительного собрания… – 9 июля 1789 г. депутаты Генеральных штатов (от третьего сословия) во Франции провозгласили себя Учредительным собранием. 26 августа это собрание приняло «Декларацию прав человека и гражданина».

402

…защитников Версаля… – Версаль – королевский дворец и парковый ансамбль, построенный известными архитекторами под руководством Лебрена в пригороде Парижа в середине – второй половине XVII в., символ расцвета французского абсолютизма. Речь, таким образом, идет о сторонниках королевской власти, защитниках династии Бурбонов в период Французской революции.

403

…на праздниках в Мюэте, Люсьенне… – Названы загородные местности, где проводили, обычно в летнее время, свои балы французские аристократы и королевские особы. Люсьенн предпочитала фаворитка Людовика XV мадам Дю Барри, а Мюэт – королева Мария-Антуанетта. Ныне эти местности входят в XVI округ Парижа.

404

…«Желанья ваши для меня закон». – Автора этого четверостишия установить не удалось.

405

Сенешальство – судебно-административный округ, которым управляет королевский чиновник-сенешаль.

406

Генеральные штаты – высший совещательный орган сословного представительства во Франции до революции 1789–1794 гг. Впервые были созваны в 1302 г. королем Филиппом Красивым. Созывались королями в чрезвычайных обстоятельствах, но главным образом для получения согласия на сбор налогов (см. также примеч. 2 к данной главе).

407

Людовик Шестнадцатый – французский король, правивший с 1774 по 1792 г., носил титул короля Франции до 1791 г., а затем – короля Французов (1791–1792). В период революции арестован и осужден Конвентом. Казнен 21 января 1793 г.

408

…его философские принципы трактовали дуэль как варварство. – Дуэль осуждалась в XIX в. как сущее бедствие. Об этом, по мнению А. Ласкара, свидетельствуют многочисленные статьи в периодической печати. В романах 1830–1850-х гг. эта тема также была популярна и восходила не только к современным спорам о дуэлях, но и к сентименталистской романистике XVIII в. – «Клариссе» (1747–1748) Ричардсона, «Новой Элоизе» (1761) Руссо (ч. I, письмо LVII).

409

Ротонда – здесь: полукруглая задняя скамья в экипаже.

410

Кабриолет – здесь: сиденье экипажа со слегка вогнутой спинкой.

411

…захотел надеть намордник на льва, которого сам спустил с цепи. – То есть остановить кровопролитие, вызванное революционным террором. Ф. Сулье был республиканцем, однако, как и многие, ужаснулся жестокостям революции.

412

…до десятого августа. – 10 августа 1792 г. – дата низложения королевской власти во Франции.

413

…если бы не один… крестьянин… и лишь случайная… встреча… – По мнению А. Ласкара, Ф. Сулье ненавязчиво использует в повествовании прием параллелизма: речь идет о встрече с Брюно и Матье, а затем – с Барне.

414

…гражданин де Кони заключен под стражу… – Брикуен смешивает здесь обращение «гражданин», принятое революционерами, с употреблением дворянской частицы «де» перед фамилией, чтобы продемонстрировать свою лояльность одновременно и старому, и новому политическим режимам.

415

Режим террора, в течение полутора лет царивший во Франции… – Французские историки выделяют два этапа революции, носящих название «Террор»: первый Террор – 10 августа – 20 сентября 1792 г., связан с арестом короля и первыми казнями; второй Террор – 5 сентября 1793 – 28 июля 1794 г. – начался отстранением жирондистов от власти, продолжился массовым гильотинированием политических противников и завершился только после падения Робеспьера. Рассказчик, говоря о «полутора годах», имеет в виду оба эти этапа, то есть якобинский террор в целом.

416

…точно в день родов… погиб на эшафоте. – В феврале 1797 г., когда родилась Эжени, уже правила Директория (с 3 ноября 1795 г.), однако жестокое правосудие на якобинский лад еще сохранялось. Оно окончательно исчезло после поражения роялистов на выборах в марте-апреле 1797 г.

417

…антипатия… к его грубой внешности… Брикуену в то время было уже за сорок… – В истории мадам де Мариньон (см. т. III, гл. IV) Брикуену было тридцать, и, хотя он не был лишен привлекательности, грубость в нем уже тогда отталкивала, отмечает французский комментатор.

418

…«Паспорт». – С февраля 1793 г. всякий человек во Франции, покидая жилище, должен был иметь при себе паспорт, полученный либо в столичной префектуре полиции, либо в комиссариатах других городов. Отсутствие документа предполагало судебное преследование. Закон не всегда строго соблюдался, но был отменен только после 1871 г.

419

Улица Варенн – улица в парижском квартале Сен-Жермен, расположенная параллельно улице Гренель.

420

…в районе Гро-Кайу… – Имеется в виду не административный район, а месторасположение одного из церковных приходов Парижа. Приход Гро-Кайу (к которому были отнесены и жители одноименной улицы) был учрежден архиепископом Кристофом де Бомоном 28 августа 1776 г. при церкви Божьей Матери Избавительницы, которая считалась покровительницей рожениц. Церковь располагалась на улице Сен-Доменик.

421

Я уехал в Египет… – То есть герой принял участие в египетском походе наполеоновских войск в 1798–1801 гг.

422

…не получил ничего, кроме чумы… – В наполеоновских войсках, воевавших в Египте, чума произвела большие опустошения. Посещение Наполеоном чумного госпиталя в Яффе не только описано в мемуарах дипломата Л.-Ф. де Бурьена, но и запечатлено на известной картине А. Гро (1804).

423

…одалиска из сераля… – Сераль – резиденция турецкого султана. Во Франции это слово употреблялось как обозначение гарема, женской половины дома у мусульман. Одалиска – наложница в гареме.

424

…в гвардии Консульства… в императорской гвардии… – Национальная гвардия возникла во Франции еще во время революции из гражданского ополчения. Наполеон сохранил ее как элитную часть своего войска и в период Консульства и Империи. Отсюда – перемены в ее названии.

425

Дом инвалидов – убежище для военных ветеранов, основанное в 1670 г. Людовиком XIV по совету военного министра Лувуа. Архитектор всего ансамбля Дома инвалидов, включающего несколько построек, – Л. Брюан. Церковь Сен-Луи, входящая в этот ансамбль, построена в 1680 г. Ж.-А. Мансаром и с 1840 г. стала усыпальницей Наполеона. Дом инвалидов расположен в VII округе Парижа.

426

…старый солдат… дошел до нищеты. – Французский комментатор замечает: из рассказа солдата ясно, что он не выступал на стороне революционеров ни во время Великой Французской революции, ни во время Июльской революции 1830 г., и потому неблагодарность по отношению к патриотически настроенному и лояльному человеку со стороны режима Июльской монархии выглядит особенно чудовищной.

427

Дверь распахнулась, и вбежала госпожа де Серни. – Ф. Сулье использует здесь чисто театральный прием: фраза выглядит ремаркой из пьесы. Театральный эффект усиливается и тем, что появление героини спасает Луицци в самый последний момент, когда тот уже готов сдаться Дьяволу окончательно.

428

…приказал комиссар, указав на барона. – А. Ласкар отмечает, что в романах 1830–1850-х гг. сцены, когда муж застает любовников, довольно часты, однако они редко завершаются вмешательством полиции.

429

Всегда я – баловень у дам, / Был с женами любезен… – куплет из комической оперы Пикара «Визитандинки» (см. примеч. 2 к гл. III, т. V).

430

Пусть золото химерой служит… – Источник этой и следующей («Я все потерял…») цитаты установить не удалось.

431

Френолог – человек, распознающий душевные свойства человека по строению его черепа. Учение о френологии было выдвинуто австрийским анатомом Ф.-И. Галлем и пользовалось популярностью в первой половине XIX в.

432

Последний довод (лат.).

433

…вы придумываете религию с верой в Высший Разум… – В период Французской революции некоторые ее руководители предложили создать культ Разума, установили статую богини Разума на площади Бастилии и 10 августа, а затем 10 ноября 1793 г. устроили праздники в ее честь.

434

…вы ломаете спиритуалистическую философию с помощью Мальбранша… рококо… изгоняется… Давидом… – Спиритуалистическая философия – идеалистическое учение о мире как проявлении божественной сущности, признание независимого от тела существования души. Мальбранш Николя (1638–1674) – французский философ-окказионалист и теолог; Вольтер резко критиковал идеалистические представления Мальбранша в трактате «О душе» (1774). Давид Жак-Луи (1748–1825) – французский художник, глава революционного классицизма во французской живописи, продолжавший успешно писать картины в эпоху Империи.

435

Луаре – один из департаментов центрального региона Франции, административным центром которого является г. Орлеан.

436

…я всегда писал вместо слова «рефлексия» слово «рефлекс»… – то есть намеренно смешивал психологический процесс размышления с физиологической реакцией организма на те или иные внешние воздействия.

437

…например, Мюзара… Мейербера. – Мюзар Филипп (1793–1859) – музыкант, дирижер, устроитель балов и сочинитель танцевальной музыки. Первым придумал давать концерты под открытым небом (так называемые концерты-променады), устраиваемые им балы в Опере и в театре «Варьете» пользовались большой популярностью. Современники ценили его за необычайную мелодичность собственных сочинений и умение выделять мелодию из самых сложных музыкальных произведений других композиторов. Мейербер Джакомо (наст. имя Якоб Либман Бер; 1791–1864) – французский композитор, пианист, дирижер. Основоположник жанра «большой оперы» во Франции, Мейербер получил огромное признание у публики после постановки «Роберта-дьявола» (1831) и еще большее – после «Гугенотов» (1836). Однако его упрекали порой за то, что он, в отличие от Мюзара, не был «мелодистом».

438

Эффект рефракции – искривление светового луча в среде с меняющимся показателем преломления.

439

Комическая опера «Монтано и Стефани». – Автор либретто – Ж.-Е. Дежор (1751–1799), музыки – А.-Т. Бертон (1767–1844).

440

«Жимназ» – парижский театр, основанный в 1820 г., ставил водевили и легкие комедии.

441

Гораций – Квинт Гораций Флакк (65–8 гг. до н. э.), древнеримский поэт, автор «Искусства поэзии», которое было важным авторитетом для писателей классической эпохи.

442

Facta domestica – дела домашние (лат.). Здесь имеется в виду стих 285 «Искусства поэзии», где Гораций благодарит старых римских поэтов за то, что они осмелились описывать «домашние дела», то есть римскую жизнь и национальную историю.

443

…изучение нашей национальной истории на местах и в памяти народа… – Путешествующий поэт ставит перед собой, таким образом, типичную цель романтика. Сам Ф. Сулье принимал участие в подобном путешествии и указал на это в своих воспоминаниях. Изучение национальной истории помогло ему создать «Исторические романы о Лангедоке» (1836).

444

Филипп Август – Филипп II Август (1165–1223), французский король (1180–1223). Это указание датирует описываемые события маем 1179 г., когда Филипп-Август фактически сменил на престоле своего парализованного отца, Людовика VII.

445

Аквитания. – В древности так называлась одна из четырех провинций Римской Галлии. В VIII–IX вв. Аквитания была самостоятельным королевством. В IХ – XI вв. – провансальское герцогство Аквитания. Окончательно присоединена к Франции в XV в.

446

Ричард Львиное Сердце (1157–1199) – английский король (1189–1199), проведший почти все свое царствование за пределами королевства – в Третьем крестовом походе, а затем – в плену. Будучи жестоким и вспыльчивым, активно борясь за власть (поскольку был только третьим сыном Генриха II), Ричард остался тем не менее в народной памяти доблестным рыцарем, блестящим военачальником и справедливым правителем.

447

…перед Руаном с королем Генрихом Седьмым… – Руан – город в департаменте Морская Сена, столица Нормандии; далее в тексте явная ошибка. Речь должна идти о французском короле Людовике VII (1137–1180). Он предпринял осаду Руана весной 1174 г. А. Ласкар замечает, что Ф. Сулье, увлеченный, подобно другим его современникам, историей и располагавший изданиями «Полной коллекции мемуаров по истории Франции» (45 томов, издавались с 1819 г.), «Коллекции мемуаров по истории Франции от основания французской монархии до XIII века» (30 томов, 1823–1825), тем не менее допускает неточности: например, по романной хронологии Лионель должен был бы покинуть отцовский замок в 1175 г., но он оказывается участником осады Руана.

448

Берри – историческая провинция Франции, расположенная в бассейне реки Шер (приток Луары).

449

Генрих Второй – Генрих II Английский, первый король Англии из династии Плантагенетов, отец Ричарда Львиное Сердце. Был на престоле с 1154 по 1189 г.

450

Фридрих Барбаросса – германский император с 1152 по 1190 г. Коронован в 1155 г. в Риме императором Священной Римской империи, а затем, 30 июля 1178 г., императором в Арле, столице каролингского королевства. Совершил несколько походов в Италию. Стал героем средневековых легенд. По преданию, Фридрих Барбаросса не погиб, а заснул в горном подземелье Кифгеизер (Тюрингия) и ждет, чтобы в нужный момент выйти на свет и вернуть Германии ее величие.

451

Генрих Короткий Плащ – Генрих III, Король-юноша (1158–1183), старший сын Генриха II Плантагенета. В 1170 г. назначен отцом королем-соправителем. Несмотря на это, участвовал в междоусобных войнах, которые вели с Генрихом II его сыновья. Среди них был и будущий король Англии Ричард I Львиное Сердце. Двор Короля-юноши в Нормандии отличался пышностью и пристрастием к рыцарским турнирам.

452

…в добротно скроенной драме… – Во французском тексте используется выражение «bien torché», значение его как «удачно сделанного произведения» зафиксировано с 1767 г., указывает А. Ласкар.

453

…что-то в духе«3аиры» или «Федры». – То есть в духе лучших образцов классицистической трагедии. «Заира» (1732) – трагедия Вольтера. «Федра» (1677) – трагедия Расина.

454

Кадастр – список лиц, подлежащих налогообложению, или список объектов, облагаемых налогом, здесь: перечень, список.

455

…развитие страстей зависит от исторического колорита? – Эта идея – одна из самых важных в романтической эстетике: романтики, в противовес классицистическим принципам, изображают не случайное, а закономерное, не исторически преходящее, а вечное, защищают принцип «местного колорита», т. е. изображения национальной и исторической специфики событий и людей – их психологии, морали, эмоциональной жизни.

456

….времен Людовика Тринадцатого… – то есть первой половины XVII в., «эпохи барокко». Людовик XIII правил во Франции с 1610 по 1643 г.

457

Регентство – эпоха правления Филиппа Орлеанского (1674–1723), племянника Людовика XIV, регента (1715–1723) при малолетнем Людовике XV, отличавшаяся вольностью нравов (см. также примеч. 1 к гл. VI, т. III).

458

…вечный камень Сизифа… – Древнегреческий миф о Сизифе повествует о том, как в наказание за обман богов коринфский царь Сизиф был приговорен ими после смерти вечно вкатывать на подземную гору камень, который тут же скатывается вниз.

459

Баллада. – В XIX в. балладой именовалось довольно длинное поэтическое произведение, не подчиненное строгим правилам стихосложения и содержащее изложение какой-нибудь легенды. Описание дикой скачки и пожара в Рокмюре напоминает А. Ласкару знаменитую балладу Г. Бюргера «Ленора» (1773) и поэму Д. Г. Байрона «Мазепа».

460

Франкони – итальянская семья знаменитых цирковых наездников, натурализовавшаяся в Париже в XVIII в. Глава династии, Франкони-отец, умер в 1836 г., но к тому времени дети и внуки его овладели искусством трюков с лошадьми, и слава цирка не пострадала. У Франкони лошади работали при оглушительной стрельбе, прыгали через горящие обручи и т. д. Кроме того, в XIX в. Франкони не только содержали цирк, но и давали уроки верховой езды царственным особам.

461

…самое сердце Лангедока. – Лангедок – южная часть Франции, столицей которой (ее «сердцем») является Тулуза.

462

Да кто осмелится описать… депутата… адвоката? – Французский комментатор верно подмечает, что Дьявол перечисляет персонажей (банкир-вор, идиот-нотариус и т. д.), которые либо уже фигурировали в «Мемуарах», либо еще появятся в них.

463

Бальи – в средневековой Франции королевский чиновник, осуществлявший административную и судебную власть в крупной области. Здесь: государственный чиновник.

464

…общество… не любит, когда бередят его раны. – По мнению А. Ласкара, повествователь не без оттенка ностальгии констатирует здесь, что некогда насмешка подрывала общественный порядок, тогда как в современном обществе, где царит солидарная безнравственность, литература может быть только жестокой и агрессивной.

465

Гражданский кодекс – свод законов, принятый в 1804 г. при империи Наполеона I и систематизировавший юридические нормы буржуазного государства.

466

С этой главы 16 января 1838 г. в «Журналь де Деба» стали публиковаться части романа, обозначенные не как «отрывки», а как самостоятельные тексты под общим заглавием: «Двое выскочек». Дьявол как персонаж в них отсутствовал, а все реплики Луицци и поэта были убраны.

467

…на улице Прованс… – Месторасположение особняка указывает на богатство банкира: улица Прованс расположена в центре Парижа (IX округ), там находился знаменитый дом банкира Телюссона, разрушенный в 1824 г., а на соседних улицах Лаффит и Виктуар жили известные финансисты. На той же улице Бальзак поселил банкира Клапарона, персонажа романа «Цезарь Биротто» (1837).

468

Это жестокая несправедливость. – По мнению А. Ласкара, Ф. Сулье вспоминает в данном случае о несправедливости правительства Реставрации по отношению к собственному отцу.

469

Этан. – Местоположение этого поместья установить не удалось.

470

…автор и издатель обкрадывают публику. – Издательское дело во времена Ф. Сулье, указывает А. Ласкар, было построено на шарлатанстве: в книгах оставляли чистые страницы между главами, уменьшали количество строк на странице и знаков в строке, чтобы увеличить объем книг и тем самым продать их дороже. Это касалось и первого, восьмитомного, издания «Мемуаров Дьявола». Когда издатель Шарпантье стал издавать книжную серию малого формата in-8, это явилось настоящей революцией: Ш. Сент-Бёв отметил столь важное событие в знаменитой статье «О промышленной литературе».

471

…осень и зима выдались… суровыми… – Свидетельства современников подтверждают особую суровость зимы 1828/29 г., но в романе речь идет о зиме 1829/30 г.

472

Ипотека – долгосрочный заем под залог недвижимости.

473

Генеральная ипотека – долгосрочный заем под залог всего имущества должника, а также всех его настоящих и будущих доходов.

474

Авуары – здесь в широком смысле: различные денежные средства (деньги, чеки, векселя, аккредитивы), которыми проводятся платежи.

475

Экспедиция в Алжир может провалиться… – На алжирскую экспедицию были возложены большие политические и финансовые надежды правительства Карла X, стремительно терявшего популярность. Эскадра французских кораблей направилась в Алжир 25 мая 1830 г., а победа над Алжиром была одержана 4 июля 1830 г. Однако это не предотвратило Июльскую революцию и свержение последнего из Бурбонов.

476

Лорж. – Название этого загородного дома говорит о том, что ранее он принадлежал знатному французскому семейству герцогов Дюрфор де Дюра де Лорж. Тем самым Сулье еще раз обращает внимание на процесс перехода собственности аристократов в руки новой буржуазии (см. также с. 896–897), на этот раз иностранной.

477

Роббер – в карточных играх висте и бридже – полная игра, состоящая из двух партий.

478

Дюваль Александр-Венсан-Пино (1767–1842) – французский драматург, автор модных комедий начала XIX в., член Французской академии с 1812 г. Директор театра «Одеон» с 1810 г., позднее – администратор библиотеки Арсенала. Был противником романтизма и написал памфлет «О романтической литературе» (1833).

479

Я достаточно сильна в игре на фортепьяно, чтобы умереть. – Можно уловить в этих словах перифраз слов Миньоны, героини романа Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера» (1796): «Я и так довольно образованна (более точный перевод – «достаточно просвещена». – Н. П.), чтобы жить и горевать» (Гёте И.-В. Собр. соч.: в 10 т. М., 1978. Т. 7. С. 401).

480

…три окружных коллегии и одна коллегия департамента… – В данном случае «коллегия» означает собрание выборщиков – региональное или городское (соответственно при выборах в округах или департаментах). Согласно закону 1820 г. о двойной системе выборов, часть депутатов избиралась окружными коллегиями, другая часть – коллегиями департамента. Но можно было быть избранным несколькими коллегиями, что означало особый успех депутата. Таков случай господина Дюрана.

481

…приписываете Робеспьеру взгляды иезуитов. – Оправдание средств высотой и чистотой цели действительно было принципом иезуитов. Созданный в XVI в. Игнатием Лойолой монашеский орден иезуитов ставил своей целью беспощадную борьбу с антицерковными и еретическими движениями в Европе. А. Ласкар отмечает, что в романе уже фигурировала тема иезуитов – в образе аббата Молине.

482

Верхняя палата – одна из двух палат парламента во Франции 1814–1848 гг. Состояла из пэров – представителей духовенства или дворянства высокого ранга, назначаемых королем или выбираемых в результате непрямого голосования.

483

Скриб Эжен (1791–1861) – французский актер и драматург, автор комедий интриги, комических опер и водевилей.

484

…Et Deus intersit, – как говорит Гораций. – «И бог участвует» (лат.) – перефразированное выражение из «Искусства поэзии» Горация (стих 191) – «nec Deus intersit».

485

…отменила закон о разводах. – Отмена закона, разрешавшего разводы, произошла в эпоху Реставрации, в 1816 г. Однако эту меру поддерживали прежде всего ультрароялисты. Поэтому уже 11 августа 1831 г. перед палатой пэров депутат Шонем поставил вопрос об отмене запрета на разводы. Хотя предложение это не было принято, оно вызвало широкую дискуссию, и сторонники развода вновь обращались к законодателям в 1833–1834 гг. с тем же предложением.

486

Танцевальный зал Мюзара. – См. примеч. 2 к гл. II, т. VII. В 1830 г. Ф. Мюзар стал административным директором «Варьете» и открыл новый зал для публичных балов на Елисейских Полях под названием «Концерты Мюзара».

487

В результате… получить три миллиона. – Как отмечает французский комментатор, Ф. Сулье необыкновенно точно запечатлел финансовый кризис, разразившийся в конце июля 1830 г., когда начались продолжительные колебания курса франка по отношению к золоту. Июльская революция пришлась на период финансовой депрессии. Хрупкая банковская система рухнула. Кризис длился до середины 1832 г.

488

…страной, которая особенно в то время была для нас образцом в промышленности. – Имеется в виду Великобритания, первая страна, пережившая промышленную революцию. Однако в конце XVIII в. во Франции начали крепнуть антианглийские настроения, получившие особое развитие в эпоху Наполеоновских войн.

489

…погубить на моих глазах жену и сына. – Тема жестокостей периода Революции возникает у Ф. Сулье и в «Общей исповеди» (1840–1847), и в «Приключениях Сатюрнена Фише» (1847), но там описан не Париж, а провинция – Ним, Экс, Тараскон, Марсель.

490

…занесли меня в список эмигрантов. – Имеется в виду закон от 23 марта 1793 г., по которому эмигрантом считался всякий француз, покинувший Францию после 1 июля 1789 г. и не вернувшийся до 9 мая 1792 г.

491

Секвестр – налагаемое государством запрещение или ограничение на пользование имуществом.

492

…сына, которому в ту пору было уже семнадцать… – Ф. Сулье координирует возрастную хронологию: в 1830 г. господину Дюрану – 55 лет; господин Феликс говорит, что его старшему сыну в 1789 г. было четырнадцать, а младшему тринадцать: в 1793 г. этому младшему действительно должно было быть семнадцать.

493

«Гэте» – парижский театр, открытый в XVIII в. и ставший популярным в романтическую эпоху.

494

Что до господина де Лозере… призвала его в палату пэров. – Весь этот последний абзац в периодическом издании содержал другой текст. В нем, считает А. Ласкар, сатира была ослаблена и конец оказался более идеализирован.

495

…сел в карету Лафита и Кайара… – В ту пору, помимо «Королевских почтовых карет», существовала конкурирующая с ней компания Лафита и Кайара, контора которой находилась на улице Нотр-Дам-де-Виктуар в Париже.

496

…готовая одежда… – Поскольку торговли готовой одеждой в ту пору не существовало, речь может идти о покупке одежды у старьевщика, хотя качество старой, ношеной одежды могло быть и очень высоким.

497

…он еще и судебный следователь. – В 1830–1848 гг. многие депутаты работали в той или иной административно-чиновничьей должности. В 1837 г. из 220 депутатов правительства 191 были чиновниками.

498

…скупщикам старинных монет… – Во французском тексте указано название этих монет: «quadruples» – золотые испанские двойные пистоли стоимостью 81,51 франка. В этот период, отмечает А. Ласкар, во Франции ощущалась нехватка наличных денег.

499

Вексель с оборотом – вексель, за оплату которого отвечает не векселедатель, а ремитент – лицо, в чью пользу производится платеж.

500

Цепи. – Во французском тексте стоит слово «poucettes», которое во французско-русском словаре К. А. Ганшиной переводится как «наручники» (см.: Ганшина К. А. Французско-русский словарь. М.: Русский язык, 1977. С. 661). Но в 1820–1830-е гг. оно обозначало цепи, надевавшиеся на запястье арестованных (то есть ручные кандалы). Полиция использовала либо их, либо «menottes» – наручники, похожие на современные. Так, Вотрен в сцене ареста в «Отце Горио» Бальзака просит надеть на него «цепи или наручники».

501

Юманн – знаменитый парижский портной.

502

Господину Юманну, улица Ришелье. – Юманн (см. предыдущее примеч.) жил в Париже на улице Нев-Пти-Шан. Поэтому письмо портному, отправленное бароном на улицу Ришелье, адресовано неверно.

503

…через двадцать четыре часа после ареста. – Согласно статье 23 уголовно-процессуального кодекса, у судьи имелось двадцать четыре часа, чтобы начать допрос задержанного. Задержанный при этом должен был содержаться в канцелярии суда под присмотром специального агента (ст. 114 Кодекса о наказаниях). Но в данном случае Луицци отправляют в тюрьму: это делалось в тех случаях, если разыскиваемое лицо через два и более дней после судебного постановления задерживали за пределами того округа, где это постановление было выписано.

504

…неделю находился в одиночке. – В этот период помещение задержанного в одиночку должно было быть санкционировано постановлением суда. За столь строгим содержанием Луицци стоит не только старание униженного дю Валя отомстить обидчику, но и то, что комиссар полиции стал свидетелем сцены адюльтера, а также то, что Луицци стали подозревать в предумышленном убийстве.

505

…служить вам сестрой, подругой и опорой. – А. Ласкар считает, что это перечисление предвещает финал романа, в котором Луицци оказывается окружен тремя женщинами: Каролиной, Леони и Эжени.

506

…мой испуг возмутил меня… – Как и другие героини романов Ф. Сулье (например, «Гипнотизера»), госпожа де Серни пугается собственного чувства.

507

…ее долгие годы держали в подвале… – Генриетту Бюре держали взаперти не в подвале, однако мрачный слух о ее заточении соответствует готической традиции, которой не чужд Ф. Сулье.

508

…в сиротском приюте Орлеана. – Как уточняет А. Ласкар, декретом от 19 января 1811 г. было предписано иметь в каждом округе приют для подкидышей. Неясно, сколько лет провела там девочка. Обычно в возрасте шести лет сирот отдавали в семью крестьянина или ремесленника.

509

…как торговец с Сите… – здесь: как мелкий торговец. Со времен Средневековья правобережная часть города, связанная мостом Менял с островом Сите, где располагается собор Парижской Богоматери, была местом проживания ремесленников и торговцев.

510

…философов и революцию, которые положили конец всему этому. – При Старом режиме импотенция супруга делала брак недействительным: достаточно было поверхностных доказательств, и вопрос решался церковным судом. В послереволюционную эпоху в Гражданском кодексе была закреплена отмена признания брака недействительным по причине импотенции, поскольку получить прямые и достоверные доказательства не представлялось возможным.

511

Туаз – старинная мера длины, равная 1,949 м.

512

…рука Республики сильнее руки Империи. – Разочарование в результатах Июльской революции, тоска по героическим временам наполеоновской эпохи отразились не только в этом рассуждении персонажа Ф. Сулье, но еще больше – в первой главе «Исповеди сына века» (1836) Мюссе.

513

…высказывание одного из наших самых крупных авторов патриотических водевилей… – Трудно сказать, кого из многочисленных авторов водевилей имеет в виду повествователь. Возможно, речь идет о водевиле Бразье, Дюмерсана и Франса «Солдат-землепашец» (1821, театр «Варьете»), патриотические куплеты из которого произвели настоящий фурор.

514

Паскаль играл в орел или решку… – Здесь имеется в виду знаменитый аргумент-пари французского философа Блеза Паскаля (1623–1662), доказывавший существование Бога.

515

Жан-Жак Руссо бросил камень в дерево… – Имеется в виду эпизод из «Исповеди» (1782–1788) Руссо: «…я в задумчивости кидал камни в стволы деревьев… За этим прекрасным занятием мне пришла в голову мысль сделать из него нечто вроде гадания… Я сказал себе: „Брошу этот камень вон в то дерево напротив; если попаду – это будет означать спасение, если промахнусь – осуждение“» (Руссо Ж.-Ж. Указ. соч. С. 216).

516

Это упадок… столько слабоумия в этой жадности… – Описание скупца похоже на бальзаковские образы папаши Гранде и Гобсека. Но Ф. Сулье, считает А. Ласкар, нашел особый ракурс: он описывает скупость в крайней стадии загнивания.

517

…одна из них, приблизившись к престолу Господню, просила… дева пречистая, дева грешная и жена неверная… – Неизвестно, приблизилась ли к Богу первой «дева пречистая», или «дева грешная», или «жена неверная». Ф. Сулье подчеркивает тем самым, что «грех» или «вина» в земном мире Богом могут оцениваться совсем иначе. Во всяком случае, молитвы грешников достигают престола Господня так же, как и молитвы праведников. Н. Т. Пахсарьян

518

Напр., в «Петербургских набросках» (1842) Э. Пельца читаем: «Бальзак, Виктор Гюго, Сулье и прочие герои дня слывут образцами и всячески превозносятся…» (цит. по: НЛО. 1999. № 6. С. 72).

519

Берг М. О статусе литературы // Дружба народов. 2000. № 7. С. 202.

520

Напр.: «Какое отношение может иметь филология к текстам Джойса, Кафки, Платонова, Валери, Пруста и т. д.? Да никакого! Филология настоящего по определению невозможна» (Подорога В. Из выступления в дискуссии «Философия филологии»// НЛО. 1996. № 17. С. 56).

521

См.: Peyre H. The failures of criticism. Ithaca; N. Y., 1967. P. 99–110.

522

Гройс Б. Апология художественного рынка // Гройс Б. Утопия и обмен. М., 1993. С. 326.

523

См.: Гудков Л. Д. Массовая литература как проблема. Для кого? // НЛО. 1996. № 22. С. 92–94; Гудков Л., Дубин Б., Страда В. Литература и общество: Введение в социологию литературы. М., 1998. С. 15–17.

524

Напр.: «Масса – это средний человек. Таким образом, чисто количественное определение – „многие“ – переходит в качественное» (Ортега-и-Гассет X. Восстание масс // Ортега-и-Гассет Х. Эстетика. Философия культуры. М., 1991. С. 309).

525

См.: Laclau E. La politique comme construction de l’impensable: Matérialités discursives. Lille, 1981. P. 67.

526

Мельников Н. Г. Понятие «массовая литература» в современном литературоведении // Литературоведение на пороге XXI века. М., 1998. С. 228.

527

Гудков Л. Д. Указ. соч. С. 94.

528

См.: Adam A., Lerminier G., Morot-Sir Е. Littérature française. P., 1972. P. 88.

529

Angenot M. Le roman populaire: Recherches en paralittérature. Montréal, 1975. P. 18.

530

См.: Vareille J.-C. L’homme masqué, le justicier et le détéctive. Lyon, 1989. P. 13.

531

См.: Allen S. Popular French Romanticism. Siracuse, 1981.

532

См.: Менцель Б. Что такое популярная литература? // НЛО. 1999. № 40. С. 391.

533

См.: Vareille J.-C. Op. cit. P. 11–12.

534

См.: Thoveron G. Deux siécles de paralittératures. Liège, 1996. P. 105.

535

Charlton D. G. Prose fiction // The French Romantics: In 2 vol. Cambridge, 1984. Vol. 1. P. 166.

536

Сент-Бёв Ш. Меркантилизм в литературе // Сент-Бёв Ш. Литературные портреты. М., 1970. С. 229.

537

См.: Champion M. Fr. Soulié, sa vie et ses ouvrages. P., 1847.

538

Этот анонимный отзыв 1887 г. приведен в кн.: March H. Frédéric Soulié Memorist and Dramatist of Romantic Period. New Haven, 1931. P. 2. Ср. также: «Его реноме было весьма значительным, поскольку он следовал сразу же после Бальзака. Бальзак, конечно, первый, Бальзак первый, но Сулье второй в этом великом искусстве говорить с умами из глубины своей книги» (Janin J. Histoire de la littérature dramatique: En 6 vol. P., 1858. Vol. I. P. 9).

539

Adam A., Lerminier G., Morot-Sir E. Op. cit. P. 88.

540

Le Voleur. 1838. Août. № 20. P. 158.

541

См.: Angenot M. Op. cit. P. 22.

542

См.: Hennings F. W. J. Culture and society in France: 1789–1848. N. Y., 1987. P. 306.

543

Полностью история публикации романа дается в преамбуле к Примечаниям наст. изд.

544

См.: Lascar A. Préface // Soulié F. Les Mémoires du Diable. P., 2003. P. VIII.

545

Данные о порядке публикаций других романов-фельетонов Ф. Сулье приведены в книге Г. Марча (см.: March H. Op. cit.), историю опубликования романов-фельетонов в XIX в. и споров вокруг них см. в кн.: Dumasy L. La querelle du roman-feuilleton: Littérature, presse et politique, un débat précurseur (1836–1848). Grenoble, 1999.

546

Шахов А. Очерки литературного движения в первую половину XIX века. СПб., 1907. С. 251.

547

Белинский В. Г. Речь о критике (1842) // Собр. соч.: в 9 т. М., 1979. Т. 5. С. 74.

548

Сенковский О. Брамбеус и юная словесность // Библиотека для чтения. 1834. Т. III. Отд. 1. С. 39.

549

См.: Nettement A. Etudes critiques sur le feuilleton-roman: En 2 vol. P., 1844–1845. Vol. I. P. 399–402.

550

Цит. по: March H. Op. cit. P. 173.

551

Отмечая невероятную фабульную изобретательность Ф. Сулье, современный ему критик писал: «Господин Фредерик Сулье обладает воображением необычайной силы. Он способен удерживать в руке нити тысячи интриг, запутывать и распутывать их по своему желанию» (Gaschon de Molènes P. Revue litéraire // Revue des Deux Mondes. 1841. 15 septembre. – Цит. по: La querelle du roman-feuilleton: Littérature, presse et politique, un débat précurseur (1836–1848). Grenoble, 1999. P. 169).

552

Desnoyers L. Un peu d’histoire à propos de roman (deuxième article) // Le Siècle. 1847. 28 septembre. – Цит по: La querelle… P. 140.

553

См.: Чавчанидзе Д. Л. Земное начало романтизма // Вопросы литературы. 1971. № 2. С. 121–124.

554

Le Siècle. 1845. Février. № 10.

555

См.: Milner M. Le Diable dans la littérature française de Cazotte à Baudelaire (1772–1861): En 2 vol. P., 1960. Vol. II. P. 55.

556

Milner M. Op. cit. Vol. II. P. 67.

557

Janin J. Op. cit. Vol. I. P. 125.

558

См.: Bianchini A. Il romanzo d’appendice. Torino, 1969. P. 70; см. также: La penseé de Sade // Tel Quel. 1967. № 28. P. 1–96.

559

Débat. 1841. 18 août.

560

Milner M. Op. cit. Vol. II. P. 63.

561

Гудков Л. Д. Указ. соч. С. 95.

562

См.: Nettement A. Op. cit. Vol. I. P. 404.

563

Vareille J. C. Op. cit. P. 15.

564

По справедливому замечанию И. А. Гурвича, «массовое чтение 〈…〉 нередко направляется 〈…〉 желанием узнать, „познакомиться“» (Гурвич И. А. Беллетристика в русской литературе XIX века. М., 1991. С. 59).

565

Lascar A. Op. cit. Р. VII.

566

Ibid. P. VI.

567

См.: Vareille. J.-C. Op. cit. P. 14.

568

См.: Revue de Paris. 1838. № 29. Avril. P. 348; Revue des Deux Mondes. 1847. T. IV. P. 138; Le siècle. 1842. 7 mars.

569

Сенковский О. Указ. соч. С. 39.

570

Белинский В. Г. Указ. соч. С. 74.

571

Григорьев А. А. Знаменитые европейские писатели перед лицом русской критики // Время. 1861. № 3. С. 58.

572

В работах, посвященных проблеме связи романистики Достоевского с французским романом XIX века, имя Ф. Сулье обычно не упоминается, теряется в тени Э. Сю, однако поэтика романа-фельетона, созданная в том числе и автором «Мемуаров Дьявола», бесспорно признается важным компонентом жанрового синтеза великого русского романиста (см., напр.: Arban D. Dostoievski par lui-même. P., 1963; Idem. Les années d’apprentissage de Fiodor Dostoievski. P., 1968). Приведем в связи с затронутой проблемой и мнение Б. А. Грифцова: «Преследование невинной жертвы, заговоры, измены, убийства, о которых торопливо рассказано введением бесчисленных случайностей, – это основной тип романа, почти безымянного, количественно необозримого, который законно игнорируют исследователи литературы и который всегда будет любимым чтением обывателя. 〈…〉 Нечто из этого бульварного романа – в уголовном интересе, в роковых встречах, в неожиданных наследствах, в подслушиваньях, в стремительном действии романов Достоевского» (Грифцов Б. А. Эстетический канон Достоевского // Вопросы литературы. 2005. № 2. С. 200).

573

Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М., 1961. С. 88.

574

См.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 13 т. СПб., 1883. Т. 1: Биография, письма и заметки из записной книжки. С. 40–50.

575

В «Приписке к статье Н. Н. Страхова „Нечто о Шиллере“» Ф. М. Достоевский говорит о вине отечественной критики (в том числе и В. Г. Белинского), высокомерно относящейся к Бальзаку, Виктору Гюго, Фредерику Сулье, Эжену Сю (см.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Л., 1979. Т. 19. С. 90).

576

См.: Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского. М., 1963. С. 160.

577

См. примеч. к изд.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 2. С. 518.

Content

Фредерик Сулье
Мемуары Дьявола

Том первый

I Замок Ронкероль

II Три визита

III Три ночи Ночь первая В будуаре

IV Ночь вторая В спальне

V Ночь третья В дилижансе

VI Видение

VII Рукопись Чистая любовь

VIII Полузаключение

Том второй

I Новый договор

II Дилижанс Возвращение к жизни

III Портреты Шутник. Бывший нотариус

IV Кое-что проясняется

V Cosi fan tutte

VI Продолжение

VII

VIII Три кресла

IX Первое кресло

X Как женщины заводят любовников

XI Продолжение рассказа о первом кресле Святая привязанность

ХII Маленькая подлость

XIII Второе кресло Ищите Лору

XIV Продолжение рассказа о втором кресле Последнее письмо

XV Третье кресло

Том третий

I Верные слуги

II Успешный курс лечения

III Платоническая любовь Маркиз

IV Госпожа де Мариньон

V Элевью

VI Продолжение рассказа о госпоже де Мариньон

VII Два миллиона приданого Последняя остановка

VIII Четыре претендента

IX Честное соглашение

X Беспокойная ночь

XI Крах

Том четвертый

I Эжени Бедное дитя

II Бедная девушка

III Еще раз о бедной девушке

IV По-прежнему бедная девушка

V Бедная жена

VI Бедная мать, а также…

VII Головокружение

VIII Дочь пэра Франции Вступление

IX Первое свидание Собрание кредиторов

X Жена будущего пэра Франции

XI Присяга на верность

Том пятый

I Сестра милосердия Встреча с шуанами

II Монастырская интрига

III Переписка

IV

V Подвиги Луицци

VI Продолжение

VII Последствия одной шутки

VIII Столбняк

IX Встречи

Том шестой

I Аббат

II История госпожи де Серни

III Туфля дьявола Жена

IV Муж

V Роман за один час

VI Объяснения Глава романа

VII Комментарий к предыдущей главе

VIII Бегство

IX Контраст

X Сон

XI Любовь

XII Новая история, которая окажется старой Открытие

XIII Первая остановка

XIV Вторая остановка

XV Третья остановка

XVI Еще одна новая старая история Последний солдат наполеоновской гвардии

XVII Правильное решение

XVIII Раб

Том седьмой

I Продолжение предыдущей главы

II Поэт артистичный, велеречивый и современный

III Трагедия, или историческая драма Действие первое

IV Действие второе

V Действие третье

VI Превращения

VII Комедия Банкир

VIII Предприниматель

IX Дворянин и бедный человек

X Дворянин иного сорта

XI Избирательный циркуляр

XII

XIII Афера

XIV

Том восьмой

I

II

III Простые события и простая мораль

IV Славные служаки

V Развязки

VI Тюрьма для умалишенных

VII Начало разгадки

VIII

IX Триумф любви к брату

X Непорочная

XI Дед и внучка

XII Убийца

XIII Замок ронкероль

XIV Волшебный фонарь дьявола

Фредерик Сулье – «хороший средний писатель»

Примечания

Примечания