Макконахи Шарлотта

Когда-то там были волки

Когда-то там были волки

Шарлотта Макконахи

Моей малышке

ONCE THERE WERE WOLVES

Charlotte McConaghy

Один-единственный зверь воет в лесу по ночам.

Анджела Картер

1

Когда нам было восемь лет, отец раскроил меня сверху донизу.

В лесу в дебрях Британской Колумбии стояла его мастерская, пыльная и воняющая кровью. Там сушились шкуры, и, пробираясь между ними, мы задевали их лбами. Я дрожала от каждого прикосновения, в то время как, шедшая впереди меня Эгги, которая была гораздо смелее меня, дьявольски скалилась. Несколько летних сезонов я мучилась от любопытства, что же происходит в том сарае, однако сейчас мне внезапно отчаянно захотелось сбежать оттуда.

Отец поймал кролика. Хотя он и позволял нам рыскать вместе с ним за добычей по лесу, но раньше никогда не показывал, как забивают животных.

Эгги сгорала от нетерпения и в суете опрокинула бочку с рассолом, ненароком пнув ее с низким гулким стуком, который отразился и в моей ноге. Отец поднял глаза и вздохнул.

— Вы действительно хотите посмотреть?

Эгги кивнула.

— И вы готовы к этому?

Снова кивок.

Я видела пушистого кролика и разнообразные ножи. Жертва не шевелилась; она уже умерла.

— Тогда подойдите.

Мы встали с двух сторон от верстака, выставив вперед носы.

Вблизи были хорошо видны приятные оттенки кроличьей шкурки: красновато-коричневый, и темно-оранжевый, и теплый кремовый, и серый, и белый, и черный. Целая палитра цветов, созданная природой, как я полагала, для маскировки, чтобы предотвратить именно такую судьбу. Бедный кролик.

— Вы понимаете, почему я это делаю? — спросил нас отец.

Мы обе кивнули.

— Только для поддержания жизни, — сказала Эгги.

— А что это значит? Инти?

— Мы охотимся, исключительно чтобы прокормиться, и вносим свой вклад в экосистему, а еще выращиваем пищу, мы живем по возможности на самообеспечении, — ответила я.

— Правильно. Поэтому мы выражаем уважение этому созданию и благодарим его за то, что оно помогает нам выжить.

— Спасибо, — монотонно произнесли мы с Эгги. Меня посетило чувство, что кролик на нашу благодарность плевать хотел. Я мысленно принесла ему печальные извинения. Но в животе, в самом низу, тем временем что-то трепетало. Мне захотелось сбежать. Это были отцовские владения, шкуры, и ножи, и кровь, и он постоянно носил с собой особый запах, здесь всегда было его царство, и пускай бы так оно и оставалось; казалось, вот-вот откроется дверь в какое-то более мрачное пространство, более жестокое, взрослое, и я не знала, почему Эгги решила тут присутствовать, но если это так, если она решила, значит, и я никуда не уйду. Я следовала за сестрой повсюду.

— Прежде чем есть мясо, нужно снять шкуру. Я обработаю ее, чтобы можно было использовать или продать, а потом мы съедим все части тушки, чтобы…

— …Ничего не пропало, — привычно закончили мы фразу.

— А почему это важно?

— Потому что пустая трата ресурсов наносит непоправимый вред планете, — хором сказали мы.

— Давай уже, папа, — капризно поторопила отца Эгги.

— Хорошо. Сначала разрезаем от горла до живота.

Кончик ножа вошел в шерсть, и я поняла, что совершила ошибку. Прежде чем я закрыла глаза, нож вскрыл мне горло и одним быстрым ловким движением разрезал грудную клетку.

Я рухнула на пол, распоротая и кровоточащая. Ощущения были такими реальными, что я не сомневалась — из меня течет кровь, и кричала, кричала, и отец теперь тоже кричал, и нож упал, и Эгги упала и крепко прижала меня к себе. Ее сердце билось вплотную с моим. Пальцы выстукивали ритм на моем позвоночнике. И в ее щуплых руках я снова стала невредимой. Самой собой, без крови и даже без малейшей ранки.

Я всегда знала, что отличаюсь от других, но в тот день впервые поняла, что это опасная особенность. И в тот же день, когда я, шатаясь, вышла из сарая в долгие фиолетовые сумерки и взглянула на край леса, я увидела своего первого волка, а он увидел меня.

Теперь, в другой части света, стоит тяжелая темнота и их дыхание чувствуется повсюду. Запах изменился. Он по-прежнему теплый, землистый, но более мускусный — а это означает присутствие страха, а это означает, что один из них не спит. Самка.

Ее золотые глаза тускло светятся в темноте.

«Спокойно», — без слов говорю я ей.

Это Номер Шесть, волчица-мать, и она наблюдает за мной из металлической клетки. Шкура у нее бледная, как зимнее небо. Ее лапы до сих пор еще не касались стали. Будь моя воля, я бы забрала у нее этот безрадостный опыт. Интуиция подсказывает мне, что нужно попытаться утешить волчицу добрым словом или ласковым прикосновением, но больше всего ее пугает мое присутствие, а потому я оставляю зверя в покое.

Я осторожно пробираюсь мимо остальных клеток в заднюю часть фургона. Петли скользящих дверей скрежещут, выпуская меня. Сапоги с хрустом касаются земли. Жуткое место этот ночной мир. Снежный ковер тянется к луне, сверкая для нее. Нагие деревья отлиты в серебре. Я выдыхаю в воздух облачка пара.

Стучу в окно кабины, чтобы разбудить остальных. Они поднимают головы, сонно моргая. Эван укутан в одеяло; я чувствую шеей его шершавый край.

— Шестая не спит, — говорю я, и они понимают, что это значит.

— Нас по головке не погладят, если узнают, — замечает Эван.

— Никто не узнает, — отмахиваюсь я.

— Энн взбесится, Инти.

— К черту Энн.

Ожидалось присутствие прессы, чиновников и глав ведомств, вооруженной охраны; ожидались фанфары. Однако в действительности все обернулось иначе. Мы оказались связаны по рукам и ногам решениями, которые принимались в последнюю минуту; это повлекло за собой проволочку, путешествие затянулось, и теперь нашим подопечным угрожает смерть в результате переутомления. Наши враги заставят нас держать зверей в клетках, пока у волков не откажет сердце. Но я на это не поддамся. Итак, мы вчетвером — три биолога и один ветеринар — тайком при свете луны пробрались в лес со своим ценным грузом. Молча и незаметно. Без разрешения. Именно так и следовало действовать с самого начала.

Дальше для фургона дороги нет, а потому придется идти пешком. Первым делом мы достаем клетку с Номером Шесть, Нильс и я беремся сзади, а спереди здоровяк Эван жилится один. Амелия, наш ветеринар и единственная среди нас местная жительница, останется здесь охранять другие два контейнера.

До загона чуть меньше километра, а снег глубокий. Шестая молчит, только часто дышит — она в панике.

Кричит гагара, отчетливо и чудесно.

Не вспугнет ли волчицу этот одинокий крик в ночи, такой же древний зов, как ее собственный вой? Но понятным для меня способом она своих чувств не выражает.

До загона мы добираемся, кажется, целую вечность, и вот наконец впереди маячит ограждение из сетки-рабицы. Мы ставим клетку с Шестой за ворота и направляемся за двумя другими животными. Мне не нравится, что приходится оставлять ее без присмотра, но о местонахождении загона в лесу мало кто знает.

Следующим мы несем самца Номер Девять. Он очень крупный, а потому второй заход труднее, чем первый, но слава богу, что зверь хотя бы не просыпается. Третий волк — годовалая самка, Номер Тринадцать, дочь Шестой. Она легче, чем два других животных, и в это последнее путешествие мы берем с собой Амелию. Когда мы приносим Тринадцатую в загон, уже начинает светать, и, хотя все мое тело ноет от утомления, я чувствую и душевный подъем, и волнение. Самка Номер Шесть и самец Номер Девять никогда не встречались. Они из разных стай. Однако мы селим их в одном загоне в надежде, что они понравятся друг другу. Чтобы наши намерения осуществились, нам нужна размножающаяся пара.

Правда, вероятность того, что они загры зут друг друга, ничуть не меньше.

Мы открываем клетки и выходим из загона.

Шестая, пробудившаяся раньше времени, не шевелится, пока мы не отходим на приличное расстояние, чтобы понаблюдать за волками издалека. Волчице не нравится наш запах. Вскоре мы видим, как ее пружинистая фигура поднимается и мягко ступает на землю. Белая шкура поблескивает и почти сливается со снегом, по которому волчица передвигается необычайно легко. Проходит несколько мгновений, она поднимает морду и нюхает воздух, вероятно учуяв кожаный радиоошейник, и потом, вместо того чтобы изучать новое место, быстро подскакивает к клетке, где лежит ее дочь, и ложится рядом.

От этого в душе у меня всколыхнулось теплое и хрупкое чувство, которого я стала бояться. Оно предупреждает об опасности.

— Давайте назовем ее Пепел, — говорит Эван.

Рассвет золотит предутренние серые сумерки, и когда встает солнце, два других животных начинают шевелиться, просыпаясь от искусственного сна. Все три волка выходят из клеток на участок искрящегося леса размером в полгектара. Пока у них будет только это тесное пространство. А мне бы хотелось, чтобы забора не было вовсе.

Направляясь к фургону, я говорю:

— Никаких имен. Она Номер Шесть.

Еще сравнительно недавно (по меркам вселенной) этот маленький и редкий лес был дремучим и пышущим жизнью. Он изобиловал рябинами, тополями, березами, дубами и можжевельником и простирался на обширной территории, окрашивая пестротой шотландские холмы, теперь голые, и предоставляя пищу и убежище разнообразным видам диких животных.

И по этим корням, между стволами, под пологом листвы бегали волки.

Сегодня волки снова ступили на эту землю, которая не видела их сотни лет. Остались ли в их крови воспоминания об этих местах? А вот лес их помнит. Он хорошо знает своих бывших обитателей и давно ждет, когда они снова появятся и разбудят его от долгой дремоты.

Весь день мы проводим, развозя остальных волков по их загонам, а когда опускается вечер, возвращаемся на базу — в маленький каменный коттедж на краю леса. Наши коллеги пьют в кухонном уголке шампанское в честь выпуска всех четырнадцати серых волков в загоны для акклиматизации. Но они еще не на свободе, наши волки, эксперимент только начался. Я сажусь за мониторы и смотрю записи из загонов. Что звери думают о своих новых домах? Лес во многом похож на тот, где они жили раньше, в Британской Колумбии, хотя климат здесь умеренный, а там субарктический. Я тоже происхожу из того леса и знаю, что он пахнет иначе, выглядит иначе, тут другие звуки и другая среда. Однако мне отлично известно, что волки очень хорошо адаптируются. Вдруг я затаиваю дыхание: крупный Номер Девять приближается к хрупкой волчице Номер Шесть и ее дочери. Самки вырыли ложбинку в снегу в самом конце загона и затаились там, настороженно наблюдая за Девятым. Он возвышается над ними, шкура его переливается серым, белым и черным — это самый величественный волк из всех, что я видела. Демонстрируя доминирование, он кладет голову на загривок Шестой, и я с особой живостью чувствую, как его морда прижимается к моей шее. Мягкая шерсть щекочет мне кожу, от жара его дыхания по спине ползут мурашки. Номер Шесть скулит, но остается лежать, выражая почтение. Я застываю на месте; малейший знак неповиновения и сильные челюсти сомкнутся у меня на горле. Он щиплет самку за ухо, и зубы впиваются мне в мочку, отчего я в испуге закрываю глаза. В темноте боль стихает почти так же быстро, как и появляется. Я возвращаюсь к самой себе. И когда я снова смотрю на экран, Девятый уходит, больше не обращая внимания на самок, и расхаживает по периметру загона вдоль ограды. Если я буду смотреть дальше, то почувствую холод снега под голыми ступнями, но я не смотрю, я и так уже на пределе и почти забылась. Поэтому я поднимаю глаза к темному потолку и жду, когда пульс успокоится.

Я не похожа на большинство людей. Я иду по жизни другим путем, ведомая совершенно уникальной чувствительностью к прикосновениям. Я понимала это еще до того, как узнала название своего состояния. Объясню: это вид неврологического расстройства — синестезия зеркального прикосновения. Мой мозг воспроизводит тактильные чувства живых существ — не только всех людей, но даже некоторых животных; глядя на человека, я разделяю его осязательные ощущения и на мгновение сливаюсь с объектом наблюдения, мы становимся единым целым, и чужие боль и удовольствие становятся моими. Это может показаться чудом, и долгое время я так и думала, но на самом деле мой мозг работает почти так же, как и у других людей: при виде чьих-то страданий у вас возникает физиологическая реакция — вы морщитесь, отшатываетесь, испытываете неловкость. Самой природой мы запрограммированы на эмпатию. Когда-то я испытывала восторг, ощущая то, что чувствуют другие. Теперь же постоянный поток сенсорной информации утомляет меня. Сейчас я бы многое отдала, чтобы освободиться от этого дара.

Короче говоря, новый проект не увенчается успехом, если я не смогу установить дистанцию между волками и собой. Мне нельзя раствориться в них, иначе я не выживу. Жизнь волков полна опасностей. Большинство из них скоро умрут.

* * *

В следующий раз я смотрю на часы в полночь. Все это время я наблюдала за тем, как волки спят или ходят по загону, тщетно надеясь, что они завоют — один начнет, а остальные подхватят. Но, когда волки подвержены страху и тревоге, они не воют.

В коттедже одно большое помещение, где мы храним все мониторы и оборудование, к нему прилегают кухня и туалет, расположенные в задней части дома. Снаружи есть конюшня с тремя лошадьми. Эван и Нильс уже явно уехали в ближайший город, где они снимают жилье, — я так устала, что даже не помню, как попрощалась с ними, — а Зои, наш аналитик, спит на диване. Я должна была уйти еще несколько часов назад и сейчас наконец-то натягиваю свой зимний комбинезон.

Морозный воздух кусается. Я выезжаю из леса на змеящееся шоссе и еду около трех километров по северо-западной части национального парка Кернгормс, видя только маленькие сферы своих фар. Всю жизнь не люблю ездить на машине ночью, когда насыщенный разнообразием простор вокруг превращается в зияющую пустоту. Если остановиться и войти в нее, то окажешься в совершенно другом мире, наполненном дрожащей жизнью, светящимися моргающими глазами и шуршанием маленьких лап в подлеске. Я сворачиваю на извилистую дорогу поменьше, которая приводит меня в долину с Голубым коттеджем. Днем можно увидеть, что постройка из серовато-голубого камня с травянистыми загонами для выгула лошадей по сторонам находится между густым манящим лесом, расположенным к югу, и длинными голыми холмами к северу, на которых с приходом весны будут щипать траву благородные олени.

Свет в доме погашен, но теплится оранжевый огонек камина. Я снимаю свою экипировку, одну вещь за другой, и осторожно прохожу через маленькую гостиную к спальне, не своей. Она лежит в кровати неподвижно, просто фигура в темноте. Я забираюсь в постель рядом с ней; если она и проснется, то не подаст виду. Я внимаю ее запах, не изменившийся даже сейчас, такой же расхристанный, как и она сама, и нахожу в нем утешение. Мои пальцы утопают в ее белокурых волосах, и я позволяю себе заснуть, чувствуя защищенность в орбите своей сестры, которой судьбой предназначено быть из нас двоих более сильной.

2

«Бережно», — говорит он. Маленькие ручки крепко держат поводья. Она, такая крошечная, сидит верхом, такая крошечная, что конь наверняка ее сбросит.

«Бережно».

Он замедляет ее движения, ладонь лежит на ее спине, прижимая ее к шее животного.

«Почувствуй его. Ощути его сердцебиение внутри своего».

Жеребец не так давно был свободным, и вольный дух еще не выветрился из него, но когда она так обвивает его своим телом, бережно, бережно, как говорит отец, он успокаивается.

Я оседлала забор площадки для выгула лошадей и наблюдаю. Руки упираются в грубо оструганное дерево, под ногтем заноза. И я тоже сижу на том коне, я — моя сестра, прижавшаяся к теплому дрожащему сильному животному, и чувствую большую уверенную руку отца, которая придерживает меня, я — и отцовская рука тоже, я — и жеребец, и легкий груз у него на спине, и холодный металл в пасти.

«Всем божьим тварям известна любовь», — говорит отец. Я вижу, что объятие Эгги становится ласковым и горячим. Конь ее не сбросит.

Но голова жеребца поднимается в розовом вечернем свете; ветер принес ему запах, и он бьет копытами по земле. Я поворачиваюсь на заборе, чтобы осмотреть опушку леса.

«Тише», — говорит отец, успокаивая и коня, и дочь. Но мне кажется, уже поздно. Потому что я это уже увидела. Из леса смотрят два немигающих глаза.

Наши взгляды встречаются, и на мгновение я становлюсь волком.

В то время как позади меня сестра падает со вставшей на дыбы лошади…

Я просыпаюсь, в растерянности из-за сна, который снится часто, сна-воспоминания. Несколько мгновений я лежу в теплой кровати, перебирая в голове подробности, но приход дня нельзя отрицать — через окно струится свет, и мне надо будить сестру.

— Доброе утро, дорогая, — шепчу я, нежно убирая волосы Эгги с ее лица и осторожно помогая ей встать.

Я веду ее мыться, и она позволяет мне раздеть себя и посадить в ванну.

— Там светит самое настоящее солнце, — говорю я, — так что давай лучше помоем тебе гриву, вдруг тебе захочется посидеть на крыльце, чтобы высушить ее.

Мое предложение нравится ей не больше, чем все остальное, но я и сама знаю, что болтаю попусту: ясно ведь, что сегодня Эгги на улицу не пойдет.

— Волки в загонах. Они хорошо перенесли путешествие, — рассказываю я, втирая ей шампунь в корни волос. — Рвутся домой.

Она не отвечает. Нынче один из ее дурных дней, а значит, я могу говорить и говорить, а она станет только равнодушно смотреть на что-то скрытое от моих глаз. Но я все равно буду делиться с сестрой новостями — вдруг она услышит меня из своего далека.

Волосы у Эгги густые, длинные и белесые, как у меня, и, равномерно нанося кондиционер на спутанные пряди, я размышляю: может, она была права и следовало их состричь? Ей сейчас все равно, но я, хотя с ними много возни, не могу решиться избавиться от этой гривы, которой она всегда отличалась, которую я всю жизнь расчесываю, заплетаю и подравниваю.

Если бы мы не перевезли волков через океан, они бы смогли сбежать. — Я помогаю Эгги вылезти из ванны и вытираю ее, потом одеваю в теплую удобную одежду и сажаю около камина, а сама начинаю готовить завтрак. — Между Шестой и Девятым пока не возникло влечения, — говорю я. — Но они, по крайней мере, не загрызли друг друга.

Эти слова вылетают из моего рта так буднично, что я вздрагиваю. Неужели всякой любви уготован такой путь? Всегда ли страсть несет риск смерти?

Но Эгги мои слова ни о чем не напоминают — она слишком далеко, до нее не дотянуться. Я готова следовать за ней повсюду, куда бы она ни отправилась, но этого места я боюсь больше всего на свете. А еще боюсь, что однажды она перестанет оттуда возвращаться.

Сестра не ест яичницу, которую я ставлю около ее локтя, — слишком устала, слишком утомлена душой и не в силах справиться даже с такой малостью. Я медленно, бережно расчесываю ее влажные волосы и веду разговор о волках, потому что, кроме ярости, у меня остались только они.

Голубой коттедж расположен недалеко от базы. Оба дома находятся на краю леса Абернети, одного из последних остатков древнего Каледонского леса, появившегося здесь после ледникового периода. Эти старые деревья принадлежат к непрерывной эволюционной цепи длиной в девять тысяч лет, и именно среди них мы устроили ближайший загон для волков, куда поместили Шестую, Девятого и Тринадцатую. Если им удастся сформировать стаю, мы так и назовем ее — Абернети. Домов вокруг мало, но позади нас раскинулось сочное зеленое пастбище для овец с многочисленных ферм, отделяющих нас от ближайшего города. Это не очень удачный район для новой стаи волков, но в Шотландском высокогорье не так много территорий, где вы не найдете овец, да и вообще волки не станут сидеть на месте. Надеюсь только, что они предпочитают скрываться в лесу. За этим участком неприветливого соснового леса высятся горы Керн-гормс, а дальше, как мне говорили, лежат дикие края, самое сердце Хайленда, куда не забредают овцы и не ведут дороги. Возможно, там валкам понравится больше всего.

Обогреватель у меня в машине работает на полную мощность. Дорога обледенела, начался легкий снегопад — медленно кружащиеся снежинки плетут в воздухе кружево. По сторонам раскинулись красивые пейзажи: деревенский простор, пологие холмы, извилистые замерзшие реки, густые леса.

Когда впереди вдруг появляется черная лошадь, я поначалу подозреваю, что у меня видение. Хвост струится позади нее, как черная комета. Я слишком поспешно жму на тормоза, и колеса начинают вихлять. Машина описывает полукруг и останавливается посередине дороги, развернувшись в обратном направлении, и я как раз успеваю заметить, как лошадь исчезает между деревьями.

Пока я осторожно увожу автомобиль на обочину, в груди у меня давит.

Около меня с грохотом тормозит пикап.

— Эй, у вас все хорошо? — окликает мужской голос из приопущенного окна со стороны водительского сиденья.

Я киваю.

— Лошадь не видели?

Я показываю рукой, куда она убежала.

— Фу ты черт, — ругается водитель, и пикап, к моему изумлению, мгновенно съезжает с дороги вслед за животным.

Я в ужасе смотрю, как он буксует в снегу. Проверив время, я выскакиваю из машины и иду по следу шин. Это несложно: в снегу остались две борозды.

Снег сыплется гуще, падает вокруг меня. Я спешу, опаздываю на работу, но все равно. Я запрокидываю голову и смотрю наверх. Хлопья ложатся мне на губы и на ресницы. Рука тянется к прохладной, похожей на бумагу коре березы. Во мне дышат воспоминания о сорока тысячах тополей с густыми канареечно-желтыми кронами и таких же живых, как мы.

Лес умирает. Мы его убиваем.

Крик откуда-то издалека.

Я отбрасываю воспоминания и бегу. Мимо пикапа по глубокому снежному покрову, нарушенному только шагами незнакомца и следами копыт взбудораженной лошади. Вся мокрая от пота, я добегаю до реки — узкой полоски льда между крутыми берегами.

Его темная фигура впереди. Внизу на льду стоит лошадь.

Даже с такого расстояния чувствую я холод под ее копытами. Убийственный холод. Мужчина высокий, но его фигуру под многослойной зимней одеждой не разглядеть. Волосы короткие, темные, как и борода. Рядом с ним спокойно сидит чернобелый колли. Мужчина поворачивается ко мне.

— Вы в курсе, что это заповедный лес? — спрашиваю я.

Он с недоумением хмурится.

Я жестом показываю на его пикап и разворошенный им снег.

— Не боитесь нарушать закон?

Он осматривает меня и потом улыбается.

— Можете настучать на меня после того, как я разберусь с лошадью. — У него явный шотландский выговор.

Мы смотрим на растерявшуюся лошадь. Она старается не опираться на переднее копыто.

— Чего же вы ждете? — интересуюсь я.

— У меня нога никудышная, я потом не смогу забраться назад. А лед вот-вот провалится.

На поверхности реки заметны крошечные трещины, которые с каждым движением лошади распространяются все шире.

— Лучше принесу ружье из машины.

Лошадь всхрапывает, трясет головой. Кожа у нее полностью черная, только между широкими бегающими глазами белый ромб, похожий на бриллиант. Я замечаю, как тяжело она дышит, как надувается и опадает ее живот.

— Как ее зовут? — спрашиваю я.

— Понятия не имею.

— Разве она не ваша?

Мужчина качает головой.

Я начинаю спускаться по крутому берегу.

— Не надо, — говорит он. — Я не смогу вас вытащить.

Скользя по неровному обрыву, я не отвожу глаз от лошади. Сапоги касаются льда, и я осторожно шаркаю вперед, остерегаясь трещин под ногами. Пока лед меня держит, но местами он очень тонкий, и сквозь него просвечивает темная вода. Того гляди ступишь не туда и молча провалишься под растрескавшуюся ледяную корку; так и представляю, как мое тело погружается в воду, беспомощно бултыхается и уходит на дно.

Лошадь. Она смотрит на меня.

— Привет, — говорю я, глядя в ее глубокие водянистые глаза.

Она трясет гривой и стучит копытом. Горячая и непокорная кобылица; я подхожу ближе, она встает на дыбы, и копыта с грохотом опускаются на лед, образуя новую трещину. Понимает ли она, что ярость погубит ее? А может, ее это устраивает, может, она готова кануть в небытие, лишь бы не возвращаться туда, откуда сбежала? К поводьям, узде и седлу. Некоторые лошади не рождены для того, чтобы на них ездили.

Я приседаю на корточки, чтобы уменьшиться в размерах. Она больше не поднимает передние ноги, но не отрывает от меня глаз.

— У вас в машине есть веревка? — спрашиваю я мужчину, не поворачиваясь к нему, и слышу, как он уходит.

Мы с лошадью ждем. «Кто ты?» — молча спрашиваю я ее. Сильное животное, насколько я догадываюсь, лишь недавно приученное к поводьям. Я уже давно не ездила верхом, и сейчас я уже не та, что прежде. Я позволяю лошади смотреть на меня, размышляя, что она обо мне думает.

Мужчина возвращается со скрученной веревкой и бросает ее вниз. Мой взгляд прикован к животному, а руки механически вяжут хорошо знакомый узел; не отводя от нее глаз, я встаю. Быстрым движением набрасываю лассо ей на шею и затягиваю веревку. Лошадь снова в бешенстве взвивается на дыбы, и я уверена, что на этот раз лед треснет. Чтобы не упасть, я слегка ослабляю веревку, но стараюсь держать ее крепко. Когда лошадь опускает передние копыта, я не даю ей возможности снова вскинуться и тяну за веревку, вынуждая наклонить голову, а потом подхожу близко, чтобы поднять ей переднюю ногу. Двумя движениями заставляю животное согнуть и вторую переднюю ногу, и почти с облегчением кобыла опускается на лед и тяжело ложится на бок. Я обнимаю ее, глажу ей лоб и шею, шепчу: «Хорошая девочка». Сердце у нее громко стучит. Я чувствую веревку вокруг собственной шеи.

« Лед, — предупреждает мужчина, потому что под нами теперь расползается целая паутина тонких трещин.

Когда лошадь готова, я перекидываю ногу через ее спину и сжимаю ее коленями, несколько раз цокаю языком и — «встаем, встаем». Она подается вперед, и я сажусь на нее как надо, кладя другую ногу на место и плотно прижимая бедра к бокам животного. Веревка все еще обвивается вокруг его шеи, но мне она уже не нужна, я держу лошадь за гриву и подталкиваю к крутому берегу, а под нами дрожит и трескается лед. «Будет больно», — говорю я лошади, но она прыгает на склон, отчего я наклоняюсь назад. Я к этому готова и двигаюсь вместе с ней, крепко держась ногами, чтобы не упасть. Она изо всех сил рвется наверх, роя копытами в поисках точки опоры, земля оползает под ней, и вот мы уже наверху, и все закончилось, и нервная дрожь, которая пробегает по ее телу, передается мне и обжигает. Лед позади нас растрескался и провалился вводу.

Я снова приникаю к ее шее. «Молодец. Храбрая девочка». Лошадь теперь спокойна, но не знаю, надолго ли это. На больную ногу она не ступает. Подъем по крутому склону мог необратимо ее повредить. Я слезаю и передаю веревку мужчине. Она шершавит его голую ладонь, мою ладонь.

— Обращайтесь с ней бережно.

— Весьма признателен, — говорит он и кивает. — Вы наездница?

Усмешка на моих губах.

— Нет.

— Не отведете ее домой? Она с фермы Бернсов, тут недалеко, чуть на север.

— Зачем же вы за ней гнались, если она не ваша?

— Просто увидел ее, так же как и вы.

Я внимательно смотрю на него.

— У нее травма ноги. На ней нельзя ездить.

— Тогда я сообщу по рации, чтобы прислали ко-невоз. Вы ведь не отсюда?

— Только что переехала.

— И где поселились? — интересуется мужчина.

Да не из тех ли он, кто считает своим долгом знать подробности обо всех живущих в радиусе ста пятидесяти километров? У него тяжелый лоб и какой-то темный взгляд; не могу понять, привлекателен он или нет, но что-то в нем настораживает.

— А что вас сюда привело?

Я отворачиваюсь.

— Разве вам не надо радировать хозяевам лошади?

— Вы ведь занимаетесь волками? — спрашивает он, и я останавливаюсь. — Нам говорили, что надо ожидать австралийскую мамзель. Как это вас сюда занесло? Мало вам дома коал, чтобы тискать, что ли?

— Мало, — отвечаю я. — Большинство из них погибли в лесных пожарах.

— Вот, значит, как.

На какое-то время он замолкает.

Потом спрашивает:

— Волки уже на свободе?

— Еще нет. Но скоро мы их отпустим.

— Надо предупредить жителей деревни, чтобы запирали своих жен и дочерей. Большие злые хищники выходят на охоту.

Я встречаюсь с ним глазами.

— На вашем месте я бы больше беспокоилась, чтобы жены и дочери не сбежали с хищниками.

Он оторопело смотрит на меня.

Я направляюсь к своей машине.

— Когда в следующий раз будете выслеживать животное, позвоните тому, кто в состоянии справиться с этой задачей, чтобы не вспахивать своим бульдозером заповедный лес.

Придурок.

До меня доносится его смех.

— Слушаюсь, мэм.

Я оборачиваюсь, только чтобы взглянуть на лошадь. «Пока, — мысленно прощаюсь я с ней. И добавляю: — Мне жаль». Потому что травмированная нога может означать свободу совсем иного рода.

3

В первые шестнадцать лет жизни мы с Эгги каждый год по два месяца гостили у отца в его лесу. В нашем настоящем доме, там, где нам было лучше всего. Пейзаж придавал моему существованию смысл. Ребенком я считала деревья из этого леса нашей семьей. У самых высоких и раскидистых ветви начинались высоко над землей, что говорило об их внушительном возрасте. Стволы туи складчатой исчерчивали полоски, почти ровные вертикальные бороздки, но в остальном они были гладкие, и от полуденных лучей солнца, которые заглядывали под крону, серая кора казалась серебристой. Они элегантны, эти туи, с ветками, похожими на вайи папоротника. Тсуги иные — темнее, землистее, с извилистым рисунком на шершавой коре. На тех и других сидели пронзительно-зеленые брызги мха, похожие на пятна краски. Там росло и много других деревьев, совсем молоденькие обвивались вокруг стволов покрупнее — эти напоминали строптивых подростков. Некоторые протягивали по земле змеистые щупальца, чтобы мы спотыкались о них, — эти отличались шаловливостью, хотя кое-какие из них были толстые, с густой листвой, а другие — тонкие и тщедушные. Не существовало в лесу двух похожих деревьев; каждое было уникальным, удивительным, выделяющимся, но все имели общее качество: они говорили.

— У леса есть бьющееся сердце, которого мы не видим, — однажды сказал нам отец. Он распластался на земле, и мы последовали его примеру: положили руки на теплую почву, прижали уши к траве и прислушались. — Оно здесь, под нами. Таким образом деревья общаются и заботятся друг о друге. Их корни перевиваются, десятки деревьев сплетаются с десятками других в бесконечную сеть, и так они шепчутся. Предупреждают об опасности и делятся питательными веществами. Подобно людям, они образуют семью. Вместе они сильнее. Никто и ничто в мире не может прожить в одиночку. — Он улыбнулся и спросил: — Слышите биение сердца? — И мы каким-то чудом услышали.

В тот день, когда нам исполнилось десять лет, отец отвел нас туда, где мы никогда не были. По этому лесу мы ходили всю жизнь, но так далеко он нас прежде не заводил. Пять ночей мы спали под открытым небом среди зелени, пять дней гуляли по лесу. Эгги любила дождаться полной тишины и громко выкрикнуть что-нибудь, потрясая спокойствие природы. Мне же больше нравилось молчание.

Отец всюду носил с собой атлас цветов Вернера — он верил, что это универсальная книга, на все случаи жизни. Мы с Эгги по очереди изучали страницы, водили пальцами по цветным квадратикам и их описаниям, которые заучивали наизусть. В каждой строчке указывалось животное того или иного цвета, растение и горная порода. Отец часто с гордостью говорил, что именно терминами из этой книги Чарльз Дарвин передавал цвета природных явлений, которые видел во время путешествия на «Бигле», корабле Королевского флота Великобритании. Меня всегда поражало, что «телесно-розовый», который я бы определила как розоватобежевый, — это не только цвет известняка и дельфиниума, но также оттенок человеческой кожи. Или что примерами «берлинской лазури» могут быть зеркальце на крыле кряквы, тычинки синевато-лиловой ветреницы и минерал медная лазурь.

— Эта книга связывает явления природы воедино, — обычно втолковывал нам отец, — уравнивает их, показывает, что они различаются только оттенками цвета. Она и нас представляет такой же частью пейзажа.

Но в тот день отец молчал, и мы молчали вместе с ним, пока, вместо того чтобы перейти через холм и углубиться в очередные заросли густого леса, не вышли в пустую долину. Участок земли перед нами был вычищен, все до единого деревья срублены и увезены.

— Что тут случилось? — спросила Эгги, но отец безмолвно осматривал эту картину, вбирал ее в себя и на глазах старел.

Потом взгляд его остановился на чем-то в отдалении. Трудно было не заметить это одинокое дерево, самое мощное из всех, что я видела в жизни. Изумительная дугласова пихта, упиравшаяся в небо, с почти полностью голым стволом и ветвями только на самой верхушке. Я оцепенело стояла среди разорения.

Отец направился к дереву; чем ближе мы подходили, тем громаднее оно становилось. Я легла на спину и стала наблюдать, как где-то далеко вверху пихта ласкает своей хвоей небо.

Потом отец рассказал нам историю.

— Я не всегда был тем человеком, которого вы знаете, — начал он. — Много лет назад, когда вас еще даже и в проекте не было, я работал лесорубом.

Он поведал нам о своих прогулках по лесу, таких похожих и таких не похожих на нынешние. Его обязанностью было указывать коллегам, где рубить и когда прекращать; он оценивал древесину и с помощью разноцветных лент отмечал деревья. Затем являлись лесорубы и орудовали цепными пилами, после чего живой уголок леса превращался в мертвое пространство.

Однажды он пришел на эту землю. В то время она выглядела иначе. Он двинулся сюда от реки, которую мы пересекали тем утром, отмеряя расстояние и помечая стволы. А потом дошел до этого гиганта. И дугласова пихта изменила его жизнь.

Отец сразу понял, что это дерево не простое. Ему еще никогда не доводилось видеть таких исполинов, и древесина такого огромного растения могла стоить целое состояние. Он пометил ствол для вырубки и отправился дальше.

Однако в течение дня снова и снова возвращался сюда. Великан тронул его за душу. В конце концов двадцатипятилетний Александр Флинн сменил красную ленту на зеленую, что означало «сохранить». И на этом его карьера закончилась.

— В тот день я бросил работу и никогда больше к ней не возвращался, — завершил свой рассказ отец. — Но было поздно. Слишком поздно. — Он оглядел пеньки. — Теперь этот вид деревьев находится под угрозой исчезновения. Девяносто девять процентов реликтовых дугласовых пихт спилено. Эта — одна из последних.

— Ей одиноко? — спросила я, чувствуя боль корней, которые тянутся к товарищам, но никого не находят.

— Да, — ответил отец.

Он прижался лбом к пихте, и мы с Эгги увидели зрелище, небывалое ни раньше, ни после того дня, — отец заплакал.

Путешествие из Ванкувера в Сидней было длинным, и мы с Эгги хорошо это знали. Долгое путешествие от отца, бывшего лесоруба, ставшего живущим в лесу натуралистом, к привязанной к большому городу решительной матери-детективу. С мамой мы оказывались словно бы в другом мире. Но даже когда я вернулась домой, в бетонное многоквартирное здание, к песчаным пляжам без деревьев и к изумительному океану, мне снилась одинокая дугласова пихта, и я просыпалась с уверенностью, что ее корни — мои собственные и я не могу дотянуться ни до кого, даже до Эгги.

Мама не спросила нас, как прошла поездка, — она никогда не спрашивала. Собственно, она вообще задавала мало вопросов. Это была моя привычка; я всегда желала знать больше, и ответов мне вечно недоставало — как попугаю, которого выучили только слову «почему», чтобы сводить с ума его мать. Так мама говорила.

Больше всего меня интересовали родители. Почему они не только не вместе, но даже никогда не встречаются. «Почему вы с папой живете так далеко друг от друга?» Авиалинии на то и существуют, чтобы на самолетах кто-то летал, говорила мама, или что-то в этом роде. Тогда я спрашивала: «Где вы познакомились?» В Канаде. «Что ты делала в Канаде?» Иногда люди ездят в другие страны, Инти. «Сколько вам было лет?» Не помню. «Вы полюбили друг друга?» У взрослых это слово имеет другое значение. «Папа обрадовался, когда ты забеременела?» Никогда не видела его счастливее. «А ты?» А как ты думаешь, дуреха? «Тогда почему вы расстались?» Потому что я мечтала работать, а он не хотел оставлять свой лес. «Почему?» Что почему? «Почему он не мог оставить лес?» Не знаю, Инти, я никогда этого не понимала, говорила мама и шутливым жестом будто бы вставляла мне в рот кляп, отчего мы обе смеялись, и на тот день допрос заканчивался.

После той самой поездки к отцу мне некоторое время снились кошмары о мертвых деревьях, и однажды мама позвала меня в свой кабинет, и это было так необычно, что я занервничала. Мамин кабинет ассоциировался с ранами, кровью и смертью, совсем как отцовский сарай. Обычно нам не разрешалось туда входить.

— Сядь сюда, — сказала мама, придвигая к своему столу второй стул.

Я села, поглядывая на щель между приоткрытой дверью и косяком, где подслушивала Эгги.

— Что вы делали у отца в этот раз? — спросила мама.

— Ну, просто жили в лесу.

— Что вас обеих так растревожило?

Я подумала над вопросом.

— Срубленные деревья.

Она изучала мое лицо, казалось, целую вечность, потом произнесла:

— Инти, ты слишком нежное создание, с этим нужно что-то делать.

Я вспыхнула.

Мама погладила меня по волосам и сильными руками посадила к себе на колени. На столе лежали раскрытые папки. Внутри — фотографии. Улыбающиеся женские лица.

— Смотри, — сказала мама, — это женщины, за последний месяц убитые мужьями или бойфрендами. — Я не понимала, к чему она клонит. — В Австралии такое происходит каждую неделю.

— Почему?

— Не знаю. Зато знаю, что неразумно тратить силы на переживания по поводу деревьев. Переживай лучше из-за других людей. Твой синдром делает тебя уязвимой, а кроме прочего, ты слишком добра, Инти. Если не научишься осторожности — если не будешь бдительной, — кто-нибудь сильно тебя обидит. Понимаешь?

Она вынула из ящика стола перочинный нож. Дубинка и электрошокер лежали там же, а вот пистолет хранился на работе. Я никогда не видела, чтобы мама носила кобуру с пистолетом, но Эгги все время рисовала ее в полной амуниции и постоянно расспрашивала об оружии.

Мама раскрыла нож и без предупреждения порезала себе указательный палец.

Я взвыла от боли и крепко схватилась за свой палец, инстинктивно желая остановить кровь, которой не было и не будет, — я знала это, и все же чувства каждый раз обманывали меня.

Эгги ворвалась в комнату с криком:

— Не надо!

— Успокойся, Эгги, — сказала мама. — С ней ничего не случилось. Открой глаза, — велела она мне и, когда я открыла, порезала себе еще один палец — порезала мне еще один палец, — потом третий, и четвертый, и пятый. Я плакала, а она говорила: — Это не твои пальцы. Это не твоя боль. Мозг тебя обманывает, а потому ты должна выработать защиту.

— Я буду ее защищать, — пообещала Эгги.

— Я знаю, но вы не всегда будете вместе — ей надо самой позаботиться о себе.

Мы с Эгги посмотрели друг на друга и взаимно не согласились с этой репликой.

— Как это сделать? — спросила я у мамы.

— Любым способом, потому что люди постоянно наносят друг другу вред. Я вижу это каждый день. Тебе нужно приучаться беречь себя. Я буду резать себя, пока ты не перестанешь чувствовать мою боль.

И она выполнила обещание.

* * *

Мониторы на базе не показывают вид сверху, а потому я иду к загону, забираюсь на дерево и через бинокль наблюдаю, как Номер Шесть и Номер Девять принюхиваются друг к другу.

Ничего не получится. Я уверена в этом. Мир не так устроен, да и я не настолько удачлива.

И вдруг все получается. Потому что на самом деле ни я, ни моя удачливость здесь ни при чем.

Он подходит к ней, и она встает ему навстречу. Я уверена, что в итоге они подерутся и один из них будет убит — без сомнения, самка, как более слабая. Но вместо этого Номер Девять касается своей мордой ее морды и укладывается возле нее, так чтобы они согревали один другого. Они тыкаются носами и лижут друг друга, потом соприкасаются мордами и кладут головы рядом.

Первая чета волков, спарившаяся в Шотландии за сотни лет.

Легко убедить себя: происходящее между ними — это только биология, природа; но кто сказал, что в природе нет места любви?

Я слезаю с дерева. Даже если в этом сезоне ни одна самка не забеременеет, у нас теперь есть три пары для размножения, а это значит, что мы подошли на один шаг ближе к возвращению волков в Шотландию. Только с ними лес снова оживет.

Я делаю крюк в сторону дома, чтобы остановиться и пройтись по холму с опытной делянкой — стержнем нашего проекта.

Когда несколько недель назад я прибыла в Шотландию, Эван первым делом привез меня сюда. Этот склон выбрали для наблюдений за растительностью, результаты которых в итоге представят правительству. Эван, в прежней жизни бывший ботаником, поддерживает связь с консультантами в данной области, проводящими независимое исследование.

Большой участок земли шириной приблизительно сто метров разбили на четыре квадрата.

— В этих четырех секторах, — объяснил мне Эван в первый день, — изучается разнообразие и богатство видов, и наблюдения будут продолжаться в течение нескольких лет, чтобы выяснить, какое воздействие оказывают волки на возрождение своей естественной среды обитания.

Тогда, так же как и сейчас, я осмотрела скудную зелень на этом ветреном склоне. Деревьев очень мало, только кусты вереска да низкая трава под ними. В таких местах на Шотландском высокогорье любят питаться благородные олени.

— Значит, этот клочок земли покажет, добились мы успеха или нет, — сказала я.

— Да. И передай своей грымзе, чтобы не тянула волынку.

Когда я прибываю на базу, у меня звонит телефон. Мне предстоит очередная выволочка от Энн Барри из Фонда спасения волков, поскольку я разместила животных по загонам, не получив отмашки. Думаю, больше всего она бесится, потому что хотела сама быть здесь и увидеть все своими глазами. Она так много сделала для согласования проекта, что обойти ее было с моей стороны свинством, но, если подумать, какой разгильдяй будет долго держать волков в клетках для перевозки? Я даже размышляю, не пропустить ли ее звонок — я не в настроении для очередного втыка.

— Привет, Энн.

— Полагаю, ты будешь сегодня вечером на собрании?

Я вздыхаю.

— Будешь, Инти. Руководитель проекта должен там показаться.

— Ладно.

— Только ничего не говори, хорошо? Оставь это Эвану. Он обаятельный, а ты нет.

— Супер.

— Я серьезно. В наших интересах разрядить обстановку, а не накалить ее еще больше.

— А я хотела принести плакат с веганской символикой. Как думаешь, это поможет?

— Прошу не умничать, Инти, у меня нет времени на твои остроты.

— Почему мы вообще ублажаем всякие союзы?

— О господи, только не начинай. Я знаю, что ты не настолько глупа.

Я невольно улыбаюсь. Как легко ее завести.

— И постарайся, пожалуйста, не сорваться с катушек.

— Ладно-ладно, понятно.

В школьном актовом зале нет отопления; здесь, кажется, даже холоднее, чем на улице. Не успеваю я сесть в последний ряд вместе с Нильсом и Зои, как пальцы у меня немеют. Одна женщина из аудитории держит в руках лозунг «Волки — кровавые убийцы!», а какой-то ребенок размахивает плакатом «Прощайте, шотландские олени!». Я закатываю глаза.

На сцене сидят в ряд люди. Среди них Эван, наш представитель, выбранный не только потому, что умеет четко формулировать свои мысли и обладает обаянием, но и потому, что он единственный шотландец в нашей основной команде, а земляка, как нам объяснили, местное население примет лучше. Нильс, чопорный скандинав с почти энциклопедическими познаниями в нашей области, напротив, совершенно лишен навыков общения да и говорит вдобавок с сильным норвежским акцентом. Есть еще Зои — американка, аналитик данных, которая не любит работу на открытом воздухе и не скрывает этого; и я — раздражительная австралийка, не умеющая прятать свое презрение и неспособная к публичным выступлениям. Рядом с Эваном сидит Энн, ревностный борец, которой удалось единолично пробить этот проект в парламенте, она же моя жуткая головная боль. Кто остальные, я не знаю, — вероятно, уважаемые местные жители. Но мне известно, что в толпе есть представители фермерского союза, союза егерей и общества горного туризма плюс десятки владельцев земли со всего региона Кернгормс — и все они противники проекта. И, несмотря на свое ерничество в разговоре с Энн, я понимаю, почему они против. Членов корпорации сельского хозяйства здесь сегодня нет. Собравшиеся — по большей части местные фермеры, едва сводящие концы с концами, и предполагаемая угроза заработанному потом и кровью куску хлеба их, безусловно, пугает. Задача Эвана — попытаться развеять эти страхи.

На сцене встает седовласый человек, сочетающий в одежде традиционный клетчатый килт с более современным вязаным джемпером.

— Большинство из вас меня знают, для остальных представлюсь: я мэр Энди Оукс, — начинает он. — Мы устроили это собрание, чтобы сообщить вам необходимые сведения, выслушать ваши опасения и постараться их развеять. Перед вами сегодня выступят Энн Барри, глава Фонда спасения волков, работающего совместно с организацией «Возрождение дикой природы Шотландии», и Эван Лонг, один из биологов проекта «Волки Кернгормса».

Энн произносит небольшую благодарственную речь, донельзя подхалимскую, и передает слово Эвану, чтобы он объяснил положение вещей: сейчас в национальном парке Кернгормс в трех загонах содержатся в общей сложности четырнадцать волков, и в конце весны животных выпустят на свободу на Шотландское высокогорье. Их привезли сюда в целях эксперимента, направленного на возрождение дикой природы в широком смысле, чтобы замедлить климатические изменения.

«— Экосистема здесь, в Шотландии, — говорит Эван, — находится в критическом состоянии. Необходимо принимать срочные меры. Если мы расширим лесной массив до ста тысяч гектаров к 2026 году, то сможем существенно сократить выброс углекислого газа, который способствует изменению климата, и предоставить среду обитания местным видам животных и растений. Единственный способ добиться этого — контролировать численность травоядных, и самый простой и эффективный путь — возродить популяцию хищников, которые жили тут задолго до нас. Критически важные для данной экосистемы хищники отсутствовали на здешних землях сотни лет, с тех пор как местные жители перебили всех волков. Уничтожение волков было вопиющей ошибкой человека. Экосистемы нуждаются в высших хищниках, потому что они способствуют динамичным экологическим изменениям, запускающим пищевую цепочку, также известную как «трофический каскад». С их возвращением ландшафт изменится к лучшему — будут созданы благоприятные условия для животных и растений, почва оздоровится, сократится количество полых вод, прекратится выброс углекислого газа. Самые разнообразные животные, большие и малые, вернутся в эти края.

Я оглядываю лица слушателей — на них в основном раздражение, скука или просто недоумение.

Эван продолжает:

— Олени поедают листья деревьев и молодые побеги, а потому в лесу ничего не растет. Слишком много у нас развелось оленей. А вот волки сокращают их популяцию, способствуя естественной вегетации, что привлекает опыляющих насекомых, мелких млекопитающих и грызунов, а это, в свою очередь, позволяет вернуть хищных птиц; сокращая же популяцию лис, волки также позволяют размножаться животным среднего размера, таким как барсуки и бобры. Деревья снова смогут расти, создавая воздух, которым мы дышим. Богатая экосистема здорова, и от этого всему только польза.

Из толпы местных в зале встает человек в накрахмаленной белой рубашке и при галстуке, в руках он сжимает твидовую кепку. Густые и длинные седые усы — впечатляющее зрелище, даже с моего места.

— Это все хорошо и благотворно для природы, — произносит он глубоким звучным голосом, — но это стоит мне земли, на которой я мог бы пасти овец. Фермерское хозяйство занимает третье место в сельской Шотландии по количеству занятых в нем людей. Вы ставите под угрозу источник существования местных жителей.

Здесь и там раздается ропот согласия.

— Для меня неприемлемо, — продолжает мужчина, — чтобы на волю выпускали животных, которые разрушат наш привычный образ жизни. Я хочу видеть процветающее сообщество, я хочу видеть долины, где свободно гуляют овцы и люди. Люди — самое важное в этих местах.

Свист, жидкие аплодисменты. Я смотрю в спину фермеру. Мир, который он описывает, — лишенный диких животных, девственной природы и сплошь занятый людьми и их хозяйствами, — это умирающий мир.

— Мы предлагаем совмещать одно с другим, — отвечает Эван. — Главное — соблюдать баланс. Уверяю вас, что сосуществование волков и фермерства совершенно реально, мы видим примеры этому повсюду в мире.

— Я это уже слышал, — отмахивается фермер. — Приезжали тут некоторые и уверяли, что якобы в наших интересах завезти сюда орланов. Я с этим согласился и видел, как орланы едят ягнят. А теперь, кроме хищных птиц, вы хотите заселить лес волками? Да вы на корню уничтожите в Хайленде фермерство.

— Есть способы сдерживать нападения волков, — объясняет Эван. — Сторожевые собаки, ламы, ослы, пастухи. Специальные устройства издают волчий вой, чтобы отпугивать приближающихся хищников.

— В Норвегии это уже пробовали, — возражает фермер, — но ничего не вышло, по крайней мере всегда их отпугивать не удается.

— А когда это попробовали в Америке, эффект оказался превосходным, — отвечает Эван. — Мы пытаемся осуществить этот проект здесь только потому, что у нас уже есть очень удачный опыт. Возвращение волков в живую природу в Йеллоустонском национальном парке прошло с ошеломительным успехом. Заповедник был возрожден к жизни, а влияние на местных жителей и сельское хозяйство оказалось минимальным.

— Вы не забыли, что Шотландия чуток меньше, чем Америка? — спрашивает выступающий, и по залу прокатывается смех.

Эван сохраняет спокойствие, но я замечаю, что он начинает раздражаться.

— Для осуществления такого проекта территории здесь достаточно. Послушайте, конечно, мы должны быть готовы к определенному ущербу от волков — это нормально! Так происходит во всем мире. Но, в отличие от большинства других мест, здесь вы получите денежную компенсацию за потери, которые, как говорит нам статистика, все равно будут чрезвычайно малы.

— А как вы компенсируете моральный ущерб, когда мне придется смотреть на зверское убийство животных, которых я люблю, которых выращивал всю жизнь? — низким голосом медленно спрашивает фермер.

— Мы не просим вас смотреть на это, — отвечает Эван. — Если вы заметите, что волк приближается к вашему скоту, можете застрелить его.

В зале воцаряется тишина. Похоже, таких слов никто не ожидал.

Я перевожу глаза к двери, туда, где стоит мужчина, которого я сегодня видела у реки; имени его я не узнала. Он не смотрит ни на Эвана, ни на человека со старомодными усами, а оглядывает лица сидящих в зале. Интересно, что он ищет среди нас?

— Эта популяция волков немногочисленная, экспериментальная, — продолжает объяснения мой коллега. — Она находится под защитой, но лишь до определенной степени. Если вы сможете доказать, что волк нападал на ваше стадо, то вам разрешено стрелять в него. Также вам дозволяется сообщить нам о нападении, а у нас есть право собрать свидетельства о том, какой именно волк проявил агрессию, и уничтожить животное. Но если вы убьете кого-то из них ради спортивного интереса или просто так, это наказуемо штрафом и тюремным заключением.

— Не думаете ли вы, что я позволю волкам хотя бы приблизиться к моим детям? Если так, то вы жестоко ошибаетесь! — выкрикивает какая-то женщина, и из разных концов зала раздается одобрительный ропот. — Или вам потребуются невинные жертвы, чтобы признать, что ваш «эксперимент» провалился?

— Вероятность нападения волка на человека практически равна нулю, — заверяет слушателей Эван. — Это осторожные, привязанные к своей семье, добрые создания. Нас напрасно приучили бояться их.

— Это ложь, сэр, — говорит фермер. — Хищников потому и боятся, что они опасны, оттого на них и охотятся. Мои предки рисковали жизнью, чтобы освободить эти земли от жестоких тварей, а теперь вы хотите снова подкинуть их к нашему порогу. Нам что теперь, не выпускать детей из дома?

Толпа сердито гудит и размахивает плакатами. Если Эвану какое-то время и удавалось удерживать внимание присутствующих, то теперь он быстро теряет свои позиции.

Я встаю.

— Я скажу вам, что на самом деле опасно, — говорю я. — Распространять ни на чем не основанный страх.

Выступающий фермер поворачивается посмотреть на меня, так же как и сотни других людей. Гневное выражение лица Энн, сидящей на сцене, при других обстоятельствах могло бы показаться комичным.

— Если вы действительно думаете, что волки — кровавые убийцы, то вы просто слепы, — продолжаю я. — Это мы, люди, убийцы, поскольку лишаем будущего своих детей. Мы — чудовища.

В полной тишине я сажусь на место. В помещении, кажется, понижается температура.

Я перевожу глаза на мужчину у двери. Он смотрит на меня, и я понимаю, что он обшаривал взглядом толпу, потому что увидел опасность во мне. Угрозу подрыва основ.

Я проталкиваюсь через задние двери, и они захлопываются за мной. Воздуха не хватает. Руки дрожат.

Остальные выходят через другие двери и стремительным потоком направляются к парковке. Я опираюсь спиной о кирпичную стену и смотрю на серебряную луну. Странная тяга к ней одновременно может и растревожить, и успокоить меня. Крупная фигура загораживает мне вид. Я не могу разглядеть лица, но понимаю, что это тот самый фермер, который выступал, которому остальные доверили говорить от их имени. В дополнение к впечатляющим усам у него еще и густые остроконечные ресницы.

— Рэд Макрей, — представляется он, протягивая мне руку.

Я пожимаю ее.

— Инти Флинн.

Вообще-то я Рэй, но все зовут меня Рэдом. Я решил представиться, поскольку вы еще много раз услышите мое имя.

— И почему у меня такое чувство, что мне это будет не в радость?

Рэд наклоняется вперед, чтобы я могла видеть его лицо, скрытое тенью от козырька кепки. Обветренное, с грубой кожей, оно казалось бы привлекательным, если бы не выражало презрения.

— Потому что, если ваши волки попытаются цапнуть хоть одну из моих овец, я соберу людей, мы отправимся в лес и не остановимся, пока не перебьем всех этих тварей, цедит он сквозь зубы.

— Звучит так, словно вы ждете не дождетесь подходящего случая, Рэд.

— Может, так оно и есть.

В следующей за этим тишине я оцениваю его, как он и рассчитывает. Но вижу я больше, чем он может себе представить. Я встречала подобный типаж так много раз, что, пожалуй, рассмеялась бы, если бы не понимала, какая опасность исходит от разъяренного мужчины; впредь я такой ошибки не совершу.

Я отрываюсь от стены и выпрямляюсь.

— Вы говорили на собрании так, словно решение о проекте еще только обсуждается. Тогда как в действительности оно уже принято. Волки находятся под защитой. Только начните на них охотиться, и мигом попадете в тюрьму. Я об этом позабочусь.

Рэд вскидывает козырек и уходит прочь.

Я замечаю другого мужчину — того, которого видела утром; сильно хромая, он быстро шагает по улице. Травма, видимо, либо совсем недавняя, либо очень тяжелая: каждый шаг доставляет ему боль, и мне, наблюдающей за ним, тоже.

— Эй, погодите! — окликаю я его и бегу следом.

Он оглядывается и, узнав меня, останавливается.

— Как поживает лошадь?

— Хозяева решили ее прикончить.

Я внимательно смотрю на его лицо: уж не морочит ли он мне голову? Но ничего такого не замечаю.

— Когда?

Мужчина бросает взгляд на часы.

— Скоро. Наверно, сейчас. Может быть, уже. Я киваю и поворачиваюсь к своей машине. Потом останавливаюсь.

— Вот черт, — роняю я. — Где они живут?

— И что вы собираетесь делать, детка? Прикатить туда и остановить их?

— Конечно. Может быть. Так где они живут?

Немного подумав, он снова направляется к своему пикапу.

— Вы не найдете в темноте. Поехали.

Я узнаю, что ферма у Бернсов огромная и одна грунтовая дорога ведет к дому, а другая к конюшням. Это и весь разговор, который удается поддержать в машине. Не считая обмена репликами:

— Я Дункан Мактавиш.

— Инти Флинн.

У Дункана старый двухместный пикап, весь в пыли и паутине, заваленный грязными инструментами. Приходится ехать с опущенным стеклом, потому что сдохшая где-то в двигателе крыса воняет немилосердно, а кондиционер не работает. К тому времени, когда мы приехали на место, кончик носа у меня заледенел. Утренняя веселость Дункана, похоже, полностью испарилась. Он молчит и о чем-то сосредоточенно думает.

В конюшнях зажжен свет, и в тени горы окна кажутся горящими глазами.

Около стойла с давешней лошадью топчутся три человека, и она очень даже жива, только глаза беспокойно бегают. Я представляюсь чете Бернсов. Стюарт — высокий мужчина, обладатель огромного брюха, которое угрожает сорвать пуговицы с рубашки. Могучие плечи, мясистое, но симпатичное лицо, из-под кепки выглядывают волосы пыльного цвета. Лэйни Бернс, в противоположность великану-мужу, миниатюрная, совсем крошечная женщина, однако она неожиданно крепко жмет мне руку. Третьего человека я уже знаю: это Амелия, наш ветеринар, и у нее при себе сумка, в которой ясно виден шприц. Все трое приветствуют Дункана, маячащего позади меня, и тот объясняет, что он всего лишь привез девушку, а у него самого здесь никаких дел нет.

— Это Инти спасла сегодня вашу лошадь.

Все немедленно проявляют ко мне интерес.

— Значит, мы ваши должники, — говорит Стюарт. — Эта растяпа, — он указывает на жену, не глядя на нее, и Лэйни краснеет, — не может толком запереть ворота загона, и по ее милости нам теперь придется лишиться кобылы. Но по крайней мере, благодаря вам, мисс Флинн, туша не пропадет, а пойдет на корм собакам.

— Вот потому я и приехала. Не надо ее усыплять. Амелия говорит, что связке на передней ноге каюк.

— Я не совсем так сказала, Стюарт, — поправляет его ветеринар. — Я сказала, что она порвана.

— Но на лошади ведь больше нельзя будет ездить верхом, верно?

— Да, долгое время.

— А если дать ей отдых и подлечить, она поправится? — спрашиваю я.

— Может быть, — отвечает Амелия. — Скорее всего, она никогда не будет бегать или возить тяжелый груз, а после пережитого эмоционального потрясения не сможет больше держать всадника…

— Жаль вас расстраивать, — говорит Стюарт действительно с сожалением, — но у нас нет ни времени, ни лишних рук, чтобы лечить животное без гарантии, что оно оклемается и будет на нас работать. А теперь, прошу нас извинить, милочка, мы лучше избавим скотину от страданий.

Мое сердце бьет тревогу, кровь бурлит в жилах и стучит в ушах, так что я не могу ясно мыслить.

Стюарт направляется к лошади, Амелия неохотно плетется за ним. Лэйни отворачивается, не желая смотреть, но спорить не решается.

— Я куплю ее, — выпаливаю я.

— Что вы говорите, милочка?

— Сколько вы за нее хотите?

— Собираетесь купить ни на что не годную лошадь?

— Да.

— Зачем?

Да чтоб вам всем пусто было. Что за кретинские вопросы?

Я не отвечаю. Стюарт смотрит на Лэйни, потом на Дункана, и в его взгляде мелькает подозрение, будто бы он чего-то не улавливает.

— Три тысячи.

Амелия прыскает.

— Перестань, Стюарт.

Он не отрывает от меня глаз, и я понимаю, что мужик сообразительнее, чем кажется.

— Это превосходный мустанг, и я потратил много времени, чтобы объездить лошадь.

Да, и нашел ей отличное применение.

— Но сейчас она тебе не нужна, — напоминает мужу Лэйни. — И никому не нужна.

— Это не делает ее бесполезной, — отвечает Стюарт. Потому что видит: я очень хочу спасти лошадь.

— Тысяча, — предлагаю я. — Он поворачивается к стойлу и жестом зовет за собой Амелию. — Хорошо. Три.

Стюарт улыбается и снова протягивает мне руку. Трех тысяч у меня нет, но я все равно ее пожимаю.

— Я приеду за лошадью утром.

— Мы с Лэйни будем ждать вас на кофе с кексом, — радостно говорит он, как будто он только что и не облапошил меня самым возмутительным образом.

На губах Лэйни нет даже намека на улыбку. Это меня смущает: я думала, она почувствует облегчение от нашей сделки.

— Так, значит, все довольны? Стюарт? — спрашивает Дункан.

— Я на седьмом небе, — коварно улыбается великан.

— Лэйни, тебя это устраивает?

— Да, спасибо, — отвечает она, и когда на лице у нее внезапно расцветает сияющая улыбка, мне приходит в голову, что она улыбается только неосознанно. — Не будь я такой идиоткой, мы бы не попали в этот переплет.

— С кем не бывает, — говорю я.

— Я тоже сто раз оставляла ворота открытыми, — подхватывает Амелия. — Со всяким случается.

— Но не на нашенской ферме, правда? — обращается Стюарт к жене.

Лэйни качает головой.

Мы прощаемся с ними и, скрипя ботинками, направляемся к машинам. Над головой бесконечное звездное небо.

— Я приеду к тебе завтра, — говорит мне Амелия.

— Хорошо.

— Как там волки?

— Шестая и Девятый спарились.

Она издает победный возглас, который пугает меня до смерти, потом мы обе смеемся, она машет на прощание и уезжает.

Мы с Дунканом забираемся в его пикап и едем по гравиевой дороге следом за Стюартом и Лэйни. Хозяева исчезают в доме, а мы проезжаем мимо. Но вместо того, чтобы ехать дальше, Дункан останавливает пикап и выключает двигатель и фары.

— Что вы делаете?

Он не отвечает, просто устраивается поудобнее, словно готовится к засаде.

Я в недоумении.

Потом оно испаряется.

Потому что есть способ существования, нашептанный страхом, а есть такой, которым движет изрядная доля гнева, и сегодня вечером я наблюдала оба. Со времен жизни на Аляске я ощущаю их лучше, чем собственное дыхание.

— Ей угрожает опасность? — спрашиваю я.

Дункан молчит.

— Если Стюарт нас заметит, будет еще хуже. Снова получив в ответ тишину, я говорю:

— Я пойду в дом.

Моя рука на ремне безопасности, его рука на моей. Я шарю глазами по его лицу в поисках ответа. Зачем ждать здесь, если он не собирается ничего делать? Однако мы все равно молча сидим в темноте, довольно долго. Я напряженно прислушиваюсь к доносящимся из дома звукам, но ничего особенного не слышу. Только когда свет гаснет и дом проглатывает темнота, мы предполагаем, что супруги легли спать и можно спокойно уезжать. Но я боюсь, что они услышат, как мотор снова заработал, увидят фары и узнают, что мы тайком следили за фермой. Стюарта это заденет.

Я жестами показываю: развернись, подай назад.

Но Дункану эти знаки неизвестны.

— Что это значит?

— Да так, ничего.

Я обещала больше никогда так не делать. Прикусить язык. Не высовываться.

Дункан высаживает меня у моей машины в городе. Из-за вони разлагающейся крысы меня тошнит, и я с облегчением выбираюсь из пикапа.

— Я живу чуть дальше от вас по дороге, — говорит он мне. — Собственно, я ваш единственный сосед, если что.

— Спасибо. — Я невольно замечаю, что слова его прозвучали жутковато. — Вы домой?

— Заскочу на работу на пару часиков. — Он уже отвернулся и сосредоточился на темноте впереди.

— А кем вы работаете? — спрашиваю я.

— Шефом полиции.

У меня отвисает челюсть. Потом я смеюсь.

— Ну конечно! Как я раньше не догадалась?

Он улыбается.

— Хотите сообщить про болвана, которого встретили сегодня утром?

Я киваю:

— Передайте ему, что под снегом прячутся очень ценные животные. Их нужно беречь.

Он наклоняет голову:

— Ага, непременно.

Уже забираясь в машину, я останавливаюсь.

— А почему вы тогда… ну, так нерешительны со Стюартом…

— Почему я не арестовал его?

Я киваю.

— А за что?

Наутро, когда я возвращаюсь за лошадью, меня встречает только работник фермы, потому что с Лэйни произошел несчастный случай и ее отвезли в больницу.

4

Когда нам было двенадцать лет, мама начала время от времени брать нас с собой на заседания суда, куда ее вызывали для дачи показаний. Если допрос свидетеля затягивался, мы сползали на пол, ведя друг с другом молчаливые разговоры, продиктованные в основном знаками, которые Эгги недавно придумала. Она составила для нас словарь, из которого складывался целый язык жестов. После того как она изобрела обозначение для слова «стрекоза», у нас состоялась безмолвная дискуссия о том, сколько стрекоз мы можем поймать по закону, какого цвета они должны быть и какова вероятность того, что однажды ученые научатся выращивать этих насекомых до размеров, позволяющих летать у них на спине. Когда сестра сочинила знак для слова «вселенная», мы обменялись мнениями, что включает в себя данное понятие, и решили, что для одной вселенной вполне достаточно только нас двоих. Когда она предложила жест, передающий слово «секс», довольно пошлый — указательный палец, проходящий в кольцо из указательного и большого пальца другой руки, — я заметила, что такой знак уже существует, и мы обе разразились неудержимым смехом, за что судья отругала нас, а мама по возвращении домой задала нам знатную головомойку. Но, если честно, чего она ожидала? Зачем таскала нас туда наблюдать за худшими людскими пороками?

Собственно, я знала зачем, только не хотела отдавать себе в этом отчет. Мама пыталась сломать меня, заставить признать ее правоту. Посмотри, какие бывают мерзавцы, словно говорила она. Вот не будешь развивать толстокожесть — и однажды тоже окажешься на свидетельской трибуне и станешь в красках прилюдно описывать, как тебя унизили.

Но этим она меня не сломала. Я обладала волшебной силой: каким-то сверхъестественным образом мне передавались чужие эмоции, и я знала, что чаще всего прикосновения выражают ласку. А раз так, то человек по преимуществу добр.

Однажды вечером мы ехали домой из суда на заднем сиденье полицейской машины, принадлежавшей маминому напарнику. Эгги больше всего на свете любила воображать, будто она задержанный преступник и пытается хитрыми речами заморочить голову копу, чтобы сбежать из-под ареста. Маминого напарника звали Джим Оуэнс, он был вроде как симпатичным, но довольно упитанным, можно даже смело сказать — толстым, и, сколько мы помнили, неровно дышал к маме, это было сразу заметно. Нас он всегда угощал мороженым. Джим нам нравился. Может быть, мы его даже полюбили. Мама же лишь терпела его. Я никогда не видела ее влюбленной и вообще не могла такого представить.

Но в тот день даже тупые шутки Джима не могли меня отвлечь.

— Почему эта женщина, Тара, пыталась отобрать детей у их отца? — спросила я.

«Не спрашивай», — жестом показала мне Эгги.

— Завтра узнаешь, — ответила мама.

— Скажи мне сейчас.

«Она пытается напугать тебя», — сообщила мне Эгги. Сестра закатила глаза, и мама заметила это, глядя в зеркало заднего вида.

— Разговорчики, — предупредила она Эгги. Потом сказала мне: — Потому что он бил их.

— Своих детей?

Мама кивнула.

— Не может быть, — ответила я. — Я тебе не верю.

— Ну и ладно.

Я помотала головой.

— Зачем бы ему это делать?

— Потому что он болен, куколка, — пояснил Джим.

— Ничего подобного, — возразила мама. — Не учи их оправдывать преступления. Потому что он мудак, вот почему.

На заднем сиденье автомобиля внезапно стало очень жарко. Я протянула руку, чтобы опустить стекло, но вспомнила, что в полицейской машине окна заперты.

Эгги сложила пальцы в форме ромба.

— Это может быть знаком для слова «мудак».

Мы все замерли и вдруг разразились смехом. Эгги всегда умела разрядить обстановку.

— Надеюсь, юная леди, это первый и последний раз, когда я слышу от тебя это слово, — произнес Джим, но его упрек прозвучал не слишком серьезно, потому что он все еще посмеивался.

Однако через некоторое время я не удержалась и спросила:

— Почему ты так ненавидишь людей, мама?

— Ты не права, я просто смотрю на мир реалистично.

— Папа говорит, что, заботясь о других, ты заботишься и о себе самом и что доброта спасет мир.

Мама фыркнула от смеха.

— Ты имеешь в виду того безумца, который живет один в лесу и сторонится людей? — Она покачала головой и отвернулась к окну. — Да я за день приношу обществу больше пользы, чем этот человек за всю свою жалкую жизнь.

— О нас ты не очень-то заботишься, — ляпнула Эгги.

Мама заметно оцепенела. Эгги никогда не думала, что говорит. Мне хотелось поймать ее слова и затолкнуть назад ей в рот: я-то знала, что мама только притворяется, будто ей все безразлично, а на самом деле у нее тоже есть чувства и их можно ранить. И она действительно всю жизнь посвятила тому, чтобы помогать людям.

Но я не могла вернуть назад слова сестры, и наконец мама просто сказала:

— Позвони мне, когда тебя изобьет муж или твои дети окажутся на пороге гибели.

* * *

Я еду в больницу. Сама не знаю почему. Это не мое дело, но вот ведь — еду. Дежурная медсестра в приемном отделении объясняет мне, куда идти. В конце длинного коридора стоит Дункан Мактавиш и смотрит через стекло в палату. Я подхожу и становлюсь рядом. И тоже смотрю.

Стюарт сидит около кровати и держит жену за руку. Вторая рука у нее в гипсе, и Лэйни даже больше не похожа на ту женщину, которую я видела накануне: половина лица распухла так сильно, что глаз утонул в бесформенной сине-черной массе, и вокруг моего глаза пощипывает, опухает, и я им не вижу; потом это проходит, и я стою, скрытая темнотой, глядя на рану на голове, рану, которая начинает пульсировать под моими волосами, — боль еще не утихла после того, как мне наложили шесть швов…

Я резко разворачиваюсь и прижимаюсь спиной к стене. Здесь. Здесь твое тело. Я возвращаюсь к себе, жду, пока болезненные ощущения потускнеют и угаснут, прекращаю глотать ртом воздух. Это не твоя боль. Это не твое тело. Это обман.

— Что с вами? — спрашивает Дункан.

Я открываю глаза, зрение снова проясняется.

— Вам плохо?

Я мотаю головой. Боль никогда не задерживается, но остается возбуждение. Настороженность. Утомление.

— Как он объяснил, что с ней произошло?

— Упала с лошади.

— Лэйни рассказала, что на самом деле случилось?

— Она не приходила в сознание. — Дункан смотрит на меня. — И потом не станет.

— В смысле не придет в сознание?

— Не станет рассказывать. Не признается, что случилось. Никогда не признается.

— И что вы собираетесь предпринять?

Он пожимает плечами и поворачивается спиной к палате.

— У нее такая работа — она укрощает мустангов, — говорит Дункана Приходится часто падать. Со всеми иногда случается.

Мы с вами сидели в машине и пальцем не пошевелили. Это мы допустили насилие.

Он встречается со мной глазами.

— Лэйни и правда могла упасть.

Я разворачиваюсь и быстро иду прочь, пока не начала барабанить кулаком в стекло палаты. Мне нужно навести справки, чтобы подтвердить свои подозрения, только делать этого не стоит: если я выясню, что Стюарт действительно бьет жену, мне придется бороться с искушением убить его.

Отец часто говорил мне, что мой самый прекрасный дар — умение влезть в шкуру другого человека. Что я обладаю никому больше недоступной способностью прочувствовать чужую жизнь — проникнуться ею по-настоящему и освоиться в ней. Что тело знает очень много, а у меня есть волшебная возможность узнать больше, чем может рассказать одно тело. Удивительная мудрость природы. А еще он наставлял нас, что самое главное — научиться состраданию. Если кто-то нас обидит, нам понадобится только эмпатия, и тогда легко придет прощение.

Мама никогда с этим не соглашалась. В ее душе не было такого океана доброты, не было способности к прощению. Она имела другие представления о том, как люди поступают по отношению друг к другу. Меня отталкивала ее картина мира. Она казалась суровой, жестокой, а я родилась совсем с другими инстинктами. Я предпочитала руководствоваться в жизни моральным кодексом отца, и до определенного момента это было просто.

Сейчас для меня очевидно, что мама была права. Я осознала это уже какое-то время назад. Она была так чертовски права, что мне стыдно, и теперь с меня хватит: прощения в запасе больше не осталось.

* * *

Туша оленя тяжела. Она падает у меня из рук и звонко шлепается на землю. Волки из самой южной стаи, Гленши, не кидаются к ней, а остаются в дальнем конце своего загона, прижимаясь к ограде. Все, кроме одного. Номер Десять — не размножающаяся самка, а значит, не вожак, или, в устаревших терминах, не альфа-животное. Лидерство принадлежит ее сестре, Номеру Восемь. Но Десятая все же выделяется. Беспокойством. Она агрессивна и менее всего склонна сидеть в клетке. Она все время пытается прорыть подкоп — единственный волк, который предпринимает попытки сбежать. Она одна пересекает загон, направляется ко мне и делает то, чего не позволял себе ни один волк за все годы моей работы с ними: смотрит мне в глаза, скалит зубы и рычит.

По коже у меня бегут мурашки, потому что такого просто не может быть. Волчица поджарая, с гладкой коричнево-белой шерстью, по бокам темно-оранжевые подпалины, вокруг морды щетина светлая, почти золотистая, или, по Вернеру, цвета минерала опермент. Зубы у Десятой очень острые, и она хочет, чтобы я это знала.

Когда я участвовала в проекте по спасению волков в заповеднике Денали на Аляске, мой начальник в первый же день работы предупредил меня: «Не обманывай себя, не думай, что можешь предсказать поведение волка. Это опасно. Зверь всегда будет удивлять тебя».

Азарт меня буквально электризует. Мне нравится ярость волчицы. В горле щекочет. Кровь переполняется адреналином, и Десятая чует это, я знаю, что чует.

Я привезла оленью тушу, и оставаться здесь дольше нет необходимости.

Но я хочу остаться.

Теперь я отчетливо вижу, как разворачиваюсь и бегу, а волчица бросается и хватает меня за ляжку, разрывает мышцы бедра, лишая малейшего шанса на спасение. Поэтому я стою лицом к ней, и тогда она вцепляется мне в горло, в самое уязвимое место. Стремительный прыжок гибкого тела — и мощные челюсти крушат мои кости. Я просто пища; быстро бегать не умею, достаточной силой, чтобы отбиться от хищника, похвастаться не могу. Кожа катастрофически тонка. Знает ли она все это обо мне? Обладает ли особой чуткостью, недоступной ее сородичам? Их обманывает сила нашего голоса и оружия, наша способность отнять у них свободу. Но эта волчица, похоже, проницательнее остальных и догадывается о моей хрупкости. А может, и нет, может, ей все равно, что у меня есть власть над ней, — ею движут лютая ярость, могучий бойцовский инстинкт.

Не отрывая от нее взгляда, я спиной вперед отступаю к выходу. И все же Десятая не двигается с места, не набрасывается на тушу вместе с остальными пятью волками. Она продолжает наблюдать за мной.

Из-за сетки-рабицы я наконец вижу, как она присоединяется к стае. Туша еще теплая, и сочное мясо наполняет ее пасть, мой рот. Наши зубы легко расправляются с плотью оленя. Меня ошеломляет едко-железный вкус крови. Я опасалась, что звери могут отказаться от мяса, потому что оно пахнет человеком, но голод явно берет свое. Просыпается мой собственный голод, и это беспокоит меня. Я отворачиваюсь от волчьего пиршества.

После работы я возвращаюсь на ферму Бернсов с нанятым прицепом для перевозки лошадей и тысячей фунтов наличными. Никто не выходит мне навстречу, так что я начинаю грузить лошадь в прицеп сама. Кобылка упрямится, сопротивляется узде и чуть не лягает меня, когда я пытаюсь вести ее в поводу. Мне нужно только доставить ее домой и поместить в загон перед коттеджем, где она сможет успокоиться, поесть и отдохнуть, но из-за ее тревоги я начинаю нервничать и даже с некоторым облегчением слышу окрик с подъездной дорожки. Стюарт подбегает и, схватив поводья, грубо затаскивает бедное животное на платформу и закрывает низкую дверцу. Я глажу лошадь, но она дергается от прикосновения и отшатывается от меня. Тише, девочка, тише.

— У нее сломана не только нога, — говорит Стюарт.

— Может, если бы вы обращались с ней бережнее. — начинаю я, но, взглянув туда, где стоит его машина, вижу Лэйни, которая неуверенно выбирается из салона. — Разве ваша жена не должна быть в больнице?

— Лучшее место для выздоровления — своя постель, — отвечает Стюарт. — Пойдемте в дом, мисс Флинн. Я уложу Лэйни, и мы займемся нашим делом.

Внутри на удивление холодно. Я наблюдаю через открытую дверь в конце коридора, как Стюарт помогает жене лечь в кровать. Она слаба и морщится от боли, но ободряюще улыбается ему. Он садится рядом с ней, гладит ее лицо, целует ладонь. Я стискиваю кулаки, чтобы не ощущать прикосновений его губ.

В кухне я наполняю чайник.

— Спасибо, — говорит Стюарт, пока мы ждем, когда закипит вода.

— Я оставила в стойле тысячу фунтов.

— Мы, кажется, договорились на три.

— Да. Я хотела спросить, не дадите ли вы мне немного времени, чтобы собрать остальное.

— Конечно, милочка. — Стюарт сменяет меня — кладет чайные пакетики в три кружки и наливает в них кипяток. В свою кружку бросает четыре куска сахара. — Если честно, сейчас нам деньги очень кстати, — признается он.

— Дункан сказал, Лэйни упала с лошади?

Она умеет приручать даже самых строптивых, моя Лэйни, но время от времени они сбрасывают любого седока. — И внезапно Стюарт разражается сдавленными рыданиями.

Я отвожу взгляд, но потом снова поворачиваюсь к нему, потому что не хочу повторять ошибок вчерашнего вечера. Я заставляю себя смотреть, как вздрагивают его плечи, и не испытываю ни малейшей жалости. Мне представляется, как я пересекаю комнату и разбиваю кружку о его затылок, пока он сидит ко мне спиной, а потому беззащитен. Не знаю, что это — внезапное помутнение рассудка или просто шальная мысль. Рот наполняется слюной, и я строго отчитываю себя: «Что с тобой? Во что ты превратилась?»

— Я отнесу ей чаю, — говорю я жестким, совершенно незнакомым голосом.

Когда я ставлю на тумбочку кружку с чаем, Лэйни смотрит на меня здоровым глазом. Вероятно, думает, с какого перепугу я заявилась в ее спальню.

— Открыть занавески?

Она кивает, и я подхожу к окну и раздвигаю шторы с дроздами. Солнце освещает половину комнаты.

— Хорошо выглядите, — замечаю я, отчего она хихикает и морщится.

— Не смешите меня. Вы приехали за Геалаш?

Я киваю. И прошу:

— Назовите ее имя еще раз.

Она произносит его по слогам.

— Мне такое не выговорить. Буду звать ее просто Галла.

От этого она снова смеется. Наверно, ее накачали лекарствами.

— Извините, что муж запросил так много, — говорит Лэйни.

Я пожимаю плечами.

— Мы едва сводим концы с концами. Эти холмы постепенно умирают. Овцам негде пастись.

— Давно вы здесь живете?

— Это ферма моего папы. Она принадлежала многим поколениям нашей семьи.

— Скот и лошади, да? Я что-то почти не видела здесь лошадей.

— Нет, здесь разводят в основном овец.

— А Стюарт занимался фермерством, пока не встретил вас?

— Что вы, нет. Он вообще ничего не умел, но всему научился, хотя это и не соответствует его… темпераменту. Я благодарна ему за это.

— А вы никогда не думали начать другую жизнь?

— Куда же мне ехать?

— Мир велик.

Лэйни качает головой.

— Мне нравится здесь. Это мой дом.

— Красивые края.

— Больше всего я люблю лес, — произносит она немного сонно, определенно действуют лекарства. — Какой воздух.

Я улыбаюсь.

— Раньше я думала, что лес — это моя семья, что он вырастил меня.

Она начинает смеяться, но останавливается, потому что от смеха болит лицо, и отвечает:

— Мне это по душе. Я тоже чувствую нечто подобное. Рассказать вам секрет?

— Да.

— Я рада, что вы приехали спасать деревья. Только моему мужу не говорите.

— Я ничего не спасаю. Это сделают волки.

— Вам никогда не одолеть местных жителей, — вздыхает Лэйни. — Заблуждения укоренились в них слишком глубоко.

Я сажусь в ногах кровати.

— Когда волки начнут охотиться на оленей, олени вернутся к своему естественному образу жизни: начнут мигрировать. И тогда цветы и травы получат возможность снова расти. Жизнь вернется в эти края. Вы увидите, как ваши холмы опять зазеленеют. Облик земли станет изменяться. — Я смотрю в ее оплывший глаз и стараюсь не обращать внимания на жжение в своем. — Я видела, как волки меняют направление рек.

Лэйни улыбается.

— Ну, может, у вас и есть шанс. Может, они и выживут.

— Надеюсь. Если вам когда-нибудь нужно будет где-то остановиться, мой дом для вас открыт. Там безопасно.

Она в замешательстве.

— У меня есть свой дом. Вы в нем находитесь.

Я киваю.

Ее смущение проходит, и мягкость, которая позволяла наслаждаться разговором, сменяется досадой.

— Я хочу поспать.

— Да, конечно, извините. — Я встаю и направляюсь к двери. — Выздоравливайте, Лэйни.

— Спасибо.

Стюарт ждет меня за дверью.

— У нее есть все необходимое, — заверяет он меня. — Я забочусь о своей жене со дня нашего знакомства.

Я подумываю ответить, но обнаруживаю, что не могу говорить, и молча иду к выходу. Под открытым небом ко мне возвращается способность дышать.

5

Существуют языки без слов, и агрессия — один из них. Подростком Эгги уже проявляла недюжинные способности к языкам — бегло говорила на четырех и учила несколько других. Но она понимала не только вербальные языки; Эгги знала, что некоторые системы общения не нуждаются в словесном выражении. К десяти годам моя сестра изобрела язык знаков, чтобы мы с ней могли тайно делиться мыслями. Она построила мир только для нас двоих, и мы обе с радостью никогда бы его не покидали. В шестнадцать лет она начала изучать язык насилия: сломала нос одному мальчику — и сделала это, как почти всегда, ради меня.

— «Да, говорить ты научил меня — / Чтоб проклинать я мог, — прочитала я однажды вслух солнечным днем на школьном дворе. — Сгнои тебя / Чума за это!»[1] — Я с недоумением посмотрела на Эгги. — Это еще что значит?

Она вздохнула и шлепнулась на траву, прикрывая глаза от солнца. Глядя на ее розовые щеки, я чувствовала, как у меня самой припекает лицо; при виде ее головы, прижатой к земле, я ощущала, как травинки щекочут мне шею.

— Калибан был дикарем, а его пытались окультурить, и он ненавидит за это своего учителя.

Я перечитала отрывок, но так и не сообразила, как сестре удалось это понять. Но когда я снова легла на траву около нее и оперлась на локти, до меня, кажется, наконец дошло. Я перенеслась мыслями в отцовский двор, к стуку копыт, лошадиному храпу и осознанию того, что мустангам лучше быть на свободе, как бы сильно они ни любили своего хозяина.

— Может быть, если бы мы не использовали столько выдуманных слов…

— Все слова выдуманы, — возразила Эгги, что показалось мне справедливым замечанием. — Давай я буду Калибаном.

Она выхватила у меня тяжелую книгу, вскочила на ноги и с широким театральным жестом стала громко и страстно декламировать, не смущаясь тем, что большинство находящихся поблизости учеников обернулись и стали пялиться на нее.

— «Сгнои тебя чума за это!» — прошипела Эгги так, словно произнесла ведьминское проклятие.

Я засмеялась.

— Твоя первобытная дикость наконец-то нашла применение.

Дэниел Маллиган и его клевреты собрались в кучу под деревом и о чем-то заговорщически шептались, без сомнения замышляя какую-нибудь пакость, чтобы унизить очередную жертву. Я чувствовала, как форма из грубой ткани трет им кожу, отчего все тело чешется, ощущала их вечное желание содрать ее с себя и переодеться в обычную одежду. Один мальчишка отделился от толпы и стал пинать футбольный мяч; я почувствовала, как мяч стучит по его ноге — бум-бум-бум. Позади нас девочки играли в нетбол, прыгали, пружинили по бетонной площадке, отчего у меня дрожали лодыжки, тогда как слева от нас сидели девочки, заплетавшие друг другу косы, и я ощущала, как шелковистые пряди струятся сквозь мои пальцы. Все эти впечатления как будто приподняли меня над землей, унесли куда-то, где светло и весело, и основательно угнездились в моем теле.

Эгги наблюдала за мной.

— Что ты чувствуешь сегодня?

— Нечто вроде электричества, — подобрала я определение, хотя и не совсем верное. Ощущения были скорее приглушенными. Я взяла сестру за руку, желая передать ей свое состояние, поделиться им, как мы делились всем остальным. — Вот, — произнесла я, жаждая, чтобы она тоже почувствовала это. — Возьми это у меня.

Она стиснула мою руку и огляделась на других детей, на весь мир, богатый чувствами и эмоциями. Но ничего не получалось, из этого никогда ничего не получалось, как бы безумно нам того ни хотелось. Эгги разочарованно вздохнула.

Я снова перевела взгляд на Дэниела и его дружков, собравшихся под плакучей ивой, — потому что один из них вылупился на нас. Джон Аллен, тихоня, бесстыже таращась на меня, очень нарочито трогал себя. Хотя у меня нет пениса, я все равно почувствовала, как нечто набухает, будто прикасаешься к чему-то между ног, и Джон это знал, и меня бросило в жар, горячая волна охватила все тело, прилила к щекам, и это было совсем другое ощущение, не приглушенное, а постыдное.

— Инти? Что случилось? — спросила Эгги.

Я ссутулилась, желая прогнать это впечатление, от которого меня тошнило. Хотелось вырваться из собственного тела и никогда не возвращаться назад. Мальчишки засмеялись.

— Что он сделал? — требовательным тоном спросила Эгги, но я не собиралась говорить ей. Поэтому сестра подала мне знак: «Отвернись», встала, решительно подошла к парням и без предупреждения заехала фолиантом с собранием сочинений Шекспира по физиономии Джона. Шварк!

Я знала, что не стоит, но все-таки наблюдала за этой сценой. Я почувствовала воздействие тех слов — а слов там было ой как много, — которыми Джону, а значит, и мне врезали по носу, а затем словно бы лишилась костей, поплыла и потонула.

Надо мной распухало что-то золотое и зеленое, резкие пунктиры света и нечеткие цветные круги. Листья деревьев снова медленно обрели форму, и я вернулась. Сверху на меня смотрела Эгги. «Ты сломала мне нос», — знаками показала я ей, и она так же ответила: «А ведь я предупреждала: отвернись», — и мы обе надолго залились неудержимым смехом. Эгги исключили из школы в третий раз за последнее время, и мама, сорвавшись с катушек, отправила нас жить к отцу — хотя лично для меня это ни в малейшей степени не было наказанием. Мама заявила, что настала очередь отца расхлебывать наши выходки, но я знала: втайне ей нравилось, что Эгги такая необузданная и скорая на расправу. Это я не умела справляться с вызовами, это я была слишком мягкой и уязвимой. Маму пугало, что я не умела защитить себя, — что же за божье создание без инстинкта самосохранения?

* * *

Наше пребывание в Британской Колумбии оказалось не таким, как я ожидала. Сначала меня насторожили инструменты в отцовском сарае. Сколько мы помнили, папа всегда любовно ухаживал за ними, чистил их и затачивал, проводил за этим занятием много часов, погрузившись в раздумья, поскольку считал, что позволить орудиям труда заржаветь — значит проявить не только расточительность, но и неуважение к инструменту, который кормит тебя и обеспечивает всем необходимым. В то утро в сарае мне ударил в нос знакомый запах крови, шкур, древесных опилок и смазочного масла. Эта едкая вонь ассоциировалась с возвращением домой. Но когда я обнаружила, что инструменты, которыми отец дорожит и которые всегда были аккуратно развешаны на стене, теперь беспорядочно разбросаны по верстакам, когда заметила грязные лезвия с пятнами крови, разъедающими сталь, лужицы давно разлитого масла, туши животных, оставленные гнить, тогда как раньше отец тщательно разделывал их и убирал мясо и шкуры на хранение, — увидев все это, я не почувствовала себя на родине, я испугалась.

В доме тоже все было вверх дном. Эгги принялась намывать гору посуды, а я несколько раз загрузила стиральную машину и начала разгребать бардак в гостиной, загроможденной шаткими стопками картона, бумаги, пустыми бутылками и напоминавшей пункт приема утильсырья. Прежде отец всегда отвозил стекло и макулатуру в город на фабрики, но когда теперь я поинтересовалась у него, почему он больше не сдает бытовые отходы на переработку, он ответил: не уверен, что все это просто не выкинут на свалку.

— Может, и так, — заметила я. — Но ты все-таки должен избавиться от хлама, иначе потонешь в нем.

— Некуда везти. Больше никто этим не занимается.

— Но ведь… — Я не знала, что сказать.

Я провела три дня в сарае, очищая с помощью металлической мочалки и средства от ржавчины каждый инструмент, от ножей и гаечных ключей до сотен крошечных насадок для отвертки. К концу работы кожа на подушечках пальцев была содрана.

Пока я наводила порядок в сарае, Эгги вывела всех лошадей из конюшни на долгую прогулку, чтобы они могли размять ноги. В последний заход я составила ей компанию, и мы обнаружили, что наш лес превратился в пустошь. Здесь орудовали лесозаготовщики. Прямо у границы отцовских владений были прорублены огромные просеки, и, глядя на ряды пней, я инстинктивно вспомнила чувство, которое посетило меня, когда отец показал нам одинокую дугласову пихту. Я задумалась о причинах его паралича — мучает ли его теперь острая боль от потери привычной среды обитания или томят воспоминания о лесах, которые он сам когда-то уничтожил?

Мы с Эгги отпустили лошадей щипать траву и легли на два пня, таких огромных, что я смогла прижать к годовым кольцам и голову, и ступни; если сосчитать эти кольца, их оказалась бы не одна сотня. Оно было исполином, это дерево. Эгги испустила яростный вопль, испугав меня, звук поднялся к небу, но успел наполнить мою грудь печалью. О том, что мы настолько бессильны. О том, что пришел конец нашей лесной семье, что она умерла. И я заголосила вместе с сестрой. Это был первый раз, когда я кричала.

Мы приготовили спагетти болоньезе с замороженной олениной из отцовской кладовки. Вынимая ее из морозилки, я заметила, что припасы подходят к концу. Шкафы тоже были почти пустые — ни компотов, ни маринадов, ни свежих овощей с огорода. Когда живешь дарами природы, это требует огромного труда, и если одна нить рвется, все полотно начинает распускаться, и внезапно заведенный тобой уклад разваливается на куски.

— Когда ты последний раз ходил на охоту, папа? — спросила я, когда мы сели за стол.

Палец у меня пульсировал болью — я колола дрова и посадила занозу, — но, по крайней мере, огонь в камине поддерживал в доме тепло.

— На прошлой неделе. Подстрелил большого оленя.

— И где же он?

Отец взглянул на меня как на помешанную.

— Ты уже забыла все, чему я тебя учил? Там же, где и всегда, — в сарае. Можешь помочь мне разделать его.

— Там ничего нет, папа.

Он нахмурился, размышляя над этой задачей, потом пожал плечами.

— Ну, значит, это было больше чем неделю назад. Мы с Эгги переглянулись.

Нам надо поехать в город, — сказала сестра. — В магазин, чтобы сделать запасы.

— У нас полно еды, — ответил отец.

— Ты уже все съел, папа.

— А где ты смотрела? — спросил он.

Эгги вздохнула.

— На заднем дворе.

— В огороде сколько хочешь овощей. А в лесу дичи.

— Сейчас конец зимы, — напомнила Эгги. В огороде пусто.

— К тому же мы не умеем охотиться, — добавила я. — Дома мы даже мяса не едим.

— Я бы тоже не стал, если бы животных выращивали в темных железных клетках и накачивали антибиотиками, — проворчал отец. — Послушайте, девочки. Мы должны внести свой вклад, чтобы замедлить изменение климата на планете, остановить вырождение живой природы. Это означает сократить наше воздействие, насколько возможно, жить на Земле, оказывая как можно меньшее влияние на экологию. Мы здесь не для того, чтобы потреблять ресурсы до полного их истощения, — мы опекуны, а не хозяева этих богатств. И если другие не желают участвовать в спасении планеты от гибели, значит, мы обязаны сделать даже больше, чем в наших силах. Вы ведь это знаете.

Мы кивнули, мы действительно знали это, и было утешительно слышать слова, с которыми он нас вырастил, но эта правда не отменяла очевидного: отец разительно изменился. И на самом деле горячая приверженность прежним убеждениям говорила о том, что он больше не мог поддерживать свой образ жизни, независимый от цивилизации, и вовсе не потому, что не хотел.

Через несколько дней мы с Эгги начали сажать овощи в огороде.

— Что с ним случилось? — спросила сестра, пока мы рыхлили землю и закапывали в нее клубни картофеля.

— Ума не приложу. Наверно, нужно отвезти его к врачу.

Эгги фыркнула.

— И как мы это сделаем? Наденем наручники и завяжем ему глаза?

Она была права. Когда я предложила отцу обратиться к врачу, он пропустил мои слова мимо ушей. А когда Эгги отправилась в город, расположенный в часе езды, и накупила вагон замороженной еды, включая гору говяжьего фарша, батарею банок с маринованными овощами и много литров уль-трапастеризованного молока, он спокойно приказал ей отвезти все назад в магазин и вернуть деньги. Он не позволит ей поддерживать пищевую индустрию — разве мы не знаем, как много выброса углерода провоцирует каждая покупка? Он не собирается даже прикасаться к этим продуктам, не то что есть их. Вот от того и умирает мир, заключил отец, — от лени.

И мне показалось, что прежняя мудрость человека, достаточно смелого, чтобы увидеть другой путь, теперь медленно превращалась в сумасшествие.

Однако, несмотря на всю свою рассеянность, он понимал, что без еды не проживешь, а потому начал учить нас выслеживать зверя и охотиться, используя те знания, которые внушил нам, когда мы были младше. Раньше он не ждал от Эгги, что она будет убивать, но теперь рассчитывал на это. Я лучше выслеживала добычу, а сестра была способна спустить курок. Из нас вышла хорошая команда, сказал отец. Мы ездили в школу (дорога в один конец занимала сорок минут), а после уроков папа водил нас в лес, где мы часами ждали и наблюдали или как можно тише крались по подлеску. Он учил нас различать следы, оставляемые разными животными, отпечатки их лап и помет, требовал запомнить повадки зверей. Он относился к обучению серьезнее любого учителя, как будто знал, что это пригодится нам в жизни.

Через несколько месяцев холодным днем я была одна в лесу и собирала грибы, растущие у большой туи. Между ее узловатыми корнями можно было удобно устроиться и отдохнуть, и хотя я немного торопилась, но легла и стала смотреть на свет, мелькающий сквозь игольчатую крону.

Над головой у меня взмахнули синие крылья, и на низко висящую ветку приземлилась птица.

— Привет, — поздоровалась я. Она, казалось, не заметила меня. У нее была темная головка с гребнем; я отметила про себя, что надо спросить у отца, как называется такая птаха.

Вдруг мое внимание привлек след на земле невдалеке от того места, где я собирала грибы, — отпечаток чьей-то конечности, непохожей на копыто оленя. Я прежде таких никогда не видела, а потому встала и принялась его изучать. Осмотрела землю вокруг, надеясь выследить животное, но ничего больше не обнаружила.

Дома я поставила лукошко с грибами и пошла в сад искать отца. Он сидел на солнечном месте, наблюдая за своими лошадьми, пасущимися внизу в долине.

— Папа, у меня есть вопрос, — сказала я, садясь рядом с ним.

— Надеюсь, не один, как всегда.

— Я нашла след животного, но он не похож на олений.

— Какого размера?

— Для медведя маловат, но довольно большой. Примерно такой… — Я показала размер пальцами. — Думаю, это лапа. И он был только один, как будто зверь просто растворился в воздухе.

Отец улыбнулся.

— Ты нашла след волка, малышка Инти. Это редкая удача — они здесь не частые гости.

— Волка? — Я вся затрепетала. Только дважды в жизни, да и то много лет назад, еще в детстве, мне удалось заприметить волка. Я уже стала думать, что мне приснились те встречи. — Поможешь мне выследить его?

Он покачал головой.

— Нет, волков нельзя выследить.

— А как же их найти?

— Никак. Оставь их в покое.

Я разочарованно поникла.

Отец искоса взглянул на меня.

— Ну ладно, расскажу тебе один секрет. Но обещай, что будешь использовать его только на благие цели.

— Обещаю.

— Волка выследить нельзя, — сказал он. — Они умнее нас. Но можно выследить его жертву.

Мы широко улыбнулись друг другу.

Тот одинокий отпечаток лапы никак не шел у меня из головы.

— Как же он ходит, совсем не оставляя следов?

— Неразрешимая загадка, — ответил отец, и тогда я дала себе слово, что в один прекрасный день непременно разгадаю секреты этого существа.

6

Они не рвутся на свободу. Они не бегут. Снег тает, зима кончилась. Но наши волки, кажется, не хотят покидать свои клетки.

Проект «Волки Кернгормса» одобрили только потому, что у нас уже был успешный опыт. Именно на нем мы основываем некоторые свои решения, но не все, и вот почему нежелание наших подопечных трогаться с места не стало для меня неожиданностью. Волки в Йеллоустоне тоже не рвались на волю, и у нас была возможность поучиться у них.

Поэтому мы заказали сооружение ворот с обеих сторон загонов и входим только в одни, чтобы не оставлять на вторых своего запаха. Сейчас мы привязываем туши оленей к расположенным за входом деревьям, чтобы выманить волков, и с помощью дистанционного управления открываем вторые ворота. Но животные все равно не выходят.

«Наберитесь терпения, — говорю я своей команде. — Они выйдут».

На следующий день после того, как открыли ворота, одна волчица осторожно покидает загон, нюхает воздух и устремляется на север. Это Номер Десять, самая свирепая.

Она бежит домой, не зная, что до дома ей не добраться. Впереди только земля, населенная домашним скотом и людьми, которые его выращивают и могут представлять для нее смертельную опасность. А за этими пределами — безбрежный океан.

Увидим ли мы ее снова?

Проходит день за днем, а другие волки не двигаются с места: ни из стаи Гленши на юге, которую покинула Десятая, ни из стаи Танар на востоке, ни из расположенной на севере стаи Абернети, состоящей из только что спарившихся Шестой и Девятого и годовалой дочери Шесть, самки Номер Тринадцать. Волки сидят, наблюдают и ждут, наделенные явно большим терпением, чем мы, люди.

На пятый день Эван и Нильс начинают паниковать, нервно расхаживать по базе и бесконечно обсуждать, что же делать. Может, волки пометили свою территорию внутри загонов и потому не хотят уходить? Это было бы катастрофой.

«Наберитесь терпения», — повторяю я.

На шестой день оставшиеся пятеро волков из стаи Гленши следуют за пропавшей сестрой, Номер Десять, которой давно уже след простыл. Во главе не два вожака, самец Номер Семь и самка Номер Восемь, но старый серебристый волк, Номер Четырнадцать, — ему исполнилось десять лет, и по волчьим меркам он уже глубокий старец. Жизнь к волкам неласкова; если они не умирают от болезней и голода, если не погибают в драках с другими стаями или от несчастных случайностей, то их пристреливает человек. Кажется, им суждено умирать молодыми, поскольку редкий волк доживает до старости. Этот серебристый самец — один из немногих. Вероятно, он смелее остальных, а благодаря долгой жизни еще и более опытный. А возможно, он просто знает, когда надо двигаться, а когда оставаться на месте; может быть, именно это умение и позволило ему дотянуть до столь преклонного возраста. В любом случае, он слышит какой-то голос, зов леса, и семья доверяет ему в этом. Сородичи вереницей выходят следом за ним из загона и, проскользнув мимо туши оленя, которую мы для них оставили, трусят к рощице. Здесь, на юге, где расположен их загон, местность унылая, деревьев мало, но леса волкам не нужны, они сами их выращивают. Годовалый волчонок, Номер Одиннадцать, бросается в другую сторону. Не исключено, что он снова встретится со своей семьей, а может, он покинул ее навсегда, чтобы найти себе пару и создать собственную стаю.

На следующий день, словно по договоренности с единоплеменниками из Гленши, стая Танар тоже выступает в поход. Их вожаки, волчица Номер Один и наш единственный черный волк Номер Два, выводят троих своих почти взрослых волчат из загона в лес.

И остаются только три волка в Абернети, которые все еще отказываются принимать свободу.

Я вхожу в Голубой коттедж и вижу, что Эгги готовит на кухне, и, когда сестра улыбается мне, чуть не плачу. Она вернулась. Она здесь, со мной, и я снова могу дышать.

После ужина Эгги жестами спрашивает: «Они ведь не знают, что там. Зачем же уходят?»

«Потому что, отвечаю я, — движение — естественное состояние. Только так можно выжить».

«Это ты заставила их двигаться. Разве это естественно?»

Ответа у меня нет, а потому я показываю ей средний палец, и она беззвучно смеется. Я очень соскучилась по переливам ее смеха. Наверно, больше, чем по всему остальному. Хотя Эгги всегда была молчуньей — она не произносила ни слова до четырех лет, потому что ей это было не нужно, я в точности понимала, что сестра хочет, и переводила взрослым все ее желания, — но этот период немоты самый долгий. Порой я думаю, что она больше никогда не заговорит. Сейчас ее язык — в основном жесты амслен[2] сдобренные несколькими знаками собственного сочинения, поскольку Эгги нравится использовать нашу старую систему общения близнецов, нравится возможность вернуться в нашу прежнюю маленькую вселенную.

Мама звонит, как обычно, каждую неделю. Она не знает всей правды о том, что произошло на Аляске. Мне кажется, это ее сломит, а может быть, даже докажет ее правоту (грешная, жестокая мысль). Мама не знает, почему я никогда не передаю трубку Эгги, но на прошлой неделе сказала мне, что каждый раз мой голос все больше напоминает голос сестры. Резкий, дерзкий, непримиримый. Я не знаю, что и думать. Порой мне чудится, что мы с Эгги поменялись местами и забыли об этом.

— Как дела? — спрашивает мама сейчас.

— Неплохо. Две стаи из трех ушли из загонов.

— Местные наверняка в восторге. Они тебе не препятствуют?

— Нет, — лгу я, — сплошь милые люди.

— Ну конечно. Посмотрим, что они скажут, когда волки повадятся таскать их овец.

— Зря ты с таким нетерпением ждешь этого, мама.

— Ха. А у тебя появилось чувство юмора.

— Спасибо, — роняю я.

— А где твоя сестра? У меня мало времени — я занята в расследовании.

— Какое ужасное преступление ты сейчас распутываешь, мама?

— Лучше тебе не знать, конфетка.

— Эгги учит детей в городе французскому, — говорю я, глядя, как сестра моет посуду.

— Хорошо, au revoir, поцелуй ее от меня. — Прежде чем повесить трубку, мама интересуется: — А что с третьей стаей? Почему они не сбежали?

— Не знаю.

Мама с уверенностью отвечает на свой вопрос: — Да знаешь, конечно. Просто они умнее остальных и отдают себе отчет об опасностях, которые их подстерегают в лесу.

— Там не опасно.

Мама только смеется и отключается.

На восьмой день Эван, Нильс, Амелия и я идем пешком к стае Абернети. Нужно понаблюдать за волками, возможно, они нездоровы. А может быть, их просто надо напугать, чтобы выдворить из загона. Хотя не исключено, что единственное правильное решение оставить животных в покое, но мы не знаем, так ли это, пока внимательно их не рассмотрим.

По пути Эван и Нильс обсуждают наши следующие шаги. Их голоса царапают мне слух, нарушая мирную тишину весеннего леса. Сквозь мерзлую землю проклевываются полевые цветы. Ветви начинают зеленеть. Деревья стряхивают зимнее оцепенение и тянутся к солнцу.

Я останавливаюсь.

Наверно, это запах. У меня так обострилось обоняние или я учуяла его инстинктивно?

Коллеги, внезапно замолкая, останавливаются позади меня.

Я смотрю на гребень горы, за которой находится загон. Там стоит величественная фигура животного в профиль: Номер Девять осматривает свои новые владения.

— Египетская сила, — с почтительным трепетом шепчет Эван.

Амелия ахает. Одно дело — прикасаться к спящему волку и даже видеть его в загоне, и совсем другое — смотреть на него в живой природе, с такого близкого расстояния, когда он заявляет права на территорию. Это как удар под дых, обращение к первобытному инстинкту, что сидит во всех нас. Волк одновременно неподвижен и исполнен энергии; ветер ерошит его шерсть, отчего она блестит. Жаль, что рядом нет Эгги; кажется неправильным, что я переживаю такие впечатления без нее.

Мы отступаем, оставив Девятого изучать лес, в честь которого названа его стая. С сегодняшнего дня все волки гуляют на свободе в горах Кернгормс. Они снова обрели дом в Шотландии, но только время покажет, предстоит ли новой земле выкормить или уничтожить их.

Ну а теперь — в паб, надо же это отпраздновать.

Я познакомилась с Эваном и Нильсом, когда мы вместе работали с волками на Аляске, в национальном парке Денали. Тогда мы и другие коллеги много общались в неформальной обстановке; распитие пива каждый вечер было неотъемлемой частью трудового процесса. Удаленность тех мест от цивилизации поощряла стремление к дружбе, и я впервые проводила время в компании других биологов, занимающихся волками. Мы представляем собой отдельную породу людей, это правда. Неугомонные и физически развитые, мы предпочитаем труд под открытым небом сидению за столами в офисе или лаборатории. Я была очарована коллективом, животными, работой и окружающим миром. Поэтому, возглавив проект «Волки Кернгормса», я, недолго думая, сразу пригласила Эвана и Нильса: разумно сотрудничать с людьми, с которыми ты уже знаком и чей подход к проблеме и философия тебе близки.

Теперь я отдала бы что угодно, чтобы повернуть время вспять и нанять незнакомцев. Эван и Нильс по-прежнему ожидают, что я каждый вечер буду пить с ними пиво, и не понимают, почему я отказываюсь, не могут взять в толк, почему я так сильно изменилась.

Увы, сегодня отговорки не принимаются.

В «Белом гусе» темно и непритязательно, и когда мои глаза привыкают к полумраку, я встречаюсь взглядом с животными. Голова оленя слепо смотрит на меня со стены над баром. Рядом с ней ряд оленей поменьше; на другой стене барсук, орел, лиса. Воздух пропитан их мускусом, хотя, возможно, мне это только кажется. Они повсюду, отвлекают мое внимание от больших каменных каминов, колченогих деревянных столиков и чугунных канделябров. От главного зала почкуются потайные комнаты с низкими кожаными диванами, заполненными людьми. Говорят, в этот кабак стекаются промочить горло жители со всей округи. Я в замешательстве заставляю себя оторвать взгляд от чучел.

В дальнем углу сидят Рэд Макрей, мэр Оукс и Стюарт Бернс. Стюарт выглядит цветущим и доброжелательным как никогда. Мы направляемся в противоположный конец паба, но я сажусь так, чтобы видеть его. Есть разные способы убить человека: подсыпать что-нибудь в выпивку, вывести из строя тормоза, вырулить его машину на обледеневшую дорогу, выследить ночью и огреть дубинкой по голове…

— Инти?

Я, растерянно моргая, смотрю на Зои.

— Что, прости?

— Что ты будешь пить? — медленно повторяет она.

— Мне все равно.

Я замечаю Дункана, который сидит у бара с Амелией и ее женой Холли. Он в толстом красном джемпере, определенно ручной вязки, украшенном несколькими дырками. Интересно, кто для него вяжет — может, партнер или партнерша. Что бы Холли ни сказала, он смеется, и я быстро отвожу от него глаза, надеясь, что он не заметил мой взгляд. К нам подходит Рэд Макрей с кувшином пива и небрежно ставит его на стол, разливая на липком дереве лужу.

— Слышал, вас можно поздравить.

Следует неловкое молчание.

— Спасибо, — немного погодя говорит Эван.

Стюарт стоит за спиной у Рэда, успокоительно положив руку ему на плечо.

— Выпейте, пока еще есть что пить, — произносит Рэд слегка пьяным голосом. — Потому что скоро здесь будут заправлять смертоубийство и раздрай.

— Слава богу, мы не столь мелодраматичны, — замечаю я.

— Смейтесь-смейтесь, я тоже посмеюсь, когда возмездие постучится в вашу дверь, — отвечает он.

— Вы нам угрожаете? — спрашивает Зои.

Рэд смеется.

— Никаких угроз, — говорит Стюарт, и от его приветливого и умиротворяющего тона у меня по коже бегут мурашки.

— Нет смысла угрожать животным, — соглашается Рэд. — В природе все устроено иначе. Если одно из них скалит зубы, — и он смотрит прямо на меня, — то единственный способ обломать его — показать, кто сильнее.

Я улыбаюсь, не могу сдержаться. Потому что он меня забавляет и одновременно пугает. Я подношу целый кувшин к губам и, чтобы успокоиться, делаю долгий глоток пива.

— Будем здоровы, — говорю я. Потом вылезаю из-за стола и встаю — не могу больше выносить, как они возвышаются надо мной, мне нужно как минимум встать на ноги. — Хотите поговорить о силе — давайте поговорим. — И я вызывающе смотрю на Стюарта.

Шея его покрывается пятнами, и я понимаю, что заставила его нервничать. В эту минуту я так зла на него, что больше не могу одерживать гнев. Я помню боль от травм его жены и печенками чувствую, в каком страхе она постоянно живет. Так что, к добру или к худу, я должна высказаться.

— Кто-нибудь здесь считает сильным мужчину, который бьет жену? — спрашиваю я, не отрывая от него взгляда.

Тишина словно высосала из помещения весь воздух. Я нарушила негласный кодекс, заговорила о том, о чем тут принято молчать.

Стюарт багровеет.

— Что вы сказали?

— Наглости вам не занимать, раз вы появились здесь после того, что сделали сегодня, — произносит Рэд, стараясь повернуть разговор на раздражающую его тему, которая, готова поспорить, менее опасна. — Я бы приветствовал ваши старания, не будь они проявлением неуважения к местным жителям.

— Слушайте, в наши планы не входит проявлять неуважение, — пытается разрядить обстановку Эван.

— Это правда, — соглашаюсь я, но я быстро теряю ту малую долю уважения, которая у меня была.

— Закрой свой рот, — тихо произносит Стюарт, — и не вякай.

И если у меня и были хоть малейшие сомнения относительно того, что он за человек, они исчезают, как только я вижу в нем перемену. Думаю, мне нужно было в этом убедиться. Для верности.

Я перевожу взгляд на Дункана, наблюдающего за нами от барной стойки, но он не вмешивается.

— Отодвиньтесь, — говорю я Стюарту, который стоит слишком близко, нависая надо мной. Он и не думает отступать, но Рэд тянет его назад, и я разжимаю кулаки и вспоминаю, что нужно дышать.

— Ладно, ладно, поглядим пока, — цедит сквозь зубы Рэд, и Стюарт позволяет увести себя к их столу.

Он не садится, а берет шляпу и направляется к двери. Не навлекла ли я на Лэйни очередную кару? Я не могу позволить, чтобы это случилось, но Дункану недолго проследить за Стюартом от паба и, будем надеяться, понаблюдать за ним из тени, и на этот раз лучше бы ему присматривать за окаянным фермером всю ночь.

— Что-то мне расхотелось праздновать, — вздыхает Зои.

— Правда? А я воспринимаю это как победу, — отвечаю я, снова делая большой глоток пива, чтобы унять волнение.

— Неужели ты совсем их не боишься? — спрашивает меня Зои. — Лично я насмерть перепугалась.

Я тоже. Но:

— Если позволишь им запугать себя, значит, они взяли верх.

Вечер испорчен, и мы быстро закругляемся.

На улице Дункан стоит прислонившись к своему пикапу. Я прощаюсь с коллегами и подхожу к нему.

— Вы выпили, вам нельзя садиться за руль, — говорит он, открывая передо мной дверцу.

Он отвозит меня домой. Окна в кабине закрыты: ну и вонь, у меня даже дыхание перехватывает.

— Вы проследили за ним до дому? — спрашиваю я. — Лэйни не пострадает?

Дункан не отвечает.

— Стюарт просто рассвирепел сегодня, Дункан.

— Знаю. Наверно, вам стоит подумать, разумно ли с ним пререкаться.

Я открываю рот, но не нахожу нужных слов. Он прав, и теперь, когда мой гнев остыл, я это ясно вижу. А с другой стороны, не прав. За бешенство мужчины, за его агрессивность несет ответственность только он сам.

— Как же положить этому конец? — спрашиваю я. — Как, если никто не говорит ни слова из страха перед ним?

Дункан долго молчит, потом признается:

— Я оставил там человека.

Меня охватывает волна облегчения.

— Хочу, чтобы он знал, что я за ним наблюдаю. Мы доезжаем до поворота на нашу улицу.

— Я доберусь пешком от вашего дома, — говорю я.

Мне нужно освежиться, а то щеки пылают. Он сворачивает на подъездную дорогу и останавливает машину у своего дома, такого же, как мой, но не из голубого, а из серого камня. По крыльцу скачет к нам в темноте пес. Пока Дункан здоровается с черно-белым колли, я направляюсь к лесной тропинке.

— Спокойной ночи.

— Не забывайте, что волки гуляют на воле, — предупреждает Дункан.

Я киваю.

Он задумчиво смотрит на меня.

— Один совет от местного жителя гостю.

— Я не гость.

— Рано или поздно вы уедете, когда ваши животные умрут. — Будничный тон, словно пощечина. — Это место у черта на рогах, — говорит мне Дункан. — Не портите отношения со здешними людьми. Мы все тут нуждаемся в помощи. В таких краях от одиночества можно сойти с ума.

— Потому-то вы и бросились сегодня нам на помощь? — язвительно спрашиваю я. — Из гражданской ответственности?

— По моему опыту, коп может создать проблему там, где ее нет.

Я нахожу в темноте его глаза.

— Проблема была, Дункан.

После долгого молчания он произносит:

— Мои извинения. Я неверно истолковал. — Потом: — Вы похожи на женщину, которая может справиться с двумя пьяными баранами.

— А почему я должна это делать?

Он наклоняет голову, чтобы отдать должное этому аргументу.

— Вам здесь ничего не грозит, Инти. Я наблюдаю. Слова щекочут мне шею. В груди что-то трепещет.

— Я бы больше беспокоился о том, что там, — добавляет Дункан, кивая на деревья, холмы, горы и вересковые пустоши. — Вы, должно быть, хорошо знаете монстров, юная волчица.

— Никогда не встречалась с ними в дикой природе. Там они не живут.

В воздухе между нами что-то меняется. А может, это щемящее чувство было всегда. Не знаю, что это, но от выражения его взгляда я наполняюсь досадой и испытываю необходимость заставить его посмотреть на мир моими глазами, заставить его понять, и, кажется, я хочу этого, потому что на самом деле хочу его.

Я уже давно не испытывала ни к кому влечения, и это желание меня удивляет.

Я принимаю решение и говорю:

— Можно показать вам кое-что?

— Где?

— В доме.

Дункан не отвечает, раздумывает. Пустить ли в жилище волка? Он ведет меня в тепло. Задняя дверь открывается сразу в кухню из камня и дерева. Я встаю около подоконника и усиливаю звук своего телефона.

Дункан настороженно ждет у двери и не тянется к выключателю, лишь красные угли в печке едва освещают его фигуру.

— Идите сюда, — говорю я.

Медленно, с каким-то болезненным шарканьем он подходит, становится близко.

— Закройте глаза.

Не уверена, что с охотой, но он подчиняется, опускает веки. Я включаю аудиофайл, и звук постепенно растет, обволакивая нас.

Сначала пение птиц. Перекличка между двумя птахами.

Крик воронов, летающих над головой, шум их крыльев. Чириканье птичек поменьше, песня сверчков в траве, шорох листьев. Малейшие звуки леса, находящиеся в природном равновесии, таком успокоительном, что я вижу, как осанка Дункана меняется, лицо и плечи расслабляются. И потом вступает новый звук, от которого у меня по коже бегут мурашки.

Он похож на отдаленный шум океана.

Или на первые порывы шторма.

Ветер, гуляющий в лесном пологе.

— Так шепчутся волки.

Дункан открывает глаза.

— Две разные стаи беседуют друг с другом, приближаясь.

Жутковато и прекрасно.

— Никто не знал, что у них есть такая привычка, пока это не записали, — объясняю я. — Чисто случайно.

Я хочу, чтобы он увидел волков моими глазами. Я знала, что эта запись поглотит нас, и так оно и происходит.

Дункан подносит мою руку к своим губам.

— Вы замерзли, — шепчет он и ведет меня в спальню.

Я знаю эту темноту. Я уже терялась в ней раньше. Его руки становятся моими, и его губы, и его язык, и вся я внутри него, продвигаюсь глубже, далеко от воздуха. Света нет, только его кожа и мои ощущения, его прикосновения рядом с моими, слишком много, достаточно, чтобы утонуть.

* * *

Я просыпаюсь оттого, что нежные пальцы гладят мне лоб у корней волос.

Яркое дневное солнце освещает его лицо.

— Ты жива.

Я бы сказала, едва жива.

Он сидит рядом со мной на кровати, а колли спит в углу согнутых коленей. Я лежу между хозяином и собакой, запертая с обеих сторон.

— Сколько я проспала?

— Сейчас два часа дня.

— О господи. — Я пытаюсь сесть. — Извини.

Он чуть заметно качает головой, изучая меня.

К коже больно прикасаться; мягкие простыни стали шершавыми. Эгги называет это мое состояние «усталостью от ощущений», и со мной такое бывало всего несколько раз. Тогда мой синдром несколько притупляется.

— Все хорошо?

Я киваю.

— Мне пора идти.

— Я отвезу тебя домой.

— Я пройдусь пешком. Нужно проветриться.

— Мне не нравится, что ты бродишь одна.

— Ты так ничего и не понял вчера вечером? Эти слова заставляют его улыбнуться.

У двери я долго глажу собаку; пес любовно смотрит на меня снизу вверх, и от этого мне хочется остаться.

— Как его зовут?

— Фингал.

— Пока, Фингал.

Пес молча радуется тому, что я обратила на него внимание.

Выражение лица Дункана не так прозрачно, но все равно, если я еще здесь задержусь, то на самом деле никуда не пойду: я выжата как лимон, но мне все-таки хочется его еще и еще. Я поворачиваюсь к деревьям.

7

Дома мне приходится колоть дрова, поскольку Эгги не уследила за огнем в камине, и в комнатах так холодно, что я вижу свое дыхание. Галла смотрит на меня из загона, траву вокруг нее усеивают вороны. Я останавливаюсь и обращаюсь к ней:

— А что ты думаешь обо всем этом?

Лошадь трясет гривой.

— Хочешь остаться у меня?

На этот раз она не делает никаких движений. Колеблется с ответом.

Я набираю охапку поленьев, несу ее в дом и опускаюсь на колени перед камином. Приготовить веточки и газеты для разведения огня. Щепки сложить шалашиком. Эгги, закутавшись в одеяло, сидит на окне и читает.

— Что случилось? — спрашиваю я ее. Она знает, что нельзя позволять камину потухнуть.

«Ты не пришла ночевать». Сестра вздыхает.

— У тебя отказали ноги?

«Дрова на улице».

Я замираю с зажженной спичкой в руках, и пламя обжигает мне кончики пальцев.

— Черт.

Я зажигаю другую и подношу ее к газете, глядя, как бумага чернеет, сворачивается и дымится. Пламя захватывает деревяшки и вспыхивает ярким костерком. Я сняла этот дом по телефону, вслепую, чтобы мы могли сразу где-то поселиться. Он меньше, чем я ожидала, и в неважном состоянии, мебель и декор давно устарели, но нам много не надо. В первые несколько дней Эгги выходила на улицу, совершала короткие прогулки и бродила вокруг, изучая окрестности, потом стала выбираться реже, а однажды и вовсе прекратила, и теперь одна только мысль о том, чтобы покинуть эти стены, ужасает ее. Я не подумала об отоплении, о том, что до дров ей не дойти.

— Извини, — говорю я сестре. — Мне правда очень жаль. Я буду перед уходом приносить для тебя больше дров.

И куплю ей электрический обогреватель на всякий случай. И не буду больше шататься по ночам. Мне не следовало оставлять ее одну так надолго.

Я сажусь на подоконник напротив сестры, наши колени соприкасаются. Она делится со мной одеялом.

— Волки на свободе.

Эгги улыбается. «Браво. Ходили в паб отмечать?»

Я киваю.

«Значит, ты завела друзей?»

— Мне не нужны друзья.

Она обдумывает этот ответ, и между нами повисает вопрос: где же тогда ты была? Но она его не задает, я тоже ничего не объясняю и готова разрыдаться, только бы прервать это молчание. Вместо этого сестра передает мне книгу, и я читаю ей, голос мой поначалу дрожит, но постепенно крепнет, и, слушая, она прижимается щекой к стеклу, и я чувствую лицом холод. Мы так и проводим выходные, читая и переплетая чувства, с перерывами только на мою поездку в магазин за продуктами и на выпечку хлеба.

В понедельник я приезжаю на работу первая и обнаруживаю, почему стая Абернети так долго не покидала загон они не хотели бросать младшенькую, милую Номер Тринадцать, которая свернулась клубочком под корнями дерева в дальнем углу клетки, где мы не могли ее видеть. Но все же они ее оставили.

Эван приезжает с букетиком желтых полевых цветов.

— Вот тебе, дорогая, калужница болотная для хорошего настроения, — говорит он. — Caltha palustris. Я нашел их по пути, они пробивались сквозь промерзшую землю. Они появляются одними из первых, как только сходит снег. — Эван ставит цветы в стакан с водой и опускает на стол около меня. Я не успеваю его поблагодарить — он замечает в загоне одинокую Тринадцатую. — О нет. Что ты там делаешь, малышка? Я удивлен, что остальные бросили ее.

— Они ждали, сколько могли, — отвечаю я.

Я ухожу в лес за ответом. Вряд ли мне удастся выяснить, почему стая покинула юную волчицу и почему она одна решила остаться, но я все-таки попробую.

Чтобы найти волков на такой большой территории, надо смотреть сверху. Они носят ошейники с джи-пиэс-навигатором, но сначала их нужно обнаружить и подойти к ним поближе, чтобы скачать с ошейника данные, а для этого мы настраиваемся на их индивидуальную радиочастоту, что легче всего сделать с воздуха.

Нашего пилота зовут Фергюс Монро, и от него несет перегаром.

— Вы можете лететь? — спрашиваю я его, не скрывая своих сомнений.

Фергюс смеется.

— Запросто. Веселая ночка мне никогда не помеха.

Жилистый мужчина с ярко-рыжими волосами, несмотря на похмелье, сияет мальчишеской улыбкой. Невооруженным глазом видно, что он еще не окончательно протрезвел, но выбирать не из кого, и, поскольку он единственный в округе летчик, у которого имеются собственный самолет и желание помочь нам, я собираюсь подняться с ним сегодня в воздух, и нет причин откладывать это.

Я закрепляю ремень безопасности, и Фергюс с радостным уханьем заводит мотор. Интересно, он каждый раз издает при взлете такой звук или это представление специально для меня? Как бы то ни было, я смеюсь. Пропеллеры начинают крутиться, и маленький самолет, подпрыгивая, катится потраве коротенькой взлетной полосы, и вот мы отрываемся от земли и неплавно, ошалело парим в воздухе, кажется нарушая все законы физики. В животе у меня все поднимается, внезапно подступает тошнота, и приходится глубоко дышать.

— Давно у вас этот самолет? — спрашиваю я, перекрикивая гул мотора. На головах у нас наушники, чтобы разговаривать, но рев все равно оглушительный.

— Скоро двадцать лет. Но машине, наверно, все сто!

Я, видимо, выгляжу обеспокоенной, потому что он оглядывается и усмехается.

— Не бойтесь, старушка вполне себе на ходу. Она еще никогда меня не подводила.

— Все когда-то бывает в первый раз, — отвечаю я, отчего пилот хохочет так, словно сбежал из местной психушки.

Я открываю на планшете карту и, следя по ней, пока мы делаем широкие круги, держу наготове радиопеленгатор. Фергюсу местность хорошо знакома, он знает, куда стада ходят пить и щипать траву; последние сигналы джипиэс мы получали с этих участков, так что начинаем с них и затем увеличиваем область осмотра. Я внимательно оглядываю землю, пытаясь изучить ландшафт, но сверху он выглядит совсем иначе — формы и цвета нужно сопоставлять с реальным пейзажем. Лесистые участки, длинные отлогие горы, унылые вересковые пустоши и повсюду, куда ни глянь, овцы. Гуляют свободно, без загона, без ограды. Невольно приходит в голову, что хозяева нарочно пытаются скормить их хищникам.

Только через несколько часов мы замечаем волка. Мы следуем за стадом благородных оленей, направляющимся на север вдоль реки. Спускаемся низко и скользим между волнообразных зеленокоричневых гор, которые вздымаются с обеих сторон от нас. Местность здесь намного выше уровня моря, и вершины величественного монолита вдалеке — хребта Кернгормс — все еще покрыты снегом. На фоне этого бескрайнего простора мы кажемся крошечными, такими же, как рыжие точки пасущихся внизу оленей.

Я что-то замечаю и кричу:

— Вон там!

Фергюс делает круг, чтобы мы могли получше разглядеть волков.

Это стая Гленши, все, кроме Номера Десять. Они преследуют стадо оленей на некотором расстоянии, но стремительно набирают скорость, скача по длинным полям желтой травы. Услышав гул самолета, волки поднимают головы и, когда мы снижаемся прямо над ними, бросаются врассыпную и скрываются от наших глаз в густом сосняке. Я широко улыбаюсь и сама издаю победный клич.

— На это стоит посмотреть, а? — кричит Фергюсон.

— Чертовски красивое зрелище!

У биологов всегда есть тревожные опасения, что волки заболеют, поранятся или умрут, поэтому увидеть, что стая цела, все животные здоровы и благополучно охотятся, — большая радость, дающая заряд оптимизма.

Теперь, когда мы довольно близко, я подключаюсь к джипиэс-ошейникам волков и скачиваю с них последние сведения. На каждый уходит около трех минут, так что к тому времени, когда я заканчиваю с первой парой, остальные уже разбегаются далеко и я не могу поймать сигнал. Но информация о двух волках из стаи — тоже неплохо для начала. Мы сможем узнать, где они были в последнюю неделю, и начать выстраивать модель их поведения. При достаточном количестве сведений Зои удастся создать схему их передвижений, и мы сумеем нанести на карту местности территорию стаи.

— Давайте поищем других, — предлагаю я Фергюсу, — я не хочу лишний раз беспокоить животных, когда они на охоте.

— Есть, босс. — Пилот размашистым полукругом разворачивает самолет к востоку, а я тем временем отмечаю на карте, где видела стаю Гленши — она направлялась от Маунт-хилл вдоль южной границы парка. Поразительно, какие большие владения волки сами выделили для себя.

Когда летим над длинным участком из торфяных болот и сезонно затопляемых лугов, Фергюс спрашивает:

— Знаете, что здесь было раньше?

— Лес?

— Ну да. Все леса, которые когда-то росли в этих краях, были сожжены, чтобы выкурить волков и лишить их укрытия. Так говорят.

Я удивленно поворачиваюсь к нему.

— Зачистка территории, типа того, — продолжает он, увлекшись рассказом и, видимо, не обратив внимания на мою реакцию. — Короли устраивали три охоты на волков в год, и приговоренные к смерти платили за свои преступления в волчьей пасти. Даже шотландская королева Мария Стюарт приезжала сюда охотиться на волков ради удовольствия. Весь народ жаждал их крови. У бедолаг не было ни единого шанса выжить. Но здесь они сохранялись дольше, чем в Англии и Уэльсе. Там люди уж особенно постарались. — Фергюс крутит что-то на панели управления и потом, как будто я спрашивала, говорит: — Есть множество легенд о последнем волке Шотландии. В каждом районе своя история, и все они жестокие. Но скорее всего, последний волк где-то прятался и умер в одиночестве. Так я полагаю, по крайней мере.

Ошеломленная рассказом, я закрываю глаза.

Мы не находим стаю Танар, но уже спускаются сумерки, и приходится лететь домой; заворачивая к западной границе национального парка, мы случайно замечаем стаю Абернети.

Или как минимум одно животное из нее — размножающегося самца Номер Девять.

Я вижу его на поляне в лесу и кричу Фергюсу, чтобы он спустился и покружил над ним. Это фантастическая удача — случайно встретить волка на открытом месте. Он ушел далеко от своего загона, а значит, охотится. Одному выслеживать добычу непросто, тем более странно, что он оставил в загоне свою приемную дочь, — волки лучше всего охотятся стаями, чем больше животных, тем лучше. Его новая партнерша, Номер Шесть, должна быть здесь, вместе с ним. И тут мне приходит в голову: она, видимо, беременна. Только необходимостью строить логово для ожидаемого потомства можно объяснить, почему Шестая не участвует в охоте и почему она бросила дочь.

Эта мысль меня радует, но я не отрываю глаз от огромного серого волка, самого сильного существа из всех наших подопечных, которое я стала ассоциировать с успехом проекта. Он всегда был мощным животным, самым крупным волком из всех, с кем мне приходилось иметь дело, но, помимо прочего, в нем была безмятежность, и в глазах его читалась холодная уверенность. Когда мы еще снижаемся, он поднимает голову и замечает самолет. Мы так близко, что я могу ясно разглядеть его красивую морду, золотые глаза. В своей естественной среде обитания он выглядит более умиротворенным и свободным, чем в клетке.

Вместо того чтобы бежать в укрытие, как делает большинство волков, он остается на месте и смотрит на нас, наблюдает. Словно бы приглашает нас приземлиться и подойти к нему, бросает нам вызов.

Из-за этой дерзости у меня внутри все дрожит от всепоглощающего благоговейного трепета.

— Боже ты мой, — словно издалека слышу я слова Фергюсона.

У меня не хватает дыхания, чтобы ответить.

Девятый ждет, когда мы двинемся дальше, и когда мы улетаем от него, сердце у меня падает: я отчетливо вижу, как близко он подошел к краю леса, туда, где на другой стороне ручья начинаются владения фермеров.

Я, должно быть, безотчетно предвижу его судьбу, потому что начинаю настраиваться на частоту радиоошейника Девятого чаще, чем слежу за другими волками. Неделя проходит без особых событий, и я уже понемногу успокаиваюсь, как вдруг на десятый день, переключившись на его частоту, я слышу код смерти.

Ошейник, вероятно, потерян или поврежден. Порой волки разгрызают их, и теперь порванный ремешок может валяться где-нибудь на траве.

Но когда Дункан звонит мне и называет меня по имени, я все понимаю по его голосу, конечно, я понимаю. Я знала это еще до того, как все случилось.

— Нет, — непроизвольно вырывается у меня.

— Одного из волков пристрелили. Мне жаль, Инти.

* * *

Я заранее знаю, чья это ферма.

Владения Рада Макрея в северо-западной части парка граничат с лесом Абернети, куда мы выпустили стаю Номера Девять. Раду принадлежит огром ный участок земли с волнистыми холмами, усеянными сотнями черных и белых овец. Рэд и Дункан ждут нас около загона для скота. Мы с Нильсом вылезаем из машины. Я решила не брать с собой Эвана — он слишком расстроится.

Мы покажем вам, где это, и убирайте чертов труп с моей территории, — говорит Рэй вместо приветствия.

Дункан встречается со мной глазами, в которых заметна жалость, и мне приходится отвернуться, чтобы не закричать. Мне хочется вытрясти из него эту жалость, так сильно она ранит меня.

Мы вчетвером начинаем долгий молчаливый путь.

Тело я вижу издалека. Серая шкура свернулась на земле, как в колыбели. Волк лежит около ручья, отделяющего ферму от леса, со стороны опушки, и, отметив это, я понимаю, что он не вторгался во владения Макрея.

Меня захлестывают дикое отчаяние и такой лютый гнев, что приходится сдерживать крик, тошноту и порыв наброситься на Рэда и придушить его. Вместо этого я оседаю на землю около Девятого и погружаю дрожащую руку в его шерсть, как ни разу не делала, когда он был жив.

— Это противозаконно, — слышу я слова Нильса. — Он не на вашей территории.

— Я думал, это одичавшая собака, — преспокойно отвечает Рэд.

Они уплывают куда-то далеко, и я становлюсь этим волком и вижу только красоту и мощь животного, даже поверженного. Почему я не пришла к нему, зная, что он забрел туда, оказавшись слишком близко к опасности? Почему не смогла как-то переместить его? Самого сильного из всех волков. Самого могучего. У него больше прав на эту землю, чем у кого бы то ни было. И вот его загубили.

В шерсти Девятого кровь. Я еще не понимаю, куда попала пуля. Но его глаза открыты и остекленели, язык вывалился, и от этого душераздирающего зрелища меня охватывает чувство горечи. Почему мы не дали волкам имен? Почему не познакомились с ними поближе? Ведь они так беззащитны.

Теперь кажется жестокостью, что он для нас был только номером среди других номеров.

Я поднимаю глаза на Рэда, и он отшатывается, увидев мое лицо. Он ощущает очевидный стыд от того, что я так откровенно несчастна, так сражена. Так негодую.

Я закрываю Девятому глаза и пасть и глажу его шкуру снова и снова. Вот так бы и сидеть здесь вечно и гладить его. Когда больше уже нельзя тянуть, я прошу Нильса перенести тело в машину, но ему не под силу поднять волка, и Дункан поднимает его, кладет на руки моего товарища и, хромая, возвращается к дороге через холмы.

Около дома Макрея сидит старик. Точная копия Рэда, но на несколько десятков лет старше. Могу поспорить, это его отец. Наблюдая, как мы грузим труп волка в пикап, он снимает шляпу и прижимает ее к груди в знак уважения, без которого я прекрасно могла бы обойтись.

Мы отвозим Девятого в ветеринарную клинику к Амелии на вскрытие. Как он умер, мы знаем, но из его тела можно получить больше сведений, например о содержимом желудка и пищеварительной системе, чтобы определить, чем он питался и каким было состояние его здоровья до рокового выстрела. Потом мы его похороним. Я уже хоронила волков, и мне предстоит делать это еще не раз. Никогда я с этим не смирюсь.

Дункан ждет в приемной, чтобы узнать, что мы обнаружили.

— Я хочу, чтобы Макрея привлекли к ответственности, — говорю я.

— Но он сказал…

— Я знаю, что он сказал. Делай свою работу.

Я возвращаюсь домой, когда начинает темнеть. Дни становятся длиннее, и в сумерках сквозит неземное свечение.

Отпирая дверь, я вдруг слышу это.

Волчий вой.

Первый в здешних местах за сотни лет.

Я опускаю руки и оборачиваюсь к лесу. Порыв ветра шуршит в листьях и доносит до меня этот звук. По телу пробегает озноб. Наполненный отчаянной болью плач словно бы задает вопрос и длится, и длится в ночи, оставаясь без ответа, час от часу все больше теряя надежду. И я знаю, кто из валков так жутко воет. Это снежно-белая Номер Шесть зовет своего пропавшего партнера домой.

8

Номер Шесть, самка-вожак сократившейся стаи, непрерывно воет вот уже две недели, от вечерних сумерек до рассвета. Всех в округе это сводит с ума. Каждый день мне звонят жители близлежащих ферм и домов в радиусе нескольких километров и в недвусмысленных выражениях просят заставить ее замолчать. Словно это моя собака и я должна просто-напросто приучить ее к дисциплине. Я пытаюсь втолковать им, что это дикое животное, которое тоскует. Но донести до большинства людей мысль о том, что зверь так надрывно, почти по-человечески оплакивает своего супруга, — задача практически невыполнимая. Все мы невольно носим ее голос в себе.

Я просыпаюсь до рассвета и иду на прогулку.

По подъездной дорожке через ворота ограды. Пересекаю загон, направляясь к маячащему впереди ельнику. Между деревьями, такими высокими и могучими, что даже при полуденном солнечном свете под ними стоит темень. Я касаюсь чешуйчатой коры, тяну руки к острым кончикам иголок. Молча говорю деревьям, как бы мне хотелось, чтобы их оставили в покое, как я надеюсь, что их никто не потревожит, но знаю, что такого не будет. Мой путь идет вверх по холмам и вокруг холмов, через тоненький, почти незаметный ручеек; я понимаю, что перешла через него, только промочив ноги. Я гуляю вовсе не просто так, у меня есть цель. Через этот созданный человеком лес из тщательно отмеренного количества ситхинских елей, высаженных лишь для того, чтобы со временем их спилить, к дикой и гораздо более древней роще. Оставив позади густые, дремучие заросли, я ступаю на большой склон, часто поросший повислой березой с блестящими в лунном свете стволами. Я делаю глубокий вдох, и лес принимает меня. Ветер, похожий на дыхание отдаленного океана, овевает и успокаивает меня, запечатлевая поцелуи — на щеках, веках, губах. Эти прикосновения мне знакомы, я узнаю их.

* * *

В лесу у отца мы провели год. Он ненадолго приходил в себя и снова впадал в забытье. Мы с Эгги продолжали ходить в школу в выпускной класс — нам было тогда семнадцать. После уроков работали в саду, чтобы обеспечить себе пропитание, ухаживали за лошадьми и убирали в доме, охотились, чтобы добыть мясо на продажу. Мы были одиноки, но, по крайней мере, вдвоем, и на самом деле устали от одиночества.

Периоды помутнения становились у отца все дольше и дольше, и наконец, казалось, он уже навсегда перестал узнавать нас, и я отказывалась принимать это и понимала, что должна что-то сделать, попытаться что-то предпринять. Поэтому однажды во вторник утром я погрузила свою маленькую семью в нашу дребезжащую старую машину и повезла домочадцев в долгую поездку. Сначала на западное побережье Британской Колумбии, не очень далеко от нашего дома, к приливному озеру, где, как говорили, жил странный полулегендарный вид волков — так называемые морские волки, рожденные плавать и питающиеся лососем и тюленями. Большинство из них никогда не видели ни гор, ни оленей и, обитая в этой отдаленной индейской земле, еще не научились бояться людей. Мы припарковали машину, пошли через заросли хвойных деревьев и спустились по скалистому берегу. Могучий Тихий океан брызгал соленой водой нам в лица, и мы уселись, приготовив бинокли и ожидая удивительного зрелища. Но ничего не появилось. Морские волки были далеко на берегах с выброшенными приливом корягами и в океане.

Дальше мы двинулись к югу, в США. Через штат Вашингтон в Айдахо, Монтану и Вайоминг. В Страну большого неба — небо там и правда было огромное. В широкую долину реки Ламар, славящуюся своей первозданной природой. Дорога здесь извивалась, а потом вдруг становилась прямой как клинок и рассекала обширные плоские равнины, уходя вдаль к покрытым снегами горам. Вдоль нее десятки людей выстроились около своих машин и спокойно ожидали, когда длиннофокусные объективы их камер заметят волка или медведя.

Разочарованная, что мы здесь не одни, я припарковала машину в конце очереди из наблюдателей. Эгги уселась на капот и, закрыв глаза, подставила лицо солнцу. Отец зачем-то занялся плетением корзины из травы и, когда я спросила, для чего это нужно, ответил мне, как идиотке: чтобы носить всякие вещи. В долине Ламар мы не видели волков, хотя потом я много читала, что там живет знаменитая стая, названная в честь реки. Но зато нам удалось рассмотреть бизонов, кормящих детенышей, бодающихся друг с другом и переплывающих реки. Я видела хищных птиц, которые парили и внимательно огладывали окрестности. А молодой человек, остановивший машину рядом с нами, утверждал, что накануне мимо него прошла самка черного медведя с медвежонком.

Волки были где-то здесь, дышали, спали, охотились, резвились, и хотя и не попадались нам на глаза, но одним своим существованием обогащали и оживляли этот край. Я чувствовала их присутствие и, когда над прериями опустился пурпурнорозовый и золотой вайомингский закат, была рада, что волки остались невидимками, что их не потревожило любопытство туристов, что их загадку так и не разгадали.

Эгги меня не понимала. Ей было скучно, она рвалась уехать, но не хотела мешать мне осуществить цель нашего путешествия. В конце концов, мы ведь оказались тут из-за валков. Вернее, не совсем. Я стремилась вернуть к жизни отца, нашего всеведущего, исполинского, как дугласова пихта, отца. Я хотела вернуть ему страсть, любовь к природе, чтобы показать, что развила в себе те же самые наклонности. Я мечтала поделиться тем, что во мне проснулось, что я узнала, что, как я уже понимала, станет смыслом моей жизни, и желала, чтобы он испытал гордость за меня. Эта надежда так и тащилась за нами, словно бренчащая консервная банка на веревочке, пока я не отрубила ее навсегда.

Когда в ржавеющей старой «шевроле» мы выезжали из Юты, я сидела за рулем; отец заснул, а Эгги, наоборот, проснулась.

Теперь уже было недалеко.

— Когда вернемся, нужно убедить папу обратиться к врачу, — сказала сестра с заднего сиденья. Я не ответила.

— Я подыскала пару заведений.

— Ему необходимо оставаться в своем доме, — возразила я.

— Его состояние ухудшается, а мы не знаем, как за ним ухаживать.

— Научимся.

— Ты собираешься кормить его с ложки и подтирать ему зад? Лично я — нет.

Я поморщилась.

— В доме престарелых он не выживет. — В четырех стенах, без своих лошадей, питание полуфабрикатами и сидение перед телевизором — такой образ жизни его убьет.

— Может быть, более быстрая смерть милосерднее, — пробормотала Эгги.

Я взглянула на нее в зеркало заднего вида.

— Я уверена, что ослышалась.

Она вздохнула и встретилась со мной глазами.

— Так и есть. Но готовься к тому, что будет хуже.

Я кивнула и стала размышлять о том, как освободить сестру. Беда была в том, что, даже если бы я смогла что-то придумать, она отказалась бы уезжать.

Я свернула налево по Двадцать пятому шоссе, в Национальный заповедник Фишлейк, и съехала на обочину.

Отец проснулся, и мы все выбрались из машины, чтобы пройти оставшуюся часть пути пешком.

— Где мы? — спросил он.

— Это Фишлейк, — ответила я и добавила: — В Штатах.

Отец растерянно оглядел деревья. Он их не узнавал. Но однажды он сказал, что все леса — наш дом, неважно, где в мире они находятся, и я надеялась, что это его убеждение укоренилось глубоко и болезнь его не поколебала.

— Пойдемте, — позвала я сестру и отца. — Я хочу вам кое-что показать.

Воздух был теплым, нежным.

Мы поднялись на холм и увидели лес из тополей. Тысячи изящных белых стволов и пронзительно-желтый дымчатый полог.

Мы погладили гладкую кору, и я сказала:

— Это одно дерево.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Эгги.

— Это не лес, а одно дерево, огромный единый организм. Его называют трепещущим великаном, и он уникальное явление природы: старейший на планете и самый большой. Некоторые ученые считают, что ему может быть миллион лет. И он умирает. Мы убиваем его.

Я обернулась и увидела, что отец присел и положил большую ладонь на землю, на сеть переплетающихся корней, от которых отходят тысячи генетически идентичных стволов, клонов друг друга. Потом он закрыл глаза и прислушался к трепету гигантского океана под нами. Когда папа открыл глаза, в них стояли слезы, и деревья вернули его нам.

— Девочки, — проговорил он. — Вы выросли.

Эгги обняла его. Я прижалась щекой к одному из нежных изящных стволов. Ветер проскользнул через его голые ветви и коснулся моих век, моих губ. Поцелуй. Я почти слышала, как лес дышит, ощущала его сердцебиение подо мной, вокруг меня и надо мной, самый старый язык на свете.

* * *

Теперь, в другом месте земного шара, в горах перед рассветом, я слышу, как рядом поет птица, и представляю, что это соловей. Хотела бы я знать, о чем он говорит. Я подхожу к небольшому озеру и сажусь на берегу, наблюдая за тем, как заря окрашивает небо, из серого в голубой, а потом в серебристый цвет. Дымка стелется над водой. Проснувшиеся водоплавающие птицы окликают друг друга.

Вот так бы и сидеть тут вечно. Никогда не видеть больше ни одного человека. Ни разу в жизни я еще не испытывала такого сильного желания. Я упиваюсь одиночеством, оно дарит спокойствие. Пока мои мысли не возвращаются к Номеру Девять, к воспоминаниям о его мертвом теле, и о мужчине, убившем его, тоже, и, повинуясь какому-то первозданному инстинкту, тому же, который раньше заставлял мою сестру нарушить тишину, я поднимаю дикий рев. Становится легче, но всего на мгновение. Когда мой вопль стихает, я вижу, что разогнала всех птиц.

Я не сразу иду домой, а делаю крюк. Ноги несут меня к холму позади коттеджа Дункана. Отсюда видно окно его кухни. Даже через клочки утреннего тумана я различаю, как он ходит внутри. Я наблюдаю за ним, желая спуститься с холма и подойти к двери, но не уверена зачем: чтобы потребовать от него ответа, спросить, предъявил ли он Рэду обвинения, дать волю своему гневу — или ради нежной и многообещающей встречи.

Собака начинает лаять, и я поворачиваю домой, пока Дункан не заметил меня.

Когда я еду на работу, звонит телефон. Это Эван.

— Только не злись, — начинает он. Я вздыхаю. — Нильс отправился в лес и нашел нору.

— Что? Проклятье!

Яростно, до боли в пальце, я жму на отбой и заезжаю на парковку около базы. Врываюсь в дверь, шаря по комнате глазами в поисках Нильса, который с пришибленным видом сидит на кухне. Зои и Эван прячутся за экранами компьютеров.

— Я надеюсь, что ослышалась, когда мне позвонили по телефону, потому что уверена: ты не пошел к той норе после того, как я довольно внятно запретила делать это.

Нильс поднял руки, останавливая меня:

— Надо было найти Шестую.

— Она со дня на день родит, ей нужна нора.

— Ее там даже не было, когда я пришел.

— Это еще хуже!

— Давай понизим тон, — предлагает Эван, нарочито переводя взгляд мне за спину.

Я оглядываюсь через плечо и вижу стоящего в дверях Дункана, который наблюдает за нашей перепалкой, но мне сейчас не до него. Я снова поворачиваюсь к Нильсу.

— О чем ты только думал?

— С тех пор как мы сюда приехали, ты пытаешься держаться в стороне, — спокойно объясняет Нильс; он всегда раздражающе спокоен. — Не знаю, отчего ты стала такой робкой, но ты не хуже нас всех знаешь, что иногда нужно вмешиваться.

Кровь бросается мне в лицо.

— Если ты заставил Шестую покинуть нору, я тебя просто убью. Вот и коп здесь — будет моим свидетелем. — И, не дожидаясь ответа, я решительно выхожу на улицу, чтобы остыть.

Прислонившись к изогнутому стволу можжевельника, моего любимого дерева в этих краях, я наблюдаю за плавными движениями леса. Столбы солнечного света, падающие сквозь листву. Шорох в высоком, чуть не по пояс, папоротнике. Я всего лишь пытаюсь не вмешиваться, но это не то же самое, что держаться в стороне.

Не проходит и нескольких минут, как я слышу звук открываемой двери и позади меня возникает Эван. Сначала он молчит, потом шепчет:

— Мы действительно должны были найти нору.

— Но не появляясь там во плоти, когда волчица должна принести приплод.

Если Шестая ушла на поиски еды, а возвратившись, унюхает в логове запах человека, она туда больше не войдет. Даже если у нее уже будут волчата, она скорее бросит их — так силен страх волков перед людьми. Нильс знает это, мы обсуждали это вчера, когда я решила, что нельзя рисковать и показываться там, пока нельзя.

— Может, придется забрать ее сюда, — говорю я.

— Это наша работа.

Я бросаю на него косой взгляд:

— Я и правда стала робкой?

Эван наклоняет голову:

— Просто… не хочешь лишний раз вмешиваться.

— Я хочу, чтобы они были свободны.

— Кто же против, но ведь это мы привезли волков сюда и подвергли опасности. Не исключено, что они все же нуждаются в нашей помощи.

Я медленно киваю. Отец всегда говорил: когда мы начинаем отделять себя от живой природы, когда перестаем быть ее частью и отгораживаемся, в мире нарушается гармония. Он верил, что мы можем преодолеть эту ошибку, если найдем способ снова вернуться в лоно природы. Но я не знаю, как это сделать, когда наше существование угрожает животным, с которыми мы должны восстановить связь.

Я бы отдала что угодно, только бы не пугать их; от этого мне очень грустно. И все же, по правде говоря, страх зверей перед людьми защищает их от нас.

В коттедже стоит неловкая тишина — все ждут, сменила ли я уже гнев на милость. Я встречаюсь с Нильсом глазами.

— Можешь отметить мне на карте, как пройти к норе?

— Конечно.

Он вскакивает и бросается рисовать маршрут, а я начинаю собирать рюкзак для похода.

— Можно тебя на два слова? — спрашивает меня Дункан.

— Сейчас я занята, господин полицейский. Мне нужно идти к норе. — В голову приходит, что он заметил меня утром, когда я наблюдала за ним с холма, и если это так, я сгорю со стыда.

— Тогда я с тобой, ладно?

Я смеюсь.

— Нет.

— Почему?

— Я должна пойти одна. Чем меньше народу будет там ошиваться, тем лучше.

— Тогда давай так: я пойду по твоим следам и постараюсь не шуметь. Я могу быть совсем незаметным, если нужно.

— В самом деле?

Он изучает меня, пытается раскусить. Вертится вокруг. Я не собираюсь упрощать Дункану задачу, а потому указываю на его ногу:

— Ты потратишь целый день, таскаясь за мной, а мне придется замедлять шаг, это нежелательно.

Я беру у Нильса карту, забрасываю на плечи рюкзак и направляюсь в конюшню, чтобы оседлать лошадь. Дункан следует за мной и садится на другую лошадь. Я смотрю на него с раздражением. А он не робкого десятка, надо отдать ему должное.

Я сдаюсь, мои мысли уже заняты заботой о волках.

— Только слушайся меня, ладно?

— Будет исполнено, мэм.

— Хочешь спросить про волчицу, которая воет по ночам? — говорю я, когда наши кони шагают по испещренному солнечными пятнами лесу.

— Да, — отвечает Дункан. — Люди жалуются. Она всех пугает. Что с ней случилось?

— Самец, которого застрелил Рэд, был ее партнером. Она зовет его, надеется, что он вернется домой.

— А, — произносит он. — Я не знал, что у них так бывает.

Мы, пригнувшись, проезжаем под длинными изогнутыми ветками сосен. Путешествовать поле-су сейчас легче, чем зимой, когда земля плотно укрыта снегом, который может таить опасности. И все же тропинки нет, а подлесок густой. Мы движемся медленно, чтобы лошади не оступились.

— Размножающиеся волки — ты бы назвал их вожаками — создают пары на всю жизнь, — рассказываю я. — Мы думаем, что эта самка, Номер Шесть, беременна. Возможно, ее придется снова поместить в загон.

— Почему? — спрашивает Дункан. Из-за травмированной ноги он с трудом забрался на лошадь, но в седле сидит неплохо, хотя и немного напряжен. Я делаю вывод, что он нечасто ездит верхом.

— Волки выращивают щенков семьями. У каждого члена стаи своя роль. Они очень сильно полагаются друг на друга ради выживания. Шестой придется заботиться о детенышах одной. Пока она кормит, ей будет трудно охотиться. А если мы еще и вынудили ее оставить нору, тогда дело совсем плохо.

— Она не станет от этого агрессивной, не будет искать легкую добычу?

— Ты имеешь в виду скот? — Я сама ночами не сплю, думая об этом. Я размышляю над его вопросом и наконец говорю: — Вот поэтому может возникнуть необходимость снова поместить ее в загон. — Что-то заставляет меня продолжить: — Волки страдают от одиночества так же, как и мы. Разница в том, что одинокий волк уязвим, тогда как одинокий человек, наоборот, защищен от неприятностей.

Дункан чешет бороду цвета соли с перцем.

— Здесь я с тобой не соглашусь, Инти Флинн.

Белые стволы берез, кажется, светятся. Мерцающие листики цветом, по Вернеру, вероятно, ближе к желтовато-зеленоватому, цвету спелой груши кольмар, яблок «айриш питчер» и минерала под названием микролит. Они придают пейзажу видимость весенней дымки; даже колокольчики появляются, устилая землю лиловым ковром и превращая этот лес из суровой, опасной чащи, какой он казался зимой, в теплую, уютную, приветливую рощицу, наполненную веселым птичьим щебетом.

— Инти Флинн, — повторяет Дункан. — Что это за имя?

— Если честно, черт его знает.

— В смысле?

— У меня отец-канадец с ирландским именем и мама-австралийка с английским. Дедушки и бабушки из Шотландии, Ирландии и Франции, и никто из нас не знает, откуда взялось мое имя.

Он улыбается.

Я прочищаю горло.

— А как насчет твоего? Крепкое шотландское имя для крепкого шотландского парня?

— У меня чистокровная шотландская семья, и наши корни уходят в глубокую старину.

— Наверно, это приятно.

Дункан пожимает плечами.

— Твои родители живут в городе?

— Жили, — отвечает Дункан. — Они уже умерли.

Я смущаюсь; лучше бы я не спрашивала.

— Так о чем ты пришел со мной поговорить? Он ерзает в седле.

— Хотел сообщить тебе, что мы не будем выдвигать обвинения против Рэда Макрея.

Я открываю рот, но не нахожу что сказать.

— У нас нет доказательств, чтобы опровергнуть его утверждение, будто бы он принял волка за бродячего пса, которых закон разрешает отстреливать.

На мой молчаливый вопрос Дункан отвечает:

— Я ничего не могу противопоставить его словам, Инти. Если у тебя есть какие-то свидетельства, о которых ты не упомянула, то, пожалуйста, готов тебя выслушать. — После паузы он добавляет: — Мне надо заботиться о реакции местных жителей. Обвинить Рэда сразу после того, как волков выпустили на волю, значит еще больше подорвать всеобщее спокойствие. Я должен выразить солидарность с земляками.

Я пристально смотрю на Дункана, но тот прячет глаза. А мне он было показался человеком с принципами, который выполняет свою работу без предвзятости. Поделом мне за мою наивность: каждый из нас один на этом свете.

— Мог бы сказать мне об этом на базе, — бесцветным голосом говорю я. — Не пришлось бы тащиться со мной в такую даль.

— Полагаю, мне будет нелишним узнать побольше о том, чем вы здесь занимаетесь.

Так же как и в актовом зале в вечер общего собрания, он наблюдает за происходящим на своей земле, выискивая потенциальные угрозы. Что мне будет нелишним узнать, так это считает ли он угрозой волков или меня.

По словам Нильса, нора находится на крутом склоне лесного оврага, в шести метрах от поверхности земли. Бог знает, как он отыскал ее — видимо, ползал здесь не один день. Мы спешиваемся и осторожно подходим к краю оврага, высматривая яму. Шестая прекрасно замаскировала свою нору. Я не могла ничего рассмотреть через заросли кустов, камни и ветви поваленных деревьев, создающие своего рода защитную решетку.

Я беру с седла своей лошади веревку и привязываю ее конец к дереву.

— Что ты делаешь?

— Прежде чем принимать решение, мне нужно выяснить, там волчица или нет.

— А если там?

На плече у меня висит ружье с транквилизатором, второе я передаю Дункану.

— Это еще зачем? — спрашивает он, и я догадываюсь, что наш полицейский нервничает: крутит головой, оглядывается.

— Просто так, на всякий случай. Вряд ли волчица в логове.

Это Дункана явно не утешает. Я отворачиваюсь, чтобы он не видел моей улыбки.

Обмотав веревку вокруг талии, я перебираюсь через край склона, оказываясь лицом к лицу с Дунканом. Наши глаза встречаются, потом я спускаюсь и теряю его из вида. Через некоторое время, основательно исцарапавшись, я нахожу нору. Глупо было с моей стороны предполагать, что она пуста. Никогда не строй предположений насчет волков, они всегда удивят тебя.

Из темной щели в склоне на меня смотрят два блестящих золотых глаза. Я замираю, глядя на волчицу. «Привет, девочка. Ты вернулась».

Я не хочу усыплять это животное. Тем более после всего, что Шестая перенесла. Неизвестно, что с ней случится из-за стресса, если она снова проснется в загоне, — это большой риск. Но нельзя же оставить ее здесь умирать. Я не смогу после этого жить, особенно учитывая, что смерть Номера Девять на моей совести: если бы я нашла способ отогнать его от границ фермы Рэда, то сумела бы предотвратить трагедию. Я знала, что он в опасности, и все же ничего не сделала, и Нильс прав, называя меня робкой. Если сейчас я выстрелю в Шестую транквилизатором, то смогу забрать ее, сделать уколы пенициллина и витаминов, выяснить, действительно ли она беременна, и если да, то помочь ей во время родов, обеспечивать едой, пока она будет вскармливать детенышей, и снова отпустить, когда волчата достаточно подрастут, чтобы охотиться. Этот план обретает в моем мозгу ясную форму, и я перестаю сомневаться.

Я снимаю с плеча легкое пневматическое ружье и осторожно заряжаю длинным цилиндрическим дротиком с транквилизатором с красными перьями на конце, чтобы легко было его найти. Поскольку телазол, которым мы его заправляем, очень опасен для человека, в моем рюкзаке есть антидот на случай, если я ненароком уколюсь и потеряю сознание.

— Брось мне, пожалуйста, фонарик! — кричу я Дункану. — И рацию!

Но он сам спускается в овраг с помощью моей веревки, неуклюже упираясь травмированной ногой в склон.

Я радирую Эвану как можно скорее пригнать сюда контейнер для перевозки и захватить с собой Амелию, чтобы наблюдать за жизненными показателями Шестой во время перемещения.

Дункан освещает щель лучом фонаря. Теперь я могу вытащить волчицу, моргающую от яркого света. Она не шевелится, только чуть опускает морду. Я вижу очертания ее бледного тела, черные глаза и пасть. Отхожу назад и прицеливаюсь в бедро передней лапы. Попасть нужно в мышцу, которая нечувствительна к боли. Недостаток света осложняет мне задачу, но помогает то, что я нахожусь близко к волчице; чаще всего, когда стреляешь издалека, дротик с перьями на конце летит слишком медленно, как волан для бадминтона, и к тому времени, когда он достигает цели, животное успевает сбежать. Я делаю глубокий вдох, зажмуриваюсь и спускаю курок. Я не вижу, как дротик втыкается в тело, но слышу слабый свист рассекаемого воздуха.

Мы в полной готовности ждем, когда препарат подействует. Есть вероятность, что волчица может прийти в возбуждение, и я на всякий случай не говорю Дункану, что в эти долгие минуты она еще более непредсказуема, чем обычно. Но Шестая остается на месте и засыпает, и теперь можно осторожно вытащить ее наружу. Дункан быстро светит в нору, чтобы удостовериться, что там пусто. Номер Шесть без сознания, она лежит так же неподвижно, как ее мертвый партнер, и голова ее свисает так же, как у него, когда мы забирали его тело, мешок с костями, которым он стал. Я чувствую это печенками и инстинктивно отдергиваю руки.

— Инти?

— Извини.

Я проверяю пульс волчицы, убеждаюсь, что он отчетливый, и начинаю обдумывать, как вынуть ее из оврага. На небе сгущаются тучи, и внезапно темнеет. Скоро будет гроза. Я уже собираюсь лезть наверх за веревками, когда слышу едва заметный писк, такой слабый, что он едва касается моего слуха. Я замираю, прислушиваясь, но звук не повторяется.

— Положи сюда палец, — инструктирую я Дункана. — Следи за пульсом, и если он замедлится, крикни мне.

— Я не буду к ней прикасаться, — отказывается он.

— Она без сознания, Дункан.

Он качает головой, но вздыхает, медленно приближается к животному и робко нащупывает пульс.

Я начинаю взбираться наверх. И останавливаюсь. Меня беспокоит неуютное чувство, что я должна проверить нору, просто чтобы быть уверенной. Ведь я отчетливо слышала этот звук.

В лицо мне брызжут крупные капли воды.

Я соскальзываю назад к норе. Внутри темно и очень тесно, даже не верится, что Шестая помещалась там. Если только темнота не обманывает. Свет фонарика не обнаружил ничего; логово кажется пустым. Я не знаю, что ищу, но тот звук был… почти растерянным, и он принадлежал живому существу, и…

Вот. Что-то шевелится. Вздыхает.

Я сую руку внутрь, насколько возможно, и шарю, пока кончики пальцев не касаются чего-то мягкого. Внезапно я понимаю, почему Шестая вернулась, даже притом что Нильс оставил здесь свой запах. Я вынимаю крошечное создание, которое очаровательно пищит и мило, с любопытством смотрит на меня. Это мальчик, у него пушистая шерстка серого цвета, как у отца, и глаза цвета самого крепкого какао. Внутри у меня все переворачивается.

— Проклятье, — говорит Дункан. — Что теперь будем делать?

Волчонок изворачивается у меня в руках, издает еще один писк и успокаивается. Снаружи холодно, начинается дождь, и я пытаюсь укрыть его у себя на груди. От изумления я смеюсь. Ему, наверно, всего несколько недель — Шестая и Девятый быстро зачали потомство, и волчица уже ощенилась.

Я начинаю лихорадочно перебирать возможные последствия, пытаясь сообразить, что предпринять. В голове у меня крутится реплика Нильса: «Ты стала робкой».

— Их несколько, — говорю я. — Мы заберем всех.

Я передаю волчонка Дункану, который держит его на вытянутых руках, как футбольный мяч.

— Прижми его к себе.

Дункан неохотно прижимает волчонка к груди, а я достаю остальных и передаю ему одного за другим.

— Не всех сразу, — возражает он, но мне нужны свободные руки. Последний детеныш забился так далеко, что мне приходится скрести ногтями по стенке норы, чтобы добраться до него, и при этом я чуть не выворачиваю себе плечо. Это девочка, последыш, меньше, чем остальные братья и сестры, и цветом в мать, скорее беленькая, чем серая. Она тыкается мне в грудь носиком, и меня переполняет нежность.

— Шесть волчат, — заключаю я, поворачиваясь к Дункану, который с трудом удерживает на коленях пять извивающихся существ и выглядит пристыженным. Я снова смеюсь. — Тебе идет.

Он сердито смотрит на меня.

— Как мы повезем их?

— Машина уже в пути. Нужно просто поднять их наверх.

И снова я останавливаюсь. Смотрю на лежащую рядом Номер Шесть и на этих крошечных существ, изо всех своих силенок пытающихся высвободиться, чтобы вернуться под бок к маме.

Остальные члены моей команды любят чувствовать свою причастность к жизни животных и бросаются на помощь при первой же возможности, всегда. Но я глубоко уверена, что это сильная волчица. Нужно дать ей шанс. И, в конце концов, надо доверять своему чутью.

— Мы не будем их забирать, — говорю я.

— Что?

— Она справится. Она вернулась и осталась. Если мы станем ей мешать, она не сможет расцвести в полную силу.

Я смотрю на волчонка, которого держу в руках, и позволяю себе минутную слабость, прижимая его к щеке, внимая его запах. Он тыкается носиком мне в шею, и, о, как теплеет у меня на сердце. Потом я кладу его назад в нору, где он будет в безопасности, и возвращаю туда других. Мы оставляем Шестую спать около логова, и беспокойные детеныши с довольным видом пристраиваются к матери. Мы с Дунканом выбираемся из оврага.

Я кладу руки на голову и закрываю глаза.

— В чем дело? — спрашивает Дункан.

— Я сваляла дурака. Не нужно было усыплять ее. Я не знала, что она уже родила. Надо было оставить их в покое.

— А что это меняет?

— Нельзя усыплять животных без крайней необходимости. Это рискованно.

Дункан пожимает плечами.

— Ты ведь думала, что так лучше. Не грызи себя. Я бессильно роняю руки. Он прав.

Через некоторое время прибывают Эван, Нильс и Амелия с контейнером для транспортировки.

— Планы меняются, — сообщаю я им. — У нее детеныши. Я оставляю их здесь.

— Зачем тогда ты ее усыпила? — спрашивает Эван, и Нильс одновременно с ним говорит:

— Это неразумно. Нужно забрать ее и кормить, пока детеныши сосут мать.

— Тогда волчата вырастут в загоне, а не в живой природе, — возражаю я, качая головой. — У нас же совсем другая цель. Амелия, сделай Шестой укол пенициллина и другие необходимые инъекции и последи за ее жизненными показателями, пока она не начнет просыпаться. Не позволь этой волчице умереть.

— Хорошо, — отвечает Амелия, и Эван помогает ей спуститься в овраг.

Еще больше человеческого запаха. Печально, но я уверена, что Шестая теперь невероятно осмелела, раз вернулась к своим детенышам, даже учуяв присутствие у норы человека. И по крайней мере, сейчас мы точно знаем, что она и ее приплод здоровы, так что моя сегодняшняя вылазка была не бесполезной.

Я отвожу Нильса в сторону.

— Сегодня утром ты заморочил мне голову, и я приняла опрометчивое решение. Я понимаю, что это моя вина, но прошу тебя, не мешай мне работать.

Выражение его лица прочитать трудно, как всегда, но он кивает и больше не спорит.

— А чем волчица будет питаться? — спрашивает Дункан. — Я должен убедиться, что она не двинется прямиком к ближайшей ферме.

Меня наполняет подобие страха. Какое-то давно забытое возбуждение. Я знаю, что мне делать, это плата за то, что я оставляю Шестую здесь, но как я смогу закончить охоту без сестры?

Я найду ей пишу, — говорю я.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня есть еще дротики с транквилизатором и нож.

— А разрешение на охоту у тебя есть?

— Да, — беззастенчиво лгу я.

— О черт, — бормочет Дункан. — Мне остается сделать вид, что я верю тебе, и надеяться, что ты отдаешь себе отчет в своих действиях.

Я помогаю ему сесть в седло и вскакиваю на свою лошадь. Большой мерин всхрапывает и пританцовывает, и я даже опасаюсь, что он встанет на дыбы, но я сжимаю колени и крепко удерживаю его, успокаивая поглаживанием по шее. Он чует хищников и грозу.

Мы оставляем команду заниматься волками и уезжаем, как раз когда небеса разверзаются и начинается ливень. Копыта моего мерина скользят по земле. Дункан, по его собственному признанию, не охотник, но знает, где чаще всего пасутся стада оленей, — ему полагается знать, где собираются охотники. Поэтому он указывает дорогу. Я втайне испытываю облегчение из-за того, что он со мной, — не уверена, что справлюсь в одиночку. На поляне, куца мы приезжаем, оленей не оказывается, но я кружу вокруг их тропы, разглядывая помет и оценивая, насколько он свежий. Когда я понимаю, в каком направлении двинулось стадо, мы идем за ним на восток.

— Откуда ты знаешь, как выслеживать добычу? — интересуется Дункан.

— Отец научил.

— В Канаде?

Я киваю.

— Всегда хотел поехать в Канаду. Там хорошие леса.

— Любишь деревья?

— Древесину.

Мое лицо кривится от разочарования.

— А что, древесина красивая, — говорит он в свою защиту.

— Да, примерно как труп.

Он смеется.

— Язвительная ты женщина. Ты когда-нибудь пилила ствол и смотрела, что у дерева внутри?

Я киваю. Сама я никогда этого не делала, но наблюдала со стороны.

— Рисунок среза похож на изображение звуковых волн, и каждое кольцо уникально. Дереву, может, сотни лет, но никто никогда не заглядывал ему внутрь. Ты первый видишь его сердце.

— И убиваешь его, — бормочу я, сраженная наповал.

Дункан качает головой.

— Можно рубить дерево, чтобы помочь ему расти, чтобы оно развивалось более сильным.

По следам оленей мы выходим к невысокому утесу. У его основания раскинулась травянистая поляна, за которой начинается подъем на холм, поросший соснами. Среди них пасется стадо благородных оленей. Дункан указывает вперед, туда, где можно сойти вниз по склону, и мы, то и дело оскальзываясь, принимаемся спускаться.

Из-за дождя олени не могут нас учуять и потому не трогаются с места при нашем приближении. Мы объезжаем вокруг них и спешиваемся. Я кладу два дротика в карман и один в патронник.

— Быстро мы нашли их, — тихо говорю я Дункану. — Повезло. Иногда на это уходит не один день.

Я чувствую, как он наблюдает за мной, оценивает мои действия.

— Когда волки охотятся, — говорю я, — они не спешат. Они терпеливы. Много дней выслеживают стадо и высматривают оленей. Выбирают самых слабых, мед лительных. Приглядываются к ним, изучают их повадки, особенности характера. Ко времени нападения они уже очень хорошо знают выбранного оленя и могут предсказать его поведение. Не тратят понапрасну силы, а выжидают, пока не будут уверены, что сумеют уложить добычу.

Дункан молчит. Он стоит так близко позади меня, что я ощущаю его тепло. Я вспоминаю, как приятно чувствовать себя искусным охотником. Быть предельно похожей на волка. На животное. И все же спустить курок я никогда не могла. Эту задачу всегда брала на себя сестра.

Мы приседаем на корточки за деревьями и кустами, держимся как можно ниже к земле и находимся слишком близко друг к другу, чтобы что-то говорить, но я присматриваюсь к оленю, небольшому самцу, стоящему чуть в стороне от остальных. Я прицеливаюсь. Если я промахнусь и испугаю стадо, они убегут, и нам придется начинать все сначала, а олени, зная, что за ними охотятся, станут осторожными. Так что лучше мне попасть.

На этот раз дротик летит бесшумно. Закрывая веки, я слышу только шорох дождя. Я таю в нем, растворяюсь под ним. Мое тело исчезает, и меня больше нельзя коснуться.

Когда я открываю глаза, лицо Дункана плавает надо мной. Дождь окутывает нас.

— Ты упала в обморок, — говорит он.

Я не падала в обморок; я была слишком медлительной, и меня подстрелили.

Ручейки стекают по его носу и с кончика капают прямо мне на губы.

Я следую по водяным струйкам от своих губ к его носу. Слизываю капли с его рта. Он стискивает меня и прижимает свой рот к моему. Мы целуемся, словно поглощая друг друга. Дрожа. Мое тело пропадает, и теперь я — это только желание.

И воспоминания.

«Прекрати», — сказала я.

— Прекрати, — говорю я.

Дункан отступает. Нас разделяет лес.

Я сажусь, в таком же дурмане, как и он. Я не хочу этого. Я приехала сюда, чтобы отделиться от остального мира, спастись от него.

— Олень, — говорю я.

— Ты попала в него.

Под занавесью дождя лежит фигура. Ноги несут меня к ней, и я уже не в первый раз думаю: хорошо, что я должна переносить малую часть того, что навлекаю на других. Бедное животное. Я вынимаю дротик из его крупа. Достаю из рюкзака нож.

Смогу ли я? Решусь ли?

Я испытываю такую жалость, такую любовь к этому нежному теплому дышащему созданию, что не представляю, как физически смогу нанести ему вред, не представляю, как я это переживу. Но выбора нет, ведь так? Я на стороне волков, а волкам нужно питаться.

— Давай лучше я, — предлагает Дункан, чувствуя мои метания.

— Я сама. — Это мои волки, а значит, мое бремя. И все же. Я отдаю ему нож и отворачиваюсь.

Мы кладем безжизненное тело недалеко от спящей Номер Шесть, которая, я уверена, здорова. Есть вероятность, что она не захочет подходить к туше, пропитанной нашим запахом, но я надеюсь, что инстинкт выживания и присущий материнству здравый смысл заставят ее сделать это. Волчата поднимают головы и смотрят на нас.

Белая крошка самая любопытная. Она отваживается выбраться из норы, чтобы понюхать мертвое животное, еще теплое, и смотрит прямо на меня, словно я и есть объяснение этого внезапного явления. И, собственно, она права.

— Давай-ка назад в норку, — ласково говорю я ей сквозь дождь.

Она вскидывает голову, глядя на меня. Жестом собственника кладет лапу на тушу оленя.

Забавная малышка, — улыбается Дункан.

Девочка возвращается в логово, ожидая наставлений от мамы. Она и ее братья и сестры невероятно важны для этих краев. Рожденные здесь, они имеют настоящий шанс сделать эти земли своим домом и родиной своих будущих детей.

— Ты не любишь волков, да?

— Полагаю, сегодня, посмотрев на этих козявок, я стал относиться к ним чуть лучше.

— Но почему? Почему ты их не любишь?

— Здесь живут хорошие люди, они много работают. Я не хочу, чтобы они боялись. Страх порождает опасность, и неважно, обоснован он или нет.

9

Я, видимо, ожидаю Дункана, потому что от стука в дверь оживляюсь, и собственная пылкость мне не нравится, но на пороге оказывается Стюарт Бернс. Эгги уснула, и я тоже была недалека от этого, убирая на кухне после ужина и мечтая опустить голову на подушку. Когда сестра здорова, она много готовит и занимается хозяйством, пока я на работе, но когда она плохо себя чувствует, то очень устает, и я делаю домашние дела перед сном сама.

— Можно вас на два слова, мисс Флинн? — говорит Стюарт.

Чтобы не разбудить Эгги, я выхожу на крыльцо и закрываю за собой дверь. Стюарт возвышается надо мной, и, оказавшись с ним один на один, я ощущаю жутковатый холодок.

— Вы должны мне две тысячи фунтов. — Его тон не такой приветливый, как при нашей первой встрече, но и не бурлит гневом, как в пабе; он нейтральный, сдержанный.

— Я знаю, Стюарт. Мне нужно время, чтобы собрать такую сумму. Моя работа не приносит много денег.

— Позвоните родителям, наверняка они могут вам помочь.

Я хмурюсь.

— Откуда вам знать, что могут или не могут мои родители?

— В общем, решайте, потому что мое терпение на пределе. — Он придвигается ближе, наслаждаясь своим преимуществом в росте, а я до чертей терпеть не могу эти мужские фокусы, а потому не отступаю, чего он желает добиться, а вскидываю голову.

Убирайтесь с моей территории.

— Найдите деньги, которые вы мне должны. И не приносите их домой: я не хочу, чтобы вы тревожили мою жену. Я буду приходить каждый вечер, пока не получу свое, так что не утруждайте себя.

Стюарт садится в свою машину и уезжает.

Я не осознаю этого, но ноги сами несут меня к дому Дункана, и когда я прихожу туда, руки у меня так замерзли, что больно стучать в дверь.

Увидев меня, он сперва ничего не говорит.

Потом:

— Тебя бросает то в жар, то в холод, юная волчица.

Он прав: так и есть, я непредсказуема.

— Извини, — говорю. — Я пойду.

Он берет меня за руку, чтобы удержать.

Мы не спим, а лежим нагие на противоположных концах его кровати, в комнате зажжена лампа, и от камина исходит тепло. Пахнет дымом горящих поленьев и еще чем-то, что отчетливо вызывает в памяти мастерскую отца; я не могу определить этот запах, но из-за него чувствую себя как дома. Фингал спит на коврике около очага, хвост его время от времени дергается в ответ на то, что он видит во сне.

В таком мягком свете я могу смотреть в лицо Дункана часами, вечно.

— Вот как, значит, ты удерживаешь своих любовников? — спрашивает он меня. — Заставляешь ждать, когда им что-нибудь перепадет?

Я прячу улыбку.

— Не говори «любовники». — Потом: — А как насчет твоих возлюбленных?

— А что с ними?

— Как ты любил их?

Он задумывается, держа в ладони мою ступню.

— Без должной самоотдачи.

Я жду продолжения.

— Несколько женщин, которых я знал, всегда хотели от меня того, чего я не мог им дать, и, наверно, это я виноват, не сумел им это объяснить. Прикидывался полноценным мужчиной, как сказала одна из них.

Я ошеломлена. Хочу спросить его, что он имеет в виду, что именно делает его неполноценным.

— Все они… мы скользили по поверхности. Вряд ли я хорошо знал их, и они обо мне тоже мало знали, меня это устраивало. А дальше всё разворачивалось по одному сценарию. Я говорил, что не хочу детей, они мне не верили, думали, мне нужно время, и, возможно, со многими мужчинами так и происходит, может, они не знают себя, и это определенно относится ко мне, но правда и то, что я не вижу себя в роли отца, наверно, я был бы слишком самим собой, а это непростительно, — выпаливает он на едином дыхании.

Я понимаю, о чем он толкует. До мельчайших подробностей. Когда мне исполнилось тридцать лет, почти в тот же самый день я начала думать о ребенке. Мое тело говорило мне: «Вот для чего ты пришла в этот мир, вот в чем весь смысл». Я не верила в существование этих тикающих биологических часов, пока не почувствовала, как они бьют. Моя натура хотела заботиться о потомстве, стремилась любить и защищать. Эгги не испытала подобного зова природы, у нее не было такой паники. Как оказалось, судьба рассудила по-своему: ее лишили способности к деторождению, и то же самое событие отняло эту потребность во мне, уничтожило полностью, словно ее никогда и не было. Все хорошее у нас забрали.

Дункан подносит мою ногу к губам и целует ее; я закрываю глаза.

— А твоя мать? — спрашиваю я. — Какой она была?

— Доброй, — отвечает он. — Это я помню лучше всего. Ее нельзя было обидеть. Она обо всех заботилась, даже если кто-то плохо себя вел. В любой ситуации она сочувствовала людям. Сила такого рода, наверно, чаще дается женщинам, чем мужчинам.

— Не всем.

Следует молчание, и потом он спрашивает:

— Какой каприз привел тебя сегодня сюда?

— Ко мне заявился Стюарт Бернс.

Дункан напрягается.

— Это еще зачем?

— Забрать свои деньги, которых у меня нет.

— Он угрожал тебе?

— Он плохой человек, Дункан.

— В следующий раз позвони мне. Я сразу же приеду.

— Я пришла к тебе не потому, что испугалась, я не это имела в виду. Я сама могу о себе позаботиться.

Собственно, не знаю, правда ли это, вообще-то я сильно подозреваю, что нет. Но Дункан говорит:

— Я знаю, — и, кажется, он действительно так считает.

Я перебираюсь на его сторону кровати, чтобы мое лицо было рядом с его лицом. Его пальцы щекочут мне позвоночник. У него большие сильные руки, шершавые ладони, но их прикосновения нежны.

— Ты любил тех женщин, которые тебя бросили? Его руки дотягиваются до моей шеи, подбородка, губ.

— Конечно. Только им меня не хватало.

В эту минуту я не могу представить, как такое возможно.

— А почему тогда, раз не из-за Стюарта? — спрашивает он.

Почему я сюда пришла?

Я слегка касаюсь губами уголка его рта. В самом деле, почему?

Это должен быть последний раз, когда мои ноги нашли дорогу к его дому.

* * *

После трепещущего великана отец сохранял ясность мышления довольно долго, дольше всего с тех пор, как мы с Эгги переехали в Британскую Колумбию, и я стала надеяться, что он вернулся к нам окончательно. В глубине души я знала, что это глупо и что мы просто здесь пережидаем. Почти в восемнадцать мы с сестрой окончили школу, и все трое боролись за выживание, притворяясь, будто жизнь идет обычным чередом.

Впервые это случилось ночью в подвале, когда мы разливали по банкам компот из персиков. Эгги заставляла отца повторять слова по-испански и смеялась над его произношением. Я изучала ссадину на икре — оцарапалась о кусок ржавого железа, и рана все больше воспалялась — и прикидывала, как втайне от отца уехать в город за антибиотиками. Так что в сторону полок я не смотрела, но услышала, как что-то разбилось, а потом раздался короткий крик.

Я подняла глаза. Поняла, что произошло. Одна из банок выскользнула из рук сестры и разбилась вдребезги, и отец ударил Эгги по лицу так сильно, что на щеке остался красный след. Они в потрясении, недоверчиво смотрели друг на друга, потому что такого раньше никогда не было, ни разу в жизни. Мой мягкий отец всегда смеялся, когда мы делали ошибки, и добродушно улыбался, если мы что-то ломали.

В подвале повисла воображаемая туча и накрыла нас, как саваном.

Отец вышел. Эгги коснулась щеки, словно хотела отпечатать эту пощечину на ладони, и начала собирать битое стекло.

Я ничего не сказала, не пошевелилась, слишком хорошо понимая боль сестры и то, что на этот раз в кои-то веки я не делила ее с ней.

Это стало обыкновением. В мозгу у отца что-то перещелкнуло. Изменилась сама его сущность, вылезло наружу то, что мама могла бы назвать его внутренним животным, но, по правде сказать, такое поведение свойственно только человеку. Разочарование. Страх. Стыд. И агрессия. Папин характер необратимо переломился, он о чем-то забыл, или, наоборот, нечто вдруг всплыло из памяти, уязвимость стала для него невыносимой, и он вымещал досаду на Эгги. Пощечиной или толчком. Это казалось так странно, словно мы парили во сне, окрашенном по большей части невозможностью поверить в происходящее. Я не знала, почему он отыгрывался только на Эгги, может быть, потому, что она всегда была сильнее, но я каждый раз обязательно смотрела на сцену насилия, чтобы разделить с Эгги боль и унижение, и поначалу относилась к этому как к проявлению солидарности, считала своего рода поддержкой, но через две недели, когда отец ударил ее так сильно, что рассек губу, я поняла, что должна не смотреть на побои, а защищать сестру.

— Пора определить его в дом престарелых, — сказала я в начале третьей недели.

Эгги перекатилась на другой бок, поворачиваясь ко мне лицом: мы все еще спали на единственной кровати в общей комнате, в которой выросли.

— Ты же говорила, что не хочешь его туда отправлять.

— Неважно, что я говорила. И наверно, надо позвонить маме.

— Ну уж нет. Она просто все перевернет вверх дном.

Так мы все и решили. Мы больше не могли ему доверять, и это представлялось самым худшим предательством.

Мы встали и босиком пошлепали по коридору к отцовской комнате. «Уверена?» — знаком спросила меня Эгги.

Я кивнула.

Но когда мы открыли дверь, его кровать была пуста.

Почти неделю мы обыскивали окрестности, пока наконец не признали, что он ушел. В то первое утро нельзя было не заметить, что его любимый конь тоже исчез из конюшни, и в продолжение одного-двух дней мы шли по его следам, но скоро они пропали, по несчастливому ли стечению обстоятельств или по отцовскому умыслу, и стало болезненно ясно: куда бы папа ни сбежал, он не хотел, чтобы мы последовали за ним. И все же мы не успокаивались, все расширяя круг поисков.

В глубине души мы понимали, что он удалился умирать тихо и без суеты, как животное. Возможно, призвав на помощь последние капли самоконтроля, он решил уничтожить того зверя, которым стал. А может, хотел защитить нас единственным известным ему способом.

Я считала, что мы больше его не увидим, и так оно и случилось. Наш отец пропал.

10

Я заполняю запрос на сертралин для Эгги, когда в аптеку входит Лэйни Бернс. Я беру с прилавка несколько листовок с рекламой медицинских учреждений в районе Авимора; Эгги скоро понадобится новый врач, и мне, может быть, удастся договориться о визитах на дом. Потом я направляюсь к проходу с болеутоляющими, где стоит Лэйни.

— Привет.

Увидев меня, она искренне улыбается.

— Привет.

Отек вокруг глаза спал, и черные синяки замазаны тональным кремом.

— Симпатичная наскальная роспись, — говорю я, кивая на ее перевязанную руку. Гипс украшен пестрыми каракулями в виде цветов и животных.

Лэйни издает смешок.

— Творчество Стюарта.

Я, видимо, выгляжу удивленной, потому что улыбка сходит с ее лица.

— Первое впечатление о человеке может быть обманчивым.

Это уж точно.

— Как Геалаш?

— Нормально. Все еще упрямится. Не подпускает меня к себе.

— Дайте ей время оправиться от испуга.

Я собираюсь что-то сказать, но не нахожу правильных слов. Потом спрашиваю:

— У вас все хорошо, Лэйни?

Она не злится. Встречается со мной глазами.

— Да. А у вас, Инти?

Я не упоминаю, что ее муж до смерти пугает меня каждый вечер, подкарауливая в машине около моего дома, — потому что, готова поспорить, Лэйни приходится мириться с гораздо худшими страхами.

— Все в порядке. Спасибо.

Она замечает листовки у меня в руках и смотрит на меня с новым интересом. Я не объясняю, что врач нужен сестре и что я не особенно рассчитываю на эффективность лечения. Над дверью звякает колокольчик, и появляется Стюарт.

— Пришел посмотреть, почему так долго, — говорит он, зыркая на меня.

— Извини, — отвечает Лэйни. — Я готова ехать.

— Я предупреждал вас держаться подальше от моей жены, — обращается он ко мне.

— А что, по-вашему, я могу ей сделать — развратить ее?

— Мы случайно столкнулись, — спешит объяснить Лэйни. — Инти просто поздоровалась, и все.

— Ладно, тогда пойдем. — Стюарт ставит упаковку аспирина, которую его жена держит в руках, на полку, и подталкивает Лэйни к двери. — Всего доброго, миссис Дойл, приятного вечера, — раскланивается он с пожилой женщиной за прилавком. Сама любезность.

Я следую за ними.

Аптека расположена напротив «Белого гуся». У паба с сигаретами и кружками пива в руках стоят Рэд Макрей и мэр Оукс. Фонарь над нашими головами не горит, а потому, когда я окликаю Стюарта и он останавливается, повернувшись ко мне, мы оказываемся в темноте. Лэйни опасливо топчется за спиной у мужа.

У меня на уме только одно. Если она не хочет заявить на Стюарта в полицию, я буду провоцировать его, пока повод для жалобы не появится у меня. Перенаправлю его гнев с Лэйни на себя.

— Что вы делаете у моего дома? — спрашиваю я. — Да еще прячетесь ночью около самого забора, чтобы вас не обвинили в нарушении границ частной территории. Что вы себе воображаете? Получаете удовольствие от мысли, что пугаете меня? Вы от этого кончаете?

— Закрой свой поганый рот, — цедит он сквозь зубы. — Я просто хочу получить то, что мне положено.

— А, все-таки вас это заводит. Желание вызывать в женщинах страх. Только я не из пугливых. Я вас не боюсь, Стюарт, и вообще считаю жалким типом. Я стою у окна, смотрю на вас и чуть не писаюсь от смеха.

Дальше события развиваются стремительно. Он делает шаг в мою сторону, и я внутренне напрягаюсь, испытывая одновременно торжество и жгучий страх, и краем глаза вижу, как Рэд и Энди переходят улицу, а Лэйни тянется к руке мужа, но они его не остановят, и мы оба это знаем. Останавливает Стюарта голос, скользящий из пространства между фонарями:

— А почему меня не пригласили на вечеринку?

Он разжимает стиснутые кулаки.

Мы оба поворачиваемся и видим Дункана.

— Здесь не вечеринка, — отвечает Стюарт. — Просто девчонка нарывается на неприятности.

Дункан встает между нами. Мне он говорит:

— Иди подожди меня в пабе.

— Нет, я…

— Инти.

Проклятье.

Я пересекаю улицу, дрожа от возбуждения. Почти получилось. Я мельком оглядываюсь назад, на небольшую группу людей, но не слышу, что говорит им Дункан, только различаю в темноте их фигуры. Лэйни тоже удаляется, быстро шагая по улице, и мне приходит в голову, что Дункан там один против троих; я раздумываю, не вернуться ли, но потом убеждаю себя не глупить. Он полицейский, а остальные — по большей части — нормальные люди. Возможно, даже его друзья. Я вхожу в паб.

В лицо мне пышет теплый воздух. В ушах плещется гул голосов. Я беру в баре бокал вина и опускаюсь на облупленный кожаный диван за столом. Мне так жарко, что я срываю с себя шарф и пальто и только тогда могу дышать свободно. Проходят мучительные минуты, пока я жду Дукана, представляя, что происходит на улице. Если он просто отправляет их по домам, то почему отослал Лэйни одну; и чем больше проходит времени, тем больше я уверяюсь, что надо вернуться туда; я уже хватаю пальто и шарф, когда Дункан садится за стол напротив меня.

На щеке у него синяк, а губа рассечена.

— Что это ты вытворяешь? — спрашивает он.

— Яне…

— Вранье. Я все видел.

Я закрываю рот. Лицо у меня пылает.

— Я предупреждал тебя остерегаться его, а ты провоцируешь его ночью на улице? Еще раз повторяю: держись подальше от Стюарта Бернса. Ты меня поняла?

Я никогда не слышала, чтобы он говорил таким голосом; думаю, под этим гневом скрывается страх.

— Кто тебя побил? — спрашиваю я.

Официантка приносит ему пиво; не знаю, заказал ли он его, когда вошел, или она просто знает, что он обычно берет. Дункан кивком благодарит женщину, но не отрывает от меня глаз, пока та не отходит от столика.

— Ты в состоянии говорить начистоту?

— Да.

— Тогда давай разберемся. Выкладывай, что у тебя на уме.

Я делаю глоток вина, и оно согревает меня.

Я ощущаю его руки, держащие кружку, его спину, опершуюся на диван, ворот тонкой футболки у своих ключиц, синяк, рану на губе, которая касается края кружки. Я думала, что владею собой, но он лишает меня воли. Несмотря на свою клятву и чувство вины за то, что оставляю Эгги одну, я слишком часто бегаю к нему через лес.

— Чего ты так боишься, Дункан? — спрашиваю я.

Он не отвечает.

— Я думаю, что ты боишься. Быть собой. Потому и не вмешиваешься, хотя тебе все прекрасно известно.

— Что я должен сделать?

— Хоть что-нибудь.

— А если я это уже сделал?

Я касаюсь пальцами щеки, чувствуя боль.

— Что именно?

Он молчит.

— Ты боишься, — повторяю я.

— Мы все боимся.

— Это оправдание, которое ты для него придумал?

— Просто констатация факта.

— Стюарт чудовище, — говорю я.

— Не преувеличивай. Он просто человек, — отвечает Дункан.

— Это опасный подход. Из-за таких рассуждений у злодеев развязаны руки.

Дункана это не убеждает.

— Я не обольщаюсь на его счет. Однако, демонизируя его, ты придаешь ему мистические черты, а мужчина, который бьет женщин, просто мужчина. Таких среди нас чертовски много, и все они слишком люди. А женщины, что от них страдают, не пассивные жертвы и не описанные Фрейдом мазохистки, которым нравится, чтобы их наказывали. Они всего лишь женщины и минута за минутой ломают голову, как выжить рядом с тем, кого они любили, а это не дело.

Я не ожидала услышать это из его уст. Все-таки я постоянно его недооцениваю.

Дункан тычет пальцем в свой синяк, и я вздрагиваю.

— Не надо.

Может, он что-то и понимает, но не знает, каково это — жить в постоянном страхе.

— Ты когда-нибудь ударил женщину, которая тебя любила?

Кровь отливает от его лица.

— Не все из нас, знаешь ли, такие, как Стюарт Бернс, — произносит он. — Однако все совершают ошибки, но от этого не становятся плохими людьми. Насилие и заблуждения — разные вещи.

Мы смотрим друг на друга.

— Все мы только и делаем, что обижаем друг друга, — говорю я.

Он берет меня за руку.

— Вообще-то нам с тобой и помимо Стюарта есть о чем поговорить. У нас так много общего…

— Правда? Не пытайся задурить мне голову!

— Инти, я серьезно.

— Да не хочу я никаких отношений. Я приехала сюда, чтобы скрыться от людей.

— И медленно умереть от одиночества.

— Не драматизируй! — Я качаю головой.

— Я приехала сюда работать. У меня есть волки.

— Они опаснее нас.

— Не уверена, — отвечаю я. — Если только более дикие.

— Разве это не одно и то же?

— Вряд ли. Думаю, это цивилизация сделала нас агрессивными. Мы заражаем друг друга стремлением к насилию.

— Значит, ты бы предпочла жить как твои звери? В лесу, подальше от людей. Но ты сама мне говорила, что они больше всего нуждаются друг в друге.

Я молчу, потому что меня охватывает мгновенная ненависть к нему.

— Что с тобой случилось? — спрашивает Дункан.

— Ничего.

Потом он спрашивает, но без вопросительной интонации:

— Что же ты такое.

В самом деле, что же я такое?

— Кто-то должен защитить Лэйни, — говорю я. — Если ты не будешь выполнять свои обязанности, тогда этим займусь я.

Внезапно глаза его темнеют.

— Не суйтесь в это, мисс Флинн. Слышите?

Его гнев сердит меня. Я представляю, как оскаливаюсь, показывая ему острые зубы.

— Раньше я тоже думала о людях хорошо, — произношу я. — Считала, что они в основном добрые, что большинство из нас достойны прощения.

— А теперь?

— Теперь я поумнела.

Гостиная в доме Дункана маленькая, теплая и захламленная. Мы приехали сюда без лишних слов, повинуясь только инстинкту, по велению которого вообще все происходит между нами. Ошеломительная природа желания берет верх. И нас еще что-то влечет друг к другу, какое-то тихое чувство. Я сижу на старом кожаном диване и смотрю, как он разводит огонь. Красные кирпичи. Серый камень. Жесткий темно-бордовый коврик под его босыми ногами, под моими. В тусклом освещении появляются и снова исчезают предметы мебели, все из дерева, и все так или иначе сломаны, искривлены, или скособочены, или перевернуты вверх дном, один за другим предметы обретают черты, словно всплывают из ниоткуда. Я как будто во сне. Напряженном, рискованном. Я осознаю, что совершенно потеряла власть над собой, и глубоко в душе уже готова сдаться. Дункан, неуклюже двигаясь, встает и направляется ко мне. Я могу отвернуться, но не отворачиваюсь. Хочу спросить его, как он повредил ногу. Я так много у него не спрашивала, так много не хотела знать до этой минуты. Он не предлагает мне выпить, да мне и ни к чему; я пьяна от его присутствия.

Он гадится рядом со мной, и мы смотрим друг на друга.

— У тебя болит лицо, — шепчу я.

— Что же ты такое? — спрашивает он, уже прижимаясь губами к моему рту, и на сей раз это вопрос.

Позже в постели он держит меня в объятиях, таких горячих, словно развел огонь внутри себя. И я понимаю, как сильно я мерзла, как долго.

* * *

Я просыпаюсь оттого, что во сне что-то мне дунуло в лицо. Ощущение настолько реальное, что я почти чувствую его и наяву. Но когда я открываю глаза, оказывается, что я лежу в постели Дункана одна.

11

Телефон разрядился. Сейчас, среди ночи, в доме похолодало. Поленья в камине прогорели до угольков. Я быстро одеваюсь и вместе с псом, следующим за мной по пятам, брожу по комнатам, надеясь отыскать Дункана. Куда может деться мужчина в три часа ночи? Я чувствую себя неловко и глупо из-за того, что заснула.

— Хозяин скоро придет, милый, — говорю я Фингалу, гладя его обеспокоенную морду, прежде чем запереть собаку в доме. Моя машина брошена у аптеки, так что мне остается только идти по лесу пешком. Я с удовольствием дышу воздухом. Голова раскалывается, и я жалею, что не поискала у Дункана в шкафу аспирин.

Между нашими домами есть тропинка, но в тусклом свете ее не видно — под ногами только темная земля. Я позволяю деревьям вести меня. «Спокойно, — говорят они, — не суетись». Опускается густой туман, и я уверена, что заблудилась. Луна исчезает. Я не понимаю, почему Дункан ушел, и, может быть, это ничего не значит, но что-то все-таки меня тревожит, потому что вчерашний вечер как-то отличался от предыдущих.

«Иди осторожно», — шепчут деревья.

Я продолжаю путь, но замедляю шаг, прикасаясь к стволам, когда прохожу мимо. Переступаю через кусты и низкие ветки. На одной из них я поскальзываюсь и шлепаюсь задом на рыхлый зеленый мох. Рядом со мной лежит мертвец с уставившимися в туман глазами.

Из груди вырывается крик. Я отползаю назад.

Живот у него распорот, и оттуда вываливаются кишки. Мои тоже просятся наружу. Я быстро зажмуриваюсь.

Первая оглушительная мысль: а что, если его загрызли?

Я вся превращаюсь в бешено скачущий пульс. Нужно открыть глаза. Я смотрю, и мне так страшно. Смотрю не на раны, не на кровавое месиво, а на лицо, совершенно нетронутое.

Это Стюарт Бернс. Вытаращенные глаза остекленели; мешок с костями, покинутый душой.

Я наклоняюсь, и меня рвет на землю.

Пока меня выворачивает, прокручиваю в голове возможные последствия. Я ясно вижу судьбу каждого волка. Их убьют. Я незнакома с судебной медициной и не знаю разницы между ранами, нанесенными зазубренным оружием и зубами животного, и не могу долго разглядывать труп, чтобы сделать предположение, но я знаю, как это будет выглядеть в глазах местных жителей. Знаю, во что они поверят, и всеобщее убеждение подстегнет их выйти в лес и истребить волков за убийство человека. И потом древний лес тоже будет уничтожен, вместе со всеми деревьями, которые мы пытаемся спасти, и все усилия возродить дикую природу Шотландии пойдут насмарку. Картины будущего мгновенно встают передо мной, и я могла бы зарыдать прямо там, но не над этим человеком. При других обстоятельствах я бы пожалела его, несмотря на его подлую натуру, ведь такого конца никому не пожелаешь. Но я чувствую только злость на него за то, что он оказался здесь, только ужасный страх за своих волков.

Похоже, что они убили его. Очень похоже. Именно так волки и нападают, вцепляясь в одно из самых уязвимых мест, в горло или в живот.

Однако я знаю, что они этого не делали, это невозможно, они не кидаются на людей. Кто-то убил Стюарта и бросил его здесь. И этот человек хотел погубить либо Стюарта, либо волков.

Я принимаю очень тяжелое решение. Но разве у меня есть другой выход?

Я хороню тело.

12

Лопата едва-едва ковыряет твердую почву. Чтобы вырыть достаточно глубокую яму, мне требуется предельное напряжение сил и очень много времени. Когда тяжелые комки грунта засыпают его, он медленно исчезает, покрывается черным одеялом, мало-помалу возвращается земле, корням, истокам. Но когда я начинаю засыпать его лицо, оно перестает быть его лицом и становится моим, это меня хоронят, в мое горло набивается холодная земля, мое тело проглатывает небытие.

Под душем я смываю с себя целую лавину грязи. Быстро, ни о чем больше не думая, выскребаю землю из-под ногтей. Когда я вытираюсь, солнце уже стоит высоко. Эгги должна была проснуться, так что я иду к ней и нахожу ее в кровати с открытыми глазами, смотрящими в потолок, и, откинув одеяло, вижу на простыне кровь. Нет, пожалуйста, только не сегодня. Только не этим утром. У меня нет сил сейчас ухаживать за ней. Но никуда не денешься, и потому я приступаю к делу.

Снова в душ. Мою сестру под струей воды. Процедура была бы очень интимной, будь Эгги здесь, но я наедине с ее телом, и это ужасное одиночество. Вода течет по ней, и я вижу, что ее фигура меняется, становится мягче, полнее, и впервые мы физически отличаемся друг от друга. Я обнимаю сестру, прижимаюсь губами к ее плечу и оплакиваю одинаковость, которая покидает нас, украдена у нас. Я очень по ней скучаю и стараюсь не сильно стискивать ее, а потом думаю: может быть, если причинить ей боль, она очнется.

Я отпускаю руки. Эгги позволяет вывести себя из душа, и это больше всего надрывает мне сердце, я полагаю, что у нее сохраняется какая-то доля сознания, что-то от нее должно было остаться, хотя бы только память мышц. Я вытираю сестру, кладу прокладку ей в трусы и натягиваю их на нее; она покорно продевает в них ноги, но, когда я пытаюсь встретиться с ней глазами, в них нет осмысленности. Эгги слишком устала. Надеюсь, она сейчас где-то в лучшем месте. Я и сама хотела бы оказаться в лучшем месте, потому что здесь полный отстой. Кошмар наяву.

Скоро ли его хватятся? Скоро ли стихия, или животные, или и то и другое раскопают его могилу? Я замаскировала все следы, я в этом мастер, поскольку всю жизнь выслеживала добычу, и неопытный человек не заметит ничего подозрительного, но удастся ли мне обмануть более искушенного охотника? Или детектива? Скоро ли я стану сходить с ума и выложу Дункану, что сделала?

Честное слово, и чем я только думала?

Может, еще не поздно покаяться. Если рассказать Дункану сейчас, станет ли он проводить расследование? Или припишет смерть Стюарта нападению волков и выбросит это из головы? Рэд Макрей с радостью возьмется за ружье. А если Дункан решит, что это я убила Стюарта? Я ведь похоронила его, так? Кто в здравом уме будет это делать?

Нет, нужно оставить все как есть. Я влипла по уши, ничего не исправить. Надеяться можно только на то, что тело никогда не найдут, а коль скоро найдут — что я не оставила на трупе кучу своих отпечатков.

А если его действительно загрызли волки? — шепчет в душе тихий голос. Но я знаю ответ. Если это и в самом деле так, значит, я правильно поступила, скрыв тело.

Я нахожусь одна на базе, когда в дверь коттеджа стучат. Эван и Нильс ушли собирать данные о стае Танар, а Зои я послала в город купить что-нибудь на обед, хотя, увидев, кто стоит на пороге, жалею об этом.

Дункан держит в руках шляпу.

— Ты вчера ушла так неожиданно.

В животе все опускается, и я размышляю, не намерен ли он меня арестовать.

— Ты тоже, — говорю я и приглашаю его войти. — Чай, кофе?

— Не могу остаться, у меня дела в городе.

Мы стоим в неловком молчании, и эта новая неловкость между нами обескураживает. Означает ли она, что Дункан знает, чем я занималась ночью?

— Я ходил на прогулку, — говорит он.

— Я не спрашивала, где ты был, — отвечаю я, потом хмурюсь: — В три часа ночи? Почему?

— Всегда гуляю, когда надо подумать.

Я не интересуюсь, что он имеет в виду.

— Я надеялся, что вернусь до того, как ты проснешься, — добавляет он.

Я пожимаю плечами:

— Неважно.

Теперь все по-другому. Я загнана в угол. Имеется мертвое тело, которое я закопала, а этот человек должен его искать.

— Так будет лучше, — мягко говорю я и обнаруживаю, что это больно, гораздо больнее, чем я ожидала.

Он не спрашивает, что я имею в виду. Вместо этого:

— Приходи в выходные на ужин? Я время от времени собираю друзей. Тебе понравится. Я буду рад, если ты придешь. — От его тихой беззащитности у меня ноет в груди. Он знает: что-то изменилось.

— Не могу, Дункан, — отвечаю я. — Мне нечего тебе дать.

— Тогда возьми что-нибудь у меня. Я имею больше чем достаточно.

Глаза щиплет, и я отворачиваюсь. Это опасный путь.

Дункан вежливо наклоняет голову, воспринимая мое молчание как вполне понятный ответ.

— Кликните меня, мисс Флинн, если вам что-нибудь понадобится или если проблемы найдут вас здесь. Я тут недалеко.

Он удаляется, гулко стуча ботинками по деревянному настилу.

* * *

Я чувствую, что усталость пропитала каждую клетку моего тела: горло, глаза, зубы. Все ноет. День тянется так медленно, что кажется, он никогда не закончится. Но все-таки надо еще приготовить ужин, снова помочь Эгги помыться, и к тому же я забыла поменять ей простыню.

В голове, как завиток дыма, парит тревожная мысль, и все остальное отодвигается на задний план. Наши циклы всегда совпадали. Значит, у меня тоже должны были начаться месячные.

Когда я второй раз за последние два дня еду в аптеку, усталость как рукой сняло. Миссис Дойл кладет передо мной на прилавок тест в бумажном пакете, говорит:

— Смелее, дорогая, — и я думаю: она, вероятно, заметила страх в моих глазах.

Снова домой. В туалете холодно. Я раскрываю упаковку и писаю на полоску, в панике жду, когда пройдет время, но ничего не получается — наверно, я не попала куда надо. Я открываю второй тест и на этот раз, после того как выхлебала литр воды, мочусь в стаканчик и погружаю в него полоску.

Мне не нужно смотреть на результат. Думаю, я знала ответ весь день, еще до того, как оформилась мысль. Но вот доказательство. Не две черточки или нечто столь же расплывчатое, а слово «Беременна», написанное мелкими синими буквами, чтобы исключить всякую неопределенность.

13

— Как вы знаете, мисс Флинн, мы опрашиваем всех, кто контактировал с пропавшим в течение двадцати четырех часов до его исчезновения.

Окно маленькой комнаты для допросов выходит на сосняк, и никакого зеркала-шпиона, как в кино. Есть камера и диктофон, но они не работают. Дункан устроился за столом напротив меня. Рядом с ним сидела женщина-полицейский, которую мне представили как Бонни Пател, но она ушла за чаем для нас и не вернулась. Похоже, он решил начать без нее.

— Можете рассказать мне, как провели субботу? — спрашивает меня Дункан. Я, видимо, выгляжу удивленной, потому что он добавляет: — Это не официальная беседа, мы просто собираем сведения, чтобы составить маршрут перемещений Стюарта.

Я неловко ерзаю на стуле. Он говорит сухо и отчужденно, словно мы видимся впервые.

— Я была на работе.

— В выходные?

— У волков нет выходных.

— Хорошо, а после работы?

— Поехала в город, в аптеку.

— Для чего вы поехали в аптеку?

Я с недоумением смотрю на него.

— Ладно, что случилось потом? — спрашивает он.

— Встретила там Лэйни. Вошел Стюарт, злой как черт, и мы поговорили.

— Почему он был зол?

— Потому что он мудак.

Дункан поднимает на меня глаза. Возможно, подстраивается к моей манере поведения. Я напоминаю себе, что надо быть вежливой и поскорее расквитаться с этим делом. Дункан всего лишь выполняет свою работу, и все же я чувствую укол обиды за то, что он вообще притащил меня сюда.

— В какое время примерно это было?

— Где-то перед самым закрытием аптеки.

— Ясно, около семи. Что потом?

— Я вышла на улицу вместе со Стюартом и Лэйни и еще перекинулась с ним парой слов. А потом появились вы.

— А какого характера были эти слова?

Ну, пожалуй, с моей стороны это была провокация.

Дуглас ждет, выгнув дугой брови. Он действительно хочет заставить меня произнести это?

— Я пыталась вывести Стюарта из себя, — признаю я. — Хотелось посмотреть, что он сделает, если на него надавить.

— Какой реакции вы от него ждали?

— Что он набросится на меня. Ударит. Как бьет свою жену.

— Зачем вам это нужно?

— Чтобы заявить на него в полицию.

Дункан откидывается на спинку стула и складывает руки. Вздыхает.

— Откуда вы знаете, что Стюарт ее бил?

— Вы сами мне сказали.

— Я?

— Не напрямую, но дали понять.

— Что-то еще можете добавить?

— Да много чего могу.

Он размышляет над моим ответом, изучая меня.

— Не будет ли преувеличением сказать, что вы со Стюартом враждовали?

— Нет, не будет.

— Вы ведь должны ему деньги, так?

Да, две тысячи фунтов за лошадь, которую у него купила.

— Он угрожал вам из-за этих денег?

Я подумываю рассказать правду, но лучше не навешивать на себя еще один мотив устранить Стюарта.

— Нет. Просто просил рассчитаться.

— Он когда-нибудь признавался, что бьет Лэйни?

Я, нахмурившись, наклоняюсь вперед.

— Вы серьезно пытаетесь представить дело так, будто он ее и пальцем не тронул?

Дункан не отвечает.

— Вы испугались, — говорю я. — Поджали хвост, потому что Стюарт исчез.

— Но почему вы так уверены, что он бьет жену, Инти? — снова спрашивает он.

— Да потому, — рявкаю я, — что прежде уже такое видела. Это ясно как день, тут и думать нечего. И вы тоже это знаете.

— Что произошло потом? — спрашивает он.

Я пытаюсь справиться с беснующимися мыслями. Субботняя ночь.

— Я уже сказала. Пришли вы и заставили меня уйти в паб. Так что вам лучше знать, что там произошло.

— Больше вы Стюарта не видели?

Я мотаю головой.

— Вы не замечали, чтобы он конфликтовал с кем-то еще в тот вечер?

Только с тобой. И лицо у тебя было разбито. Правда, я сама этого не видела, так ведь? Понятия не имею, что случилось у аптеки. Я отрицательно качаю головой.

— Вы знаете еще кого-нибудь, кто имеет на него зуб?

— Какой еще зуб?

— Кто на него злится.

У меня вырывается смешок.

— Можете ли вы назвать человека, которого можно заподозрить в причастности к исчезновению Стюарта? — перефразирует Дункан свой вопрос.

— Нет. Меня здесь окружают только мои коллеги, и я уверена, что они ни сном ни духом, кто такой Стюарт.

Дункан снова откидывается на спинку стула, лениво поигрывая ручкой.

— Что привело вас в Шотландию, Инти?

— Я возглавляю проект «Волки Кернгормса». Ваши вопросы, ответы на которые вы знаете, имели бы смысл при включенном диктофоне. А так я что-то не могу понять, для кого весь этот спектакль.

— Это не спектакль. Я просто люблю ясность. Вы ведь пытались осуществить другой проект, правда?

Он навел справки.

— Да, в Юте. Возвратить волков в Пандо, чтобы возродить лес, который называют трепещущим великаном.

— Так почему вы не отправились туда?

— Проект встретил слишком большое сопротивление со стороны местного населения. Вы думаете, что здесь люди плохо нас принимают, но в Юте мы не смогли даже приблизиться к осуществлению своей цели.

— Но разве в Йеллоустоне проект не оказался успешным?

— Да, но вот только осуществление его все время сопровождалось ожесточенным противостоянием. Тамошние жители больше заботятся о фермах и охоте, чем о сохранении деревьев.

— А почему должно быть иначе?

— Потому что эта планета не принадлежит людям, — рявкаю я. — Мы не имеем на нее права, это не наша собственность.

Некоторое время он молчит, изучая меня. А потом замечает:

— Обрабатывать землю — очень тяжелый труд.

— Я и не отрицаю.

— Вы никогда не задумывались, почему борцы за сохранение природы склонны рассматривать вещи с высоких социоэкономических позиций? Да потому, что у них есть деньги. Им не приходится полагаться на землю, чтобы выжить, они не перебиваются кое-как изо дня в день.

— Я понимаю, что последствия мероприятий по охране природы неравномерно ложатся на плечи сельского и городского жителя и что мы должны делить бремя перемен поровну, — говорю я. — Я понимаю это, Дункан. Здесь, похоже, все считают, будто я задумала кровную месть, но единственное, что меня отталкивает в фермерах, — их очевидная недоброжелательность по отношению ко мне.

— Ваш проект ставит под угрозу источник их дохода.

— Вообще-то нет. Они просто не хотят делиться. — Я думаю об отце. — Можно питаться с земли и обрабатывать ее и одновременно кормить ее и заботиться о ней. Можно уменьшить вред, наносимый окружающей среде. Это никак не связано с деньгами. Мы обязаны сокращать влияние нашей деятельности на природу. Возрождение лесов — это способ борьбы с изменением климата, и, кажется, все забыли, что сейчас это самая важная задача. Мы, люди, определенно не имеем никакого значения. — Помолчав, я добавляю: — Не исключено, что человеческую расу вообще следует стереть с лица земли, проявив милосердие по отношению к нашей бедной искалеченной планете.

— Это какой-то экофашизм.

Я удивляюсь и смеюсь.

— Должно быть, это досадно, — говорит Дункан, и я жду, когда он пояснит, что имеет в виду. — Когда ты умнее других, а тебя никто не слушает.

Я закатываю глаза.

— Я серьезно, — продолжает Дункан. — Вы приехали сюда из благородных побуждений, а встречаете одну только враждебность. — Он снова наклоняется к столу. — Вы имеете право злиться. Я бы на вашем месте просто из себя выходил. — Пальцы его переплетаются, и мне кажется, будто он берет мою руку. — Вопрос в том, насколько сильно вы злитесь.

— Злюсь ли я настолько, чтобы убить кого-то? — проясняю я вопрос.

— Никто не говорил об убийстве.

— Но мы оба об этом думаем. И оба знаем, что мужик был ублюдком.

— Довольно смелое мнение о человеке, которого вы едва знали.

— Смелое, — соглашаюсь я.

— А я знаю этого человека всю свою жизнь, — говорит мне Дункан. — В таких местах живут демоны, которые порой влезают в голову.

Я изумленно смотрю на него.

— Можете оправдывать его поведение как угодно, господин полицейский, но мужчины бьют жен по всему свету, и место жительства здесь ни при чем, и вовсе не важно, по какой причине они это делают.

— Если мы не знаем, почему они это делают, то нет надржды помочь им остановиться.

Я складываю руки на груди.

— Сдается мне, Стюарта остановили.

Дункан молча смотрит мне в глаза.

— Вы и так выявили достаточно мотивов. Зачем приплетать к этому делу меня и моих волков? — спрашиваю я.

— Вот в том-то и беда. Никто здесь не умирал, пока не появились вы со своими волками.

— Кажется, вы сказали, что никто не говорил об убийстве.

Он улыбается своей редкой кривой улыбкой.

— Я ошибся. — Он замолкает, и я надеюсь, что разговор на этом и закончится, однако Дункан произносит: — Вы были замужем, Инти?

— Нет.

— А в серьезных отношениях состояли?

Я чуть не ерзаю на месте, но заставляю себя сидеть спокойно.

— Нет.

— Ваши родители применяли насилие по отношению друг к другу?

— Мои родители жили в разных частях света и едва знали друг друга.

— Я пытаюсь понять, почему вы так стремитесь защищать женщину, которую почти не знаете.

— Потому что кто-то должен это сделать. — Я вытягиваю руки на столе; они дрожат. — Мне странно, что ее судьба никого не заботит. Сколько женщин должно погибнуть от рук мужей, чтобы вызвать всеобщее возмущение? — Мой голос дрожит. — Почему мы все до сих пор не бьем тревогу? Почему мы до сих пор не пришли в бешенство, Дункан?

Ничего не отвечая, он рассматривает мое лицо. Я делаю глубокий вдох.

— Я не убивала Стюарта, — ровно произношу я. — Я не имею представления, что с ним случилось, но, сдается мне, этот тип, скорее всего, слинял в какое-то теплое местечко, где не придется думать о загибающейся ферме и где собственный стыд не смотрит на тебя каждое утро с соседней половины кровати.

— Может, и так. А может, он лежит где-нибудь мертвый.

— Не исключено.

— Мне неизвестно, где вы находились после половины второго в ночь с субботы на воскресенье.

Я больше не в силах выносить этот допрос, я хочу уйти отсюда к чертовой матери. Я глубоко вздыхаю и говорю ему то, что не могла сказать во время ласк, я мечу в него свои слова, как оружие:

— Я не убивала Стюарта, потому что вообще не способна причинять физический вред.

— Как это?

— Я страдаю неврологическим расстройством под названием синестезия зеркального прикосновения, когда мозг заставляет тело ощущать то, что видишь.

Дункан озадаченно сдвигает брови.

— Я пришлю вам свои медицинские документы.

Их немало: учитывая, что заболевание это редкое и малоизученное, на диагностику ушло много времени. Но и постановка диагноза не сыграла большой роли, поскольку лечение неизвестно и избавиться от этого синдрома невозможно; просто теперь я знаю причины своей чувствительности. Только мама проявила заботу и помогла мне научиться жить с этой патологией. Как ни странно, я почти не помню своих визитов к врачам во время обследования.

Дункан переваривает сказанное, глядя на меня, прокручивает в мозгу новые сведения. Вероятно, думает о ночах, которые мы провели вместе, о том, как я отреагировала на его разбитое лицо… Он поднимает ручку и стучит пальцем по пластику.

— Вы все ощущаете?

Я киваю; настроения проводить демонстрацию у меня нет.

— И это чувствуете? Где?

— В пальцах, словно ручка у меня в руках.

Он чуть расширяет глаза.

— Черт. Вы ощущаете все, что видите?

— Именно.

Все-все, Инти?

— Абсолютно.

Следует долгая тишина. Я ожидаю, что он станет испытывать меня дальше, коснется где-нибудь своего тела, чтобы проверить, как я буду себя чувствовать, и тогда я возненавижу его.

Но он только спрашивает:

— Значит, это все-таки не исключено?

— Что именно?

— Причинить кому-то боль для вас тяжело, но не невозможно, так? Если вы заберете чью-то жизнь, это не убьет вас?

Я удивленно таращу на него глаза. Неужели я ошиблась, не принимая этот разговор всерьез? Он действительно хочет повесить на меня убийство Стюарта?

— Ты в самом деле думаешь, что я на такое способна? — спрашиваю я, пытаясь не выдать голосом обиду.

— Я уверен только в том, — отвечает Дункан, — что все мы на это способны. Давайте пока закончим, Инти, я узнал все, что мне нужно. Спасибо, что пришли.

* * *

Эгги поддерживает огонь. В маленьком коттедже тепло, она сидит спиной к камину и читает книгу. Я опускаюсь около нее на старый ковер; он видел лучшие времена, ворс тут и там прожжен угольками, брызжущими из очага. В углу красное пятно, надеюсь, от пролитого вина. Весь дом не мешало бы подновить, и я не против купить сюда новую мебель (с рисунком в цветочек), но все же я начинаю привязываться к нашей уютной берлоге. Эгги, не поднимая головы, тянется ко мне и быстро пожимает руку. У нее сегодня хороший день, и меня это радует, потому что я совсем без сил; я устало падаю на пол, ложусь на спину и смотрю в низкий потолок. Завитки дыма вырываются из камина и змеятся вверх. Я наблюдаю за ними, и зрение ненадолго мутнеет. Руки машинально ложатся на живот; осознав это, я убираю их. Представляю, как отреагировал бы Дункан, проговорись я во время допроса о беременности.

— Исчез человек, — сообщаю я Эгги и краем глаза вижу, как она опускает книгу. — Полиция собрала волонтеров, и завтра они будут обыскивать лес.

«Ты пойдешь?» — знаками спрашивает сестра.

Я киваю, и у меня подводит живот. Отвратительно притворяться, что я хочу его найти. Это почему-то кажется еще более страшным преступлением, чем закапывать найденный труп.

«Хочешь, пойду с тобой?»

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть в лицо сестре.

— А ты сможешь?

Эгги не отвечает, и я знаю: она хочет составить мне компанию, хочет быть со мной, точно так же, как и я отдала бы все на свете, только бы она была рядом, но какие-то невидимые замки не выпускают ее из этого маленького коттеджа, а другие замки не выпускают ее из тела. Да и предприятие слишком жуткое, чтобы можно было подвергать сестру таким испытаниям. Я не могу просить ее пойти со мной. Что, если труп обнаружат?

— Не надо, — говорю я, — лучше я одна.

«Ты думаешь, он мертв?»

Я открываю рот, но ничего не говорю, только скованно киваю. Кажется, все мышцы у меня свело судорогой; я чувствую себя древней старухой.

«Почему?»

Я хочу признаться ей во всем. До Аляски я бы так и сделала. Все, что я знала, Эгги знала тоже. Но теперь мне нужно защищать ее от окружающего мира, не подпускать к ней насилие.

— Потому что такие мужчины просто так не исчезают, — объясняю я. — Не бросают свое имущество. Раз он исчез, значит, умер.

По лицу Эгги пробегает дрожь воспоминания. Она тяжело глотает, и я тяну к ней руку, желая задержать сестру, прежде чем она уйдет в свой мир снова, и слишком поздно понимая, что совершила ошибку.

— Все хорошо, — говорю я. — Не волнуйся.

«А он пойдет?» — спрашивает сестра, и каждый раз, задавая этот вопрос, она становится похожа на ребенка, и у меня разрывается сердце.

«Нет», — знаком отвечаю я, потому что нашему языку она доверяет.

Мы встречаемся на ферме Бернса на заре. Около шестидесяти местных жителей, а также толпа полицейских с несколькими собаками-ищейками. Хотя волчица Номер Тринадцать еще в загоне и мы с коллегами волнуемся, почему она не уходит, моя команда тоже здесь — Нильс, Эван и Зои пришли по собственному почину. Вокруг Лэйни, которая стоит с непроницаемым лицом, я вижу нескольких молодых мужчин, вероятно ее братьев, приехавших из других городов, Амелию и Холли, Рэда Макрея и мэра Оукса. Дункан и его коллеги выходят вперед, чтобы дать нам инструкции — идти на расстоянии не больше полуметра друг от друга и внимательно оглядывать землю впереди, обращая внимание на любые признаки присутствия человека: следы, предметы одежды, личные вещи. О каждой необычной находке необходимо докладывать. Дункан не упоминает, что мы ищем еще и тело, но это всем известно.

Мы как один направляемся к зарослям деревьев, и лес, которому положено быть тихим местом, быстро наполняется людскими криками. Ноги безжалостно топчут подлесок, руки ломают низко висящие ветви, чтобы убрать их с пути. Услышав этот гвалт, любое животное сбежит куда глаза глядят. Норы и гнезда будут затоптаны.

Только бы волки были далеко отсюда.

К сумеркам мы все замерзли и утомились, но тела не нашли. Стюарт Бернс лежит к югу от того участка, который мы обследовали. Я хочу спросить, долго ли будут продолжаться поиски, насколько велика территория, которую Дункан хочет прочесать. Но не спрашиваю. Мне удается притвориться перед самой собой, что я знаю не больше, чем остальные волонтеры; видимо, в своем сознании я похоронила тело гораздо глубже, чем в земле.

14

После исчезновения отца мы с Эгги поехали домой в Сидней к маме, которая за два года нашего отсутствия ничуть не изменилась, лишь густые темные волосы посеребрились сединой. Мы сморгнули слезы, и жизнь вернулась в прежнее русло, однако я чувствовала себя диким животным, которое засунули в человеческое тело. Я слышала зов. Живой я ощущала себя только в лесу.

Я быстро и усердно училась и к двадцати пяти годам получила две ученые степени. Эгги же обратила свои усилия на подростковые утехи, которых раньше была лишена. К тому времени когда я окончила университет, она переспала с половиной сиднейских мужчин. Я не признавалась, что охотно поменяла бы ее жизнь на свою, что хотела бы жить телом, ради прикосновений, вкусов и вожделения. Но мне и не нужно было исповедоваться — сестра это уже знала.

Жарким вечером вскоре после того, как я начала учиться в аспирантуре, я поехала к маме в наш старый дом. Мы с Эгги уже давно перебрались в дешевый жилой район около моего университета. Но я старалась как можно чаще навещать маму, поскольку она проводила вечера в одиночестве, изучая фотографии преступников и жертв, а и те и другие казались мне жутковатой компанией.

В тот мой приезд она сидела на полу, разложив перед собой материалы текущего расследования. На нее были направлены два вентилятора, которые всего лишь гоняли туда-сюда горячий воздух, и она чередовала глотки красного вина с кубиками льда. Я налила себе бокал и села рядом, побрызгав руки и ноги средством от комаров, потому что мама так и не обзавелась защитной сеткой для окон.

— Чем ты сейчас занимаешься? — поинтересовалась я.

Она подняла на меня глаза, вероятно только сейчас заметив мое присутствие.

— Ищу пропавшего человека. — Она подвинула ко мне фотографию девочки-подростка.

— Может, она просто сбежала из дома? — спросила я, изучая улыбающееся юное лицо.

— Нет.

— А что тогда случилось? — Я хотела знать подробности и одновременно не хотела. Со мной всегда так было. Это был своего рода танец, который мы исполняли с мамой, а возможно, конкурс, который я всегда надеялась выиграть, но никогда не получалось.

— Ее убили, — ответила мама.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, когда кто-то пропадает, так всегда бывает. Это каждому копу известно.

— Ну, может, и нет, — тихо ответила я. — Может, она отправилась искать приключений.

— Хотела бы я навестить тот мир, в котором ты живешь, девочка моя, — проговорила мама. — Он, кажется, добрее, чем этот. — И потом: — Как твои волки?

— Они далеко отсюда.

— Что же тебя здесь держит?

— Если защитить диссертацию, мне предложат лучшую работу.

— На самом деле ты медлишь, потому что не хочешь оставлять Эгги.

— О чем ты? — Вариант, что я уезжаю без Эгги, даже не рассматривался. Неужели мама до сих пор этого не поняла?

Она пожала плечами, проводя кубиком льда по лбу.

— В конце концов вам придется расстаться.

— Почему?

— Потому что ты не можешь жить без леса, а она может, — просто ответила мама.

В глазах у меня внезапно встали слезы.

— Но без нее я ничего не хочу.

Мама посмотрела мне в лицо. Ее черты расплылись у меня перед глазами.

— Возьми себя в руки.

Через несколько недель я сидела на траве в кампусе Сиднейского университета и наслаждалась вечерним солнцем. Я уже начинала клевать носом, когда на страницу моей книги легла тень. Я подняла голову.

— Привет, — произнес силуэт.

— Привет, — ответила я.

Мужчина отошел в сторону, чтобы я смогла увидеть его — незнакомец. Высокий, скуластое, чисто выбритое лицо, симпатичный. Свежий запах одеколона что-то мне напомнил.

— Ты на занятия или с занятий? — осведомился мужчина.

— Уже закончила.

— Можно я угощу тебя стаканчиком, а ты расскажешь мне, как это было?

Любопытно.

Я взглянула на часы. Эгги должна была освободиться только через несколько часов — она преподавала иностранные языки. Я обычно знакомилась с кем попало только в компании сестры, но, с другой стороны, незнакомые мужчины никогда и не подходили ко мне ни с того ни с сего как ни в чем не бывало.

— Почему бы и нет, — ответила я, собирая книги в рюкзак.

Он протянул руку, помогая мне встать, и я взяла ее, заметив, что ладонь у него потная.

Мы сели на солнечной террасе университетского бара среди оравы студентов. Мне нравились длинные летние вечера, когда темнело поздно.

— На каких занятиях ты сегодня была? — спросил мой новый знакомый. Он казался чуть старше меня. Я гадала, кто он — студент или преподаватель.

— Просто встречалась с научным руководителем.

— Руководителем чего?

— Я пишу диссертацию.

— Хм. Смотри-ка, ты меня уже удивляешь. Я нахмурилась, не зная, обижаться или нет.

— Какой темой занимаешься?

— Волками.

Он засмеялся.

— Ну конечно. Классическая академическая профанация — изучать волков в стране, находящейся за тысячи километров от места их обитания, зная, что ты никогда не встанешь из-за компьютера.

Я изумленно уставилась на него.

— Ладно, расскажи мне, что ты узнала о волках по книгам, — продолжил он.

Я отвернулась и посмотрела на расположенный в конце лужайки пруд, в котором плавали утки. Жирные белые гуси вразвалочку расхаживали по берегу, счастливо гогоча. Ветер сдул с моего лба челку. Я подумывала поинтересоваться именем своего спутника, но догадалась, что это часть игры. Не буду спрашивать, пока он не спросит мое.

— Ну же, детка, — подтолкнул он, — признаюсь, ты меня заинтриговала.

Когда я повернула к нему голову, он наклонялся ближе ко мне. Крупный, как футбольный полузащитник, с угловатым, таким чистым лицом, в этом свете он выглядел как актер из старого кино. Меня поразило, насколько он привлекательный, и внезапно я поняла, что не испытываю к нему неприязни, а наоборот, меня к нему влечет, и, к своему ужасу, поймала себя на том, что желаю произвести на него впечатление.

— Я изучаю когнитивные «карты», которые волки создают для себя на своих территориях. Это представления о ландшафте и природных циклах, которые передаются из поколения в поколение, и потому волки знают свою землю досконально и никуда с нее не уходят без особой причины. Волки не мигрируют. Они меняют место только с определенной целью и детенышей учат тому же. Они даже могут делиться друг с другом мысленными образами.

И как же они это делают?

— С помощью воя. Рисуют картинку голосом.

Теперь он пристально смотрел на меня, никто еще не смотрел на меня с таким вожделением.

— Ладно, прикольно, — заценил он. — И почему ты этим занимаешься?

Я пожала плечами.

— Меня увлекает мысль, что животные могут передавать друг другу воспоминания. Некоторые воспоминания сидят так глубоко, что живут уже не только в мозгу, но и в теле.

— Ну вообще-то ничего в теле не живет, это просто игра твоего мозга. — Он провел пальцем по моей руке, в которой я держала джин с тоником. Я вздрогнула. — Это почувствовал твой мозг, а не рука.

— А если на мозг нельзя положиться? — Иногда функции моего мозга очень осложняют мне жизнь. Но порой, конечно, чудесным образом преображают ее. Я не собиралась признаваться в своих способностях: эти грабли я уже давно научилась обходить. Мужчины обычно воспринимают мою откровенность как приглашение испытывать меня, прикасаться ко мне. — А что ты изучаешь? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Нейрохирургию.

— Ты нейрохирург? Вот блин! Предупреждать надо.

— А что не так?

— Теперь я чувствую себя дурой из-за того, что начала рассуждать про работу мозга.

Не стоит. Я просто мясник. Пойдем прогуляемся.

Я заморгала.

— А как насчет выпить?

— Мне расхотелось.

Он повел меня по парку, потом по улицам города. Я написала Эгги короткое сообщение, что встретимся дома позже, и почувствовала приятное волнение при мысли о том, как горячо она одобрит это неожиданное рандеву. Я чуть было не попросила сестру присоединиться к нам, потому что радоваться жизни без нее было для меня неестественно, но напомнила себе, что у меня должны быть и единоличные приключения. В голове невольно звучали мамины слова: «В конце концов вам придется расстаться».

Мы гуляли долго, и разговаривать с незнакомцем в основном было легко, не считая тех моментов, когда он вдруг так внезапно менял тему, что я просто обалдевала. В такие минуты в его взгляде мелькало что-то странное — то ли улыбка, то ли скука. А потом он выбирал новое направление беседы, и я в растерянности пыталась сориентироваться.

Также резко он вскоре сменил и маршрут, и мы оказались перед многоквартирным домом, где, не спрашивая о моих желаниях, он вошел в подъезд и остановился, ожидая, что я последую за ним.

Я колебалась. Говорила себе, что это уже перебор, слишком смело с моей стороны пускаться во все тяжкие, да и к тому же опасно, но, если честно, сомнения длились всего долю секунды. Прилив возбуждения напоминал страх, но и пробудил какую-то жажду, жажду событий, каких угодно, и, как всегда, неутомимое любопытство перевесило все остальное. Тело само по себе, без моего ведома, к чему-то стремилось и что-то знало. Так что я пошла за незнакомцем в дом, потом лифт поднял нас на последний этаж, и я ступила следом за ним в его квартиру. Чтобы у меня были и свои впечатления. Чтобы испытать свои собственные, а не подсмотренные ощущения.

Утром он отвез меня домой. Я до сих пор не знала его имени. Он до сих пор не знал моего. Я вся горела, вспоминая головокружительный тактильный опыт, гладкость шелковых лент, стягивавших мне руки, привязывавших меня к кровати, прикосновения его губ к моему телу, волну возбуждения, которую они вызвали, иллюзию, будто я перенеслась в другую жизнь.

Когда он остановился у нашего дома, мне вдруг пришло в голову, что я не говорила ему, где живу.

Внутри у меня похолодело.

Но крошечный кусочек моего сознания, в самом темном углу, уже обо всем догадывался, не так ли?

Разве я с самой первой минуты не знала, что происходит?

Он казался расслабленным, но слегка нетерпеливым. Спешил на работу. Так что поцеловал меня без медленной, томительной страсти предыдущей ночи, но в этом поцелуе была новая фамильярность, говорившая о том, что такое прикосновение губ нам уже привычно.

— Пока, детка, — сказал он. — Сделай мне одолжение, вспоминай обо мне сегодня, ладно? Подумай обо мне, когда будешь в душе.

Я, ошеломленная, выбралась из машины и вошла в дом.

Эгги крикнула мне из кухни:

— Иди сюда! Немедленно! Выкладывай!

Я села в кухне на скамью. Эгги налила мне кофе из стоявшего на плите кофейника.

— Странная ты какая-то, — заметила она.

— Да я даже не знаю, что и сказать, — призналась я. — Это было так… неожиданно.

Может, я и говорила ему свой адрес. Скорее всего. Утром я была рассеянной. Когда эта мысль овладела мной, меня снова охватил трепет возбуждения.

— Я даже имени его не знаю.

— Охренеть! — Эгги закинула назад голову и завыла волком.

— Тише ты, — засмеялась я.

Вдруг без предупреждения дверь в наш маленький дом открылась, и вошел человек. Я изумилась, но потом увидела, что это он, тот самый мужчина, и расплылась в удивленной улыбке, и все стало происходить одновременно, и он сказал:

— Ты забыла у меня в машине телефон, детка, — и я сказала:

— Ах, — и Эгги сказала:

— Привет, красавчик, — и почему-то мы обе направились к нему, и потом он остановился, и мы остановились, и все трое просто смотрели друг на друга, пока до нас доходил весь взаимный ужас произошедшего.

— Вот дерьмо, — выругался он и бросил мне быстрый взгляд, будто умоляя о чем-то, может быть о пощаде. Потом взгляд его метнулся к Эгги и остановился на ней. — Я не знал, Эгги, — четко произнес он. — Я думал, это ты.

Сестра смотрела на меня, я смотрела на нее.

— Так и есть, — проговорила я. — Он действительно так думал. Он не спросил, как меня зовут.

Мы мучительно ждали ее ответа.

И она сказала, разрывая мне сердце своим великодушием:

— Что же нам делать? Посмеяться над этим или убить его?

Его звали Гас Холлоуэй. Он был новым бойфрендом Эгги, которого я еще не видела из-за его сумасшедшего рабочего графика. Ему было тридцать лет, он учился в ординатуре в Королевской больнице принца Альфреда, а по вечерам во вторник играл в регби. По утрам он клал в кофе шесть ложек сахара, всегда пил только виски «Файербол», а с Эгги познакомился, когда она учила его племянника японскому. Он ломал правила. Он воплощал собой самоуверенность. Она могла кончить от одного только его взгляда. У него было полдюжины комплектов французского постельного белья, и он менял их каждый день.

Это то, что я знала о Гасе до встречи с ним.

То, что я узнала той ночью, я не имела права знать.

Но кое-чего я не знала. Это нечто скрывалось в глубине его души, в самом отвратительном тайнике, в том месте, о существовании которого мама пыталась нас предостеречь, да вот только я ее не слушала, никогда не слушала.

Когда Гас наконец ушел, было уже поздно. Я спряталась в своей комнате, не представляя, как смогу когда-нибудь показаться ему на глаза. Они разговаривали несколько часов и потом занялись тем, чем, разумеется, занимались постоянно, и это, вероятно, означало, что они собираются компенсировать предыдущую ночь. Какой жалкой и ни на что не годной я, должно быть, выглядела вчера в сравнении со страстным животным, с которым Гас обычно занимался любовью. Как он мог не догадаться?

Потом Эгги пришла в мою комнату и скользнула в кровать рядом со мной.

— Он говорит, что думал, будто мы играем в вымышленную нами игру, — объяснила она мне. — Когда мы притворяемся персонажами пьес. — Сестра покачала головой, потом призналась: — Мы иногда так забавляемся. Начинали, чтобы помочь мне репетировать.

Эгги играла в любительском театре. Ее взяли в одну пьесу только потому, что она говорила по-немецки.

Я кивнула, не зная, что сказать.

Может, он и не знал. Может, и я не знала. Нет, я правда не знала. Не отдавала себе отчета.

Я вспомнила его взгляд, когда он увидел нас утром стоящими рядом. В его глазах не было удивления, только чувство вины.

— Извини, Эгги, — проговорила я. — Я промахнулась.

— Будем его делить.

— Что ты такое говоришь?

— Он наверняка не откажется. — Эгги сжала мне руку; она пребывала в каком-то нездоровом возбуждении и определенно не шутила, в голове у нее явно что-то развинтилось. — Я ничего не делаю без тебя. У нас с тобой так не принято. Мы делимся всем.

Я заложила волосы ей за уши.

— О господи. Ты, наверно, самый щедрый и самый невменяемый человек на планете.

Эгги фыркнула мне в плечо, и я не могла понять, смеется она или плачет.

— Я не смогу быть с мужчиной, зная, что он тебе нравится, — сказала она. — Не смогу. Я его брошу.

— Гас мне вовсе не нравится, — ответила я. — Когда я говорю, ему скучно.

Сестра засмеялась сквозь слезы.

— Он так со всеми себя ведет. Вообще-то он еще тот мудила.

15

Иногда по ночам она все еще воет. Номер Шесть. Кажется, Эван хотел назвать ее Пепел? Она оплакивает своего партнера, но теперь еще и заявляет о своей силе, чтобы застолбить территорию, заявить на нее свои права и отпугнуть врагов. Она учит выть детей, непокорных в темноте, крепчающих день ото дня. Скоро она поведет их на охоту. Волчатам придется взрослеть рано, потому что у них нет стаи, добывающей им пропитание.

В школьном актовом зале устраивается всеобщее собрание, посвященное поискам Стюарта. Дункан стоит на своем месте у двери, оглядывая толпу. На сей раз посторонних на сцене нет, там сгрудились братья Лэйни, которые и созвали народ. Один из них, как минимум лет на десять моложе Лэйни, подходит к микрофону.

— Спасибо, что пришли, — произносит он. Парень похож на подростка, но говорит с уверенностью, громко и ясно. — Мой зять пропал уже две недели назад. Полиция не видит причин подозревать, что он сбежал, — они проверили распечатки телефонных звонков и банковские счета: денег Стюарт не снимал, а телефон остался дома, а значит, выходит так, что, скорее всего, с ним что-то приключилось. Был ли это несчастный случай или нет? Кто-то из вас явно что-нибудь да знает, и мы намерены выяснить это. Мы объявляем вознаграждение за любые сведения, которые помогут полиции обнаружить местонахождение Стюарта.

В зале встает женщина.

— Нечего выспрашивать об этом у нас, сынок. Пусть сначала волки признаются в своих грехах.

Твою мать!

Эван сидит рядом со мной. Он хватает мою руку и крепко сжимает ее, думаю, утешая не столько меня, сколько себя. Мы надеялись, что этого удастся избежать.

— Всем же ясно, что случилось, — продолжает женщина. — Пора признать, что тело бедняги бесследно пропало, и прекратить поиски.

— Не пропало, а съедено! — выкрикивает кто-то еще.

— Да так и есть, к гадалке не ходи, — слышится другой голос.

Я встаю и направляюсь к микрофону на сцене.

— Позвольте, — говорю я юноше, и он вроде бы хочет возразить, но пожимает плечами и отходит в сторону. — Пока ваши фантазии не слишком разыгрались, — четко произношу я, — хочу объяснить: если бы волк загрыз человека, мы бы об этом узнали. Нашлись бы останки. Волки не едят желудки своих жертв. Они разгрызают кости, но только чтобы добраться до костного мозга, а потому остаются осколки. Уверяю вас, что-нибудь от убитого непременно осталось бы. Как минимум кровь, причем довольно много.

Воцаряется тяжелая тишина, и я понимаю, что только напугала местных жителей еще больше.

Собрание заканчивается. Но я вижу на лицах то, чего до жути боялась: люди не верят мне, что бы я им ни говорила. Приближается какая-то гроза. Я попытаюсь сдержать натиск, но рано или поздно их страх обрушится на меня. Если виновный не будет найден, они ринутся в лес с оружием.

На улице я окликаю Лэйни, но братья заталкивают ее в машину. Их пятеро, и один из старших преграждает мне дорогу.

— Не сейчас, — говорит он. — Она устала.

— Я просто волнуюсь за нее. Меня зовут Инти, мы подруги. — Слова легко слетают с языка, но разве это правда?

— Мы знаем, кто вы. Ей достаточно рассказов о волках, грызущих кости, ясно?

Я сникаю. Лэйни твердо смотрит перед собой и явно не хочет со мной разговаривать. Приехав сюда, я не собиралась заводить друзей, но теперь жалею, что не могу поддержать ее. Однако чему удивляться: я спровоцировала конфликт в ее семье и сделала только хуже.

— Извините, — говорю я ее брату. — Я не хотела ее пугать. Но вы ведь понимаете, что волки тут ни при чем, правда? Иначе не назначали бы вознаграждение.

— Мы просто перебираем все варианты, — бесцветным голосом отвечает брат Лэйни. — И сомневаемся, что придется платить деньги.

* * *

Волчатам около двух месяцев, и они появляются из норы, щуплые и лохматые, с непропорционально большими ушами и лапами. Они не переставая борются и играют, спотыкаются друг о друга и тявкают от восторга. Теперь они убегают недалеко от логова, туда, где должны были бы проводить время с остальной стаей, если бы она у них была, и, к счастью для меня, это заметный травянистый пятачок среди редких деревьев. Я навещаю их почти каждый день и стою в отдалении, чтобы не тревожить. Они знают, что я здесь. Они могут учуять меня на расстоянии почти трех километров. Чем чаще я прихожу, тем сильнее они привыкают ко мне, а именно этого я должна остерегаться, и все же я продолжаю ходить, очарованная ими, с каждым днем страшась все больше, что однажды из-за деревьев выйдут охотники и перестреляют их.

Вопреки собственным правилам, я приучилась называть про себя Номер Шесть по имени — Пепел. Она следит за волчатами, пока не приходится оставить их и уйти на охоту. Обычно за детенышами наблюдают другие волки из стаи, а потому я стараюсь задерживаться там, пока нет их мамы, притаившись в спальном мешке, хотя и не представляю, что могу сделать, если вдруг появится охотник. Наверно, встать между ним и животными — правда, в нынешних условиях не уверена, что это его остановит.

Человек с ружьем — не единственная угроза для беззащитных волчат. Недалеко отсюда бродит сильная, состоящая из пяти взрослых волков, стая Танар. Они рыскают, расширяя свою территорию. Если они захотят предъявить права на эту землю, то могут объявиться, решительно настроенные убить детенышей, пока те еще не превратились в зрелых волков и не представляют опасности. Но другие волки не посягают на эту полянку, и волчата мирно играют и спят или тренируются на своих собратьях подкрадываться к жертве и нападать на нее.

Я несколько раз видела, как Пепел возвращается с набитым под завязку животом, потому что ее ждут шесть голодных ртов. Щенки окружают волчицу и лижут ей морду, давая знать, что ужасно проголодались. Мать отрыгивает мясо, и детишки жадно уплетают пищу, отталкивая друг друга, чтобы ухватить кусок побольше. Если они продолжают лизать ей пасть, она иногда рычит, чтобы умерить их жадность, и когда наблюдаешь за этим выражением доминирования, нет никаких сомнений, что это размножающаяся самка, вожак. Волчата немедленно отступают.

Если этой молодой стае суждено выжить, то самке по имени Пепел понадобится привлечь новых членов — волков, которые будут охотиться вместе с ней, помогать растить потомство и защищаться от нападений соперников.

Похоже, я не могу покинуть их. Это превращается в зависимость.

Дома Эгги приготовила вегетарианскую лазанью. Для начинки ей пришлось ограничиться грибами, поскольку я объяснила сестре, что научиться выращивать баклажаны в шотландской сельской местности выше моих сил.

— Ты, наверно, готовила весь день! — восклицаю я, когда она снимает фольгу, и я чувствую божественный запах.

Эгги еще не выходила во двор и не познакомилась с Галлой. Вероятно, это наиболее красноречивый показатель состояния ее здоровья — она любит коней так же сильно, как любил отец.

«Тринадцатая не ушла?» — спрашивает Эгги.

— Высовывается, чтобы поесть, и возвращается. Но насовсем не уходит. А Двенадцатый, молодой самец из стаи Гленши, так и рыскает поблизости.

«Он опасен для нее?»

Поколебавшись, я киваю. Нет смысла обманывать сестру.

«Запри загон».

— Запереть ее? Нет, не могу.

Я наблюдаю, как сестра режет лазанью и раскладывает ее на тарелки. Она злится на меня. Я пытаюсь объяснить:

— Если Тринадцатая не научится самостоятельности, то не выживет. Раз он ее пугает, пусть она сбежит или вступит в схватку. Но в клетке — это не жизнь. Лучше умереть.

Эгги поднимает на меня глаза. «Она ведь остается там по какой-то причине».

Я качаю головой, начинаю есть и с набитым ртом бормочу:

— Страх. Она остается из страха, а это слабость. Я не смотрю на сестру, когда она пытается что-то сказать мне знаками, поэтому она сильно толкает меня, чтобы я взглянула на ее руки.

«Ты вся зажата».

Что? — переспрашиваю я, думая, что неправильно поняла последний жест, но она повторяет то же самое словом Что ты хочешь этим сказать? «Перестань переживать».

— Супер. — Я запихиваю в рот последнюю порцию лазаньи, но вкуса уже не чувствую. — Мне надо ненадолго уйти сегодня.

«К бойфренду?» — спрашивает она.

— У меня нет бойфренда.

Эгги выгибает брови.

— Я провожу время с волками.

Она с сомнением смотрит на меня, потом жестикулирует: «Голубика».

— Что?

Эгги наклоняет голову. «Твой ребенок сейчас размером с ягоду голубики».

К моему лицу приливает кровь. Все мое раздражение испаряется, и я беру сестру за руку. Конечно же, она знает.

— Это неважно. Сегодня я скажу ему, что не собираюсь оставлять ребенка.

«Ты не обязана никому ничего говорить».

Она права. Действительно, нет необходимости нагружать этим Дункана — я знаю, что он не будет возражать, потому что никогда не хотел иметь детей и недвусмысленно заявил мне об этом. Кроме того, решение принимать не ему. И все же меня тянет побежать через лес к его коттеджу, и я знаю, что мне надо сказать ему, только не хочу копаться в причинах, зачем мне это надо.

«Кто он?» — интересуется Эгги.

— Никто. Это была ошибка.

«Он причинил тебе боль?» — спрашивает сестра, и сам этот вопрос оказывается болезненным — выходит, она этого ожидала, хотя, собственно, чему тут удивляться?

— Нет.

Эгги рассматривает мое лицо. «Не делай это для меня. Из-за меня».

— Это для меня, — говорю я ей. — Мы вместе, ты и я, помнишь?

Эгги порывисто обнимает меня.

— Ты и я, — повторяю я, как заклинание, чтобы она не расклеилась, чтобы я сама не расклеилась.

Холмик еще не осел, но если не знать, что он насыпан человеком, то его и не заметишь. Я медлю около него, размышляя, какие тайны хранит находящееся под землей тело. Еще раз переживаю ту минуту, когда обнаружила его, с растерзан ной плотью, с пустотой в глазах. Представляю, как приседаю над трупом и прижимаю руки к внутренностям, засовывая их на место, свожу края раны, спаиваю их вместе, пока его глаза не открываются. Чего бы я только не отдала, чтобы то туманное утро оказалось всего лишь сном. Не скрою, я воображала, что Стюарт умрет, но эта смерть принесла только еще больше бед.

Я сажусь на корточки и, несмотря на подступившую тошноту, напрягаю память. Пытаюсь прокрутить в голове воспоминания о его теле и уловить то, что могла упустить, необычный характер раны, какую-нибудь подсказку, толчок в нужном направлении, что угодно. Если бы каким-то чудом я могла выяснить, кто убил его, то сняла бы подозрение с волков. Они были бы в безопасности. Сама я — может, и нет, но это уже другая проблема.

В любом случае раны Стюарта я толком не разглядела. В глаза мне бросилось только кровавое месиво и содержимое брюшной полости, которое видеть никому не положено.

Я продолжаю свой путь через темный лес, вернувшись на тропу, которой шла той ночью и столько раз до нее. Через некоторое время до моих ушей из маленького дома Дункана доносятся звуки. Я слышу их прежде, чем вижу румяный свет в окнах. Я не ожидала, что придется общаться с другими людьми, но все равно собираюсь с силами и стучу в дверь.

— Я открою, — раздается изнутри женский голос, и сердце у меня падает, я уже готова развернуться и убежать, когда дверь распахивается и я вижу на пороге Амелию.

— Выглядишь так, словно испытала облегчение, — смеется она.

— Я… да, — говорю я. — Привет.

— Привет. — Она чмокает меня в щеку и заводит в дом. — Я не знала, что ты придешь. Приятный сюрприз.

— Я пришла поговорить с Дунканом, но могу зайти в другое время.

— Не валяй дурака.

Я совсем забыла о вечеринке, которую устраивает Дункан. Маленькая гостиная до отказа заполнена народом. Здесь Холли, и Фергюс Монро, наш пилот, — удивительно, я не подозревала, что они с Дунканом друзья, — и женщина из полиции, Бонни. Они все набились в комнату и занимаются какой-то столярной работой, расстелив на полу огромный отрез ситца. Сам Дункан готовит еду на кухне и, увидев меня, хмурится.

Кем я сегодня буду — подозреваемой в причастности к исчезновению человека или женщиной, которая недавно порвала с ним? Полагаю, что в обоих случаях у него нет оснований радоваться моему приходу. Он наливает мне вина и, передавая бокал, касается моих пальцев, как мне кажется, намеренно. Он, значит, играет в опасные игры с женщинами, не боясь вляпаться в неприятности. Интересно, хватит ли у меня смелости подыграть. Собственно, думаю, что хватит.

— Что это вы делаете? — спрашиваю я у гостей. Они все дружно хихикают, и только хозяин отворачивается, чтобы скрыть улыбку.

— Дункан решил, что его призвание — быть плотником, но выяснилось, что руки у него растут не из того места, — объясняет Амелия, — так что время от времени мы собираемся и помогаем ему исправить то, что он навалял, а он за это угощает нас ужином — в кулинарии он как раз мастак.

По крайней мере, теперь я понимаю, почему дом заставлен кривобокой мебелью.

— Умеете шлифовать? — спрашивает меня Бонни.

Я опускаюсь рядом с ней на пол. Она чистит шкуркой что-то вроде искривленной ножки кофейного столика.

— Да это мое любимое занятие, — отвечаю я.

Она аж сияет от радости.

— Тогда приступайте.

Пока мы работаем, я прислушиваюсь к разговорам. Голоса обволакивают меня, и я сосредотачиваюсь на своей задаче. Я не хочу слишком поддаваться настроению этих людей. Сегодня я устала, и мне достаточно собственных впечатлений.

Дункан заканчивает кулинарить и приносит каждому по тарелке с пастушьим пирогом.

— Мне не надо, спасибо, — отказываюсь я.

— Ты уже поела?

— Я ем только мясо, которое добыла на охоте сама.

Он прыскает от смеха.

— Ну ты даешь, Инти Флинн.

Я тоже невольно смеюсь. На нем очередной вязаный джемпер, кремового цвета, с ромбовидным рисунком. От этого глаза его кажутся темнее.

— Дункан и Бонни уже допрашивали тебя, Инти? — интересуется Амелия даже без намека на веселье.

— Мы всех опрашиваем, — говорит Бонни. И в очередной раз поясняет: — Так положено.

— Со мной беседовал только Дункан, — отвечаю я, глядя на него, и на мгновение мы снова оказываемся в той комнате вдвоем.

— И к какому же выводу ты пришел, Дункан? — спрашивает Амелия. — Убийца была у нас под носом?

— Я еще не решил, — произносит он, улыбаясь своей кривой улыбкой, и я не уверена, что он шутит.

— Вообще-то у Инти есть алиби, — сообщает Бонни.

— Какое именно?

Бонни, видимо, это тоже забавляет.

— Не имею права сказать.

Значит, Дункан поставил ее в известность. Полагаю, он обеспечивал алиби мне, а я ему.

— Меня не спрашивали, — говорю я.

— О чем? — не понимает Бонни.

— Про алиби. Разве вы не должны были?

— Мы узнали о нем из другого источника.

— И не подумали пойти дальше, услышать подтверждение из первых уст?

У Бонни хватает такта изобразить смущение.

Я перевожу взгляд на Дункана.

— Я не хотел ставить тебя в неловкое положение, — объясняет он.

— О чем это вы? — требовательно спрашивает Амелия.

— В ту ночь я была здесь, — говорю я, желая увидеть реакцию Дункана.

— Ваше алиби — Дункан? — роняет Фергюс и разражается тонким смехом. — Тут есть некий конфликт интересов.

Амелии и Халли это тоже вроде бы кажется забавным, но Бонни неловко ерзает на месте.

— А я — его алиби, — отвечаю я. — Правда, меня никто не просил это подтвердить.

— Недоработка вышла, — улыбается Дункан. — Я вызову тебя в участок, когда тебе будет удобно. Мне все равно надо задать тебе еще несколько вопросов.

— Договорились.

— Все это одна только пустая трата времени, разве не так? — спрашивает Холли. — Любому ясно, что мерзавец просто слинял. Он же в долгах как в шелках.

Я навостряю уши.

— А кому он задолжал? Банку?

— В том числе, — отвечает Холли.

— Нехорошо обсуждать чужие финансовые проблемы, — замечает Фергюс.

— Так-то оно так, но это веская причина смотать удочки, — указывает Холли.

— Его могла укокошить Лэйни, — высказывает предположение Амелия.

— Предлагаю свернуть тему, — предостерегает Бонни.

— Я просто хочу сказать, что, если бы Стюарт меня постоянно валтузил, я бы уже давным-давно его грохнула. Только не говорите, что ваш первый подозреваемый не Лэйни.

— Но тело-то не нашли, — напоминает Бонни.

— А валтузил он ее еще как, — добавляет Холли.

— Это я к тому, — поясняет Амелия, — что он был настоящий подонок.

— Не всегда, — бормочет Фергюс.

— Да какая разница? — восклицает Амелия; ее обычно веселое расположение духа улетучилось. В ее тоне чувствуется возмущение предательством, и я решаю, что ветеринарша, как и все они, знала Стюарта много лет.

— Почему он изменился? — спрашиваю я.

Никто не отвечает, все только пожимают плечами и качают головами.

А потом Дункан говорит:

— Мужчин учат, что они должны главенствовать, но современное общество такие идеи больше не поддерживает, и некоторые не могут смириться с ускользающей из рук властью, воспринимая это как унижение. Поэтому, обозлившись, переходят к насилию.

— Долой патриархат! — рявкает Амелия.

— Господи, — бормочет Фергюс, хватаясь за сердце.

— Я не виню Лэйни за то, что она посматривала на сторону, — роняет Холли.

— Холли, — быстро останавливает ее Амелия.

— Пардон.

Воцаряется тишина. Я начинаю лихорадочно соображать: так, выходит, у Лэйни был любовник? Кто бы это мог быть? Сдается мне, она действительно главный подозреваемый в убийстве Стюарта.

Подходит Фингал и сворачивается на полу рядом со мной, положив голову мне на колени. Я откладываю наждачную бумагу и глажу его. К тому времени, когда в коттедже вдруг слышится волчий вой, пес уже спит.

— Боже помоги нам, — вздыхает Фингал. — Опять начинается.

Фингал поднимает голову и прислушивается, настороженно ощетинившись и навострив уши. Он вопросительно смотрит на меня, потом на своего хозяина, ожидая приказов. Должен ли он защищать нас? Что это — зов, предостережение или приглашение? Ворошит ли этот звук в его душе какие-то первобытные инстинкты?

Я полагаю, что да, поскольку пес поднимает морду и тоже испускает длинный взволнованный вой, отчего меня бросает в жар.

— Боже мой! — восклицает Фергюс, на этот раз громче.

Завывания в доме и снаружи вторят друг другу.

— Видишь, что ты наделала? — спрашивает Дункан, и я не сразу понимаю, что он обращается ко мне. — И так каждую ночь.

Я не могу сдержаться и улыбаюсь. Реакция собаки меня веселит.

— А мне они нравятся, — говорит Холли. — Как вы думаете, я могу завести щенка?

— Ты имеешь в виду волчонка? — смеясь, спрашивает Амелия.

Холли вполне серьезно смотрит на меня. Я отрицательно качаю головой.

— Почему? — настаивает она. — Если он будет нашим с самого рождения, если не привыкнет жить в лесу… Так ведь в домах и завелись собаки, разве нет? Когда-то давно кто-то их приручил.

— Сорок тысяч лет назад, — говорит Фергюс. Потом добавляет: — В каменном веке.

Я улыбаюсь.

— Вы знаток истории, да, Фергюс?

Он пожимает плечами.

— Почитываю кое-что.

— Нахватался верхушек, — хором произносят остальные привычную шутку.

Я глажу Фингала, пытаясь успокоить. На некоторое время он замолкает, прислушиваясь к голосу из леса. Вой адресован не ему; Пепел отпугивает более крупных животных.

— Волчонок привыкнет к тебе, — говорю я Холли, — и ты можешь его обучить. Они очень умные, быстро учатся и очень преданные.

— Вот видите! — восклицает она.

— Только зачем это тебе? — спрашиваю я.

Теперь все смотрят на меня, ждут от меня чего-то; я чувствую их взгляды и понимаю, в чем дело. Они все сейчас живут в страхе. Наша детская натура жаждет, чтобы чудовища принимали понятную нам форму. Люди скорее готовы бояться волков, потому что не хотят бояться друг друга.

— Волки не выстраивают с человеком таких отношений, как собаки, даже если живут среди людей с рождения, — объясняю я. — Одомашнивание — это результат селекции. Требуется много поколений, чтобы превратить дикое животное в домашнего питомца. Этот пес и волчица в лесу теперь даже не принад лежат к одному биологическому виду. Как бы вы ни любили волчонка, он вырастет хищником, так диктует ему природа, а держать такое существо на цепи или привязывать к дому просто жестоко.

Фингал издает очередной мощный вой, и мы все вздрагиваем.

Дункан неловко садится на пол около меня и кладет голову пса себе на колени.

— Тише, мальчик. Она плачет не по тебе.

Фингал виляет хвостом и лижет хозяину руку.

— Сегодня это совсем уж невыносимо, — объявляет Фергюс и встает, чтобы включить громкую музыку.

Остальные возвращаются к своей болтовне и плотничанью, а я смотрю на Дункана. Он задумался. Может быть, пора сказать ему все по-быстрому и покончить с этим. Но слова не идут на язык.

— Думаешь, такое когда-нибудь будет? — тихо спрашивает он меня. — Чтобы животное окультурилось.

— Хищное? — Я глажу собаку, и мои пальцы оказываются очень близко к его руке. Мне так сильно хочется коснуться его, что я чуть не воспламеняюсь. — Думаю, именно это и произошло с нами, — шепчу я. — Бывают дни, когда мне кажется, что мы бесконечно далеки от природы, что она медленно выветривалась из нас, пока мы не стали больше похожими на машины, чем на животных.

— А в другие дни? — спрашивает он.

— В другие дни, — медленно произношу я, — я думаю, что сойду с ума от человеческой дикости.

Проходит несколько часов, и в дверь снова стучат.

— Да здесь сегодня гребаный проходной двор! — ворчит Фергюс. По мере того как он напивается, его акцент становится все сильнее, и я едва его понимаю. Он раскачивается на своем месте, притворяясь, будто работает, но уже давно не в состоянии управляться с инструментами.

Амелия по-прежнему лежит распластавшись у двери, а потому поднимается, чтобы во второй раз открыть дверь.

— Привет, дорогая, — говорит она, но ответа не слышно, только Лэйни Бернс врывается мимо нее в гостиную и рыскает глазами в поисках Дункана.

— Черт подери, что ты делаешь? — спрашивает она его. — Я же говорила тебе… — Тут Лэйни видит меня и замолкает.

Дункан с трудом пытается подняться с пола, я замечаю, что нога у него очень болит, а потому протягиваю руку, чтобы помочь встать. Он смотрит на меня с благодарностью, направляется к Лэйни и уводит ее в коридор.

— Мне нужно похоронить его, Дункан, — слышим мы ее слова. — Я хочу, чтобы все это закончилось.

Они исчезают в спальне Дункана, дверь закрывается, и их голоса больше не слышны. Мне кажется, это появление значит, что не Лэйни убила мужа, если только она не чертовски хорошая актриса.

Я отхлебываю вино, о котором уже забыла.

— Бедняга, — говорит Фергюс.

— Ей так лучше, — возражает Амелия.

— Слушай, нельзя ли проявить немного уважения к бывшему другу? — возмущается Фергюс.

— Он не был моим другом.

— Может, и так, но никто не заслуживает того, чтобы его съели заживо.

В комнате повисает неловкое молчание. Все тщательно избегают смотреть на меня.

— Мы ведь все так думаем, правда? — вступает Бонни. — Нечего искать, потому что человека сожрали проклятые волки, которых мы все как будто не слышим. Вы сами сказали, Инти: они хищники, и их ничто не изменит.

Я встаю.

— Инти, — пытается удержать меня Амелия.

— Мне нужно в туалет, — говорю я.

Это правда, и я иду в другой конец коридора. Но, дойдя до двери спальни, я останавливаюсь и прислушиваюсь. Отсюда я слышу их слова и интонации, и меня поражает, как тихо, задушевно эти двое беседуют. Я вспоминаю, как он взял ее за руку, когда повел по коридору, как она смело вошла в его спальню. Они, конечно, друзья и знакомы сто лет, но чутье подсказывает мне, что здесь нечто большее. Когда их голоса совсем стихают, мои подозрения только укрепляются: такое долгое молчание говорит о тесной близости.

Я возвращаюсь в гостиную, так и не зайдя в туалет, сажусь на диван около Фергюса и спрашиваю тихо, чтобы никто больше не слышал:

— Это Дункан, да? С ним у нее роман?

— Нет, конечно нет, — говорит пилот, но он так пьян, что я вижу его насквозь. — Слушай, кто знает? — пытается он объяснить. — У них была любовь, давно, в старшей школе, еще до того, как она связалась со Стюартом. Неразлучная была парочка, и все ждали, что они поженятся, но ничего не получилось, учитывая, что ему тогда пришлось пережить. Сейчас ходят кое-какие слухи, но ты же знаешь, сплетни есть сплетни.

Я беру свою куртку и направляюсь к двери. Не хочу больше здесь находиться. Быстро прощаюсь со всеми, не обращая внимания на крики с просьбами остаться подольше, и ухожу. Ночной воздух холодит мне горячие щеки. Я дохожу только до деревьев, когда слышу, как открывается дверь и низкий голос окликает меня:

— Инти!

Не нужно останавливаться. Свет из окон сюда уже не падает, и я могу уйти, прежде чем он увидит меня. Но внутри вздымается какая-то волна, слишком знакомый гнев, а под ним что-то еще более зловещее. Медленное, ужасающее осознание, что я была слепа.

— Я здесь, — говорю я и жду, когда Дункан подойдет ко мне в темноте.

Он двигается медленно, как всегда.

— Ты хотела поговорить со мной.

— Почему Бонни не беседовала со мной? Почему не просила подтвердить твое алиби?

Он отвечает не сразу, размышляет.

— Потому что она поверила мне, когда я сказал, что мы с тобой провели ночь вместе. Не сочла нужным смущать тебя.

— С какой стати мне смущаться?

Он пожимает плечами.

Я смотрю ему в лицо.

— А ей стоит доверять тебе?

В полутьме глаза у Дункана черные. Я различаю только очертания его лица, нос, рот.

— Мы ведь не провели ночь вместе, правда? Вернее, провели, но не всю. Когда я проснулась, тебя не было, Дункан.

Молчание накаляется.

— Куда ты ходил?

— Я уже говорил тебе.

— На прогулку.

Ты ходил на прогулку как раз в то время, когда около твоего дома был убит человек, чью жену ты трахал.

В ушах у меня стучит кровь.

— Я отвезу тебя домой, — говорит он.

— Я лучше пройдусь пешком, — отвечаю я.

Ни за что не сяду в его машину. Я не знаю этого человека. Он сам это сказал. Он признался мне в том, что сделал, а я не услышала: мы все способны на убийство.

16

Прошло всего около года после моего знакомства с Гасом. Я опоздала на встречу с Эгги, из чего она раздула трагедию.

— И надо же, именно сегодня, — повторяла она, намазывая мне губы помадой и таща за руку по улице.

— А разве сегодня какой-то особенный день? — спросила я, но она тянула меня дальше.

Сестра была в платье-футболке, в котором казалась тощей и голенастой, волосы пострижены модным каре с челкой, доходящей до огромных глаз, обведенных черными тенями. Выглядела она изумительно, роскошно до боли и совсем не походила на тех девочек, которыми мы были в лесу.

— Подожди, куда мы идем? — настойчиво спросила наконец я.

Эгги только улыбнулась и потащила меня в загс.

Роль свидетеля со стороны жениха выполнял Джеймс, двоюродный брат Гаса. Между ними существовало поразительное сходство, хотя Джеймс был чуть ниже и сухощавее и представлял собой менее привлекательную копию своего старшего кузена. В нашем квартете ходила шутка, что, если мы с ним вдруг влюбимся друг в друга, это облегчит жизнь нам всем. А что, вполне логичный последний фрагмент пазла.

Пока Эгги и Гас вступали в законный брак, Джеймс улыбался мне. Я старалась отвечать тем же. Я так думаю. На самом деле меня бил озноб, и я опасалась, что вырвет.

Потом мы пошли есть пельмени. Заведение было скорее баром, чем рестораном, с изрисованными граффити черными стенами, тусклым красным светом и уютными бархатными диванчиками. Гас и Джеймс взяли «Файербол» — они всегда пили только этот виски. Мы с Эгги ненавидели его, но сестра пребывала в таком хорошем настроении, что тоже опрокинула парочку шотов. Между ней и Га-сом искрило потрясающе; в компании друг друга они оживали, и я замечала, какие чары новобрачные расточают друг другу. Он взял ее руку, лежащую на столе, и поскольку я смотрела на них, то почувствовала, что взял и мою.

Мне пришлось оторвать взгляд от этого прикосновения, потому что оно было не мое, предназначалось не для меня. Я была всего лишь воровкой.

Пришлось идти в туалет, чтобы брызнуть холодной воды себе в лицо. Эгги прибежала следом и села на раковину, нисколько не смущаясь, что та мокрая.

— Давай, выкладывай, что у тебя на душе, — проговорила она.

Я покачала головой.

— Не волнуйся, — сказала сестра, — я из него веревки могу вить.

— Повезло тебе.

— А что не так?

— Ничего.

— Колись, Инти.

Я посмотрела на ее отражение в зеркале.

— Ты совсем с ума сошла?

Эгги сложила руки на груди.

— Что ты вытворяешь? — уточнила я. — И какого, спрашивается, черта?

— Остынь.

— Что ты пытаешься доказать?

— Ничего! Что ты так взъерепенилась?

— Ты вдруг без предупреждения тащишь меня в загс и даже не приглашаешь маму, потому что сама понимаешь, что порешь горячку, и знаешь — он ей не понравится. Все это заставляет меня думать, что ты съехала с катушек.

— Что плохого в том, чтобы съехать с катушек?

— Ты губишь свою жизнь.

Она посмотрела мне в глаза и спросила:

— Ты что, не догадывалась, что однажды он с тобой порвет?

Мне стало трудно дышать. Иногда я забывала, что Эгги порой становится вспыльчивой. Я подошла к ней и положила ладони ей на щеки, такие горячие в моих руках.

— Нет, идиотка. Ты — природная стихия. Никто никогда не предпочтет тебя мне.

— Заткнись, Инти! — рявкнула она и оттолкнула мои руки. — Перестань это говорить.

— Да не нужен он мне. — Я и на самом деле, по правде так считала. Я не хотела его для себя и не хотела его для нее. Я вообще не желала, чтобы Гас присутствовал в нашей жизни, и вот пожалуйста — теперь он связан с нами законными узами. — Ты могла бы предупредить меня, — тихо сказала я. — Не могу поверить, что ты так безрассудно бросилась в омут головой.

Я не хотела, чтобы ты меня отговаривала.

— Мне предложили работу, — жалким голосом произнесла я.

Сестра удивленно уставилась на меня.

— Значит, мы переезжаем на Аляску?

— У тебя теперь есть муж.

— Ну и что? — воскликнула она и соскользнула с мокрой раковины. — Что с того? Он может поехать с нами, если захочет, но мы всегда вместе, ты и я, верно?

Меня охватило такое облегчение, что я даже устыдилась.

— Верно.

Эгги расплылась в улыбке.

— Это все волки, детка. Гребаные волки.

И она схватила меня, закинула голову назад и завыла волком. Входящая в туалет женщина, едва взглянув на нас, тут же развернулась и удалилась, а я смеялась, смеялась и в конце концов тоже завыла.

Когда мы закончили дурачиться, Эгги вернулась к столику, а я задержалась. Вымыв руки, я велела своему отражению успокоиться и идти развлекаться. Сестра знала, что делает, она всегда знала. Все будет хорошо.

Выйдя из туалета, я столкнулась с кем-то в темном коридоре. Меня прижали к стенке; это был Гас — я могла бы различить его даже в полной темноте.

— Я скучаю по тебе, детка, — сказал он, жарко дыша мне в ухо и шаря руками по моей груди.

Я оттолкнула его:

— Гас, что за дела?

Он заморгал и изобразил на лице изумление:

— О, черт. Никак Инти?

— Не прикидывайся, что случайно ошибся! — с пылающим лицом воскликнула я. — У меня другие волосы и другая одежда, кретин.

Изумление сошло с его лица и уступило место веселой ухмылке.

— Это была шутка, деточка. В память о прежних временах.

Я ошеломленно смотрела на него.

— Больше ничего такого, ясно? Какую бы игру ты там ни затеял.

— Никаких игр, — кивнул он. — Значит, друзья? Я одарила его суровым взглядом.

Он засмеялся и обвил меня рукой, провожая к столу.

— Собственно говоря, — сказал он, — мы теперь одна семья, сестренка.

Когда я вхожу в крошечный полицейский участок, Бонни сидит за компьютером. Дежурный интересуется, чем мне помочь, но Бонни замечает меня и машет, чтобы я проходила. В помещении около шести столов, которые полицейские занимают, по-видимому, по двое, а самый большой располагается в кабинете, отделенном только стеклянной стеной. На двери висит табличка «Дункан Мактавиш, старший суперинтендант». Хозяина на месте нет — я специально так подгадала свой приход, чтобы не встречаться с ним.

— Как дела, Инти? — спрашивает Бонни.

— Хорошо, спасибо. Я думала, меня будут спрашивать про алиби.

Она кивает.

— Пойдемте в кабинет к Дункану, чтобы нам не мешали.

Я следую за Бонни, и она занимает место за его столом, а я опускаюсь на стул напротив. Маленькое неопрятное помещение под завязку заполнено высоченными стопками бумаг. Фотографий или личных вещей нигде нет.

— Похоже, Дункан не пользуется благами цифровой эпохи.

Бонни оглядывает царящий вокруг бардак и улыбается.

— Да. Но на самом деле, когда все материалы лежат перед тобой, работать легче. Хотите, оформим ваши показания в письменном виде, Инти?

— Давайте просто поговорим, если так удобнее.

— Это менее формально.

— Насколько я поняла, вы тут не очень заботитесь о формальностях.

Она вздыхает.

— Извините, что не поговорила с вами сама. Дункан мой начальник, и я не хотела нарушать конфиденциальность, учитывая характер его заявления, и полагала, что вы тоже были бы не против сохранить ваши отношения в тайне.

— Я просто не понимаю: я подозреваемая или нет?

— На данном этапе нет. Вы объект оперативной разработки. Потому я и не связывалась с вами после первого допроса. — Она умолкает и откидывается назад в кресле. — Мне действительно показалось странным, что Дункан не составил протокол. Я спросила его по-товарищески почему, и он ответил: потому что знает, где вы провели ту ночь, — и мне этого было достаточно. — Снова молчание. — Вы не подозреваемая, Инти, по крайней мере в моем представлении. Но если у вас есть что мне сказать, если вы располагаете сведениями, которые могут помочь…

— В последний раз я видела Стюарта около бара вместе с Дунканом, и Дункан вернулся избитый. Он сообщил вам об этом?

Бонни кивает:

— У нас есть точная хронология передвижений Стюарта вплоть до поздней ночи, когда он пропал.

— И где же он был?

— Боюсь, я не могу обсуждать с вами подробности расследования. У вас есть особые причины волноваться по этому поводу?

— Конечно. Он бил свою жену, и я хочу знать, что с ним случилось.

— Могу сказать только, что мы не нашли доказательств его побега.

— То есть…

— То есть мы решили квалифицировать это дело как предполагаемое убийство.

— А не мог с ним произойти несчастный случай или что-то вроде того?

Мог, конечно. В такой глуши, как здесь, человека подстерегает много опасностей. Места тут дикие, и порой пропадают пешие туристы. Однако мы всегда находим тела. А теперь еще нельзя исключать нападения животных.

— В этом случае вы бы точно нашли останки, — заверяю я ее.

Бонни кивает.

— Мы приняли во внимание ваше экспертное мнение. Но у вас есть веские причины убеждать нас в этом, правда? Если окажется, что волки загрызли человека, их придется уничтожить.

— Что, всех?

— Если только вы не сможете определить конкретного виновника, и потом нужны будут доказательства, что он действовал в одиночку.

Предоставить которые, как ей известно, будет очень трудно.

— Можно тогда вопрос? — продолжает Бонни. — Где вы были в тот вечер, когда Стюарта Бернса видели в последний раз?

— В пабе в городе, а потом поехала домой с Дунканом.

— К нему домой?

— Да.

— Во сколько это было?

— Ну, примерно около девяти.

— И вы провели там всю ночь?

— Да.

— Спасибо, Инти, я включу это в ваше дело.

Она не спрашивает меня, был ли он там всю ночь, и я ничего не говорю. Думаю, потому, что, разоблачая его ложь, я бы обнаружила свою. Но, кроме того, внутренний голос советует мне молчать, пока у меня не появятся доказательства или, по крайней мере, твердая уверенность, а не только это ужасное интуитивное чувство, что именно Дункан убил Стюарта. Я не хочу подставлять его, если на самом деле он тут ни при чем.

— Как вы сужаете круг подозреваемых в таком деле? — интересуюсь я.

Она пожимает плечами.

— Рассматриваем каждого, с кем Стюарт мог конфликтовать, каждого, у кого были причины желать ему смерти или причинить вред. Без тела это всегда труднее.

— А что, если дело вообще не в Стюарте?

— Что вы имеете в виду?

— Ну… избавиться от человека, не оставив никаких следов, — удобный способ заставить всех сделать вывод, будто его съели только что завезенные волки, которых все так твердо вознамерились выжить отсюда.

Бонни медленно кивает.

— Я понимаю. Мы рассмотрим эту версию.

— Спасибо, Бонни. — Я встаю, собираясь уходить.

— Встретимся у Дункана в следующий раз? — оживленно спрашивает она.

Я медлю перед дверью.

— Слушайте, Бонни. Он сейчас выглядит не очень привлекательно. Спит с замужними женщинами, спит с несколькими женщинами одновременно.

Бонни неловко ерзает на стуле.

— Не знаю, что сказать вам, Инти.

— Скажите мне, считаете вы его хорошим человеком или нет.

— Я считаю его просто человеком.

— Да, я так и подозревала.

Сидя в машине, я набираю в «Гугле»: «Дункан Мак-тавиш, старший суперинтендант». Появляются результаты поиска, в основном ссылки на газетные статьи о Стюарте Бернсе, где Дункан упоминается как полицейский, возглавляющий следствие. Также его имя мелькает в статьях обо всех мелких и тяжких преступлениях в районе за много лет, в большинстве случаев потому, что он выступал с заявлениями по этим делам. Я начинаю читать публикации, и, когда выхожу на воздух, оказывается, что прошло уже несколько часов и на улице стемнело. Я не получила четкого представления о его человеческих качествах, только о том, что он хороший коп. Насколько я могу судить, Дункан успешно справляется со своей работой, хотя несколько преступлений, от актов вандализма до воровства оборудования с ферм, остались нераскрытыми.

Страниц в соцсетях, куда я могла бы тайком заглянуть, у него нет. А потому я звоню Фергюсу и приглашаю его выпить.

В пабе тихо. Мы с Фергюсом сидим за угловым столиком, перед нами кувшин пива и миска с чипсами. Я пиво не пью, но он этого не замечает. Некоторое время мы беспечно болтаем — вернее, болтает Фергюс, а я слушаю и чувствую его возбуждение; думаю, он тоскует по временам, когда вечеринки продолжались до утра. Он рисует картину своей юности: безудержное веселье в окружении таких же неугомонных товарищей, обожающих друг друга и, как любой скучающий молодой человек, растущий в маленьком городе, стремящихся разнообразить опыт.

— Если честно, я здесь как в ловушке, — признается Фергюс. — Шестнадцатилетний подросток, попавший в тело сорокалетнего мужчины.

— А Стюарт тоже был в вашей компании? — спрашиваю я.

— Конечно. И Лэйни. И Дункан, и Амелия. Мы все вместе в школе учились.

— Что, по-твоему, с ним случилось? Фергюс качает головой.

— Возможно, ему просто все это осточертело.

— Что — все?

— Ферма. Такая неблагодарная жизнь. Не знаю, странно все это.

У меня возникает впечатление, что ему неловко разговаривать об этом со мной, пришлым человеком. Я ненавязчиво пытаюсь навести его на интересующую меня тему, но в последнее время нена-вязчивость мне плохо удается.

— И все равно, думаешь, он бросил бы жену вот так? Внезапно, не сказав ни слова?

— Маловероятно. Никто не мог обвинить Стюарта в том, что он не любил свою жену.

Ну конечно, он, похоже, намеревался залю-бить ее до смерти.

Фергюс напрягся.

Они были вместе со школы, — говорит он так, словно это все объясняет, хотя, может, так оно и есть. — Все мальчишки здесь были хоть немного влюблены в Лэйни. Но она выбрала Стюарта. Он был привлекательным, добрым, все такое, и все знали, что им суждено быть вместе.

— Что же изменилось?

— Ничего.

Я качаю головой. Они все идиоты здесь, что ли? Неужели никто не замечал, что женщине явно угрожала опасность?

— Я хочу сказать, что, наверно… — Фергюс ненадолго задумывается. — Выпивка для некоторых мужчин — как проклятие, человек перестает быть самим собой. Стюарт все время пытался бросить, но было время, когда я мог бы поспорить на деньги, что из них двоих исчезнет она.

— Ты имеешь в виду — уедет или ее убьют? — в открытую спрашиваю я.

— Уедет! — восклицает он. — Господи, если бы я думал, что ее могут убить, я бы…

— Ты бы что?

Фергюс удивленно смотрит на меня.

— Какая ты суровая.

Я копаю дальше.

— Как ты думаешь, кто-то мог его ненавидеть? Из ревности, из злости или еще по какой-то причине?

— Теперь ты похожа на Мака, как будто разнюхиваешь что-то.

— На Дункана? Он допрашивал тебя?

— Конечно, он допрашивал всех в городе. Какое-то время мы сидим молча.

Наконец Фергюс говорит:

— Хочешь знать мое мнение? Если кто-то действительно решил от него избавиться, у этого человека должны быть железные яйца. Стюарта не так-то просто было завалить, а уж выйти сухим из воды после этого — вообще другой разговор.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что Мак не перестанет рыть землю. Ищейка, вот он кто.

А не найдет ли эта ищейка мнимого виновника, чтобы выгородить себя? Не наметил ли он меня на роль козла отпущения?

— Дункан всегда был таким? — осторожно спрашиваю я.

— Да, сколько я его помню. Вечно он зацикливается. И никогда не знаешь, родился таким человек или стал из-за всего того дерьма, что с ним случилось.

— А что с ним случилось?

— Это не секрет, история была в газетах.

Я жду. Фергюс вздыхает:

— Дункан убил своего отца.

Фергюс сознательно напивается. Я вижу это довольно ясно. Он очень мало говорит о случившемся, однако и сказанного мне достаточно, чтобы понять: он был там, потом, видел содеянное и никогда не забудет этого. Они все были там, ближайшие друзья Дункана. Прежде чем сообщить в полицию, он позвонил им. Лэйни, своей девушке, Фергюсу, Амелии. Фергюс помнит, что Дуглас не плакал. Он и потом ни разу не плакал, ни во время расследования, ни на суде.

Я отвожу Фергюса домой и помогаю ему войти. У него заплетаются ноги, и когда я кладу его на кровать и приношу стакан воды, меня охватывает нестерпимая жалость к нему.

Потом я направляюсь к себе. Эгги уже спит, поэтому я забираюсь в свою кровать и, закутавшись в одеяло, копаюсь в Интернете, пока не нахожу статью двадцатипятилетней давности.

Была рождественская ночь. Полиция прибыла и обнаружила два трупа.

Отец Дункана был насмерть забит дубинкой.

Мать тоже скончалась от побоев. Поначалу полицейские не могли понять, что здесь произошло, и предположили, что в дом проникли грабители. Но когда обнаружили Дункана и его друзей, сбившихся в кучу в комнате наверху, то картина преступления начала проясняться.

Дункан пытался защитить мать. Ему не удалось. Его действия квалифицировали как защиту жизни другого человека. Ему было шестнадцать лет. С фотографии на меня смотрит надломленный подросток: бритая голова, тени под глазами.

Я выключаю свет и стараюсь унять дрожь, но меня продолжает трясти. Травма может давать о себе знать спустя годы. Мне это известно не понаслышке.

* * *

Вечеринка. Вокруг меня все вертится. Беззвучно. Невесомо. Мое тело живет среди них, среди других тел в моем доме, которых я не знаю, но чувствую. Я выхожу из гостиной. Я ищу Гаса. Ищу Эгги. Мои очертания размыты.

Ноги медленно поднимаются по лестнице. Безбоязненно. Мой дух мчится впереди. Направляется к ним в спальню.

Дверь закрыта.

Каким-то образом я оказываюсь внутри. На их постели, которая шевелится. Горло стискивает рука, и я не могу дышать, не могу вырваться.

— Инти!

Я с толчком просыпаюсь. Сестра сидит на кровати, держит мои руки, гладит мои шрамы. Видимо, мне приснилось, что она зовет меня, потому что она не говорит, — моя сестра, которая знает слов больше всех на свете, не говорит.

«Ты плакала», — знаками объясняет она мне.

К горлу подступает тошнота, и мне требуется призвать на помощь все силы до капли, чтобы добежать до туалета и только потом дать волю рвоте. Эгги держит мне волосы и, когда я заканчиваю, передает мне рулон туалетной бумаги, чтобы вытереть рот, и мы сидим лицом друг к другу на холодной плитке.

«Ну мы и парочка», — говорит она.

Я киваю. Я опустошена.

«Утренняя тошнота?»

— Думаю, да. — Лучше не рассказывать ей, что мне приснилось. Все равно она догадалась, конечно же она догадалась.

— Позанимайся с Галлой сегодня, говорю я надломленным голосом. — Ей нужна любовь.

«Не могу выходить из дома».

— Почему, Эгги?

«Он может быть там», — просто отвечает она.

Я смотрю на сестру и думаю — и очень странно, что мне впервые приходит это в голову, — что не знаю, может, и я так же безумна, как она.

Я снова засыпаю, но на этот раз мне снятся не монстры, а волки. Я убегаю вместе с ними в тень горы.

17

Я знала воистину дурные дни. В один из них я убила волка.

Это был мой первый выстрел дротиком с самолета. Я работала на Аляске в Национальном парке Денали много месяцев и боялась того момента, когда придется спустить курок и пульнуть в волка ампулу с транквилизатором, не зная, что случится со мной после этого, но оставалось только положиться на судьбу. Так что мы взлетели. Мне показали, как свеситься с кресла в сторону, чтобы, когда мы снизимся и окажемся близко к земле, сделать удачный выстрел; и вскоре мы нашли волчицу, скачущую по травянистым прериям, и я прицелилась, призвав на помощь все знания, полученные в многолетних тренировках на раскрашенных мишенях под руководством отца, учившего меня замедлять дыхание, расслаблять руки, смотреть в прицел и жать на спусковой крючок. Дротик вонзился в волчицу, и я ахнула, когда она упала на землю; я смотрела на нее и чувствовала, как ноги становятся ватными, а грудь жжет от удара. Мне повезло, что я была пристегнута.

К тому времени, когда самолет, покружив, приземлился, я уже пришла в себя. Нильс, который был со мной, первым бросился к упавшей волчице. Мы присели около нее, но она не дышала. Дротик прострелил ей легкое и убил ее.

Мои легкие тоже перестали дышать, но я не знаю, из-за моего синдрома или от неуемных рыданий. За все проведенное в лесу время я ни разу не убивала живое существо. Сидеть там и гладить шкуру мертвого животного было невыносимо. Я наблюдала за этой волчицей месяцами, изучала ее, заботилась о ней. Я начала сомневаться, правильно ли мы поступаем. Не слишком ли сильно мы вмешиваемся в жизнь зверей? Мы пытались их спасти, но иногда убивали. Мы топтали землю и уничтожали живое у нас под ногами, мы были слишком людьми и недостаточно животными.

Дома, в квартире, которую я делила с Эгги и Гасом, я заперлась в ванной и плакала в душе так долго, что Гас начал колотить в дверь, решив, что я упала в обморок. Потом Эгги много дней спала в моей постели вместе со мной, несмотря на возмущение Гаса. Он высказывал ту же точку зрения, что и мама: мне нужно развивать толстокожесть. Такая ведь у меня работа. Когда имеешь дело с живыми существами, порой происходят несчастные случаи.

Через неделю Эгги заставила меня отвести их на пешую прогулку по маршруту, о котором я ей уже все уши прожужжала. Поскольку раньше сестра отказывалась от моего предложения поити в поход, это была явная попытка подбодрить меня, но я не стала возражать, потому что мы проводили мало времени вместе. Новая жизнь закружила меня в водовороте. Эгги, со своей стороны, начала изучать лингвистику, и наше расписание редко совпадало. Итак, мы отправились в заповедник, где я работала, и Гас, как всегда, потащился с нами.

Когда мы с трудом забирались по склону на вершину холма, я с замиранием сердца ждала, когда перед нами откроется великолепный вид. Целый мир осенних красок. Пышная роскошь. Один покатый склон покрыт лиственницами, тополями осинообразными и волосистоплодными, и кроны так пожелтели, что это пламя с огненно-оранжевыми языками резало глаз. Еще там росли березы бумажные с яркими красными листьями, и все пространство испещряли островки вечнозеленых елей. По другую сторону озера пейзаж больше напоминал тундру — холмы, поросшие кустарниками вишневого и красного цвета, сбегали по откосам в объятия озера Вондер с мерцающей сиреневой водой под небом с золотыми и пурпурными полосами заката. И надо всем этим проступала в дымке покрытая снегом вершина горы Денали, будто накрахмаленная и умопомрачительная в своей немыслимой громаде.

Никогда, ни раньше, ни после, не видела я такого божественного пейзажа.

Эгги, тяжело дыша, остановилась на вершине. Ей удалось выдохнуть «Ох», и потом вновь воцарилось молчание.

— Мы увидим животных? — спросил наконец Гас.

— Может быть, — ответила я. — Если повезет. Давайте разобьем лагерь.

Позже мы рассказывали истории, сидя вокруг костра. Эгги с наслаждением расписывала Гасу, как в детстве мы с ней менялись местами, чтобы проверить, заметит ли кто-нибудь. Никто не замечал — ни учителя, ни друзья. Только мама.

— И часто вы это проделывали? — Испросил Гас.

— Нет, — ответила я.

— Постоянно, — сказала Эгги. — Инти стыдно вспоминать, что ей это очень нравилось.

Я покраснела, радуясь, что в тусклом свете костра этого не видно.

— А что именно тебе нравилось? — уточнил Гас.

Я задумалась, отчетливо вспоминая те времена. Правда была проста: жизнь вокруг Эгги всегда била ключом, она много общалась. Примеряя на себя ее одежды, я чувствовала себя более живой, чем в собственном образе.

Гасу, однако, я ответила:

— Было интересно, получится ли у меня. Наверно, мне было просто весело.

— Как вам это удавалось? Потому что вообще-то вы, девчонки, совершенно разные…

— Это называется актерское мастерство, дорогой, — заметила Эгги.

— Я знаю сестру так же хорошо, как и себя, — добавила я. — Поэтому мне нетрудно прикинуться Эгги.

Разговор на эту тему, по-видимому, доставлял Гасу удовольствие.

— Будь у меня брат-близнец, я бы без конца морочил людям голову.

— Мы это учтем, — пробормотала Эгги.

— А надо мной вы никогда так не шутили? — спросил он.

Мы замолчали, потому что до такого пока еще не дошли.

— Ты же знаешь, что нет, — ответила Эгги. — По крайней мере, намеренно.

— Откуда же мне знать?

— Ты бы заметил.

— В первый раз я не догадался, — напомнил он. Пусть не врет.

В темноте что-то зашевелилось. Я вскочила на ноги.

Снизу по склону приближались шаркающие шаги.

— Это что еще за фигня? — прошептал Гас.

Я схватила фонарик, посветила вниз и успокоила своих спутников:

— Расслабьтесь. Это всего лишь люди.

— Привет! — поздоровалась Эгги с туристами, которые остановились поболтать у нашего костра.

Двое мужчин среднего возраста, судя по выговору, американцы.

— Австралийцы? — спросил один из них.

— Не в бровь, а в глаз, — ответила Эгги с нарочитым австралийским произношением — ей всегда нравилось во время путешествий расширять диапазон акцентов.

— А мы из Колорадо. — Как оказалось, они приехали на охоту.

Из-за их спин торчали длинные узкие стволы ружей.

— На кого охотитесь?

— На волков.

— Зачем? — спросила Эгги.

— Потому что Аляска — единственный штат, где это еще разрешено, — ответил незнакомец, словно такое объяснение подразумевалось само собой.

— Но зачем вообще охотиться? — не унималась Эгги.

— А какой выбор? Стрелять в несчастных антилоп, которые не могут защищаться, даже если на кону их жизнь?

— Это вид спорта, — согласился его друг. — Охотиться на хищников интереснее, чем гоняться за трусливыми тварями. Так наши силы равны.

— Если вы хотите, чтобы ваши силы были равны, почему бы вам не бросить ружья и не попытаться справиться с волком голыми руками? — предложил Гас.

Американцы засмеялись, как будто он пошутил.

— Знаете что? Мы будем использовать оружие, которое создано человеком, а они пусть используют то, что есть в их распоряжении, — заявил один из них.

— Вы отвратительные типы, — четко произнесла Эгги таким холодным голосом, что он прорезал ночь и заставил замолчать все вокруг.

Охотники неловко потоптались на месте.

— Мы, пожалуй, пойдем, — сказал один из них. — Извините за беспокойство.

— Не за что. На самом деле вы беспокоите всю здешнюю экосистему, — заявила моя сестра, и я ощутила прилив любви к ней.

— Волки не охраняются законом, — возразил второй американец. — Их тут полно.

— Это ненадолго, если такие, как вы, будут здесь рыскать.

— Ладно, мы пошли. Приятного вечера, народ. — И с этими словами они удалились, разозлив меня своей вежливостью, тем, что эти вполне милые на вид люди приехали сюда делать свое гнусное дело, охотиться для забавы, не для того, чтобы выжить, не для того, чтобы пропитаться, а только ради чувства превосходства над другим живым существом.

Я побрела вниз по склону к озеру.

— Инти!

— Я на минутку.

Было уже совсем темно, но на небо высыпало множество звезд, и почти полная луна ослепительно сияла белизной. Светила озаряли мне путь через спутанные заросли кустов, по ямам и кочкам, мимо небольших кроличьих нор. Я спустилась к самому краю воды, на поверхности которой мерцали звезды, и села на землю у подножия сверкающей горы.

Через некоторое время ко мне кто-то подошел; я ожидала Эгги, но это оказался Гас.

— Может, эти ребята еще никого и не подстрелят, — предположил он.

— Некоторых волков здесь я сама вырастила, — проговорила я. — С самого рождения. Держала их на руках, кормила, играла с ними. А потом мы отпустили их, чтобы на них устроили охоту. — И убивают не только охотники, но и мы сами. Я, например.

Гас сначала ничего не ответил, но потом сказал:

— Все рано или поздно умирают.

— Но не всегда насильственной смертью.

И вдруг ни с того ни с сего он признался:

— Я убил человека.

— Что?

— В первый год работы. Я останавливал мозговое кровотечение. Рука соскользнула, и пациентка умерла.

Я не знала, что сказать, и просто прокручивала его слова в голове.

— Эгги я об этом не говорил, — добавил он.

— Почему?

— Женщине не надо знать о муже такие вещи. Я нахмурилась и посмотрела ему в лицо, освещенное звездами.

— То есть правду?

— То, что он может совершать ошибки.

— А. Жаль тебя расстраивать, но Эгги, безусловно, знает, что ты не идеален.

— Можно, по крайней мере, попытаться защитить ее от этого.

— Ты часто думаешь о том случае? — спросила я.

— Нет, — ответил Гас, — вообще про него не вспоминаю.

— Почему?

— Не могу себе позволить — иначе никогда больше не встану за операционный стол.

Я поразмыслила над этим, хорошо понимая, что он имеет в виду. Если я хочу и дальше заниматься своей работой, мне придется определиться с приоритетами. Но не знаю, смогу ли я. Наверно, это значило бы простить себя.

— Ну, это неважно, — сказал Гас уже более твердым голосом, словно пытался убедить самого себя, и откинулся на локти, глядя на возвышавшуюся над нами гору. — Все мы просто мясо. Гребаное мясо.

Я поморщилась.

— То есть ты все-таки мясник.

— Так и есть. И тебе лучше стать такой же. Я не хочу, чтобы жизнь оставляла у тебя в душе раны, Инти. Ты же член моей семьи.

18

Теперь завыли все волки. Они воют днем и ночью, обегая границы своих новообретенных территорий, перекликаются друг с другом, чтобы очертить контуры своих владений, посылают остальным волкам предупреждение держаться подальше от их земли. Они в самом деле строят здесь свой дом, создавая «карты», которые передадут следующим поколениям.

Я бываю в лесу каждый день, иногда летаю с Фергюсом на самолете, в другое время езжу верхом вместе с коллегами. Порой выбираюсь одна, и тогда удается скакать быстрее. Я слежу за перемещениями волков и собираю сведения, изучая их помет и останки добычи.

Детенышам самки по имени Пепел из стаи Абернети около трех месяцев, и они быстро растут. Теперь они уже молодняк, шерсть стала жесткой, как у взрослых волков, глаза приобрели пронзительный цвет бледного янтаря. Питаются они мясом грызунов, которых способны поймать. Воют уверенно. Будь моя воля, я бы проводила с ними весь день от рассвета до заката. Девочка-последыш, Номер Двадцать, которую я с трудом достала из норы, когда она была новорожденной, остается самой маленькой и самой светлой из всего помета. Но она же и самая бойкая и ловит добычи в два раза больше, чем ее братья и сестры. Я предполагаю, что, несмотря на свой малый рост, однажды она может возглавить эту стаю.

Стая Танар, к востоку отсюда, захватила самую обширную территорию, и три ее юных волка выросли и достигли половой зрелости, а значит, скоро могут покинуть сородичей в поисках партнеров. Но пока группа из пяти волков полна решимости охотиться коллективно и представляет собой самую гармоничную в этом отношении стаю, без борьбы за доминирование. Они дают мне надежду, эти волки из стаи Танар, поскольку крепчают и осваиваются, а значит, условия Шотландского высокогорья для них благоприятны.

Кроме того, вдруг выяснилось, что робкая Номер Тринадцать, оставшаяся в загоне, как мы предполагали, из страха, возможно, вовсе ничего не боится. Не исключено, что она просто ждет. Потому что вчера молодой самец Номер Двенадцать, который рыскал в опасной близости от ее клетки и внушал нам всем беспокойство, зашел внутрь загона, но не напал на Тринадцатую, а спарился с ней.

Почти каждый день, просыпаясь, я боюсь звонка с сообщением, что молодой волк забрел на территорию чьей-то фермы и был застрелен. Или попал в капкан и умер от ран. Неистовая Номер Десять из стаи Гленши сбежала из загона в первый же день и не вернулась. Каждый раз, выходя в лес без цели найти конкретного волка, я настраиваю радиопеленгатор на ее сигнал на случай, если окажусь рядом с ней, но прибор молчит. Видимо, мы потеряли Десятую окончательно. Но другие члены стаи остались и возбуждают мое любопытство.

Я лежу на отдаленном холме, приставив к глазам бинокль и пытаясь не обращать внимания на укусы надоедливой мошкары. Мне нужно выяснить, почему пятеро волков из стаи Гленши постоянно обретаются на южном склоне покатой горы, у реки, прорезающей гряду. Это самое сердце их территории, так что чужие волки вряд ли забредут туда, а значит, там наиболее безопасное место. Я надеялась, но не осмеливалась предполагать, что здесь у них логово для выведения потомства, и, глядя на них сейчас, я думаю, что была права. Номер Восемь, размножающаяся самка, или альфа-самка, кажется, копает нору. Мне приходится изо всех сил сдерживать вопль восторга, и я лишь тихонько смеюсь, а руки дрожат от облегчения.

Внезапно радиопеленгатор в моем рюкзаке издает короткий сигнал. Вероятно, я оставила прибор настроенным на волну одного из волков из стаи, но снова раздается отрывистое пиканье, сообщая мне, что устройство уловило движение где-то поблизости, гораздо ближе, чем соседняя гора, на которой собрались волки Гленши.

Здесь открытая местность. Широко раскинувшиеся, продуваемые ветрами голые горы и холмы.

Укрыться негде. Но у основания холма, на котором я лежу, есть небольшая заболоченная пустошь, где в высокой траве вполне может притаиться дикое животное, если оно умеет хорошо прятаться.

Я жду, внимательно оглядывая подножие холма. Трава колышется ветром, маскируя все движения. К машине я могу пройти только этим путем.

— Цце же ты? — шепчу я.

Думаю, я знаю, кто это. Должно быть, она вернулась.

Я встаю в полный рост и иду в ту сторону размашистым шагом, громко топая, как бывает, когда хочешь напугать змею. Если вести себя как добыча, то тебя именно так и будут воспринимать. Создавая как можно больше шума, я вынимаю из рюкзака радиопеленгатор, выключаю пикающий монитор и начинаю скачивать данные с ближайшего ошейника.

Долгий, леденящий душу путь до машины. Мои ботинки хлюпают по пахучему торфяному болоту, и я думаю, что стать добычей волка здесь было бы ужасно — никакой надежды сбежать, к тому же сама попытка дать стрекача только ускорит твой конец; остается уповать на то, что и для волчицы топкий грунт не самое удобное место для нападения. Но не будем притворяться, что у меня есть хоть часть ее гибкости, проворства и силы. Не будем притворяться, что я в безопасности. Благодаря радиосигналу я знаю, что она близко и не боится меня. Она следит за мной. Храбрая девочка.

Чтобы наблюдать за этой стаей, нам понадобится построить здесь укрытие. Номер Десять вернулась и вряд ли подпустит угрозу к своей семье.

Добравшись до машины, я не хочу садиться в салон. До меня доходит, что я наслаждалась каждым мгновением этой жуткой прогулки.

На базе подтверждается, что рядом со мной была самка Номер Десять. Мы с коллегами ошеломленно смотрим, как загружаются данные, все джи-пиэс-сигналы за последние несколько месяцев, показывающие тысячи километров, которые она пробежала, места, где побывала, территории, которые изучила. И, как будто зная о скором появлении потомства, вернулась как раз вовремя, чтобы защитить свою сестру и свою стаю.

Я сижу на ступенях коттеджа и смотрю на приближающуюся грозовую тучу.

Неразрешимая загадка волков.

Нильс садится рядом, протягивая мне кружку с чаем. Он высокий и, хотя ему уже за пятьдесят, сохранил атлетическую фигуру, а в поддержании здорового образа жизни соблюдает почти военную дисциплину.

— Поздравляю, — произносит он. — Самка Номер Десять жива и здорова. Хорошая новость.

— Хорошая, — соглашаюсь я.

— Как ты и говорила, она вернулась.

Я пожимаю плечами.

— Можно было предположить, что однажды она появится, — А на самом деле я боялась, что этого уже никогда не случится.

Некоторое время мы молча потягиваем чай.

— Прости, что я так взбесилась из-за Шестой и ее логова.

— Не стоит. Ты была права насчет ее жизнестойкости. Извини, что поступил вопреки твоим рекомендациям, — отвечает он. — И за то, что назвал тебя робкой. Ты же знаешь, как глубоко я уважаю твой профессионализм. Никогда еще не встречал человека с таким исключительным пониманием животных.

Я смотрю на него с изумлением. А я и не подозревала, наоборот, думала, что раздражаю его.

— Спасибо, Нильс. Если честно, то, может, я и правда робкая. Не знаю, я просто не могу определить допустимый объем нашего вмешательства и потому начинаю сомневаться больше и больше. Когда наши действия излишни, а когда их недостаточно?

— В этом и заключается сложность работы с дикими животными, — соглашается он. — Я частораз-мышляю о том, что страх перед нами — неестественное для них состояние. Они с ним не рождаются, это приобретенная привычка, которой мы их научили. Когда я был маленьким, моя семья держала парк диких зверей, и там жила маленькая стая из трех волков.

Он никогда мне это не рассказывал. Я знаю, что Нильс вырос на самом севере Норвегии, за Полярным кругом, и однажды он делился воспоминаниями из восьмидесятых, когда дикие волки вернулись в Норвегию. В обществе тут же развернулась дискуссия о том, следует ли сохранять этих волков или отстреливать, чтобы защитить сельское хозяйство. Мнения разделились, разразились горячие споры, потому что волки, как сказал Нильс, обладают непревзойденной способностью будоражить чувства людей.

Теперь он говорит:

— Волки, которых мы держали, родились в нашем парке и привыкли к нашему присутствию, нашим прикосновениям. Большинство волков в других парках прячутся от посетителей, но эти трое подбегали к ограде и были так же очарованы людьми, как и люди ими. Когда посетители уезжали, они бежали за ними как можно дольше и ждали их возвращения. Ни у тех, ни у других не было страха, только взаимное любопытство.

Я улыбаюсь.

— А разве ты не слышала истории про счастливых мужчин и женщин, которые выращивали волков и отпускали их на свободу, а когда через несколько лет случайно сталкивались с ними в лесу, животные радовались встрече и выражали им свою любовь?

Я киваю, хотя никогда полностью не доверяла этим рассказам и подозревала, что бывшие хозяева волчат сочиняют их от тоски.

— Ты в это веришь? — спрашиваю я Нильса, ожидая от него уверенного и определенного, научно обоснованного ответа.

Но он говорит:

— Конечно. Многие животные способны на такие чувства, мы видим это сплошь и рядом. Я считаю, что по природе своей они более верные, чем мы, и что стремление к социальным связям сидит у них глубоко внутри, на уровне инстинкта. После исчезновения того человека среди здешних жителей закипает гнев, и есть те, кто будет добиваться уничтожения волков, и те, кто станет равнодушно смотреть на их уничтожение. Так что нам придется бороться за своих подопечных. Это всегда будет правильным курсом действий.

Его слова разбудили мой инстинкт защитника, укрепили мою уверенность.

«Всем божьим тварям известна любовь», — часто говорил отец. Всем.

* * *

Началось лето, и все живое обратилось лицом к солнцу, расцветая в его теплых лучах. Кроны деревьев и травяной покров зеленеют, сверкая новизной, вверху и внизу. Шотландский вереск разросся на полях и склонах холмов, покрыв землю блестяще-сиреневым и темно-красным ковром. Но небо, кажется, не замечает наступления лета: оно все еще серо-белое, почти каждый день идут дожди, и повсюду лежит призрачный туман. Это напоминает мне, как Дункан видит этот край, просторный, способный внушить тебе чувство своей малости и настолько красивый и глухой, что можно сойти с ума, если ты для него не предназначен. Я чувствую, как это ощущение вползает и мне в душу.

Охотиться стало труднее, поскольку олени окрепли, у них больше еды, а потому они вырастают сильными и проворными, конкурируя с волками не только в скорости, но и в выносливости.

Каждый день я надеюсь, что исчезновение Стюарта померкнет в памяти. Надеюсь, что пересуды о его смерти прекратятся. Прошло уже два месяца. Но с каждым подслушанным обрывком разговора, с каждым косым взглядом в супермаркете я понимаю, что ничего не закончилось и что Нильс прав: тревога только растет.

И со мной всегда моя малышка. Вишенка, как показывает мне Эгги. Потом — слива. Время тикает. Мое тело изменяется. Внутренние органы смещаются. Я чувствую себя инопланетянкой, но не совершаю никаких попыток осуществить свое изначальное решение.

Наверно, где-то в глубине души я надеюсь, что все просто рассосется.

Но чаще всего я вообще об этом не думаю. Не могу себе позволить.

Думаю я о Дункане. И хотя при мысли о том, что ему пришлось пережить, я ощущаю невыносимую боль за него, я также понимаю, как насилие влияет на человека, какие пробуждает инстинкты, и знаю, что мне нужно выяснить правду во что бы то ни стало.

Этим вечером я, как и каждый день в последнее время, сбегаю с базы пораньше и жду в машине недалеко от полицейского участка, чтобы проследить за Дунканом. После работы он никогда не направляется сразу домой, а покупает еду или инструменты и навещает кого-нибудь. Сегодня он едет проведать старую миссис Дойл, которая работает в аптеке и живет одна. Ей семьдесят шесть лет, она страдает от артрита, но отказывается уходить на покой. Они пьют чай на застекленной террасе, а потом Дункан помогает ей по хозяйству; вчера он чистил водосточные желоба, сегодня выпалывает сорняки на грядках. Потом он отвозит еду одинокой матери с пятью детьми — хлеб, молоко и мясо из лавки — и пинает вместе с ее мальчишками мячик во дворе. Затем я еду следом за ним к дому Ферпоса и с дальнего конца улицы наблюдаю, как на закате они пьют пиво в саду. Я следила за ним уже достаточно и знаю, что к этим людям он ездит регулярно, но наведывается и к другим — тем, кому нужна помощь или, возможно, просто компания. Он заботится о своих земляках, из этой заботы, собственно, и состоит его жизнь здесь. Думаю, скорее всего, он хороший человек. Но люди обычно не бывают только хорошими или только плохими.

Я провожаю его домой, и задние фары его пикапа в темноте смотрят прямо на меня. Зачем я это делаю? Зачем вечер за вечером слежу за ним? Что, если я вижу то, что мне хочется? Единственное, что я способна распознать, — это инстинкт выживания, который всегда чувствовала во время охоты. Ты наблюдаешь, чтобы изучить объект наблюдения.

Я ожидаю, что он свернет к дому, а я поеду дальше к своему маленькому коттеджу, закончив слежку на сегодня. Но он не сворачивает, а продолжает путь по нашей общей улице, и я думаю: «Черт, уж не ко мне ли он собрался?» Значит ли для меня что-нибудь, если он направляется к моему дому? Почему-то да. Но я вижу стоп-сигнал, он съезжает на обочину и идет в лес пешком. Я оставляю машину на своей подъездной дорожке, возвращаюсь и, дойдя до его машины, ныряю в лес.

В небе вспыхивает молния, и темнота на мгновение озаряется. Тропы во мраке не видно, но я иду тихо, крадучись и вскоре слышу, как его шаги хрустят по подлеску. Потом замечаю свет мобильника и вижу, как он ищет что-то. Нет, просто прохаживается, обследует землю.

Он ищет Стюарта. Я знаю это. И подошел уже чертовски близко к нему.

Я преграждаю ему дорогу, и он с перепугу подпрыгивает.

— Елы-палы, Инти! Что ты здесь делаешь?

— Нет, что ты здесь делаешь?

— Ты снова следишь за мной? — спрашивает Дункан.

Я вспыхиваю. Ужасно стыдно. Вместо того чтобы отрицать, я киваю.

— Зачем?

— Пытаюсь изучить тебя.

— С какой целью? Я думал, ты хочешь закончить наши отношения.

Я не этого хочу.

Но…

— Я подозреваю, что ты убил Стюарта.

Он молчит.

— Это так? — спрашиваю я.

Вспыхивает молния, и в ее свете он замечает что-то у меня в лице. И говорит:

— У тебя кровь.

— Что?

Он светит мобильником мне в глаза, и я морщусь.

— Из носа идет.

Я подношу руку к носу и, отводя, вижу, что она испачкана. Раньше у меня никогда не шла носом кровь. Я в замешательстве.

— Так это ты убил Стюарта?

— Ты ведь хотела, чтобы я принял какие-то меры, нет?

— Я хотела, чтобы ты арестовал его! Или помог Лэйни избавиться от него! А не убивать, Дункан, черт подери.

— Какое это имеет значение? — спрашивает Дункан. — Даже если бы это и был я.

Я уже задавала себе этот вопрос миллион раз. Я дышу этим вопросом. Потому что разве я сама не хотела сделать то же самое? Разве не мечтала об этом, как психопатка?

Ответ, к которому я всегда приходила, был: это имеет большое значение. Одно дело намереваться, другое — сделать. Я видела случаи насилия, знаю, чего оно стоит и что оставляет после себя. Обратной дороги нет.

И, честно говоря, мне плевать на Стюарта. Пусть сгниет в земле. Но мне не все равно, как он был убит и что убийца позаботился создать определенное впечатление о способе его смерти.

— Люди сваливают вину на волков, — говорю я, и мой голос дрожит.

Дункан не отвечает, возможно потому, что ему это безразлично, и в этот миг он выглядит черствым.

— Если местные жители обратят свой гнев на волков, я заставлю тебя заплатить за это, — четко говорю я.

Думаю, я уже расплачиваюсь, не так ли? — спрашивает он.

Я не знаю, что сказать. Во рту я чувствую вкус железа.

Когда я возвращаюсь домой, сестра сидит, сгорбившись, на холодном полу в кухне с ножом в руках.

— Что случилось? — спрашиваю я, забывая, что нужно остановить кровотечение из носа, и бросаясь к ней. Эгги не отдает нож, пока я не разжимаю ей пальцы, и рука ее начинает дрожать так сильно, что она никак не может объясниться со мной знаками. Ей приходится повторить одни и те же жесты несколько раз, прежде чем я понимаю, что она говорит:

«Он около дома».

— Что?

«Я слышала шаги».

— Его там нет, — отвечаю я и обнимаю ее. Она качает головой.

— Эгги, пойдем на улицу, и я покажу тебе. — Я дрожу от раздражения, и мамины слова сами собой срываются с языка: — Развивай толстокожесть.

В ее глазах я читаю упрек в предательстве. Она помнит, как болезненно воспринимала я сама этот совет в детстве. Она знает, какой маленькой я себя чувствовала из-за него. Сестра направляется в спальню, но я хватаю ее за руку и тяну к входной двери.

— Ты должна увидеть, что там никого нет!

Эгги сопротивляется, как упрямое животное. Мне удается повалить ее на пол, а потом я беру ее за ногу и тащу к двери. Она брыкается, пытается вырваться, и в конце концов мы сцепляемся и катаемся по полу, борясь как ошалелые. Кровь из моего носа пачкает нас обеих.

— Эгги, перестань! — рычу я. — Просто, так твою налево, выйди наружу. Мне нужно, чтобы ты увидела своими глазами!

Если я не заставлю ее прямо сейчас высунуть нос на улицу, то и сама сойду с ума.

«Отпусти меня, — жестикулирует она. — Отпусти меня, Инти».

Мы обе обессилены.

— Не могу, — отвечаю я, и мы в изнеможении оседаем на пол.

Меня осеняет: вот что нужно ей сказать. Как я сразу не догадалась?

— Его не может там быть, — говорю я, — потому что он мертв. Я убила его.

Эгги оторопело смотрит на меня. «Но ты не можешь убивать».

Я качаю головой:

— Я не хотела.

Она обшаривает взглядом мое лицо в поисках правды, видимо, находит ее и с облегчением наваливается на меня всем телом. Делает один знак, движение рукой, означающее «спасибо», и идет к кровати. Вероятно, не осознавая, что помощь нужна не только ей. Оставляя меня здесь на кухонном полу истекать кровью и думать о том, чего стоит убить человека. Ты платишь всего лишь частью себя, всего лишь своей душой.

Он лежит в их кровати, когда я нахожу его, там, где незадолго до этого лежала она, на кровати, которая шевелилась под ней, и теперь я забираюсь на него сверху и вижу страх в его глазах, когда вонзаюсь зубами ему в шею и разгрызаю горло…

Я просыпаюсь с мучительной болью. Мышцы одеревенели от долгого лежания на плитке, и в носу задержался запах из сна; кровь накапала на пол и застыла коркой на руках и лице. Первый утренний свет режет глаза, и через окно просачивается ржание испуганной лошади. Поначалу я думаю, что все еще сплю, что я снова перенеслась в детство и отец укрощает во дворе коня. Но это не сон, это моя бедная лошадь, которая чем-то расстроена, нервно ржет и встает на дыбы. На мгновение мелькает мысль: волк.

Я направляюсь к двери и через кухонное окно вижу Эгги.

Она вышла на улицу.

Я останавливаюсь.

Я вижу, как сестра подходит к Галле, протягивает руку к ее гриве и вскакивает ей на спину. Прижимается к ней телом, своим и моим, ложится на круп, тяжело и рьяно, успокаивает ее нашим сердцебиением, нашими крепкими нежными руками, нашим дыханием. Галла опускает копыта на траву, все ее существо смиряется, и она больше не возражает против того, чтобы нести на спине женщину. Околдованная этими шепчущими прикосновениями, этим знанием, с которым моя сестра родилась. Когда Эгги прижимается лицом к шее лошади и улыбается, я снова сажусь в кухне на пол и плачу.

* * *

Я прибываю на базу первая, а потому именно я обнаруживаю это. Два кода смерти.

Когда приезжают остальные, мы с Эваном и Нильсом отправляемся верхом искать тела и выяснять, что случилось. Два волка из стаи Танар, Номер Четыре и Номер Пять, лежат мертвые на территории, которая им не принадлежит. На территории самки по имени Пепел.

— Была драка, — высказывает предположение Эван, потому что у обоих погибших вспороты горла и животы, и это явно работа другого волка.

«К бабке не ходи», — чуть не говорю я.

Я смотрю на них с глубокой печалью, но без гнева. Эти два волка лишились жизни в результате естественного хода вещей.

Прежде чем забрать трупы, мы идем по кровавому следу в сердце владений волчицы Пепел и обнаруживаем, что она жива, но морда у нее кровит и с ней ее дочь и зять, Тринадцатая и Двенадцатый, оба тоже ранены. Видимо, только что образовавшаяся пара решила не создавать свою стаю, а присоединиться к Пепел. Тринадцатая пришла к матери, и они вместе выдержали бой. С замиранием сердца я обшариваю лес в поисках волчат; если они умерли, я не знаю, что со мной будет. Но глаз замечает движение, и я вижу, как все шестеро выбегают из зарослей, радостно играя, словно ничего не произошло, и понимаю, что мамаше Пепел и двум другим взрослым волкам удалось отбить нападение группы из пяти волков и защитить молодняк. Было бы логично, если бы Двенадцатый и Тринадцатая, как новая размножающаяся пара, предъявили права на доминирование в стае, но вряд ли они осмелятся. Думаю, Пепел — самый сильный волк, которого я встречала.

Эван, я замечаю это, потрясен смертью валков. В самом начале работы я тоже тяжело переживала каждую утрату. В те дни, даже если наши подопечные убивали друг друга в бою или умирали от болезней, горе было всепоглощающим, как если бы какой-то человек застрелил их без всякой необходимости. Поэтому я веду Эвана на прогулку, и мы собираем полевые цветы, которые он любит так же сильно, как животы ых.

— Я никогда к этому не привыкну, — признается он.

— Вполне естественно, что ты не можешь смириться с беспощадностью природы.

— Но мне уже пора бы. Мы видели достаточно таких смертей. Вот потому мы и не даем им имен.

Я пожимаю плечами.

— И все же. Мы вкладываем в этих животных столько любви, что терять их тяжело. Не кори себя за это.

Я присаживаюсь на корточки около маленьких желтых цветков с пятью лепестками, похожих на маргаритки.

— Ranunculus flammulа, лютик жгучий, — говорит Эван, — и немного Filipendula ulmaria, таволги вязолистной.

Он срывает по несколько цветков каждого растения, и мы идем дальше. Перед нами расстилается заболоченное поле, и мы сходим с тропы.

— Ты на этих выходных поедешь в Глазго? — спрашиваю я.

Там живет вся семья Эвана, и, я подозреваю, у него там любовь, поскольку он пытается вырваться при каждой возможности. Родные полностью поддерживают то, чем он занимается; однажды Эван поведал мне, что они при любом удобном случае с удовольствием собираются на митинги в защиту дикой природы и устраивают немыслимо шумные и суматошные выступления.

— Теперь нет, — отвечает он. — Слишком много хлопот с войной двух стай.

— Поезжай, — говорю я. — На выходных твоя помощь не потребуется, а тебе нужно отдохнуть.

— А сама ты примешь собственный совет, начальница?

Я игнорирую его замечание.

— Ты ходишь на опытную делянку? — спрашивает он меня.

Я киваю.

— Я тоже. Постоянно наведываюсь туда. Смотрю на землю, жду, когда появятся ростки, иногда даже кричу на них, как чокнутый.

Я смеюсь.

— Может, они не вылезают, чтобы досадить тебе?

— Может быть. В какой момент мы примем решение, что ничего не выходит?

— До этого еще далеко.

— Знаю. Но есть ли вообще смысл?

Я медленно качаю головой. Для меня — нет. Но для местных жителей — да. Я говорю:

Дай волкам время, Эван. Нужно немного терпения.

— Терпение никогда не было мне свойственно. О-о, смотри-ка, какая красота. Dactylorhiza incamata. Пальчатокоренник мясо-красный. Его еще называют болотной орхидеей.

На заболоченном лугу стоит прямой стебель, на котором растут около тридцати чудесных пятнисто-розовых цветков, по форме действительно напоминающих орхидеи. Они ярче, чем все цвета Вернера, но ближе всего, я думаю, к оттенку шиповника Rosa officinalis и минерала под названием шпинель. Живых существ такого цвета нет, кроме разве что некоторых птичек. Даже странно видеть растение столь насыщенного цвета в этих краях, где преобладают коричневый и серый.

— Великолепное дополнение к твоему букету, — говорю я.

Но Эван выпрямляется, не срывая цветок.

— Давай оставим эту одинокую красавицу. У нее здесь своя роль.

* * *

Я звоню маме и застаю ее рано утром, перед уходом на работу.

— Как там волки? — интересуется она.

На заднем фоне я слышу бульканье кофеварки.

— Убивают друг друга.

— В порядке вещей. А Эгги как?

— Ну… хорошо. — Впервые за долгое время демонстрирует явное улучшение. Утром даже выходила из дома. — Мама, можно тебя спросить кое о чем?

— Я знала, что ты звонишь с вопросом.

— Откуда?

Я почти слышу, как она пожимает плечами.

— Догадалась по твоему тону.

От этого я запинаюсь.

— Ты видишь людей насквозь, да?

— Это и есть твой вопрос?

— Нет. — Она издает смешок и выдыхает. — Что ты делаешь в первую очередь, когда происходит убийство?

Теперь теряется она.

— У тебя ничего не случилось, дорогая?

— Все нормально.

— И ты бы сказала мне, случись что-нибудь, правда?

— А я думала, ты хочешь, чтобы я развивала толстокожесть.

Какое-то время она молчит. Потом:

— Милая, однажды ты поймешь, что больше всего мы склонны заблуждаться, когда пытаемся воспитывать детей.

Это почти признание своих ошибок с ее стороны, думаю я. Так близко к извинениям она еще не подходила.

— Знаешь, ты была права, — резко говорю я. — Мне действительно нужно было приобрести толстокожесть.

И я в этом преуспела, не просто закалилась, но задубела настолько, что теперь представляю собой кусок сморщенной старой подошвы.

Она вздыхает, но не спорит.

— Нужно восстановить хронологию событий, построить временную шкалу, — говорит мама, и меня уносит назад в детство; она уже учила меня таким вещам, но я попыталась их забыть. — Перемещения жертвы, ее привычки, распорядок дня. Составить подробную картину ее жизни, чтобы понять, что выбивается из общего строя. Странности, которые бросаются в глаза, — это твоя первая зацепка. Присмотрись к людям, которых поначалу не подозревала. Поищи мотив. Поищи ложь.

— А как можно распознать ложь?

— Представь, что все известное тебе — ложь, и постарайся доказать правду.

— Это же гигантский труд.

Она смеется.

— Да уж. Я буду воображать, что ты бросила своих волков и занялась написанием детективных романов. Ладно?

— Ладно. Спасибо, мама.

Она ждет, но я не знаю, как выразить словами то, что я хочу сказать.

— Что еще, Инти?

— Почему ты вообще занимаешься этой работой? Я-то ведь знаю: она поглощает тебя целиком и ни на что больше не остается ни сил, ни времени. Странно представить, чтобы в таком унылом положении человек оказался по собственной воле, особенно учитывая твое невысокое мнение о человеческой природе. Поэтому мне интересно: с тобой что-то случилось?

Мама ничего не говорит. Я слышу, как она наливает кофе, добавляет молоко и ставит бутылку назад в холодильник. Дверь отодвигается и задвигается, и до меня доносится чирканье зажигалки. Я представляю себе, как мама сидит на балконе, и рисую в уме волнующийся океан, на который она смотрит, встающее из-за него солнце, обжигающее все вокруг рассветными лучами.

— Твой отец меня не бил, если ты об этом спрашиваешь.

— Нет, — быстро говорю я. Я об этом не спрашивала, по крайней мере напрямую, но с души свалился камень.

— Чтобы сочувствовать людям, необязательно быть жертвой, — продолжает она. — Нужно просто иметь обостренную способность к состраданию.

Я выдыхаю.

— Ясно. Спасибо. Извини за этот вопрос.

И я говорю искренне. Это ее дело. Мне просто хотелось знать, не похожа ли она на Дункана и не проистекает ли ее необходимость защищать других от невозможности защитить себя.

— Это был мой отчим, — внезапно тихо произносит она, выдыхая большое облако дыма.

Я никогда не встречалась с бабушками или дедушками, в том числе и с неродными.

— Ох, — произношу я тоже на долгом выдохе. — Извини. Сколько прошло времени, прежде чем эта рана затянулась, мама?

— О чем ты, дорогая? — говорит она. — Когда я сплю, мертвые женщины смотрят на меня со стен.

Но я не смирюсь. У Эгги все будет иначе. Наверняка есть способ излечиться, и если у нее самой нет для этого воли, значит, я буду сильной и упорной ради нее. Если нужно, она может взять мою душу вместо своей.

19

Несмотря на легкую тошноту, которая не отпускает меня уже несколько недель, я должна попытаться выстроить хронологию передвижений Стюарта в последний вечер. В сиреневатых сумерках я стучу в дверь Рэда Макрея. Открывает его отец.

— Простите за беспокойство. А Рэд дома?

— Он в поле с овцами. Входите. Я вызову его по рации.

Я ступаю в дом и жду около двери, пока старик связывается с сыном по приемнику и объясняет, что «волчья женщина» пришла с ним поговорить.

— Здесь тоже нет телефонной связи? — спрашиваю я, когда он возвращается.

— Ни в каком виде. Входите-входите, невежливо караулить у двери. Я сделаю нам чаю. Или, может, вы хотите кофе?

— Чай вполне подойдет.

— Я не спрашиваю, зачем вы пришли.

— Хорошо.

Каменный дом, уютный и удобный для жизни, наверно, принадлежит семье долгое время.

— Меня зовут Инти, — говорю я. — Давайте я заварю чай.

— Дуглас, — отвечает старик, позволяя мне похозяйничать на кухне.

— Вы тут живете вдвоем?

— Да, с тех пор как умерла Молния.

— А кто это?

— Жена Рэда.

— Ой, извините. — Когда чайник закипает, он указывает мне на шкаф, где лежат чайные пакетики. — Надо же, какое оригинальное имя, Молния. Ну прямо как на Диком Западе.

— Да, и очень ей подходящее.

— В каком смысле?

— Бойкая была и за словом в карман не лезла. Ну до того остра была на язык, — объясняет старик, посмеиваясь, — любого нахала могла урезонить на раз-два.

Я улыбаюсь:

— Какая милая женщина. Вы давно здесь живете?

— Всю жизнь. А до этого здесь жил мой папа, с самого рождения.

— Семейная ферма?

— Верно, и наши предки задолго до нас занимались овцами, по меньшей мере полдюжины поколений. Вам бы, деточка, почаще в город выбираться, познакомиться со здешним народом.

— Правда? Зачем же?

— Вредно проводить все время с животными, это я по опыту знаю. Я, например, каждый четверг хожу в магазин пряжи. Приходите и вы.

— В магазин пряжи? А что вы там делаете?

— Посещаю кружок вязания.

Я поднимаю на него глаза.

— Вы вяжете?

— Вот именно. Это расслабляет. Заглядывайте, ладно? Мы не кусаемся.

— Животные тоже. В большинстве своем.

Он смотрит на меня, пока я наливаю кипяток в кружки.

— Зачем вы здесь, девочка-волчица?

— Я женщина, — говорю я.

Дуглас улыбается, и его лицо собирается в складки.

— Прошу прощения. Женщина-волчица.

Я передаю ему кружку и опираюсь о разделочный стол.

— Не знаю, Дуглас. В самом деле не знаю.

— Вы делаете хорошее дело.

От удивления я раскрываю рот:

— Вы так считаете?

Дуглас кивает.

— Разве вы не беспокоитесь об овцах? Все за них боятся.

— Время овец закончилось, — просто отвечает старик и отхлебывает чай.

Когда приходит Рэд, он отводит меня в маленький захламленный кабинет и усаживает напротив стола, как провинившуюся ученицу, вызванную на ковер к директору.

— Что вам нужно?

Я откидываюсь на спинку стула.

— Ваш отец принял меня теплее.

— Он в маразме.

Я смеюсь, потирая усталые глаза.

— Ясно. Слушайте, я не по поводу волков, или ваших овец, или чего-то в таком роде.

— Что тогда? У меня животные мокнут под дождем.

— Я насчет того вечера, когда пропал Стюарт. Вы стояли с ним около паба.

Брови у Рэда ползут вверх, и, в подражание мне, он откидывается на спинку кресла. Почувствовав свое преимущество, он расслабляется.

— Когда я ушла в паб, Дункан остался с вами. А потом пришел ко мне, с синяком и разбитой губой.

— В чем вопрос?

— Что случилось?

Рэд таращится на меня. Теперь, когда я видела его отца, усы сына уже не кажутся такими впечатляющими.

— Почему это вас интересует? — спрашивает меня Рэд.

— Я пытаюсь восстановить хронологию событий.

Он лыбится.

— Стажируетесь в полиции, что ли?

Я не отвечаю.

— Вы причиняете мне много хлопот, мисс Флинн.

— Каким образом?

— Вы знаете, сколько стоит построить ограду?

— Нет, не знаю.

— Вы знаете, чего стоит человеку не спать всю ночь, охраняя свою стаю?

— Это трудная работа, я себе представляю. И мне искренне жаль, что мы еще больше ее усложнили, но к чему вы клоните, Рэд?

— С чего бы мне помогать вам?

— Потому что вы хороший человек, которому не все равно, что случилось с его другом.

Приходится надеяться, что это правда. Вообще-то страстное желание Рэда избавиться от волков может бросить на него тень подозрения, но мысль о том, что человек убил друга, намереваясь подставить неугодных ему животных, кажется совсем уж нестерпимой.

— А что мне за это будет? — спрашивает Рэд.

Я прищуриваюсь.

— Что вы имеете в виду?

— Откажитесь от обвинений в убийстве волка. Обвинений, которые так и не были выдвинуты из-за трусости Дункана? Я сдерживаю улыбку. Дункан явно не проинформировал Рэда, что решил спустить дело на тормозах. Несколько мгновений я притворяюсь, будто обдумываю это предложение, потом киваю:

— Ладно.

— Стью взбесился как зверь из-за того, что вы ему сказали. А чтобы выпустить пар, выбрал не того человека. Они с Мактавишем и так уже были на ножах. Когда-то они дружили, наверно, потому так люто и расплевались. Оба завелись с пол-оборота и прямо остервенели. Мак пытался урезонить Стью, а потом пустил в ход кулаки, ну и вломил ему по первое число, и видно было, что сводил старые счеты.

У меня перехватывает дыхание.

— А раньше они дрались так сильно?

— С детских лет вроде такого не было.

— Так почему же сцепились в тот вечер?

— Я же вам сказал — вы завели Стью, Инти. Упомянули о том, что он вовсю пытался скрывать. Это еще если признать, что ваши обвинения не липа. У него руки так и чесались приложить кого-нибудь, а тут Дункан подвернулся, а Дункан сам на него давно зуб точил.

Я обдумываю это.

— А потом что? — спрашиваю я, ожидая, что Стюарта, может быть, отправили в больницу.

Но Рэд говорит:

— Отвез его в кутузку на ночь.

И все?

— И все.

Вы точно знаете, что Дункан отвез его в участок?

— А куда же еще?

— И это был последний раз, когда вы видели Стюарта?

Рэд кивает.

Я встаю.

— Тогда спасибо.

— Мисс Флинн. Я не очень-то пылаю любовью к нашему копу после того, как он на моих глазах с катушек сорвался. Но, поверьте, вам не стоит состязаться с Мактавишем. И, честно говоря, вы пытаетесь совать нос повсюду, тогда как у вас самой рыльце в пушку. Поберегитесь. Мы все знаем, что случилось со Стюартом. Эту войну вам не выиграть.

— А вы считаете, это война? — Я, улыбаясь, направляюсь к двери. — Тогда я перехожу к боевым действиям, Рэд, просто чтоб вы знали.

Я останавливаю машину около полицейского участка, чувствуя подступающую тошноту. Опустив стекло, я подставляю лицо прохладному воздуху, который высушивает пот на горячем лбу. Допустим, Дункан тем вечером препроводил окровавленного Стюарта сюда, тогда его заперли бы в камере до утра, скорее всего зарегистрировав задержание в журнале, и освободили бы на следующий день. А значит, среди ночи он не мог быть в лесу и встретить там свою смерть. Напрашивается вывод, что Дункан отвез Стюарта куда-то в другое место, а потом вернулся в паб, где ждала его я. А затем, где-то около половины третьего, снова исчез. Моя временная шкала от этого не становится яснее.

Однако мотив вырисовывается.

Теперь я отлично понимаю, зачем Дункану убивать Стюарта Бернса. Чего я никак не могу взять в толк — если он сделал это, то почему просто бросил тело, чтобы его нашли.

Единственное разумное объяснение, которое приходит мне в голову, — чтобы представить дело так, будто Стюарта загрыз волк.

Может, Дункан и не собирался убивать, но Стюарт умер от ран, полученных во время драки, и полицейский увидел возможность извлечь двойную выгоду: избежать тюремного срока за убийство и создать законный предлог избавиться от волков, чтобы разрядить напряжение среди окрестных фермеров и вернуть жизнь в привычное русло.

Если так, он, должно быть, ломает голову над тем, куда делось тело.

А может, и нет. В любом случае, картина преступления начинает проясняться.

Я отправляюсь к ферме Бернсов. С тех пор как я столкнулась с Лэйни и ее братьями у школы, я избегала приезжать сюда — понятно ведь, что она вовсе не мечтает меня видеть. Но я за нее волнуюсь и хочу ее проведать. Если вдова Стюарта пожелает поговорить со мной о том вечере — и только в этом случае, — возможно, ей удастся пролить свет на произошедшее около паба и рассказать, возил Дункан ее мужа в полицию или нет. Но в первую очередь я еду, чтобы завезти ей испеченный Эгги каравай хлеба и кастрюльку супа, тоже приготовленного моей сестрой, а также бутылку вина.

Жонглируя своими подношениями, я пытаюсь освободить руку, чтобы постучать в дверь. Внутри горит свет, и я вижу, как в окне мелькает лицо Лэйни, а потом шторы задергиваются. Она не открывает.

Вероятно, она винит меня за разыгравшийся в тот вечер конфликт, за драку, которая привела к исчезновению Стюарта. Но не исключено, что она злится на меня просто за то, что я вмешиваюсь. Сказать по правде, я тоже начинаю думать, что мне не следовало соваться в семейные дела. Я пристраиваю еду и вино на пороге и оставляю вдову в покое.

* * *

— Инти Флинн. Чем обязан?

— Хотела пригласить тебя сегодня днем понаблюдать за волками.

Дункан долго молчит. Я слушаю, как он дышит в трубке.

— Это еще зачем?

— Редко удается устроить наблюдательный пункт с таким хорошим видом на волчье логово. Оттуда удобно следить за ними.

— И зачем мне это?

Мало кому в этом мире выпадает возможность посмотреть на волков в живой природе. Это ни с чем не сравнимое зрелище. Я пытаюсь заставить тебя переменить отношение к ним, Дункан.

Я буквально слышу, как он размышляет.

— И когда именно приходить?

Укрытие сделано из бревен и вмещает всего двух-трех человек. Низкое строение с покрытой травой крышей сливается с окружающим пространством, а из узкого смотрового окна во все стороны видна холмистая местность, занимающая часть юго-восточных склонов горного хребта Кернгормс.

Здесь действительно совершенно дикий край.

От необозримой дали захватывает дух. Я чувствую себя песчинкой, отделенной от цивилизации миллионами километров.

Я уже много дней не была на базе, потому что отсюда в бинокль видно, как стая Еленши собирается у логова в ожидании потомства. Мать, Номер Восемь, забилась в нору, которую вырыла вместе со своим партнером, и не выходит оттуда целых шесть суток. Это, скорее всего, значит, что детеныши уже родились и вот-вот вылезут наружу. Остальные четыре волка, включая Номер Десять, возвратившуюся из долгого странствия, держатся поблизости. Все утро я наблюдаю, как двое из них резвятся, одна волчица с восторгом таскает в зубах длинное белое лебединое перо и наступает на него лапой, а самец-вожак без конца носится за тенями от облаков. Самец Номер Четырнадцать, наш самый старый волк, невозмутимо посматривает на них, тогда как бдительная Номер Десять крадучись расхаживает туда-сюда по берегу реки, завороженная чем-то в воде. Наблюдая за ними, я все яснее осознаю, что даже приблизительно никогда не пойму тайн волчьего сознания, и улыбаюсь глупому подростку внутри себя, самонадеянно полагавшему, будто он может раскрыть секреты серых хищников.

Дверь с грохотом распахивается, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности.

— О господи, Дункан.

Чтобы войти в маленькое помещение, он сутулится и выглядит при этом совершенно растерянным — что я здесь делаю?

Надеюсь, он воспринимает приглашение как попытку примирения и не догадывается, что на самом деле это тактический ход.

Дункан неуклюже втискивается внутрь, оставаясь около двери. Садится как можно дальше от меня. Передавая ему второй бинокль и показывая, куда смотреть, я улавливаю, как едва заметно меняется выражение его лица — движение глаз, подергивание губ. Я наблюдаю, как двигаются его руки, как он занимает собой пространство, пытаюсь изучить его, как волки изучают свою жертву, расшифровать его жесты и гримасы. Чего бы мне это ни стоило, я выясню правду о той ночи. Если потребуется к нему подлизываться, что ж, я не гордая.

— Это стая Гленши, — говорю я. — Они ждут, когда размножающаяся самка принесет приплод.

Дункан спокойно наблюдает за ними, глядя то на одного волка, то на другого.

— Только четверо?

— И мать в логове.

— Кто из них вожак?

— Размножающийся самец Номер Семь, вон там подальше слева.

— Что он делает?

Я перевожу бинокль на Седьмого, который, держа палку передними лапами, грызет ее и пытается с ней бороться, и пожимаю плечами.

— Играет.

Дункан хмурится.

— Они не кажутся такими уж страшными. — Он искоса поглядывает на меня. — Но, с другой стороны, ты тоже.

Я не знаю, что на это ответить. Двоим в тесном помещении жарко и душно.

— Кто тебе сказал, что меня следует бояться?

— У меня своя голова на плечах.

Предполагалось, что я должна с ним сблизиться, и вот пожалуйста: я только раздражаюсь.

— Отличное замечание, особенно из твоих уст. — Я смахиваю челку с потного лба. — Я знала, что ты не можешь быть таким милягой, как кажешься. Ангелов не бывает.

— Что с тобой случилось? — спрашивает Дункан.

— Ничего, — со злостью бросаю я и наношу ответный удар: — А что случилось с твоей ногой?

Ответа я не ожидаю, но он объясняет:

— Мой отец хватанул по ней крикетной битой и размозжил мне бедро. Мама не хотела злить его еще больше, отвозя меня в больницу, а потому перевязала сама как могла, и кость срослась неправильно.

Мне становится нечем дышать. Гнев потухает мгновенно до последнего уголька, в горле встают слезы, и мне приходится сдерживаться, чтобы не потянуться к нему.

— Сколько тебе было? — спрашиваю я как можно более ровным тоном.

Он пожимает плечами.

— Не помню. Тринадцать, кажется.

Начинается дождь, о чем тучи предупреждали меня целый день.

— Неумолимая погода, — бормочу я, огорченная и неуверенная, что надо делать, что говорить. Я снова ошиблась в отношении него.

— «Ведь может лето на плато и услаждать, как мед, и лютовать, как кнут», — цитирует Дункан стихотворение Нэн Шеперд.

— Много ли найдется полицейских, которые знают поэзию? — говорю я, смахивая мошку с лица — даже при закрытой двери надоедливые твари умудряются проникнуть внутрь. Кажется, я испытываю облегчение оттого, что мы ушли от темы крикетных бит и сломанных костей, и ненавижу себя за малодушие.

— Думаю, много.

Я качаю головой:

— Я таких не знаю.

— Дай догадаюсь — твой отец коп?

— Мама. И она не из тех, кто читает стихи. Правда? А из каких?

— Из тех, кто, заподозрив неладное, принимает меры, а не кукует всю ночь в машине, дожидаясь, когда в доме произойдет преступление.

В ответ на это следует тишина.

И я понимаю, что, вероятно, больше всего не могу простить ему именно этого: бездействия.

— Она много рассказывает тебе о своей работе? — интересуется Дункан.

Я пожимаю плечами.

— Я к тому, что любому мало-мальски толковому детективу известно: нельзя арестовывать человека, если ты не сможешь засадить его за решетку, если у тебя нет железных доказательств его вины или если после этого он пойдет домой и пуще прежнего выместит злобу на жене. Иногда дело заканчивается убийством.

Я удивленно смотрю на него.

— Так случилось с твоими родителями? Он снова поворачивается к волкам. Кивает.

— А ты пытался защитить мать.

— Нет, — говорит Дункан. — Не пытался. В тот раз нет. В тот день я точно истукан смотрел, как он забивает ее до смерти.

Внутри у меня пробуждается болезненное узнавание.

Дункан продолжает:

— Я убил своего отца, вовсе не защищая себя или кого-то другого, как потом сказали на суде. Защищать было уже некого. Думаю, тебе следует это знать.

— Почему же тогда?

Он дергает челюстью.

— Из мести. Из ненависти. Он уже был мертв, когда я взял ту же самую крикетную биту и размозжил ему череп.

Я с трудом глотаю, щеки горят. Слова слетают с языка без моего согласия:

— А мою сестру искалечил муж.

Дункан резко поворачивает ко мне голову:

— Что?

— У меня есть сестра-близнец.

Он выпускает воздух из легких.

— Извини, — с запинкой произносит он. — Мне очень, очень жаль. Прости меня.

Я испускаю сдавленный смешок.

— За что? Ты же не виноват. — Я поднимаю к глазам дрожащую руку, давя пальцами на веки. Меня снова начинает тошнить. — Это перевернуло всю мою жизнь, — признаюсь я. — Я стала такой, что и представить себе не могла. Я хотела убить его. Ужасно хотела. Словно одичала. Дункан, я… ты не представляешь, каким нежным созданием я была раньше. Я верила, что в мире разлита магия, а сейчас я просто… жесткая злая женщина.

— Ты и сейчас нежная, — отвечает он. — Притворяешься черствой, но все твои поступки выдают доброту.

В конце концов я начинаю плакать.

Мой рука ложится на живот, где уже намечается небольшая выпуклость. Нужно заставить себя убрать ее оттуда, или меня уничтожат.

Может быть, в другой жизни.

Ладонь Дункана, большая и теплая, лежит на моей пояснице, и мне следовало оказать ему такую же поддержку.

— А где сейчас твоя сестра?

Я вытираю глаза.

— Дома.

— В Голубом коттедже? — От растерянности он хмурится. — Я не знал, что ты живешь не одна.

— Она не выходит на улицу. Только в фантазиях. — Я ерзаю, с трудом подбирая слова. — Не знаю… вот что может случиться. С человеком. Его можно просто раздавить. У нас есть способность уничтожать друг друга.

— Ты пробовала помочь ей?

— Да. Устраивала в клинику, где ей могли оказать надлежащую помощь, ну, знаешь, сеансы с психологом, курс медикаментозного лечения и все такое. Но она не выносила жизни там, хотела просто тишины. Хотела одиночества. Вот почему я привезла ее сюда. Думала, в таком тихом месте она пойдет на поправку.

Следует долгое молчание, потом Дункан спрашивает:

— Ты была там, когда это случилось?

Я вглядываюсь в пелену дождя, ища глазами волков, но они исчезли.

— Нет, — отвечаю я.

Проходит время, а дождь все не стихает.

— Пойдем, — говорю я. — Я обещала тебе наблюдение за волками, а здесь мы уже все посмотрели.

— И что?

— Найдем другую стаю, если ты не передумал.

Мы выходим под косо хлещущий дождь, натянув капюшоны. К дороге нужно спускаться по высокому склону, и я вижу вдалеке, где Дункан припарковал свой пикап.

— Моя машина стоит дальше, — говорю я, когда мы приближаемся. — Поезжай за мной.

Мы едем назад в сторону дома, потом сворачиваем на север, к лесу Абернети. Когда мы останавливаемся на опушке, дождь прекращается, и Фингал выпрыгивает из салона пикапа и восторженно лижет мне руки. Привет, приятель.

— Он сможет вести себя тихо или лучше его оставить? — спрашиваю я.

— Он знает, что там нельзя шуметь. Его запах не побеспокоит волков?

— Не больше, чем наш.

Мы втроем двигаемся в путь и вскоре попадаем в объятия деревьев. Мох покрывает землю желто-зеленым ковром. Папоротники достигают в высоту моих плеч. Я касаюсь шершавых стволов и гладких веток, провожу пальцами по нежной листве, колючим иглам хвойных. Подошвы ботинок утопают во влажном грунте. Сквозь лесной полог видно серое небо, падающий сверху свет делает очертания растений четче, а цвета богаче, сочнее. Хотя сейчас лето, здесь холодно и спокойно. Солнце сюда не проникает. Дождь оставил после себя особый, ни на что не похожий запах и блестящие капли на кончиках листьев. Я приноравливаюсь к шагу Дункана, а Фингал радостно носится впереди нас, гоняя кроликов.

— Ему когда-нибудь удавалось поймать хоть одного? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Дункан. — Если бы и удалось, я все равно не знаю, что с ними делать.

Через березовую рощу мы подходим к серебристому озеру, пес терпеливо ждет нас на берегу. Мы останавливаемся и молча любуемся чудесным видом. Большая бело-коричневая хищная птица ныряет вниз и хватает извивающуюся чешуйчатую рыбу, трепыхается над поверхностью брызжущей воды, с трудом поднимает тяжелую форель и даже с увесистым грузом в когтях изящно взмывает вверх на сильных полосатых крыльях.

Когда она улетает, я с восторгом выдыхаю:

— Потрясающе!

— Это скопа, — говорит Дункан, улыбаясь.

— Никогда ничего подобного не видела.

— Значит, она подготовила представление специально для тебя.

— Рыба была вполовину ее размера!

— Я слышал, что скопы способны хватать такую большую добычу, что приходится тащить ее под водой. Когда их когти застревают в рыбе, отпустить ее они уже не могут, и иногда птицы из-за этого даже тонут.

Улыбка сходит с моего лица. И все равно это незабываемое зрелище, настоящий подарок натуралисту. Жаль, что Эгги с нами нет.

Я поворачиваюсь, чтобы изучить землю в поисках следов, помета, сломанных растений. Лес карабкается по склону, и мы следуем за ним.

— Ты знаешь, где волки? — спрашивает через какое-то время Дункан, задыхаясь.

Я замедляю шаг.

— Нет.

— А как же их ошейники — разве по ним нельзя узнать местонахождение?

— Только если настроить на правильную частоту в правильное время, но у меня все равно нет с собой оборудования. — Я искоса бросаю на него взгляд. — Валков очень трудно найти. Если ты не знаешь их, не знаешь их территории, это дело безнадежное. Однажды я познакомилась с группой документалистов, которые десять лет гонялись за волками и только дважды заметили их издали.

— Почему это так сложно?

— Волки пугливы. Они выживают благодаря тому, что остаются незаметными, и поэтому они чуть ли не самые живучие существа в природе.

— Так что же, мы должны думать как волки?

— Нет, это невозможно.

— Как же тогда мы их найдем?

— Ты умеешь хранить секреты, Дункан?

Он печально улыбается.

— Вероятно, к несчастью для себя.

— Пообещай, что будешь использовать то, что я скажу, только для благих целей.

— Обещаю.

Я возвращаю ему улыбку.

— Волков выследить нельзя. Но можно выследить их добычу.

Мы забираемся на высокую скалу, густо поросшую вереском с сиреневыми цветками в виде колокольчиков. Под нами стадо оленей лениво щиплет зелень на поляне, а за ней струится речка, бегущая между холмами. Под ногами я замечаю помет и приседаю, чтобы рассмотреть его.

— Волки? — спрашивает Дункан, и я киваю. — Значит, они были здесь. Тут безопасно?

Я пожимаю плечами, наслаждаясь его замешательством.

— Почему помет белый?

— Вероятно, потому что они грызли кости, — объясняю я.

— Жуть.

Я оглядываюсь на него через плечо:

— Я тебя от них защищу.

Он встречается со мной глазами:

— Точно?

Я выпрямляюсь.

— Я похожа на человека, который позволит волкам загрызть тебя?

— Это я и пытаюсь выяснить, — отвечает он.

Мы садимся на краю скалы, свесив ноги. Дункан расстегивает плащ, демонстрируя замечательный оранжевый джемпер, почти неонового оттенка. Еще одно произведение неизвестной мастерицы, пока мое самое любимое.

— Ух ты. Офигенный джемпер.

Он улыбается.

— Кто тебе вяжет?

— В городе есть кружок вязания.

— Я слышала.

— Его члены не одинаково искусны в этом деле, и потому мои джемперы разного качества. — Он отодвигает воротник плаща, показывая на плече дыры с вытянутыми нитками.

Я улыбаюсь:

— И ты все равно их носишь?

— Конечно.

— Лучше застегнись, а то такой аляповатый цвет может отпугнуть животных.

Он быстро застегивается.

Фингал лежит между нами, часто дыша и вывалив на сторону язык, и внимательно наблюдает за оленями внизу.

— Почему ты выбрала волков? — интересуется Дункан. — Почему посвятила им жизнь?

— Для спасения планеты нужно сохранять виды животных начиная с хищников. Иначе у нас не будет возможности вообще ничего спасти.

Не сразу он снова спрашивает:

— Ясно, но все-таки почему?

— Ну… — Я спотыкаюсь и пытаюсь обдумать ответ. — Я всегда любила волков, без всяких причин. Всегда хотела разгадать их секреты. А потом узнала, что они могут спасти леса… — Я взглядываю на Дункана. — Есть люди, которым в жизни необходима некоторая одичалость.

Он медленно кивает.

— И ты узнала их секреты?

— Конечно, нет.

Мы оба улыбаемся.

— А как насчет тебя? Почему ты стал копом? Из-за того, что произошло с твоими родителями?

— В общем да. Но мне понадобилось время, чтобы заслужить значок полицейского. В юности я был тот еще гаденыш. Провоцировал драки, все время устраивал вокруг себя бедлам. Думаю, меня питала ярость, но я отравлял все вокруг. Я знал, что если покачусь и дальше по той же дорожке, то убью кого-нибудь. Поэтому я принял решение: во что бы то ни стало обратиться к покою и доброте. Мои усилия — капля в море по сравнению с материнской святостью, но я стараюсь, каждый день.

Некоторое время мы молчим, и я размышляю о коварстве ярости, о которой он говорит.

Дункан обводит рукой лесистые холмы.

— Эти деревья происходят напрямую из ледникового периода, — рассказывает он. — Первые сосны появились в Шотландии примерно за семь тысяч лет до нашей эры, и это то, что осталось, неразрывная эволюционная цепочка.

Знаю, думаю я. Потому я и здесь.

— Но тебе ведь это уже известно, правда? — спрашивает он.

— Когда ты привез Стюарта домой в тот вечер после паба, Лэйни была там?

Дункан запинается.

— Значит, вот зачем ты меня позвала?

Я не отвечаю.

Он качает головой.

— Я отправил Лэйни ждать нас на станции. Не хотел, чтобы она присутствовала при драке. Когда все закончилось, я отвез Стюарта на станцию, чтобы она забрала его домой.

Так-так.

— И она отвезла?

Дункан всматривается мне в лицо.

— Что ты хочешь у меня выведать?

— Просто пытаюсь выстроить события по порядку.

— Я не могу распространяться о подробностях рассле…

— Да-да, я знаю.

После тягостного молчания он говорит:

— Я посадил Стюарта к ней в машину, и она повезла его домой.

— Значит, Лэйни последняя его видела? Разве это не делает ее подозреваемой номер один?

— Делает.

— Так. И что же тогда рассказывает она?

Дункан разводит руками.

— Только что она привезла мужа домой и они легли спать, а утром она проснулась и обнаружила, что его нет. Она подумала, что он ушел в конюшню работать, но ни днем, ни вечером он не вернулся.

Черт. Если Лэйни говорит правду, то это все меняет. Выходит, что я по-прежнему не имею ни малейшего представления о том, как, когда и зачем Стюарт пошел той дорогой в лесу.

Лэйни, конечно, может и лгать. Так же как и Дункан. Возможно даже, что они сочинили эту версию вместе.

— Ты еще спишь с ней? — спрашиваю я. Из всех вопросов, которые я задавала, именно на этот я не хочу знать ответа.

Я чувствую, как Дункан напрягся.

— Нет, — говорит он. — Все закончилось еще до тебя.

Я ловлю себя на том, что одновременно хочу и не хочу ему верить, желая найти вескую причину для сомнений вместо этой зияющей бездны неуверенности.

— Ты еще любишь ее? — спрашиваю я, смягчив голос.

— Инти, что…

— Ты ведь когда-то любил ее, верно? В юности. Должно быть, старая любовь не ржавеет, если ты не побоялся скандала и завел роман с замужней женщиной, хотя кругом полно свободных — трахай сколько влезет. — Теперь я веду себя как идиотка и понимаю, что снова злюсь.

— Мне небезразлична ее судьба, — говорит Дункан, обнаруживая большую зрелость, чем я. — Я беспокоюсь о Лэйни. Мне противно то, как Стюарт с ней обращался. Вряд ли у меня остались к ней чувства, давно уже нет. Я потерял способность любить, и это к лучшему. После того, что случилось, она боялась меня. Все боялись. Смерть забирается к тебе под кожу, ты носишь ее с собой. Люди это чувствуют.

Мы уже готовы сдаться. Холодный ветер причитает в ветвях окружающих нас деревьев. Олени уже давно бродят по поляне, обгрызая стебли подроста и съедая побеги растений, лишая их шансов на жизнь. При таких условиях эта поляна никогда снова не станет лесом. Я как раз с раздражением думаю, почему бы волкам не растрясти свои задницы и не выполнить природное предназначение, когда замечаю какое-то движение. Сначала это похоже на игру света, потом между деревьями что-то мелькает.

Я хватаю Дункана за руку, предупреждая его сидеть тихо.

Из тени медленно выползает бледная лапа. Потом морда с черным кончиком. Настороженные уши. Белая волчица.

Я указываю Дункану, куда смотреть.

Затем веду рукой вдоль берега реки, где из-за деревьев также спокойно смотрит бурый волк. Они стоят с подветренной стороны, так, чтобы их нельзя было учуять.

— Они унюхали нас, — шепчу я, — но они раненые и голодные. И кто знает, сколько они будут следить за стадом.

— Они нападут?

— Может быть. Здесь удобное место.

Два волка, которых мы видим, — Пепел и ее новоиспеченный зять, Номер Двенадцать, — стоят неподвижно, наблюдая. Дочь Пепел, Номер Тринадцать, тоже где-то здесь, возможно, потихоньку подбирается с другой стороны, чтобы отрезать оленям пути отхода. А позади нее прячутся шестеро неуклюжих волчат, страстно желающих учиться охоте. Я привела сюда Дункана, чтобы посмотреть на стадо, но не могу поверить, что нам повезло заметить хищников. Олени действительно находятся на территории стаи Абернети, но, несмотря на свое прежнее бахвальство, я редко сталкивалась с волками, за которыми не следила по джипиэс-датчикам или радиосигналам.

Интересно, что видит Дункан, когда смотрит на них? В моих глазах они выглядят грациозно-сильными, бесконечно терпеливыми и самыми красивыми созданиями на свете. И в тот миг, когда я думаю об этом, они обмениваются безмолвными знаками и вырываются из своих укрытий. Ловкие, мощные, великолепные. Олени бегут. Большинство устремляется на север, к горам. Пятьсот голов оленей мчатся стадом, и земля содрогается от могучего грохота, который я чувствую телом, рукой, лежащей в руке Дункана, вибрирует от их дружного топота, вибрация проходит сквозь нас — всего два волка сотрясают мир.

Отколовшаяся от общей толпы группа оленей бросается к реке. Иногда вода может служить хорошим убежищем: вброд волки переправляются намного медленнее, чем олени. Но сегодня это оказывается ошибкой, потому что Номер Тринадцать и молодняк сторожат на противоположном берегу, так что пересекать поток нельзя. Беглецы в панике барахтаются в воде.

Пепел и Номер Двенадцать врезаются в стадо, отделяя оленя, которого уже выбрали. Это маленькая самка. Охотники высматривали ее несколько дней. Пепел гонит ее в реку, где несчастной преграждают дорогу соплеменники. Они суматошно мечутся вверх и вниз по реке, и в этой коловерти Пепел почти не торопясь входит в воду и смыкает свою пасть — и мой рот — на шее у жертвы.

— Боже мой, — выдыхает Дункан.

Олень пытается вырваться, но Пепел только крепче стискивает безжалостные зубы, и мощные челюсти держат бедную самку мертвой хваткой. Она позволяет добыче немного протащить себя вперед, пока олень не спотыкается и не тонет. Оба животных какое-то время совершенно неподвижны. В этой игре на терпение есть что-то интимное. Теперь, когда стая волков их больше не преследует, остальные олени разбегаются. Хищники смотрят, как их вожак, дождавшись последнего дыхания жертвы, тащит ее на траву. Пепел, Двенадцатый и Тринадцатая принимаются пожирать добычу, пачкая кровью шкуру. Молодые волки рыскают вокруг, порой бросаясь попробовать свежего мяса, но знают, что им достанутся лишь объедки.

Мой рот наполняется теплой слюной; я ощущаю волчий голод. Для человека нет ничего проще и определеннее.

Я моргаю в меркнущем свете и только сейчас осознаю, что сгущается темнота. Скоро мы уже не сможем разглядеть пирующих волков, так же как и дорогу домой. И еще я понимаю, что до сих пор держу руку Дункана, и отпускаю ее.

— Нам нужно идти, — говорю я.

Сначала он не отвечает, потом произносит:

— Невероятно… — И медленно качает головой. В сумерках мне кажется, что в глазах у него стоят слезы.

— Да, — ласково говорю я. — Впечатление незабываемое.

Между нами проскальзывает какой-то другой тип понимания, оно словно бы выходит на иной уровень. С самого начала мы ощущали взаимное желание, но теперь появилось нечто новое. В его присутствии я чувствую тишину и спокойствие.

Но слишком быстро мне приходит в голову: я настолько прониклась чувствами волка, что не испытала ощущений оленя. Ни разрываемой плоти, ни ужаса пожираемой жертвы. Только вкус крови. Я отворачиваюсь от Дункана.

Мы долго идем к машинам. Я беспокоюсь из-за ноги Дункана; он хромает теперь гораздо сильнее, и лицо у него бледное как полотно. Я начинаю сомневаться, дойдет ли он до пикапа, и быстро пытаюсь сообразить, что предпринять, если он будет не в состоянии идти дальше. Можно соорудить подобие носилок и тащить его волоком. Можно съездить за помощью. Но он продолжает ковылять, делая один упрямый шаг за другим. Когда мы наконец добираемся до машин, Дункана трясет, а у меня кружится голова и я уверена, что вокруг нас в темноте шевелятся какие-то фигуры.

— Спокойной ночи, — говорит он, и я испытываю облегчение оттого, что мы прощаемся так просто. Но потом он добавляет: — Я понимаю, почему ты никому не доверяешь. Но доверие нужно проявлять изначально, а не ждать, пока люди его заслужат.

Верхушки деревьев медленно раскачиваются на ветру. Я жду воя волчицы, но сегодня она не подает голоса. Занята поглощением пищи.

— В дикой природе нет такого понятия, как доверие, — тихо отвечаю я. — Оно нужно только людям.

20

Мы жили на Аляске уже пять лет. Нам троим по большей части удавалось сосуществовать. Но я заметила перемену в своей сестре. Она больше не светилась изнутри, не радовалась по утрам каждому дню. Давно уже она не придумывала новых знаков для нашего языка близнецов; собственно, я даже не помнила, когда в последний раз она им пользовалась. Эгги преподавала языкознание в Университете Аляски в Анкоридже и по вечерам часто уходила из дома развеяться. Они с Гасом постоянно ругались, устраивали дикие скандалы с громкими воплями. Однако бросать друг друга не собирались; раздоры, казалось, отчаянно сплачивали их, хотя я и не могла представить, как им удается сохранить взаимное уважение, учитывая гадости, которыми сестра с мужем не моргнув глазом осыпали друг друга, или своеобразные соревнования во взаимных унижениях. Я хотела помочь им расстаться, но не знала как и понимала, что только они сами могут с этим справиться, и все же презирала свою позицию стороннего наблюдателя и опасалась, что пожалею о своем бездействии.

Но так уж сложилось, что мне в жизни, как всегда, предназначалась роль молчаливого свидетеля их интимных отношений. Я убеждала себя, что Эгги сильная и понимает, что делает, чего хочет и до какой степени может терпеть, и я не ошибалась — она действительно была очень сильной, но тогда я не знала, что любую силу можно свести на нет достаточным сопротивлением.

Я стала задерживаться на работе допоздна и ночевать на базе. Не могла выносить мысли о том, что пойду домой, где сестра с мужем орут друг на друга или целуются, буду чувствовать украденное ощущение прикосновения его губ к моим и едкий стыд, сопровождающий мое желание. Я скучала по сестре и ненавидела Гаса за то, что он встал между нами, больше всего на свете. Возможно, отчасти я злилась и на Эгги за то, что она позволила ему это.

Как-то в воскресенье вечером, после того как всю неделю ночевала на работе, я наконец поволоклась домой. Океан усталости угрожал утащить меня в глубины забытья, но голоса, доносившиеся из дома, дали мне понять, что спать в ближайшее время не придется. В моей гостиной собралась орава мужиков — коллег Гаса, хирургов. Они вежливо меня поприветствовали и вернулись к просмотру футбольного матча. Я нашла Гаса у холодильника — он вынимал пиво.

— Привет.

— Привет, детка, помоги-ка мне.

Я бросила рюкзак и взяла охапку жестяных банок.

— Я бы пожертвовал одним яйцом ради австралийского пива, — с тоской произнес он, глядя на банки американского напитка в своих руках.

— Где Эгги? — спросила я.

— Ушла, — небрежно бросил Гас и вернулся в гостиную, но плечи выдавали, насколько он напряжен.

Я пошла следом за ним и стала раздавать пиво гостям, которые принимали его без слов благодарности.

— С кем она ушла?

— С коллегами.

— Ладно. Я пойду спать, так что можно не шуметь?

— Само собой, принцесса, мы все равно уже расходимся.

Я поднялась в свою комнату, села на кровать и позвонила Эгги.

Ответил мужской голос:

— Алло?

— Кто это? — спросила я.

— Люк.

Я с облегчением выдохнула, потому что слышала о Люке — они с сестрой вместе работали в университете.

— Люк, можно поговорить с Эгги?

— Она прихворнула. — Я расслышала в его тоне насмешку, и меня охватило раздражение.

— Что это значит?

— Что она перепила и теперь ее выворачивает в туалете.

— Где вы находитесь? Я приеду за ней.

— В этом нет необходимости.

— Нет есть. Назовите ваш адрес.

Видимо, я произнесла это очень убедительно, потому что Люк продиктовал мне адрес. Я схватила ключи и ринулась вниз по лестнице.

— Где пожар, детка? — окликнул меня Гас, перекрывая вопли дружков, когда я неслась к двери.

— Я еду за Эгги.

Под ногами хрустел гравий. Было холодно, я выдыхала облачка пара. Вскоре я услышала хруст еще чьих-то шагов и чье-то дыхание.

— Тебе не обязательно ехать. Я заберу ее, — сказала я, однако он сел в мою машину, и мы молча поехали по ночным улицам Анкориджа. Я плохо знала город, поскольку проводила здесь мало времени, но Гас указывал мне дорогу.

Когда мы подошли к двери, я предупредила:

— Только… не устраивай сцен, ладно? Они просто товарищи по работе.

— Само собой, — ответил он и, надо заметить, действительно выглядел совершенно спокойным.

Когда Люк открыл дверь, Гас со всей дури ударил его кулаком в лицо, опрокинув на пол.

— Твою мать! я опустилась на одно колено, голова кружилась, в глазах мутилось. Твою же мать, как больно. Из глаз лились слезы, в голове горячо пульсировало. Когда ко мне вернулась способность соображать, я стала считать вдохи, преодолевая боль: один, два, три, четыре, пять. Пульсация в носу, глазах, черепе начала притупляться. Моргая, чтобы вернуть ясность зрения, я встала и прошла следом за Гасом в дом, остановившись около Люка. Он стонал и прижимал к разбитому носу руку, и, увидев это, я машинально потянулась к своему — крови не было, но я чувствовала теплую липкую струйку на своем лице, текущую между пальцами, заползающую в рот.

— Извините, — произнесла я. — Вам нужна помощь?

— Просто убирайтесь из моего дома, — пробормотал Люк.

Я нашла Гаса на пороге туалета. Эгги распласталась на кафельном полу в обнимку с унитазом, в котором плавала свежая рвота. Она была почти без сознания, и, глядя на нее, я ощутила слабость и тошноту. Гас же смотрел на жену с поразительным равнодушием.

Я села на пол и прижала сестру к себе, убирая волосы ей с лица. У Гаса, по крайней мере, хватило достоинства смыть воду.

— Эгги, тебе совсем плохо?

Она открыла глаза и, увидев меня, улыбнулась.

— Привет тебе, — сказала она и засмеялась. — Привет мне.

— Ты можешь встать?

— Конечно, — ответила сестра, но сильно преувеличила свои возможности.

Мы с Гасом поддерживали ее, когда она на подкашивающихся, как у новорожденного жеребенка, ногах плелась к машине.

— Дорогой, — обратилась она к мужу, когда тот пытался запихнуть ее на заднее сиденье. — Подожди.

— Садись в машину, Эгги, — велел он.

— Ты злишься на меня, любимый?

— Догадайся, блин.

Она засмеялась.

— Это странно.

— Просто заткнись, — ровным голосом проговорил он, и внутри у меня проснулась настороженность.

— Я не хотела, — сказала она.

— Не ври.

— Как ты не можешь понять, — протянула Эгги, — я не твоя собственность.

Гас засунул ее голову в машину. Она отдернула ее назад, чуть не стукнувшись о проем дверцы. Я потеряла равновесие и покачнулась.

— Эй! — окликнула я Гаса, но он боролся с Эгги, пытаясь пристегнуть ее ремнем безопасности, однако делал это очень грубо, она сопротивлялась, и тогда он что-то зарычал и схватил ее за горло, чтобы утихомирить, и, когда его пальцы пережали мне трахею, я неловко шарахнула его кулаком по затылку, шарахнула себя кулаком по затылку.

Гас резко обернулся, схватившись за голову и глядя на меня одичавшим взглядом.

— Какого черта? Я просто сажал ее в машину!

Я была оглушена собственным ударом, но мне удалось выдавить:

— Нельзя ли с ней поосторожнее?

Он засмеялся.

— Гребать-колотить! Ты понятия не имеешь, что тут происходит, да? Она, блин, обожает трагедии — и создает их. Она получает удовольствие, когда с ней обращаются грубо.

— Прекрати, Гас.

— И не одна она. Тебе, насколько я помню, тоже это нравилось.

Я оттолкнула его и сунула в машину голову, в висках от возбуждения стучала кровь. Эгги перестала сопротивляться и теперь пыталась сама застегнуть ремень безопасности. Я протянула руку, аккуратно защелкнула застежку и сжала сестре руку.

— Все хорошо?

— Конечно, — ответила Эгги, и это прозвучало так устало, словно она больше не могла выносить переутомления. Она медленно провела пальцем от своего лба вниз по щеке — любовный жест, один из знаков нашего тайного языка. — А у тебя, Инти?

— Нормально. Поехали домой.

Когда мы добрались, она спала. Гас отнес ее в дом на руках. Наша горячность прошла. В воздухе больше не носились молнии, чувствовалась только усталость и грусть. Я принесла Эгги стакан воды и анальгин и нашла Гаса на диване в гостиной. Его друзья-хирурги разъехались по домам, и он сидел в темноте один.

Со звоном в ушах, выжатая как лимон, я села рядом с ним и сказала:

— Это уж было слишком. Ты перешел всякие границы.

— Знаю.

— Эгги не сделала ничего плохого.

— Ты считаешь, это нормально, что она напилась в стельку в доме у чужого мужика?

— Они друзья. У нее есть право иметь друзей, так же как и напиваться.

Каменное молчание довольно красноречиво выражало его несогласие.

Я встала. Это бессмысленный разговор.

— Пора повзрослеть, Гас.

— Я не знал, что в тебе это есть, Инти, — сказал он, останавливая меня.

— Что?

— Способность драться. Я думал, ты слишком нежное создание для этого.

Я повернулась, чтобы он мог видеть мое лицо.

— Когда речь идет о моей сестре, я способна на что угодно. Не забывай об этом.

Следующим утром, когда Гас уехал на работу, я пришла в супружескую спальню и присела на кровать с его стороны. Эгги была бледная, глаза пустые, но с улыбкой поблагодарила меня за кофе и приподнялась, чтобы насладиться им.

— К этому времени ты обычно уже уходишь, — заметила она.

— Сегодня опоздаю. Нам надо поговорить.

— Я уже в курсе, что произошло, Инти.

— Я все равно скажу тебе, это нужно мне. — Я облизала губы, глядя в окно на залитую солнцем улицу» — Давно следовало это сказать, но я не хотела… не хотела вмешиваться, однако это пора прекратить. Ты должна бросить Гаса.

— Знаю.

— Он плохой человек.

— Значит, мне он идеально подходит. Я тоже кусок дерьма.

Я удивленно взглянула на сестру.

— Ты меня пугаешь.

— Что я собой представляю, кроме твоей бледной тени? Что еще я делаю, кроме того что всю жизнь таскаюсь за тобой? Без тебя я вообще ничто. У меня отвалилась челюсть.

— А я уверена, что я без тебя ничто.

Эгги испустила смешок.

— Так кто же из нас прав?

— Не знаю.

— Я скучаю по тебе, — сказала я.

— Я тоже по тебе скучаю, — отозвалась она.

— Я соберу вещи. Мы можем сегодня же уехать. Эгги покачала головой, и я поняла: она и думать не захочет об отъезде, пока не случится что-то совершенно ужасное. Потом она ошарашила меня:

— Хотя ты, пожалуй, и правда собери свои вещи. Найдешь где-нибудь жилье, может поближе к работе.

Я потрясенно взглянула на сестру.

— Что ты имеешь в виду?

— Тебе совершенно не нужно мириться с нашей поганой жизнью. Все эти скандалы. Ужас, да и только, я замечаю, как ты ненавидишь появляться здесь.

— Я тебя не брошу.

— Это не значит бросить, — закатив глаза, возразила она. — Не драматизируй. Ты можешь снять квартиру для себя одной. Тебе нужно личное пространство.

Предложение казалось бы разумным, если только не принимать во внимание, что мы никогда не жили отдельно и никогда не хотели этого, и уверенность, что мы всегда были единодушны в этом вопросе, пробудила у меня в душе тревогу. Гас вставал между нами, и Эгги позволяла ему, и в этом что-то сильно настораживало.

И тогда идея начала приобретать форму.

21

Вечер четверга. Я топчусь на холодной улице около магазина пряжи, пытаясь собраться с силами, чтобы войти. Что я делаю? С местными жителями я общаться не хочу, так какой черт принес меня сюда? Наконец я решаюсь и открываю дверь. Над порогом звенит колокольчик, и несколько лиц поворачиваются ко мне.

— А вот и она, — говорит Дуглас. — Входите, милочка.

Старик встает, предлагая мне свой стул, и берет себе другой.

— Спасибо, — благодарю я, садясь рядом с миссис Дойл, которую Дункан навещает почти каждый день и у которой я покупала тест на беременность.

Люди сидят в круг, некоторые лица мне знакомы — Холли и Бонни машут мне, — а остальных, не только женщин, но и пару мужчин, я не узнаю.

Холли, оказавшаяся рядом со мной, передает мне чашку.

— Что это?

— Вино из крапивы, — отвечает она. — Дуглас сам его делает.

— Домашнее? — Я отхлебываю и издаю долгий свист.

— Да, это ракетное топливо, но выбора у нас нет — он заставляет нас пить свое зелье, — улыбается Холли.

— А где же ваше вязанье? — спрашивает меня миссис Дойл, но она говорит с таким сильным шотландским акцентом, что я не понимаю, и ей приходится повторить вопрос.

— У меня его нет. Я никогда раньше не вязала.

— Надо же, — удивляется пожилая дама. — Ну ничего, дорогая, я вас научу. — Это ей тоже приходится повторять, пока она не фыркает от смеха: — А я-то думала, это я глухая тетеря.

Холли переводит эти слова для меня, и мы все вместе смеемся.

Пока миссис Дойл учит меня вязать на огромных спицах, вытягивая нить из толстых мотков шерсти, которые, как я подозреваю, обычно используются, чтобы занять детей, Холли болтает — выясняется, что у них с Амелией есть дочери-двойняшки, которые не перестают их расстраивать. Узнав, что я тоже одна из девочек-близнецов, которые когда-то постоянно огорчали маму, она даже визжит от восторга.

— Помоги мне, Инти, пожалуйста. Они только и делают, что шепчутся друг с другом и потешаются над нами!

Миссис Дойл пытается распустить жалкий результат моих стараний, и оказывается, что даже семидесятитрехлетняя женщина, которая едва шевелит артритными руками, в состоянии сделать несколько рядов вязки, не спутав нитки. Я пожимаю плечами.

Холли я говорю:

— Тебе не понравится то, что я скажу.

— Давай, ошарашь меня.

— Ты никогда не сможешь стать им настолько близкой, как они друг для друга, так что брось пытаться прямо сейчас.

Она откидывается на спинку стула.

— Господи. Она сногсшибательна, а, миссис Дойл?

— Не упоминай имя Господа всуе, дорогая, — не поднимая глаз, отвечает старушка.

— Извините, миссис Дойл.

Затем разговор переходит к питомнику Дан-дрегган, расположенному к западу отсюда, окало озера Лох-Несс, — центру деятельности благотворительной организации «Деревья для жизни», предпринимающей усилия по спасению живой природы. Миссис Дойл, как выясняется, давно работает там волонтером и завтра отправляется туда на очередной этап посадок.

— Сколько вы им помогаете? — спрашиваю я ее.

— Уже много лет. В этих краях большинство людей время от времени сажают деревья. Нужно же заботиться о своем доме, правда?

Она медленно, чтобы я понимала ее, рассказывает мне о четырех тысячах гектаров земли, на которых воссоздан лес, о миллионах посаженных деревьев, а заодно и о проблемах, с которыми сталкиваются защитники природы.

— Березы каждый год разбрасывают огромное количество семян, но олени приходят и поедают молодые деревца, так что после них ничего не растет. Уж сколько десятилетий мы пытаемся уменьшить вред от оленей, это началось еще до вашего рождения, дорогая. Но в тех краях нет волков, которые могли бы сократить популяцию. Так что нам здесь очень повезло.

— Может, волки придут и туда, — шепотом говорю я. — Когда поймут, что там безопасно.

— Ах, как я на это надеюсь. Но пока знаете, что мы делаем, чтобы заставлять оленей менять места выгула?

— Что?

Она показывает на Дугласа и сипло смеется.

— Мистер Макрей иногда ездит туда со мной и вместе с несколькими женщинами помоложе выходит в лес ночью с волынками. Разрази меня гром, если это не самый ужасный звук на земле, но он прогоняет с места наглых вредителей.

Я смеюсь вместе с ней, а Дуглас выпрямляется на стуле.

— Теперь я вижу, что вы не хотели оскорбить мое исполнение, миссис Дойл.

— Вовсе нет, мистер Макрей, учитывая обстоятельства, я была довольно деликатна.

Хохоча, Дуглас держится за живот, и вскоре весь кружок подхватывает наш смех. Мне кажется, два старика слегка флиртуют друг с другом.

— А что еще делается, чтобы возродить шотландскую природу? — спрашиваю я миссис Дойл, желая разговорить ее. Я счастлива найти такого собеседника.

— Ой, много чего, дорогая. Начиналось все, я бы сказала, наперекосяк. Когда мы осознали, что из-за вырубки деревьев у нас остаются только несколько жалких рощиц каледонской сосны, то лесничие, вместо того чтобы сажать исконные растения, зачем-то попытались приживить здесь неродные хвойники! Безумие! Это губительно для местной флоры. Ну вот, и потом здравый смысл возобладал, и мы стали сажать эндемики и возвращать в лес бедных пропавших животных. Для начала бобров. Я слышала, к югу от нас владельцы земли платят за то, чтобы на их территориях водилась живность, так сильно они любят зверюшек. А скоро мы поедем на север, на заболоченные земли.

— А где это?

— На полуострове Амхойн. Там самое большое в мире торфяное болото. Оно хранит неисчерпаемые запасы углерода. Больше, чем любой лес, я полагаю.

— Серьезно?

— И они еще хотят построить там космодром! Не где-нибудь, а именно там! Болваны. Знаете, что происходит с торфом, если на него попадет искра? Он загорится и будет гореть бесконечно, выпуская весь этот углерод в воздух. Такие места требуют бережного отношения, а эти умники решили запускать оттуда ракеты! Видали вы таких кретинов, а?

Я киваю; этот рассказ и правда привел меня в ужас.

— А что вы будете там делать?

— Протестовать, конечно.

Я с восхищением смотрю на собеседницу.

— Надеюсь, вы не обидитесь на мои слова, но я встречала мало людей вашего возраста, которые так приветствуют идею сохранения природы.

— Ой, какая ерунда. Таких, как я, полно среди зеленых бузотеров. Мы еще ого-го!

Я слышу в ее голосе страсть, и душу согревает надежда.

— А знаете, в чем секрет, дорогая?

— В чем же?

— Все очень просто: не обязательно заниматься возрождением в очень больших масштабах. Можно начать с малого, со своего заднего двора. Я много лет выращиваю полевые цветы, и о! — какие только крошечные существа не наведываются ко мне в гости.

— Как чудесно, — с придыханием произношу я. — Можно я тоже как-нибудь наведаюсь к вам?

— Конечно, дорогая, это будет честь для меня, — отвечает миссис Дойл. — Внести свой вклад гораздо проще, чем многие думают, — добавляет она. — Но знаете, перемены многих пугают, — заключает пожилая женщина через некоторое время. — Однако дело в том, что, когда ты распахиваешь сердце для возрождения пейзажа, ты открываешь дорогу и для возрождения самого себя.

Проходит пара часов, и я успеваю поговорить с большинством членов клуба, а Дуглас — рассказать множество совершенно непристойных анекдотов, заставляя нас всех хихикать. Мы угощаемся вкусным сыром; когда я тянусь за мягким бри, миссис Дойл тихо предупреждает: «Не советую вам, дорогая. И только когда мы закругляемся, мне приходит в голову, что это удачная возможность выведать что-нибудь о Дункане.

— Миссис Дойл, — обращаюсь я к старушке, сворачивая оставшуюся шерсть так же, как она.

— Да, милая?

— Я заметила, что Дункан часто вас навещает…

— О, дай Бог ему здоровья. — Она очаровательно улыбается. — Мы все любим нашего Дункана.

Я не знаю, о чем именно собираюсь спросить, и в конце концов просто говорю:

— Он кажется очень добрым.

— О да, Дункан очень добрый. Очень. Вот почему мы все так часто зовем бедного парнишку к себе.

— Что вы имеете в виду?

— Этому мальчику нужна любовь. Семья.

Я с удивлением смотрю на нее. Мне как-то не приходило в голову, что это они о нем заботятся, а не наоборот. Что на самом деле это Дункан одинокий человек, нуждающийся в помощи.

После кружка вязания я еду в «Белого гуся». В переполненном людьми пабе сидит Лэйни. Она пришла со своими братьями и Фергюсом и пьет белое вино. Мне не хочется припирать ее к стенке, но, может быть, на публике она скорее согласится со мной разговаривать. Я направляюсь к ее столу, мужчины приветственно кивают мне, но Лэйни не здоровается. Она смотрит на меня молча, с ожиданием и кажется при этом измученной, усталой не по годам. Теперь она единственная владелица близкой к разорению фермы. Но по крайней мере, она больше не боится за свою жизнь.

— Привет, Инти, — здоровается со мной Фергюс. — Присоединишься к нам?

— Можно я украду у вас Лэйни на пару слов? — спрашиваю я.

Женщина колеблется, потом встает.

— Что вы пьете?

— Шардоне.

Я указываю ей на тихий уголок около камина и направляюсь к бару. Сначала я хочу заказать два бокала вина, но потом передумываю и беру себе минеральную воду.

Я протискиваюсь за каменную стенку и сажусь на диванчик. Здесь можно поговорить с глазу на глаз, никто не подслушает.

— Как у вас дела?

— Нормально, спасибо.

Я с трудом глотаю и признаюсь:

— Я волновалась за вас. Приходила проведать пару раз…

— Спасибо за еду и вино. О чем вы хотели поговорить?

— Сначала я хочу сказать, что мне жаль Стюарта. Сочувствую вашей утрате.

— С чего бы вдруг? Вы достаточно ясно выразили свое отношение к нему.

Правда? А я-то думала, я чертовски смягчила свое мнение.

— Как держится его семья? Родители живут в городе, да?

Она кивает, слегка разжимая стиснутые руки.

— Все время спрашивают, где Стюарт.

— Что вы им отвечаете?

— Что я не знаю.

Я собираюсь посочувствовать ей, когда она добавляет:

— Но это ложь.

Слова замирают у меня на языке.

Лэйни смотрит на меня, изучает мое лицо, а я в ответ разглядываю ее и от неловкости стучу по столу пальцами.

— Что случилось той ночью? — спрашиваю я. — После того как вы забрали его со станции?

— Я отвезла мужа домой, и мы легли спать. А когда проснулась, его не было. Так я всем рассказываю.

— А это правда?

— Стью сильно избили. На груди и на животе были ужасные синяки. Пока мы ехали домой, он сказал, что Дункан набросился на него, как будто с цепи сорвался, и это наводит на размышления. В машине он раскинул мозгами и пришел к выводу, что без серьезного повода никто не станет так кидаться на людей. И спросил меня, был ли у него повод. — Лэйни отхлебывает вина. Она говорит спокойно, размеренно, но я думаю, что вино ей необходимо, чтобы сохранять невозмутимость. — Я ответила «нет», — продолжает она. — Не могла представить, что случится, если муж узнает правду. Я солгала и унесла бы эту тайну с собой в могилу.

Но, полагаю, он все знал. Может, давно уже догадывался. Несмотря на слабость, он все-таки заставил меня свернуть в другую сторону. Куда мы направляемся, не сказал, но как-то притих. Потому я почувствовала неладное: Стью не злился на меня — только закипал. Он явно что-то задумал.

Внезапно я начинаю нервничать. Не знаю, почему она рассказывает мне все это. Я, конечно, хотела услышать ее версию, но не подозревала, что это будет так трудно. В мозгу у меня срабатывает предупреждение об опасности.

— Мы добрались до поворота к дому Дункана, — продолжает Лэйни. — Я остановилась. Стью велел мне ехать дальше, но я не могла. Он вылез из машины и ушел.

— Когда это было? В какое время?

Она качает головой — не знаю, потерялось в памяти. События она излагает, как конспект, упоминая о моментах, которые, должно быть, тысячу раз прокручивала в голове.

— Я тронула машину, чтобы ехать домой. Позвонила Дункану. Предупредила его, что Стью знает о нас и направляется к нему. Я подумала про Стюарта: да пошел он куда подальше, пропади все пропадом, пусть делает что хочет; может, если он нападет на полицейского, то в конце концов ему это с рук не сойдет. Но он был в таком состоянии… Мне известно, на что он способен в слепой ярости. Я не могла просто… не знаю. Что-то заставило меня повернуть назад. Наверно, я надеялась остановить его в случае чего. — Она выпивает вино почти до дна. — На повороте, где он вышел, я его не нашла, а потому двинулась дальше. Проехала мимо вашего дома, через лес. И тогда увидела вас.

У меня пересыхает в горле.

— Я видела, что вы сделали с ним, — говорит мне Лэйни. — Вы были прямо около дороги. Вы знали, что вас прекрасно видно с дороги?

«Да. Я была слишком близко, черт возьми. Но что мне оставалось делать? Не я же бросила там труп!»

Подходит официант, чтобы забрать у Лэйни бокал. Она заказывает еще один.

— Два, пожалуйста, — чуть слышно произношу я.

Когда мы остаемся одни, я отодвигаю стул как можно дальше, втискиваясь в угол так, что невозможно дышать.

— Вы рассказывали об этом Дункану? Об этом вы говорили в тот вечер у него дома?

Она качает головой.

— Я умолчала о том, что видела, но хотела выяснить, почему он не ищет в той части леса — Дункан знал, что Стью пошел к нему той дорогой. Так почему же он не стал искать там?

— И что он ответил?

— Что искал. Что обошел все вокруг и ничего не обнаружил. Сказал, что это странно и Стюарт, должно быть, пошел куда-то еще.

Следует пауза.

Лэйни могла назвать ему конкретное место, где я похоронила Стюарта. Но не сделала этого, из чего я заключаю: она подозревает, что Дункан убил ее мужа.

Пока это единственное разумное объяснение. Он никому не сказал о звонке Лэйни, чтобы отвести от себя подозрения. Это значит, что Стюарт был около его дома, а также что Дункан находился в лесу во время убийства.

Когда Лэйни позвонила Дункану, чтобы предупредить его, он был со мной в постели. Ночью он вышел, чтобы встретиться со Стюартом. Возможно, они снова подрались. Дункан убил его. А потом услышал, как кто-то бредет по лесу, и скрылся. Не прятался ли он в темноте, наблюдая, как я закапываю тело, в то время как Лэйни наблюдала за мной с дороги? Или он ушел и не знал, что я была там? Но наверняка мог и догадаться, когда вернулся в дом и обнаружил, что в постели меня нет.

Подумать только: мы четверо в одно и то же время бродили по одному и тому же уголку леса, проходили друг мимо друга, как призраки в лунном свете.

Я опасаюсь, что меня сейчас вырвет.

По крайней мере — и это слабое, но утешение, если Дункан знает, что я сделала, он вряд ли арестует меня, рискуя навлечь на себя обвинение в тяжком преступлении. Но Лэйни не имела к этому никакого отношения. Она может еще обратиться в полицию и выдать нас обоих.

— Что вы собираетесь делать? — спрашиваю я.

— Я могла бы прямо сейчас запустить этим бокалом вам в физиономию, — говорит она так спокойно, что меня пробирает озноб. — Думаю, мне от этого полегчало бы.

— Да, возможно.

— Кто вы вообще такая? — спрашивает она. — Откуда явились? Как вы… Как человек может принять такое решение?

— Если честно, Лэйни, этот вопрос я задаю себе каждую долбаную ночь.

Нам приносят вино, и мы обе жадно приклады — ваемся к бокалам. Наплевать, что я не собиралась пить. Сейчас мне это совершенно по фигу.

— Вы когда-нибудь представляли, как бьете мужа? — спрашиваю я. — Когда он бил вас.

— Конечно. Я все время думала об этом. Размышляла, сумею ли. Воображала, как это можно сделать.

— Я тоже об этом думала. Когда я познакомилась с вами обоими и увидела ваши травмы, то эти мысли не выходили у меня из головы.

Лэйни с изумлением смотрит на меня.

— Но есть разница между тем, чтобы воображать преступление и совершить его в реальности, причем неизмеримая разница.

Она хмурится:

— Что вы имеете в виду?

— Если вы хотите донести на меня, — говорю я Лэйни, — я не стану вас винить. Тогда вы сможете похоронить мужа по-человечески. Для вашей семьи так лучше, да? Так что, если нужно, действуйте.

Она наклоняется вперед, глядя мне в глаза.

— Думаете, мне нужно ваше разрешение? Если бы я хотела вас сдать, то не медлила бы. Провалитесь вы, Инти. Чтоб вам пусто было за то, что вы сделали меня своей должницей. Я теперь обязана вам, и это полный звездец, потому что хреново принимать от кого-то подобные услуги. — Лэйни поднимает к глазам руку, и я вижу, что она трясется. Моя собеседница так порывисто встает, что стул с грохотом падает на пол. — Мы еще поговорим, ладно? — произносит она. — Попозже. Я просто… предполагалось, что я проведу приятный вечер в компании своих братьев, а теперь у меня пропало настроение.

— Конечно, как скажете. Извините, мне очень жаль. — Потом: — Лэйни… вы рады, что его нет?

Ответ значит слишком много.

Она смотрит на меня.

Вы всерьез спрашиваете меня об этом?

Я киваю.

Она проводит рукой по лицу. Потом говорит:

— Он был моим лучшим другом, я его любила и годами была призраком. Конечно, я рада, что его нет.

На улице я чувствую, как вся моя уверенность испаряется. Ее слова посеяли в моем мозгу какие-то сомнения.

Дома я забираюсь в кровать к сестре. Она не спит и поворачивается ко мне. Мы смотрим друг на друга в темноте.

— Ты настоящая? — шепчу я.

Она не издает ни звука и даже не шелохнется.

— Или ты умерла?

Эгги поднимает руку к лицу, прикасается пальцем к щекам, к своему лбу — к моему лбу, к своим губам — к моим губам.

— Я не могу избавиться от тебя, — настаиваю я, ясно ощущая ее прикосновения, и все же не игра ли это моего воображения? Не притворяюсь ли я, что это правда, когда на самом деле ничего подобного нет? — Ты призрак? — спрашиваю я ее.

Эгги до боли сжимает мою руку, так сильно, что чуть не ломает мне кости. Наверно, она сознательно пытается причинить мне боль. Потом она делает знак. Один из первых, которые когда-то придумала.

«Я не знаю».

22

На опытных делянках нет свежей поросли. Я прихожу на участок, где ботаники тщательно наблюдают за ходом эксперимента, надеясь на прогресс, но ничего не появилось ни на холме, ни в долине, где трава объедена до самой земли. Зелень не пробивается к солнцу из-под бурой невзрачности. Я знаю, еще рано, и сезон не тот, нужно дать время естественному ходу вещей, позволить волкам сотворить свое волшебство, — все это я знаю, но все равно брожу по этому клочку земли, словно наказывая себя. Из головы у меня не выходит Рэд и его ружье. Он даже менее терпелив, чем я.

Эгги оставляет мне рисунок в виде неровного круга с подписью внизу: «Грейпфрут. И теперь она тебя слышит».

* * *

На этой неделе она величиной с цукини. Может, это и не девочка, но в моем мозгу она обрела собственную форму, независимо от меня. Мое тело работает и ждет. Наступит ли день, когда Лэйни передумает?

* * *

Яркие языки осеннего костра лижут лесной полог. Гиацинтовый красный, цвет пятен на теле земляного клопа Lygaeus apterous. Голландский оранжевый, как полоска на голове желтоголового королька. Лимонно-желтый, как брюшко шершня. Сочные, трепещущие краски ласкают воздух и до неузнаваемости преображают эти места. Когда свежий ветер качает ветви, листья искрятся. В городе говорят, что зима придет рано и будет в этом году суровой. Сейчас еще только октябрь, но в воздухе уже чувствуется ее ледяное дыхание.

Номер Восемь давно принесла приплод, и детенышам уже исполнилось четырнадцать недель. Они покинули нору и начали питаться мясом; в отличие от волчат Абернети, у них есть здоровая стая, которая охотится, чтобы накормить их. Их глаза становятся золотыми. Они превращаются в хищников.

А моя малышка сейчас размером с баклажан.

* * *

Сначала на ферме около Глен-Троми убили корову. Места здесь, на западе национального парка, невзрачные. В воздухе висит серая морось, что-то среднее между дождем и туманом. В глухих пустошах не обитает ничто живое, и все же тут пасутся неухоженные коровы. Куда ни глянь, повсюду скот. Мы все ждали этого дня. Если некоторое время и стояла хрупкая тишина, то теперь все переменится: поднимется шум.

Мы с Эваном едем в лощину, чтобы осмотреть тушу и подтвердить, что корова стала жертвой волка. Вся туша разодрана, и нет сомнений, что только крупный хищник с чрезвычайно мощными челюстями мог нанести такие раны. Лисы исключены, они не охотятся в столь суровой местности и не обладают такой силой.

Владельцы — пожилая пара, Шеймус и Клэр. Шеймус безутешен: убитая корова — одна из лучших племенных особей, жившая на ферме много лет. У нее остался теленок, которого теперь придется растить без матери. У меня возникает впечатление, что хозяин оплакивал бы так любого из своих питомцев.

— Это ваша земля? — спрашиваю я, оглядывая пригибаемую ветром траву.

— Наши земли заканчиваются далеко к западу, — признается Шеймус.

— А ограда где-нибудь есть?

— Конечно, нет, эта пустошь никому не принадлежит.

Я поворачиваюсь к нему.

— Хотите совет? Отгоните скот на свою территорию и поставьте забор. Мы же предупреждали об этом несколько месяцев назад, и не раз. А теперь Фонд спасения волков должен возмещать вам ущерб?

Я качаю головой и направляюсь к машине. За моей спиной Эван извиняется перед фермером и объясняет ему меры предосторожности — снова. Мне стыдно за свой выпад; бедняга потерял животное, к которому привязался. Впрочем, он мог предотвратить несчастье, однако даже пальцем не пошевелил.

Я вижу приближающийся пикап Дункана и спешу дойти до своей машины, пока он не подъехал. Он стучит мне в окно, когда я уже завожу мотор. Я неохотно опускаю стекло, понимая, что живот уже округлился. Надеюсь, что пальто скроет это.

— Привет.

— Волк? — спрашивает он.

— Да.

— Что будем делать?

— С чем?

— С волком.

Я хмурюсь.

— Ничего, Дункан. Это всего лишь одна корова. Хозяевам за нее заплатят. Будут еще нападения. Тебе нужно приучить жителей к этой мысли, а не потакать их жалобам.

Я поднимаю стекло.

Новость об убитой корове быстро, если не сказать мгновенно, облетает окрестные фермы. И, словно идет война, ответный огонь следует незамедлительно. Тишина заканчивается.

Сначала, еще не успев ничего увидеть, я улавливаю запах. Мне он внушает отвращение, зато хищников привлекает. Я знаю, что это физиологическая реакция, но меня все равно охватывает ужас, и больше всего хочется развернуться и рвануть в противоположном направлении. Но я продолжаю идти вперед и наконец вижу источник вони.

Коттедж, где находится наша база, весь покрыт ярко-красной глазурью. Кто-то с диким восторгом, иначе не назовешь, разбрызгал по стенам и окнам полукруглые дорожки крови. Я пугаюсь, а ведь именно так и было задумано, и это меня злит, впрочем, как и все здесь происходящее.

Я тянусь к телефону, хотя еще только рассвело. Связи нет. Тут никогда нет связи. Приходится выйти в поле, чтобы поймать сигнал, но голос Дункана все равно периодически пропадает. Мне удается донести до него, что ему нужно приехать.

Дункан является полусонный. Я не подумала предупредить его, чтобы он не брал с собой Фингала, и теперь пес носится от одной кровавой лужи к другой, дрожа от радости.

— Кто-то постарался на славу, — бормочет Дункан. Я жду, пока он хромает вокруг дома, делая телефоном фотографии. — Внутрь вламывались?

— Нет.

— Уверена? Оборудование на месте?

— Ничего не взяли. И дверь была заперта.

— Тебя просто пытались напугать.

— Ясен перец, Дункан.

— Предоставь это мне. Ты держишься?

Я киваю, и он прыгает в машину. Фингал не откликается на зов, поскольку истерично лакает кровь животных, поэтому я подбегаю к нему и осторожно оттаскиваю за ошейник.

— Пойдем, чудище.

Пес восторженно тявкает и сам забирается в кузов пикапа.

— Я позвоню, если будут новости, — обещает Дункан.

Он смотрит на меня, и мне приходится сознательно останавливать себя от прикосновений к раздувшемуся животу. Беременность долгое время не бросалась в глаза. Теперь, когда я в голом виде, мое состояние совершенно очевидно. Но я уверена, что в толстых шерстяных джемперах и свободном пальто ничего не заметно. Выгляжу я неряшливо, но нельзя сказать, что это для меня нехарактерно.

— Спасибо, — отвечаю я.

Когда приезжают коллеги, мне удается отскрести только входную дверь, и по всему телу бегут реки пота.

— Что за паскудство, — произносит Зои. — Меня сейчас стошнит.

— Кто это сделал? — спрашивает Эван.

— Этого можно было ожидать, — замечает Нильс.

— Да? И никто меня не предупредил? — удивляется Зои.

— Ну, не конкретно такого.

— Здесь побывал какой-то зверь? — спрашивает она.

— Ты имеешь в виду, кроме… — Эван указывает на кровь.

— Да, живой.

— Тут была собака Дункана, — говорю я ей.

Зои стонет и чешет руки.

— Так и знала, у меня сыпь. Я не приспособлена для этой дикости. — Она вбегает внутрь, вероятно, чтобы взять антигистаминные препараты против аллергии на шерсть животных. Из-за двери она кричит: — Я не выйду, пока все не будет вымыто. А может, и тогда не выйду. Я теперь буду здесь жить.

— Вот удивила, — бормочет Эван и подходит ко мне. — Давай я все сделаю, босс. Мы с Нильсом тут управимся, а ты иди внутрь и начинай работать.

Я качаю головой и продолжаю скрести стены.

Эван понижает голос:

— Думаю, в твоем положении не стоит этого делать.

Я замираю.

— Что?

— Больше никто не знает. Просто у меня три сестры и целая куча племянниц и племянников.

Не то чтобы я держу это в большом секрете, просто изо всех сил пытаюсь не думать об этом, а значит, и не говорить. Поэтому никто, кроме миссис Дойл — а теперь еще и Эвана, — не догадывается.

Я отдаю ему губку и молча вхожу в коттедж. На мгновение я останавливаюсь, положив руку на плотную выпуклость живота. Внутри целая вселенная.

Когда стены отмывают, насколько возможно, я отправляю Эвана и Нильса в лес искать стаи и скачивать последние данные с джипиэс-ошейников. Нужно узнать, который из волков убил корову. Стая Танар занята охотой на пятнистого оленя с огромными рогами очень далеко от фермы Шеймуса и Клэр. Сомневаюсь, что это были они. Стая Гленши находится ближе всех к пустоши, но, пока волчата молодые, в полном составе держится около логова и, скорее всего, останется там еще на несколько месяцев. Нужно придумать, как надеть на детенышей ошейники. Сведения с ошейника Номера Десять показывают, что она осталась со стаей, чего я не ожидала. Я могла бы поспорить на деньги, что корову уложила именно она. Тем временем стая Абернети счастливо укрывается в своем лесу, расположенном на севере. То есть загадка так и не получает объяснения.

Следующее нападение гораздо хуже, чем первое.

Приближается Хеллоуин. Улицы увешаны гирляндами в виде цепочек и паутины. Фонари из тыкв с вырезанными гротескными гримасами стоят на крыльцах и углах домов. Бесовские фигуры пялятся из окон, и костлявые руки высовываются из-под земли. Шотландцы любят свои легенды о чудовищах и наслаждаются кошмарами и страшилками.

Я еду по городу и останавливаюсь около толпы людей на дороге. Моя первая мысль: это уличная вечеринка. Но когда они расступаются, пропуская меня, я замечаю что-то висящее на знаке с названием города, и это не похоже на другие побрякушки, украшающие улицы к празднику. Какое-то серое пятно. Высунутый язык. В животе у меня все ухает вниз.

Отрубленная голова старого Номера Четырнадцать, серого волка, пережившего всевозможные перипетии и приведшего свою семью из загона в безопасное место, висит в петле; все четыре лапы отрублены и прилажены на стрелки, указывающие направление.

Я перестаю быть женщиной, человеком, животным, чем бы я ни была. Я превращаюсь в ярость, одетую плотью.

Вечером с полей приходят голодные духи, ища убежища от приближающейся зимы. Угости их едой и позволь погреться, чтобы умиротворить их жажду мщения. Тонка граница между этим миром и тем светом. Таковы поверья, лежащие в основе Самхей-на, гэльского праздника урожая, знаменующего собой начало темного времени года, наступление холодов. В сумерках в поле за городом зажигается огромный костер. Жители со всего Кернгормса съезжаются сюда, одетые в жутковатые костюмы. Раньше они убивали корову; я почти чую в воздухе запах крови, оставшийся от этого примитивного языческого обычая. Я брожу между ряженых тел, обуреваемая собственным голодом.

Оказывается, что монстр, которого я ищу, безмозглый баран. Он сохранил труп Номера Четырнадцать, вероятно, чтобы нелегально продать шкуру или в качестве трофея, не догадавшись снять с волка радиоошейник. Очевидно, он его разорвал или опустил в воду и счел, что этого достаточно. Но такие ошейники почти невозможно вывести из строя, и потому джипиэс продолжает подавать на наши приборы код смерти. Так я и нашла преступника.

Его зовут Кольм Макклеллан. Тридцать один год, разведен, имеет двоих детей, которые с ним не живут. Он даже не фермер — но ему доставляет удовольствие охота. Я слежу за ним сегодня от самого его дома и вижу, как он ведет детей на праздник, угощает их конфетами и позволяет побегать вокруг потрескивающего огня.

На нем маска в виде волка.

Есть много способов убить человека. Например, незаметно толкнуть его в костер.

Кто-то задевает меня в толпе. Меня берут за руку, отвлекая от кровожадных мыслей. Я перевожу глаза с Кольма на скрытое тенью лицо Дункана.

— У тебя все хорошо? — спрашивает он меня.

Я пытаюсь пройти мимо него, но он меня останавливает.

— Инти. Мне жаль, что так случилось.

Я смотрю ему в лицо.

— Правда? Я думала, ты, так же как все они, хочешь, чтобы волков здесь не было.

— Не говори так. Ты же знаешь, что я изменился. Ты изменила меня. Я не сразу это понял, но теперь не сомневаюсь.

— В чем ты не сомневаешься?

— В том, что ты пришла сюда с добром.

Подобное заявление заставляет меня остановиться.

— Что же тебя в этом убедило?

— Ты, — говорит он.

Дункан отпускает мою руку, но только чтобы провести пальцем по лицу. Я трепещу; он знает, что я это чувствую. Кончик его пальца пробегает, вызывая лихорадку, от моего лба по щеке к губам. Это не похоже на обман, в отличие от пространства между нашими телами, потому что у нас общие кожа, мышцы, кости и нервные окончания. Я так легко могу потерять голову; волна чувств вот-вот накроет меня. На долю секунды кроме него ничего не существует, он весь мир, и малышка внутри меня — вселенная для нас обоих, но много лет назад я уже посвятила себя другой вселенной, той, где есть только моя сестра и я, и не знаю, как переживу это. Думаю, Дункан видит во мне то, чего на самом деле нет.

— Ты выяснил, кто это сделал? спрашиваю я.

— Еще нет. Но выясню. — Дункан наклоняется ближе к моему лицу. Я его достану.

Нет, не достанет. Потому что я его опережу.

Кольм завозит детей к их матери и направляется домой. Я еду за ним на некотором расстоянии. Он живет на краю города. У него есть большой ангар на заднем дворе, но он ставит машину на подъездной дорожке и идет в дом.

У меня с собой ломик. Я купила его в хозтоварах.

В темноте я направляюсь к машине Макклеллана и разбиваю ломом ветровое стекло. Опускаю его, нанося удары снова и снова. Потом крушу стекла дверец, одно за другим, и заднее тоже. Хозяин выскакивает на улицу. Кричит на меня. Пока он обзывает меня всеми возможными грязными словами, я замахиваюсь на его ногу и чувствую, как трещит калено. Кольм орет от боли, я ору от боли. Я чуть не падаю, в глазах вспыхивает фонтан искр. Но я дышу, опираюсь на лом и, когда мука заканчивается, ощущаю себя другим человеком. Я осознаю, что сделала, и испытываю кайф, головокружительный, шокирующий. Я могу продолжить, но вместо этого иду мимо Кольма на задний двор. С помощью лома открываю плохо закрытый ангар, но не нахожу внутри останков Номера Четырнадцать, только его радиоошейник, выброшенный в ведро с мусором.

Я звоню Дункану.

— Записывай адрес. И фамилию.

— Инти, надеюсь, что ты не…

Я говорю ему, куда ехать, и отключаюсь, потом стираю отпечатки пальцев с лома — зачем, не знаю, — бросаю его на пол, он со звоном падает, и я уезжаю.

— Сучка! — кричит Кольм.

В зеркало я вижу, как он распластался во дворе и становится все меньше и меньше.

Дома я беру из шкафа бутылку вина и выхожу с ней в загон для выгула лошадей. Делаю несколько глотков и ложусь спиной на холодную траву, глядя на гигантскую луну над головой. Небо такое чистое, такое беспредельное, что я падаю в него.

Слезы затекают мне в волосы.

Шаги по траве, кто-то опускается рядом со мной. Сестра берет у меня из рук бутылку и пьет, потом ставит ее так, чтобы я не дотянулась, и тоже ложится в темноте.

Наши пальцы переплетаются. Где-то рядом слышен тихий храп приближающейся лошади.

— Как ты думаешь, — спрашиваю я, — человек властен над самим собой?

Она не убирает руку, чтобы ответить, а продолжает держать мою.

— Кажется, большая часть меня осталась в отцовском лесу. А сейчас я полностью состою из того, что ненавижу.

Я закрываю глаза, волосы влажнеют от слез, и теперь я вся из соли.

Рука Эгги быстро двигается. «Нет, — показывает она и повторяет: — Нет».

Я поворачиваюсь к ней, скручиваясь в клубок. Яд вытекает из меня, так я не плакала с тех самых пор, потому что не имела права, ведь это моя сестра пострадала, а даже она не могла плакать.

Эгги обнимает меня, она обнимает меня так крепко, прижавшись губами к моему виску, и целует снова и снова, и когда кончики ее пальцев отстукивают ритм по моему позвоночнику, я возвращаюсь в наши маленькие тела в отцовском сарае, когда она вернула меня к жизни самый первый раз, как возвращает сейчас.

Она издает восклицание, поворачивает мне голову, и мы обе смотрим, как небо переливается зеленым, лиловым и синим — оттенками, слишком прекрасными, чтобы включать их в справочник Вернера, и я продолжаю плакать, но уже над красотой мира, над его тихим притяжением, над его тайной и тем, что все происходит в свое время, над его глубокой, неизбывной мудростью, ведь я была так близко к самому краю, а теперь вернулась. Не так ли чувствует себя Эгги каждый раз, когда возвращается ко мне?

23

Мне предъявлены обвинения в применении насилия и умышленном нанесении вреда имуществу. Кольму предъявлены обвинения в убийстве Номера Четырнадцать. Ни один из нас не проводит ночь в камере, но мы оба получаем крупные штрафы.

На протяжении дальнейших нескольких недель за стадами домашнего скота непрерывно тянется след смерти. Чуть ли не каждое утро я просыпаюсь от звонка Бонни, которая приглашает меня на очередную ферму, чтобы осмотреть очередной наполовину обглоданный труп овцы или коровы, или от звонка Энн Барри.

— Разберись с этим, Инти, — говорит Энн. — И немедленно, на кону вся твоя работа.

Я могла бы найти жертву по воронам, если бы хотела; они собираются над тушами огромными стаями. И с каждой новой смертью мой страх растет. Волк, кто бы это ни был, смекнул, что можно питаться скотом. Вообще волкам не нравится вкус домашних животных, они любят охоту, предпочитают дичь. На овец и коров, при всей их беззащитности, нападают только безнадежно голодные хищники. Значит, нужно выяснить, какой из волков так отчаянно проголодался, что игнорирует свой инстинкт, и почему.

Думаю, я уже знаю, кто это. Наверняка. И как только мы найдем подтверждения моей догадке, волчицу придется убить.

Сегодня стая Танар снялась с места и двигается к востоку, к границе владений Рэда — чуть ли не в самую опасную для них часть леса. Если люди в городе вознамерились объявить волкам войну, значит, мне нужно убедиться, что им не раздали дополнительное оружие и что волки не облегчают им задачу, расхаживая под носом у человека, который уже застрелил одного из них.

После наступления темноты я оставляю сестру перед телевизором и еду к ферме Рэда. Не сворачивая на подъездную дорожку, паркую машину около забора передней площадки для выгула животных. Я захватила с собой ружье из оружейного сейфа и достаю его из багажника, потом ступаю на землю Рэда. Место, где был убит Девятый, я огибаю, думая о бедном волке. Вхожу за ограду, просунув руку внутрь, чтобы открыть ворота, и запираю их за собой. За годы жизни с отцом я твердо усвоила: никогда не закрывай ворота, которые были открыты, и никогда не оставляй их распахнутыми, если нашла запертыми. Я не знаю, куда загнал Рэд овец сегодня, но в конце концов обнаруживаю их в восточном загоне, окруженном плотной сеткой и расположенном дальше всех от края леса. Надо отдать ему должное: он позаботился об их безопасности, тогда как многие фермеры до сих пор отказываются держать скот на огороженном пространстве. Полагаю, таким образом они нарочито демонстрируют свое пренебрежение нашими советами. Назло бабушке отмораживают себе уши.

Я приближаюсь к спящим овцам, защищающим ягнят от холода своими телами с густой косматой шерстью, и сажусь на траву. Глаза устремлены на опушку леса, ружье держу наготове, положив его на колени. Если волки задумают подобраться к овцам, они появятся из-за тех деревьев, и я буду их поджидать.

Размножающийся самец Номер Два, вожак стаи Танар и теперь самый сильный альфа-самец из всех волков, которых мы сюда привезли, по Вернеру, угольно-черный. Цвет обсидиана. Единственный черный волк в Шотландии. Черный как смоль, чернее, чем глубокая ночь. Огромный, весом в девяносто килограммов, он мог бы принадлежать к роду своих двоюродных братьев, более крупных канадских волков. Он двигается с изумительной плавностью, которая проистекает из большой силы. Поразительная животная мощь.

Я прихожу сюда каждую ночь, и сегодня, на пятый день своих наблюдений, вижу его золотые немигающие глаза и знаю, что это он.

Номер Два стоит под покровом леса и смотрит на нас.

Он смотрит на меня.

Ожидая своего часа.

Его стая соберется позади него, готовая броситься вперед, когда вожак подаст знак. Три голодных взрослых волка, которые чуют живую плоть с пульсирующей теплой кровью, но пока не отличают ее от другой добычи. Они рассредоточатся и окружат нас, двигаясь быстро и бесшумно, чтобы схватить овцу с краю стаи. Если они так решат, то могут цапнуть каждый по одной, а потом с легкостью перебить всех остальных. У медлительных, не приспособленных к борьбе стадных животных нет ни единого шанса противостоять свирепым лесным охотникам.

Я всегда больше волновалась об участи хищника, а не его жертвы. Первые живут, мучимые постоянным голодом. Каждая охота может стать для них последней. Так что, будь моя воля, я бы позволила волкам устроить пир. Но в этом мире хозяйничают люди. Пиршество в неправильном месте может стоить волкам жизни. Поэтому я поднимаю ружье, заряженное пулями, а не дротиками, и целюсь в самца Номер Два.

Выстрел хлопает в ночи и отзывается эхом в холмах. Отражающие свет луны глаза исчезают. Надеюсь, волк улепетывает вместе с семьей в безопасное место, испуганный выстрелом, который я направила выше его головы. Но на всякий случай я остаюсь.

Овцы просыпаются и бросаются бежать. Шаткой группой они направляются к ограде и сбиваются в кучу, выражая блеянием свое возмущение и любопытствуя, что, черт возьми, происходит.

Через пять минут по загону несется квадроцикл.

— Какого хрена? — Рэд выключает мотор и слезает с сиденья. — Кого вы подстрелили?

— Никого, — отвечаю я.

— Лучше не юлите, девочка.

— Я стреляла в лису.

Он таращит на меня глаза, пытаясь взять в толк, что я здесь делаю с ружьем. В темноте наши фигуры всего лишь силуэты.

— Вы следили за ними?

Я киваю.

Он опускает плечи и бормочет себе под нос что-то нечленораздельное. Потом:

— Зачем?

— Потому что я не больше вашего хочу видеть мертвых овец, — отвечаю я.

Рэд трет глаза.

— Ладно, оставьте это мне. Вам не следует гулять ночью одной, мисс, в вашем-то положении.

Я отворачиваюсь. Мне неприятно, что он намекает на мою беременность. Я чувствую себя беззащитной.

— Так вы попали? из спрашивает Рэд.

— Куда?

— В лису.

— Нет, сэр. Но она теперь знает, что отсюда надо держаться подальше.

— Откуда вам это известно?

Я смотрю ему в лицо.

— Животные усваивают уроки. В этом смысле они умнее людей.

Утром я отправляюсь навестить стаю Гленши. Где стая Танар, я знаю, после того как ночью они удостоили своим появлением границы фермы Рэда. А еще я несколько дней искала волков из Абернети и вчера наконец заметила их. Детеныши самки Пепел здорово подросли, им уже шесть месяцев. Выглядят они почти как взрослые, только пока щупловаты и нескладны, с непропорционально длинными ногами. Последыш Номер Двадцать все еще меньше всех, но братья и сестры считаются с ней. С возрастом она приобретает все более чистый белый цвет и становится даже светлее матери. Наблюдая, как Двадцатая повелевает своим более крупным братом, быстро кусая его пасть, быстро кусая мне рот, я снова восхищаюсь сложностью распределения авторитета среди волков. Они способны распознать личные качества и знают, что внутренняя сила ничуть не слабее физической. Доминирующее положение часто никак не связано с размером животного и степенью его агрессивности.

Сегодня холодно, и я рада, что нахожусь в убежище. Ветер свистит в пустых горах вокруг меня, стучит в маленькое, скрытое от глаз строение. Не будь этого наблюдательного пункта, я бы не смогла находиться здесь в такую погоду — меня бы сдуло.

Я подношу к глазам бинокль, чтобы следить за стаей Пгенши.

Не слишком ли я их очеловечиваю, воображая, как они тоскуют по товарищу? Вообще-то это установленный факт, что волки оплакивают своих близких. Вряд ли я выдумываю, что они скучают по убитому Номеру Четырнадцать. Они кажутся подавленными — никто не играет, даже волчата не шалят. И пропал не только Четырнадцатый. Я не вижу и Десятую. Сведения с джипиэс говорят мне, что она где-то здесь, по крайней мере совсем недавно была. Но, подстроив бинокль, я замечаю в траве радиоошейник. Она отгрызла его. Значит, может быть где угодно.

— Только не это, — порывисто выдыхаю я. Вот доказательство, которое я искала.

Конечно, это была она.

Волчица, которая не боится ничего и никого, даже человека.

Мне снятся самцы оленя, дерущиеся в лесу за самку; их рык, который я слышу, ранним утром проходя мимо, звонкое клацанье, разносящееся в тумане по всем окрестностям.

«Клак, — сталкиваются их рога, и они бросаются друг на друга. — Клак».

Я с толчком просыпаюсь.

Клак.

Это не рога, а что-то колотится в окно. Что-то мокрое. Нечто похожее на мешок с глухим стуком тыкается в стекло.

Что за хрень?

Там кто-то есть. Я бросаюсь в комнату сестры и вытаскиваю ее из постели. Кладу Эгги ничком на пол, чтобы нас не видели через окно.

Теперь к стуку присоединяются голоса, несколько голосов, воющих по-волчьи.

— Черт-черт-черт-черт-черт. Оставайся здесь и не двигайся.

Я крадусь в свою комнату и хватаю телефон. Теперь дом окружают фигуры, я слышу, как они стучат в двери и в окна, пытаясь попасть внутрь. Одна из них сильно хромает, я вижу силуэт, и нет, нет-нет-нет, это не может быть он, пожалуйста, пусть это будет не он. Но тут лунный свет падает на лицо, и я вижу вовсе не Дункана, а Кольма Макклеллана, обязанного хромотой мне.

Долбаной связи нет, и в раздражении я чуть не швыряю телефон в стекло. Я забираю сестру из ее комнаты, и мы, согнувшись пополам, бежим в ванную. Там в самом углу есть поручень, и, держась за него одной рукой, я другой высоко поднимаю телефон, пока он не ловит сеть. Пальцы автоматически набирают номер экстренной службы, но я останавливаюсь и вместо этого жму кнопку с номером Дункана. Он ближе.

— Инти? — Голос то ли пьяный, то ли сонный.

— Он здесь, — шепчу я. — Кольм. Он не один, и они пытаются проникнуть в дом.

— Еду.

Эгги ползет в кухню.

— Подожди!

Я крадусь следом за ней.

Она тянется в ящик за ножом. Я соглашаюсь, что мы должны вооружиться, и тоже беру себе нож. Мы съеживаемся на полу в кухне, и мне вдруг приходит в голову, что точно в таком же положении я нашла сестру недавно, когда она будто бы слышала на улице чьи-то шаги. Тогда я сказала ей, что она помешалась, но, боже мой, может, она была права!

А может, мы обе сбрендили.

Над нами разбивается окно, осыпая нас дождем стекла. Я прижимаю руку ко рту. У Эгги широко распахнуты глаза. Думаю, у меня тоже.

Слышится рев мотора. Несколько фигур бросаются прочь, но две остаются. Я встаю и выглядываю на улицу сквозь разбитое окно. Дункан. Он не вооружен.

— Ты арестован, Кольм, — объявляет он. — И вся твоя шайка тоже. Садитесь в пикап.

— Да пошел ты, гребаный предатель! Заделался защитником окружающей среды? — орет Кольм и с разбегу набрасывается на него, несмотря на свою палку и сломанную ногу, и мне кажется, что он в состоянии какого-то психоза, потому что ведет себя совершенно неадекватно. Я оседаю на пол, не желая видеть, что будет дальше, и мы с сестрой обнимаемся, и я чувствую, что с меня довольно, — насилия, которое я повидала, хватит на тысячу жизней.

Кто-то открывает дверь и входит в дом, это Дункан, но я не могу понять, как он попал внутрь, пока не замечаю, что на двери стекло тоже разбито, а значит, он смог дотянуться до замка изнутри. Только от этого мое сердце скачет еще быстрее, потому что теперь кто угодно может ворваться к нам.

Дункан видит нас, идет к нам. Я не знаю, что произошло на улице, но ему как-то удалось одолеть нападавших. Мое тело реагирует — оно боится его.

— Не надо! — кричу я, и он останавливается.

Я не понимаю причины страха, не могу объяснить его даже самой себе, но он, этот самый страх, здесь и ясно заявляет о себе, а я хочу прогнать его.

— Ты не пострадала?

— Просто уходи, Дункан, пожалуйста.

— Нужно поехать в больницу, чтобы тебя осмотрели, дорогая.

— Мы в порядке, ничего не случилось. Прошу тебя.

Я не могу выбросить из головы картину: как его кулак забивает Стюарта почти до смерти в свете уличного фонаря. Я представляю его той же ночью в лесу и хочу изгнать эти образы из своих мыслей, хочу прогнать его из моего личного пространства, из моей жизни.

Его глаза опускаются — и видят то, что я больше не могу скрывать, даже когда сижу, сгорбившись, на полу. Мой распухший живот. Он видит его, он все понимает и снова направляется к нам, и теперь я не просто чувствую отвращение, а в тревоге встаю на дыбы.

— Убирайся, — говорю я.

Дункан останавливается, ошеломленный.

— Извини.

Эгги встает между нами, защищая меня, и вытягивает руки, чтобы не подпустить его, и я думаю, здесь моя сестра, и, поскольку он тоже смотрит на нее, я также думаю, слава богу, что она реальна, она жива, я не чокнутая.

— Пожалуйста, не бойся меня, — говорит Дункан. — Вы обе не бойтесь. Я пришел помочь. Я с ними разобрался, слышите? Эти мерзавцы заперты в пикапе. Они вам ничего не сделают, они просто пытались вас напугать.

Вот же гниды, им это удалось.

Его взгляд все время возвращается к моему животу.

— Это…

— Уходи, Дункан! — кричу я.

Я стою неподвижно, только самое мое ядро трепещет. Я жду, будет ли он снова приближаться ко мне. Успею ли я дотянуться до ножа?

Неимоверный ужас на его лице почти колеблет мою уверенность, что он представляет угрозу.

— Все хорошо, я ухожу, — говорит Дункан, — ты в безопасности, — и потом он действительно уходит.

Мы с Эгги бросаемся обниматься. Предельное ожесточение выражается во всем ее облике. Я ощущаю его более отчетливо, чем за все последние годы.

Она отстраняется и показывает знаками: «Это он отец?»

Я киваю.

«Не пускай его больше».

Я встречаюсь с сестрой глазами. Я думала, что ее страх продиктован сумасшествием, но нет ничего ненормального в том, чтобы учиться на своем опыте. Ее бдительность, может быть, самая здравая вещь в нашей жизни.

— Не пущу, — обещаю я.

Позже я узнаю, что в мешке, с помощью которого разбили наше окно, лежали останки Номера Четырнадцать.

24

У меня созрел план, отчаянный план. Раз Эгги не может бросить мужа, тогда я стану ею, поиграю в старую забаву, наряжусь в ее одежды и положу конец этому губительному браку, брошу его ради нее. А сестре расскажу об этом только после того, как все закончится, чтобы она не пыталась остановить меня.

Я провела день с Эгги, вспоминая, каково это — влезть в ее шкуру, увидеть мир ее глазами. Глазами человека с безудержной страстью и бурным, искрометным темпераментом. Я достаточно видела ее вместе с Гасом, чтобы понимать, что в их взаимоотношениях постоянно замешана сила, что это нескончаемая игра в доминирование, граничившая с флиртом, прогулка по лезвию гнева и желания.

Когда пришло время, я надела вещи Эгги и сделала прическу и макияж как у нее. Это был маскарадный костюм, это была броня, и, по правде сказать, снова примерить на себя образ Эгги оказалось проще простого. Как ни странно, я чувствовала себя в нем как дома.

Я отправила Гасу сообщение с телефона Эгги и после работы встретилась с ним в городе. Мы пошли выпить в бар, и мои движения были неспешными, взгляды дерзкими, а выражение лица нарочитым, потому что такой была Эгги. Невозмутимой, даже скучающей, пока что-нибудь не возбуждало ее любопытства. Гас выглядел усталым, измотанным, но я видела, что он сосредоточен на мне. Что он изучает меня. Я не позволила себе нервничать из-за этого, а наслаждалась его вниманием, как делала бы Эгги, зная, что она заказывает музыку. Я наслаждалась положением желанной женщины, воистину запретным сладострастным трепетом, который давно подавила в себе, но теперь спустила с цепи.

Я не придумала, как осторожно завести разговор, как разогреться для важного сообщения, так что в полумраке бара просто выпалила:

— Мы с Инти съезжаем.

Гас с изумлением уставился на меня, и глаза его сверкнули, но он не двигался и так долго ничего не говорил, что я начала чувствовать, как земля уходит из-под ног.

— Кажется, — произнес Гас очень медленно, — я выразился достаточно ясно. — Его рука скользнула к моему бедру и стиснула его крепко, еще крепче. — Если ты попытаешься бросить меня, я найду тебя и убью твою сестру.

Я подумала, что ослышалась.

Тут-то и обнаружилась правда, слишком ужасная, чтобы я могла о ней догадаться. Никакой игры между ними не было. Только нешуточная опасность. За привлекательным лицом мужчины скрывалось чудовище. А я была слепа и не замечала этого.

— Пойдем домой, примем ванну, расслабимся. День выдался долгим.

Я так дрожала, что едва могла идти, но он вывел меня из бара, и я осознала, как смешно с моей стороны было полагать, что я задаю тон, что Эгги задает тон. Сила была всецело на его стороне, и он использовал ее, чтобы удерживать заложницу. Теперь я поняла, почему сестра пыталась заставить меня уехать.

По пути домой Гас рассказывал про работу, а я могла думать только о том, что должна выйти из машины, я должна выйти, я должна выйти, я должна открыть дверцу и вывалиться на дорогу, я должна сбежать, просто, черт возьми, сбежать, но, конечно, я не могла этого сделать без Эгги.

Он привел меня в их спальню. Я оцепенела. Нужно было заговорить, объяснить, что это я, но из моего рта вырвался только сухой хрип. Он закрыл дверь, а я все еще стояла как каменная. Никогда еще я не испытывала такого страха, липкого, горячего. И вдруг он обеими руками схватил меня за горло и стиснул его, перекрыв доступ воздуха. Так вот что он делал с Эгги. Неужели это происходило каждую ночь? В комнате, отделенной от моей всего одной стеной.

— Я думал, ты понимаешь, — проговорил он, душа меня, — как, блин, сильно я тебя люблю.

Он был безумцем. И собирался убить нас.

— Прекрати, — удалось прохрипеть мне, но он не остановился.

Тут дверь распахнулась, на пороге появилась Эгги, и руки Гаса отпустили мое горло, так что я, хватая ртом воздух, отшатнулась от него.

— Что за на фиг? — заорал он.

— Ага, попались, — сказала Эгги и улыбнулась.

— Вы поменялись местами? — В его глазах заплясал какой-то лихорадочный огонь, и сердце стало выпрыгивать у меня из груди; нам надо бежать, он сейчас совсем слетит с катушек. Но он вдруг разразился смехом. Аж рычал от хохота.

— Должен признать, офигенный розыгрыш. Я даже не догадывался.

Словно насилие и угрозы были просто шалостью.

— Ловко ты меня провела, Инти, — сказал он.

— Полагаю, мы доказали, способен ли ты нас различить, — проговорила Эгги, и голова у меня пошла кругом — что, черт возьми, происходит, такое впечатление, что они оба участвовали в какой-то мистификации, и потом я увидела, как рука Эгги за спиной делает мне знак. Мы уже много лет не общались на языке знаков.

«Уходи».

Она защищала меня. Она догадалась, что я намеревалась сделать, и собиралась разрядить обстановку. Но как я могла бросить ее одну с ним в этой комнате? Как я вообще теперь смогу оставлять их наедине?

Эгги поцеловала мужа, и это я поцеловала его, и меня чуть не вырвало. Ее рука снова подала знак: «Верь мне».

И я, трусиха, сбежала. Пошла в туалет, и меня действительно стало рвать, пока в желудке совсем ничего не осталось. После этого я села, окоченев как бревно, на край своей кровати, и стала прислушиваться к звукам за стеной. Так и слушала до самого рассвета.

25

Сегодня вечером мэр Энди Оукс созывает в школе собрание по поводу гибели скота, а нас, участников проекта, не приглашают. Боюсь представить, что они там наговорят.

Я пытаюсь отвлечься, отправившись в супермаркет за продуктами, и надеюсь не встретить там никого из знакомых. В глубокой задумчивости бесцельно слоняюсь по проходам, и приходится все время возвращаться в одни и те же отделы. Сотрудники магазина озираются на меня и перешептываются. Смущенная излишним вниманием, я сношу тележкой огромную стойку с собачьим кормом, отчего банки с грохотом сыплются на пол и катятся во все стороны.

Я опускаюсь на колени, чтобы собрать их, и два молодых кассира торопятся мне на помощь. Девушка и юноша не старше пятнадцати лет.

— Извините, — бормочу я.

— Ничего, мы все соберем, — приветливо отвечает девушка.

— Правда, мэм, не беспокойтесь, — добавляет парнишка.

Я сдаюсь, садясь на пятки. Трудно ползать, когда живот у тебя величиной с шар для боулинга. Теперь он, кажется, растет быстрее, в то время как силы истощаются, а спина все время болит. Утром я впервые заглянула в «Гугл», чтобы узнать, нормально ли это, и выяснила, что живот у меня меньше среднестатистического на таком сроке. Эгги сказала, плод сейчас размером с канталупу. Когда Интернет стал рассказывать мне, что ребенок теперь различает свет, кашляет, икает и видит сны, я в ледяной панике отложила телефон.

— Это вы занимаетесь волками? — спрашивает меня кассирша.

Я киваю, ожидая не знаю чего — выговора? Но подростки перестают собирать банки и смотрят на меня с восхищением.

— Какие они? — интересуется девушка. — Вы гладили их?

Мы находимся в последнем отделе, и вокруг никого нет. Я опираюсь спиной на полку с продуктами.

— Много раз.

— Волчат или взрослых?

— И тех и других.

Это приводит молодых людей в дикий восторг, и они подходят ближе ко мне.

— А они вас кусали?

— По-настоящему нет. Малыши могут пожевать твою руку или цапнуть тебя, но это только игра.

— А они вас узнают?

— Конечно. Волки живут семьями. Если вы их вырастили, то они будут верными, пока вы не отпустите их на свободу. — А иногда и после этого.

— А почему тогда вы не оставите их у себя?

— Дикие животные должны жить в лесу.

— А те, что здесь живут, действительно опасны? — спрашивает девочка. — Я ведь видела одного из них как-то ночью, но он просто убежал, так быстро, что его было почти не разглядеть.

Я начинаю подбирать слова.

— Если не подходить к ним близко, то бояться нечего. Только никогда не пытайтесь погладить их или покормить.

— А если он сам подошел? — вставляет юноша. — Ну, типа, пошли мы в поход, а тут вдруг волк.

— Запомните хорошенько: если вы наткнулись на волка в лесу и он не убежал, ни в коем случае не убегайте сами. Стоя лицом к лицу с волком, вы напугаете его. А если кинетесь наутек, он станет охотиться на вас.

Ребята, заинтригованные, смотрят на меня. Очень надеюсь, что они не будут искать способов проверить мои советы опытным путем.

— Тот, которого я видела, — тихо говорит девчушка, — был очень красивый.

Я киваю.

— Простите, что некоторые из наших жителей ведут себя как скоты, — извиняется парень. — Но не все настроены против вас. Очень многим нравится, что теперь в Шотландии снова будут волки. Совсем как раньше.

Я улыбаюсь.

— Спасибо, ребята. Это очень важно.

И я позволяю им поставить себя на ноги.

Когда я выхожу на улицу, совсем забыв о покупках, начинается снегопад. Я поднимаю голову к небу и наблюдаю медленное парение белых хлопьев. Настоящие пушистые снежинки, почти невесомые, сияющие в лунном свете.

Моя машина одиноко стоит на парковке, и кто-то прислонился к ней. На мгновение я вижу Гаса, его высокую широкоплечую фигуру, а потом он превращается в Дункана, и я набираю полную грудь воздуха в попытке успокоить сердце, которое все еще скачет при виде этого мужчины.

Я останавливаюсь в нескольких шагах. Он загораживает дверцу водительского места. Он что, намеренно так встал, чтобы я не могла уехать? О господи, нужно взять себя в руки.

— Я должен спросить… — Дункан проводит рукой по волосам, которые отросли, стали лохматыми и еще больше поседели. В неоновом свете вывески магазина он выглядит больным, с провалившимися глазами. Меня охватывает беспокойство. — Это мой ребенок?

Наверно, я ожидала этого вопроса, боялась его. Хотя он и слегка обижает меня — неужели Дункан думает, что я сплю сразу со всем городом?

— Нет, — отвечаю я. — Поскольку и не мой тоже. Я отдаю его на усыновление.

— Это такой хитрый способ ответить, что отец — я? Что ты и я — мы зачали его вместе?

Я не отвечаю.

— Позволь мне… можно помочь тебе, Инти? Ты не должна справляться с хлопотами одна.

— Ты же не хочешь иметь детей, — говорю я. — Ты сам мне это сказал.

Он испускает вздох, почти смех.

— Раньше так и было, пока я не встретил тебя. Уже когда я это говорил, я больше так не думал.

О боже.

— Не надо никому отдавать ребенка, — просит он.

Мне едва удается выдавить:

— Но я хочу этого.

— Почему? — спрашивает он.

Я закрываю глаза, у меня кружится голова.

— Потому что во мне не осталось ничего хорошего, Дункан. Одна только злость.

— Что за чушь?! — рявкает он.

Я подхожу к машине и тянусь к ручке дверцы, но не могу заставить себя открыть ее, просто стою, пытаясь не разомлеть.

— Я не убивал Стюарта, — резко говорит он. — Не думал, что мне нужно говорить это, но, похоже, ошибался.

Я встречаюсь с ним глазами.

— Я тебе не верю. — Только эта версия имеет смысл. — Ты был там, — продолжаю я, переставая скрывать то, что мне известно. — Лэйни позвонила тебе, сказала, где Стюарт. И ты пошел искать его.

— Но не нашел, — объясняет Дункан. — Я не нашел никого.

— Почему тогда ты ничего не сказал о ее звонке? Зачем таиться, если не для того, чтобы защитить себя?

— Чтобы защитить тебя! — восклицает он. — Я в ту ночь никого не встретил, Инти, но ты встретила, не так ли? Ты была там. Если от моего дома ты пошла к своему, то столкнулась с ним.

На его ресницах лежат снежинки, на моих тоже, мир вокруг плывет. Я забываю все слова.

— Я постоянно задаю себе один и тот же вопрос, — признается Дункан. — Имело бы для меня значение, окажись убийцей ты? И это идет вразрез со всеми моими убеждениями.

— Имело бы. Имеет, — отвечаю я. — Смерть проникает тебе под кожу, остается с тобой навсегда. Ты сам так сказал.

Я чувствую, как малышка царапает меня изнутри крошечными ноготками. «Только не сейчас, — умоляю я ее. — Прошу тебя, сладкая дынька, только не сейчас».

— Для меня самое важное — защитить свою сестру. А я не верю, что ты не причинишь нам вреда, — напрямик заявляю я ему. — Я никому не верю.

— Я был на твоем месте, Инти.

— Знаю, и это никуда не уходит.

— Ошибаешься, — возражает он. — Уходит, если мы отпускаем. Я старался не давить на тебя.

— Ты думаешь, любовь имеет какое-то значение? — спрашиваю я. — Любовь только создает опасность.

Я сажусь в машину.

— Инти.

Когда я выруливаю с парковки, «дворники» борются с пеленой снега. Но вскоре мне приходится съехать на обочину — я не уверена, что могу вести дальше. Я смотрю на снегопад, подсвеченный лучами фар.

Крошка внутри меня снова шевелится, крутится так сильно, что у меня перехватывает дыхание. Я прижимаю свою руку к ее ручке и чувствую, как она прижимается к моей, и так она узнает гораздо больше, чем я, про защиту, которую я выстроила, так она находит меня, она все видит, и больше ничего нельзя скрывать.

26

Дорога на машине от Денали до Анкориджа была долгой, и я ездила по ней все реже и реже. Но в тот вечер мне нужно было заснуть в своей кровати, поэтому я отправилась домой и снова обнаружила в гостиной мужчин. Это стало обычным делом. Гас был жалок, сердился на жену, которая боялась его и жила день за днем, стараясь «не провоцировать его». Но он хотел, чтобы и она была такой же жалкой, как он, а заодно и я тоже. А потому частенько приглашал домой приятелей, которые пили с почти вызывающим намерением надраться до поросячьего визга. Я этого не выносила и обычно сбегала на работу. Но в тот вечер я слишком устала, день выдался изнурительный, и я мечтала поспать.

Из Сиднея приехал Джеймс, кузен Гаса. Он неприкрыто ненавидел меня за нанесенное оскорбление: однажды я с ним переспала, а потом отказывалась, — и хотя он жил в моем доме, но за всю неделю не перемолвился со мной ни словом. Остальные гости были австралийские друзья Гаса и его коллеги-хирурги. Между американцами и австралийцами существовало странное соперничество: каждая сторона пыталась доказать, что может вылакать больше и вести себя мерзее. Австралийцы всегда выигрывали: эти товарищи Гаса из команды по регби были мудаками похлеще американцев.

Я пыталась незаметно проскользнуть мимо, но они, как обычно, позвали меня выпить с ними, всего один стаканчик, что всегда превращалось в несколько, прежде чем мне удавалось сбежать. В тот вечер у меня не было сил сопротивляться, так что я опустилась на диван рядом с парнем по имени Роббо и взяла пиво.

Вскоре последовало еще одно пиво, потом текила, а потом очередь дошла и до кокаина.

Мне не требовалось спиртного, чтобы чувствовать дурман, тошноту и помутнение сознания. Достаточно было сидеть там и наблюдать. Хотелось, чтобы Эгги пришла домой; ужасно хотелось. Я ощущала себя слишком старой для таких развлечений, словно я попала из своей настоящей жизни в какой-то безобразный, извращенный подростковый сон. Почему я живу в одном доме с человеком, которому нравятся подобные вещи? Почему моя сестра за ним замужем?

Страх унижал меня и заставлял сидеть там, пить и улыбаться, в то время как мозг сохранял обостренную настороженность и лихорадочно разрабатывал стратегию, как избавиться от этой повинности, никого не обидев.

Я наблюдала, как Гас делает шоты. Он демонстративно не обращал на меня внимания. Ничего-ничего. Скоро они напьются до бессознательного состояния, и я пойду спать. Джеймс сел рядом со мной и стиснул мне бедро. Он дышал зловонием, а руки у него были липкие. Мужчины вокруг меня подначивали друг друга, били копытами и храпели, как быки, а я тихо сидела, выбрав путь наименьшего сопротивления — переждать, не провоцировать скандал. Меньше всего мне хотелось устраивать сцены. Пьяные мужики непредсказуемы, они могут выйти из себя и начать все крушить, а я не хотела попасть под горячую руку, когда им в голову ударит моча.

Открылась дверь, и вошла сестра. От облегчения я чуть не разрыдалась. Она окинула комнату взглядом, заметила выражение моего лица и повернулась к мужу.

— Что за игра, дорогой? Посвяти меня. — Потом Эгги взяла меня за руку и подняла с дивана.

Джеймс схватил меня за запястье другой руки.

— Брось, Эгги. Не будь кайфоломом. Ей тут нравится.

— Мне нужно с ней поговорить, а потом мы вернемся и поиграем с вами.

Я едва могла расслышать ее сквозь грохот музыки, хохот и пьяные вопли. Джеймс отпустил меня, и мы с Эгги поспешили на кухню.

— Сколько тебе пришлось выпить? Ты можешь сесть за руль? — спросила она меня.

Я покачала головой.

— Иди наверх и запрись в своей спальне.

— Пойдем со мной.

Она кивнула, и мы уже собирались идти, когда заявился Гас.

— Две по цене одной, — сказал он. Зрачки у него были как огромные черные дыры.

— Мы идем спать, — ответила Эгги.

— Нет. Вы же любите играть. Так играйте. Эгги с Гасом обменялись долгим взглядом.

Я уговаривала себя расслабиться, не суетиться, ничего страшного не происходит. Здесь гости. В присутствии других людей ничего не случится.

Эгги утащила мужа в гостиную, чтобы он забыл или наплевал на то, что я тоже здесь, чтобы я могла улизнуть наверх, пока есть возможность. Я заперлась у себя в комнате и позвонила в полицию — пожаловалась на шум и стала ждать, когда они приедут. Наряд прибыл минут через двадцать, и, высунувшись в окно, я слышала, как Гас открыл дверь, пообещал вести себя потише, и полицейские укатили. А вечеринка продолжилась.

Я снова позвонила и на этот раз сказала, что разразилась драка и могут быть жертвы, но, вернувшись, копы ясно увидели: никто не дерется, — и что мне оставалось делать? По какому поводу еще обращаться за помощью? На самом деле ничего необычного не происходило. Может быть, Эгги нравилось там с ними. Может, она знала, как справиться с положением. Но мама научила нас распознавать тревожные знаки, а их было полно. Всю жизнь я презирала ее за то, что она видела в людях только худшее, но, сидя в своей комнате, слушая доносившийся снизу шум, я уразумела, какой наивной была, полагая, будто знаю границы, за которые человек выйти не может.

Нужно было уйти при первых же тревожных сигналах, но что, если не получилось? Что, если Гас слишком опасен, чтобы ослушаться его? Что, если твоя сестра считала, что, оставшись с мужем, защищает тебя? Что, если она права и именно так, смягчив риск, мы сумеем выжить в этом переплете?

Я услышала в коридоре глухой стук и открыла дверь. Гас вел Эгги в их комнату, Джеймс плелся позади. Она была почти без сознания, но, прежде чем исчезла за дверью, бросила мне взгляд, полный не уверенности, что так будет лучше, а ужаса.

Все сомнения разом испарились. Я ясно поняла, что оставаться здесь дольше нельзя. Что путей сгладить напряженность больше не осталось. Вот-вот должно случиться что-то страшное, и моей сестре нужна помощь.

Я бросилась вперед.

— Эй!

Гас глянул на меня.

— Не вмешивайся, детка.

— Ничего, Инти, иди спать, — отозвалась Эгги из комнаты.

— А если хочешь, можешь присоединиться к нам, — предложил Джеймс.

— Вы не сделаете этого. Я звоню в полицию.

— Ой, да расслабься ты, — сказал Джеймс и стал выворачивать мне руку, пока телефон не упал на пол. Он раздавил его каблуком ботинка. Засмеялся. Снова посоветовал мне расслабиться и не мешать им немного позабавиться. Вошел в комнату моей сестры и захлопнул дверь.

Я стала колотить в дверь.

— Выпустите ее оттуда, извращенцы поганые!

Они не ответили, и тогда я сбежала вниз по лестнице и сказала гостям, что Эгги нужна помощь, что Гас с Джеймсом заперли ее в комнате, но мужики только заржали и отвернулись, и ни один из них не дал мне свой телефон.

Я снова побежала наверх и стала пинать дверь, расшатывать замок, пыталась высадить панель плечом снова и снова. Я готова была рвать эту дверь руками и зубами и даже разбиться насмерть в попытках открыть ее.

— Разберись с этой сучкой, — услышала я изнутри голос Джеймса.

Дверь открылась, и я оказалась лицом к лицу с Гасом, слишком большим, чтобы прорваться мимо него в комнату, слишком сильным, чтобы можно было сбить его с ног.

— Ты действительно хочешь войти? — спросил он, и я одновременно понимала и не понимала, о чем он спрашивает. — Хочешь поприсутствовать?

Невзирая на все мои усилия, остановить злодейство было невозможно. Я ничего не могла сделать против двух здоровых сильных мужиков без помощи тех, что сидели внизу, после того как мой телефон расколотили.

Похоже, все, что я могла, — это остаться вместе с сестрой, чтобы не бросать ее одну.

Гас впустил меня, Эгги лежала обнаженная на кровати, безвольная, пьяная или под кайфом, и Джеймс держал ее за горло, он держал меня за горло, и когда Эгги увидела меня, она попыталась сесть, закричала, чтобы меня выпустили, чтобы ее отпустили, она закричала, чтобы они перестали, умоляла их перестать, пока Джеймс не замахнулся на нее кулаком и не ударил в лицо так сильно, что она потеряла сознание.

Когда я открыла глаза, то лежала на краю кровати. Кровати, которая шевелилась.

Я была одета, и ко мне никто не прикасался.

Но… Я повернула голову.

Сестра лежала рядом, повернутая ко мне лицом. Ее глаза были закрыты.

— Эгги, — произнесла я, и она открыла их.

Я взяла сестру за руку, сжала ее как можно сильнее и пришла в ужас, осознав всю глубину ненависти, унижения, ярости, которые, должно быть, жили внутри Гаса. Как же я раньше не видела этого в нем? А ведь видела, верно? Видела, но верила, что это никогда не зайдет настолько далеко, потому что такое просто уму непостижимо. Я подумала обо всех событиях, которые привели к этому моменту, и поняла, что были тысячи возможностей чуть изменить положение и уберечь нас от пропасти. Сколько раз я догадывалась, кто он на самом деле, узнавала в нем монстра и все-таки ничего не делала; даже сегодня вечером, когда сидела на том диване и понимала, что попала в западню, я не боролась за то, чтобы уйти, не хотела устраивать долбаных сцен. Внутри все горело огнем, и это пламя никогда не остынет. Я хотела убить обоих, Гаса и Джеймса, с особой жестокостью, но не могла встать и драться, потому что они пригвоздили нас к кровати, и я чувствовала увечья, которые оба наносили Эгги по очереди, один за другим, и заметно было, что они намеренно причиняют вред, прикладывая особые усилия, чтобы унизить ее и уничтожить. Я не могла встать и драться, потому что я создана неправильно, потому что я слабая. Я не могла защитить сестру так же, как она защищала меня всю нашу жизнь. Она спасла меня от этой участи, но я не сумела спасти ее. И пока я смотрела ей в глаза, пока вбирала все ее существо всем своим существом, у меня не хватало сил поплыть против течения, я не могла удержать ее, она покидала меня, она ушла.

* * *

Я сижу под душем и пытаюсь исчезнуть. Но есть малышка, и она крутится внутри меня и возвращает к самому страшному, что знает моя шкура, назад в ту ночь, опять и опять, в ту кровать, которая шевелилась, к моей непростительной неподвижности. Эта память живет в моем теле.

Когда они ушли, Джеймс и остальные мужики, Гас сел на пол, опустив голову на руки. Он не пытался помочь истекающей кровью жене. Я с трудом села, оглушенная, но нетронутая, и по телефону сестры позвонила в скорую, и потом сделала для нее, что могла, но в конце концов просто стала гладить ее по волосам так, как она любит, снова и снова, хотя вряд ли она чувствовала это.

Эгги едва выжила. И когда очнулась, то ушла куда-то в другой мир и забрала все свои сильные качества, даже голос.

27

Мы ищем Номер Десять две недели, пока наконец Эван не входит на базу и не говорит:

— Мы заметили ее.

— Ура! — восклицает Зои.

Чтобы отыскать волчицу, я поднималась с Фергюсом в небо. Зима полностью вступила в свои права, как и предсказывали местные жители, непривычно рано. Сейчас конец ноября, а земля уже покрыта толстым слоем снега. Без электронного ошейника Десятая недоступна для нашей техники, и многие дни поисков с самолета тоже не принесли плодов. Теперь она уже выучила, что, услышав гул в небе, нужно прятаться. Поэтому я отправила Эвана и Нильса идти по ее следу — мне самой хочется быть на месте, когда мы найдем волчицу, но мой живот так раздался, что толку от меня не будет. Идет тридцать шестая неделя, и малышка, решив наверстать упущенное время, растет пугающими темпами. Она должна появиться на свет через месяц, под Рождество.

В любом случае, ходить по такому глубокому снегу тяжело, даже не будучи беременной. Но выследить животное определенно легче — волк передвигается медленнее, и следы видны отчетливее. Однако волк все равно дикий зверь, а мы дети цивилизации. Мы забыли, каково ходить по девственной местности и чувствовать себя как дома. Это владения Номер Десять, и мы вторгаемся на ее территорию. Моя надежда отыскать волчицу таяла с каждым днем, но, разговаривая с Бонни, я заверяла ее, что мы напали на след и идем за Десятой по пятам и необходимо придержать охотников еще некоторое время, чтобы мы сами могли разобраться. Преодолевая тошноту от этой мысли, я заверяла женщину-копа, что, поймав Номер Десять, мы усыпим хищницу: так, и только так, удастся спасти остальных наших подопечных от Рэда и его приятелей. Одного вороватого волка придется убить, чтобы защитить целый вид.

— Где? — спрашиваю я сейчас.

— Около базы у горы Кернгормс.

— Почему вы не привезли ее?

— Я пытался, но снова потерял ее из виду. Она улизнула, и мы больше не смогли ее найти.

— Ты что, издеваешься? Почему же вы не пошли по следам?

— Там метель! — отвечает он. — Следы замело!

Заметив, как устал и замерз Эван, я сменяю гнев на милость. Они с Нильсом прочесывают лес уже не первый день.

— Извини, — говорю я. — Молодцы, что вообще отыскали ее. Иди домой, прими душ и поспи.

Когда Эван устало выходит из коттеджа, я прошу Зои скачать данные о его передвижениях в последние дни, чтобы посмотреть, где он видел Десятую.

Мой коллега был прав: это далеко. В самых дебрях, в сердце Хайленда, куда, как я сразу подозревала, потянет волков. В такую неблагоприятную погоду дорога верхом в те края займет несколько дней. Я не могу просить Эвана завтра снова отправиться в путь, он на пределе сил, а Нильс хреново умеет выслеживать зверя даже в ясную погоду. К тому же все наши лошади утомлены до крайности, а Десятая наверняка не будет сидеть на одном месте и ждать, когда ее поймают.

— Офигеть, кошмар какой-то, — говорит Зои, наблюдая, как последние капли надежды вытекают из меня.

— Ничего, все получится. Я позвоню и попробую привлечь нам на помощь некоторых бывших коллег. Нам просто нужны еще люди. В такую метель Десятая не сумеет перебраться через горный хребет, так что я думаю, она повернет назад к югу, во владения своей стаи. Попробуем перехватить ее ближе к дому, где погода помягче и куда можно отправить группу побольше.

Я хватаю мобильник и вижу два пропущенных звонка от Дункана, что странно, но у меня сейчас нет времени волноваться о нем. По поводу волков я на связи с Бонни, так что, о чем бы он ни хотел мне сообщить, это может подождать. Я сажусь на телефон и пытаюсь договориться, чтобы несколько коллег из Денали как можно скорее прилетели сюда. У большинства есть неотложная работа, но некоторые готовы помочь — по их словам, они много месяцев следят по новостям за продвижением нашего проекта.

Я выхожу наружу и иду вдоль конюшни. Поскольку около моего дома нет теплого стойла, мы перевезли сюда на зиму Галлу. Я угощаю ее яблоками, потом кормлю утомленных лошадей, которые неделями кружили по окрестностям. Расчесав им гривы и проверив подковы, я возвращаюсь к Галле и глажу ее.

— Жаль, что я не могу забрать тебя домой, — шепчу я ей. — Эгги соскучилась по тебе.

Она тыкается носом мне в шею, и я закрываю глаза, внимая ее теплый запах.

Домой я еду по обледенелой дороге.

Эгги не выходит меня встречать. Я предполагаю, что она в постели, где теперь лежит целыми днями, но вместо того чтобы убедить сестру выйти поесть, я оставляю ее в покое; сегодня я не вынесу ее молчания. А я-то еще думала, что она идет на поправку. Из-за нападения Кольма она снова провалилась в беспамятство, и, честно говоря, я и сама близка к этому.

Я снимаю с себя многослойную зимнюю одежду, когда за спиной раздается стук. Это Бонни, лицо у нее пепельного цвета.

— Входите, — говорю я, приглашая гостью в тепло. — Что с вами? Что-то случилось?

— Мне нужно задать вам вопрос.

— Хорошо.

Она явно нервничает, и тревога передается мне.

— Садитесь. Хотите что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо.

— Это касается Кольма?

— Нет. Мы приглядываем за ним, не волнуйтесь.

Я сажусь в кресло напротив нее. Сестра не вы ходит из комнаты. В голове у меня мечется, как крошечная птица, мысль: потому что ее там нет. Она умерла.

Нет, не умерла. Дункан видел ее. Видел.

— Ко мне приходил Рэд Макрей, — говорит Бонни. — Да?

— Заявил, что вы навещали его и сказали нечто такое, что его беспокоит.

Я стараюсь припомнить тот разговор.

— Якобы вы думали, что Дункан причастен к смерти Стюарта.

— Что?

— Перед исчезновением Стюарта вы ночевали у Дункана.

— Да…

— Вы говорили мне, что были там всю ночь. Но я тут вспомнила, что не спрашивала вас, был ли Дункан дома всю ночь.

Сердце уходит в пятки.

— Был ли Дункан с вами все время с той минуты, когда вы вышли из паба, до следующего утра?

Я ничего не говорю, потому что не знаю, что сказать.

И тут моя растерянность вдруг улетучивается. Он же сказал мне, что не убивал Стюарта. И, как бы глупо это ни было, даже после всего, что мы с Эгги пережили, после всех уроков, которые учат никому не доверять, я наконец решаю, что верю ему.

— Да, — отвечаю я.

— Так. — Бонни вздыхает, и я замечаю, что этот разговор дается ей с трудом. — Тогда что заставило вас предполагать причастность Дугласа к убийству?

Я выдыхаю. Все это время я хотела выяснить правду о случившемся со Стюартом, чтобы разоблачить убийцу и снять вину с валков. Именно поэтому я похоронила его. И теперь, когда напротив сидит полицейский, готовый меня выслушать, я думаю только о том, как убедительно солгать. Я не могу позволить, чтобы гнев населения обрушился на волков, но также не могу и оклеветать невинного человека.

Я качаю головой.

— Я была зла на него. Я вообще в последнее время не в себе. Он не сказал мне, что спал с Лэйни, и я почувствовала себя так, словно меня использовали. Ну и наболтала Рэду лишнего. Но, как бы я ни хотела насолить Дункану, он был со мной в постели всю ночь. Это все, что я знаю. Извините, что вам пришлось напрасно потратить время.

Она долго ничего не говорит. Рассматривает меня так пристально, что я невольно путаюсь. Должно быть, многие преступники признаются в содеянном, только чтобы избавиться от этого взгляда. Я держусь мужественно.

Наконец Бонни встает.

— Ладно, спасибо, Инти. Я просто хотела уточнить у вас.

— Я понимаю, спасибо.

Когда Бонни уходит, я не знаю, что делать. Она не поверила мне, я в этом нисколько не сомневаюсь. Ее нюх ищейки учуял вранье, и она будет копать дальше, даже если я ничего ей не расскажу.

Я надеваю пальто, шапку и шарф.

— Эгги, я скоро приду! — кричу я, выходя издома.

Может быть, поэтому Дункан и звонил мне сегодня? Теперь я чувствую вину за то, что не ответила ему, когда телефон был в зоне приема. Надо хотя бы предупредить, что я его подставила. Что Бонни может прийти за ним.

Вместо того чтобы идти пешком на гудящих ногах, я еду по короткой дороге до коттеджа Дункана на машине. Свет в окнах горит, пикап стоит около дома. Но когда я стучу, никто не отвечает. Я стучу настойчивее и вдруг обнаруживаю, что дверь не заперта. Я вхожу и окликаю его, ожидая, что Фингал бросится мне навстречу.

Но дома никого нет, даже собаки.

Как странно.

В камине трещат поленья, словно его недавно разожгли. Дункан не стал бы делать этого перед выходом, не оставил бы открытый огонь без присмотра — так можно спалить дом. Портмоне и ключи лежат на кофейном столике. Машина у крыльца. Я стою в его гостиной и пытаюсь вычислить, где же он, почему не встречает меня. Может, повел пса на прогулку? Оставив все вот так?

Я выхожу на улицу и, немного постояв в темноте, кричу:

— Дункан!

Тишина.

И вдруг я слышу скулеж.

Я холодею.

Вынимаю из кармана телефон, включаю фонарик и медленно иду, освещая себе дорогу. Снег передо мной белый, нетронутый, но потом я замечаю следы, а дальше — красные полосы.

Цвет вишни и оперенья на голове щегла. И артериальной крови.

Сначала я вижу Фингала. У него вспорото брюхо. Легкие быстро двигаются, потому что каким-то чудом пес еще жив. Глаза открыты и смотрят на меня, когда я прохожу мимо, — у меня разрывается сердце, но я не могу остановиться около него, поскольку немного поодаль лежит другое тело, человеческое.

Дункан.

У него перерезано горло. Кажется, вся его кровь вытекла на снег. Вся моя тоже.

Я хватаюсь за свое горло, чтобы сомкнуть края раны; мучительно смотреть на раненого, но надо. Я не отведу глаз, и мне придется почувствовать боль в полной мере, потому что только так я могу ему помочь.

Дрожа, я опускаюсь на колени. Протягиваю руки к его лицу. И смотрю. Он открывает глаза, и это настолько потрясает меня, что я начинаю рыдать.

Изо рта Дункана не выходит ни звука, но я всю жизнь понимала молчаливый язык. В его глазах я вижу страх, и мольбу, и любовь.

— Ничего-ничего, — говорю я. — С тобой все хорошо. — Ничего глупее нельзя сказать человеку, который истекает кровью, но это неважно, я без слов соединяю края раны, прижимаю к ней снег и запечатываю. Вольно, и я едва могу дышать, но я не позволю своему недугу властвовать надо мной, только не сейчас.

«Мой пес», — говорят его глаза.

— Все хорошо, — отвечаю я. — Фингал жив.

Дункан очень сильно стискивает мне руку и трясет ее.

— Да, понимаю, — успокаиваю его я, — я не оставлю его здесь.

Потому что, скорее всего, он пытался спасти Дункана.

Руки скользкие от его крови, она размазана по всему моему телу, и от ее запаха кружится голова. Я вспоминаю, что нужно позвонить в скорую, но приема нет, я снова не могу поймать сигнал, удаленность этого места, его обособленность от мира погубит нас всех.

— Я отвезу тебя в больницу, Дункан.

«Мой пес», — снова говорят его глаза.

— Я не брошу его. Ты можешь встать? — Что за идиотский вопрос? Разумеется, он не может встать, у него распорото горло. — Мне придется тащить тебя, хорошо?

Липкими руками я хватаю его за подмышки, тяну изо всех сил и пытаюсь волочь по снегу. Это неимоверно сложно, гораздо труднее, чем я предполагала. Задача оказалась бы почти непосильной, даже не будь я на девятом месяце беременности, а сейчас мои мышцы визжат от напряжения и отказываются совершать усилия. Наверно, ничего не получится, мужское тело слишком тяжелое. Но нет. Я должна спасти человека. Я обязана справиться.

Таща его мимо Фингала, я говорю:

— Не надо, Дункан, не смотри, — но он смотрит, конечно смотрит, и что-то в нем ломается, когда он видит лежащего на снегу задыхающегося пса. Я успокаиваю его: — Он еще жив, — однако это слабое утешение, потому что мы оба знаем: никто не может выжить с распоротым волчьими зубами чревом.

Дункан молча плачет от боли и горя, но я продолжаю тянуть, я не имею права сдаться. Он такой тяжелый, мои руки такие скользкие, что я то и дело бросаю его, но каждый раз снова хватаю за подмышки и тащу дальше, я буду тащить его вечно, если понадобится, потому что с каждым шатким шагом я всей душой постигаю, что была неправа, что он не убивал Стюарта и что вообще-то это вовсе не важно, потому что вдруг ясно осознаю, насколько глубоко и сильно люблю его.

Я смотрю ему в лицо и вижу, что глаза у него закрыты, он потерял сознание. Из груди у меня вырывается рыдание, но мне удается нащупать слабый, едва различимый пульс. Значит, он все еще дышит, его сердце все еще бьется. Мы добираемся до машины. Я открываю заднюю дверь. Залезаю в салон, неуклюже, как кит на берегу, разворачиваюсь и тянусь к нему. Боже, как схватывает поясницу, когда я тащу его наверх и кладу на сиденье. Я прикусываю язык и чувствую вкус железа. Перед глазами круги, его горло как мое горло, но сейчас я испытываю какое-то онемение во всем теле, усталость ощущений, которая выключает меня, и вот наконец он в машине, я справилась.

Я уже собираюсь запрыгнуть на переднее сиденье, когда вспоминаю: «Мой пес», — сказали его глаза.

Я возвращаюсь за Фингалом. Я не оставлю его. Особенно после того, как он сражался, защищая Дункана, и пожертвовал собой. Разве это не привычное поведение животного — надорвать вам сердце своей храбростью, своей любовью? Я поднимаю его и прижимаю к груди. Он легче, чем я думала. Тщедушное создание под густой шкурой. Глаза у него еще открыты, и я смотрю на него, торопясь назад к машине.

— Ты молодец, — повторяю я снова и снова, — славный пес, — и он угасает у меня на руках.

Я бережно кладу его на переднее сиденье. Глаза Фингала уже закрыты. Прерывистое дыхание прекратилось.

Я несусь по черной дороге к городу. Гоню очень быстро, но не на предельной скорости, зная, что дороги здесь извилистые и в ночи опасные, зная, что не спасу Дункана, если разобью машину.

У входа в больницу я кричу, прося помощи, и она приходит, Дункана кладут на носилки и увозят от меня. Я падаю на пластмассовый стул в комнате ожидания, потом приходит медсестра и ведет меня по коридорам, и я думаю, она провожает меня к Дункану, но она усаживает меня на край кровати, проверяет пульс и слушает сердцебиение ребенка. Вскоре появляется врач и проводит ультразвуковое исследование, и когда я объясняю, что не наблюдаюсь по поводу беременности, он ужасается и начинает фонтанировать восклицаниями: какая это безответственность с моей стороны и сколько может быть патологий, но я частично отключаюсь и уже не слушаю. Я смотрю в потолок и думаю о волке.

Как же я не догадалась, кто убил Стюарта? Если не Лэйни и не Дункан, то кто? Кто мог это сделать?

Ответ все это время находился прямо передо мной и был очевиден для всего города, но я отказывалась раскрыть глаза. Я была слишком упряма, умышленно слепа, предпочла скорее обвинить любимого мужчину, чем животных, которых привезла сюда. Даже зная, что среди них есть волк, который не боится людей, более агрессивный, чем остальные, волк, не желающий сидеть в клетке. И вот теперь Дункан заплатил за мое нежелание считаться с фактами.

Мне сообщают, что он в операционной. Что операция продлится долго, и если он переживет эту ночь, то только чудом.

Сначала я еду на базу, чтобы просмотреть старые данные. После того как Номер Десять сбежала из загона, мы надолго потеряли ее из виду. Она отправилась на север. К нам. Мы знали это, так почему же мне не пришло в голову проверить? Потому что я не хотела замечать очевидное.

Но теперь я проверяю. Смотрю на сигналы со старых датчиков, и хотя нет сведений о ее местонахождении в ночь смерти Стюарта, есть два сигнала с двух сторон, которые находятся довольно близко, чтобы в промежутке между ними волчица могла столкнуться с жертвой.

Дома я готовлюсь отправиться в поход. Рэд и его друзья-охотники сделают то же самое, когда узнают. Это как чиркнуть спичкой. Все доказательства, которые им нужны, теперь налицо: двух человек загрызли до смерти. Они объявят охоту на волков, каждый из них. Но я иду не только чтобы опередить их. Это не единственная и не самая правдивая причина. Главная причина — потому что однажды я уже лежала не шевелясь. Я допустила ужасное и не отомстила. Я проявила слабость. А потому я наполняю мешок припасами и всем необходимым: еда, вода, спички, шерстяные носки и запасные перчатки, утепленный спальный мешок, коробка с пулями. Натягиваю как можно больше одежды, хотя сейчас мне не надо так много, как раньше, поскольку малышка в моем животе согревает меня. Зимние сапоги, шапка, перчатки.

Когда я выхожу, появляется Эгги в пижаме. Краем глаза я вижу, как она жестом спрашивает меня: «Куда ты?»

У двери я оборачиваюсь.

— Убивать волка.

28

До начала суда и даже до начала расследования Гас оставался на свободе и мог делать, что пожелает, и он не бросал попытки навестить жену в больнице. Поэтому я дождалась его следующего неудачного поползновения проскочить мимо охраны и последовала за ним. Из своей машины я понаблюдала, как он вошел в дом, и увидела его силуэт в окне спальни. На кухне я взяла нож. Потные руки едва удерживали его, а во рту так пересохло, что я не могла даже глотать. Я сомневалась, смогу ли войти в ту самую комнату, но, помедлив на пороге, все-таки вошла. Двигалась я быстро. Раньше я никого не убивала сознательно, но это был особый случай. Поскольку к этой твари я не испытывала жалости и не боялась при неудачном повороте событий умереть сама.

Он был в постели. Глаза закрыты. Позже в ту ночь приехала полиция, чтобы арестовать его, но сейчас он лежал свободный и безнаказанный.

Я сидела на нем и лежала под собой, и лезвие ножа было приставлено к его горлу и к моему.

Гас открыл глаза.

Он испугался, я ясно это видела. Это было приятно. Мерзавец заставил меня наслаждаться его страхом. Я прижала нож к шее, пока он не порезал кожу; горло стало жечь, и капли крови покатились мне на грудь.

— Инти, — произнес он.

— Молчи.

— Я очень раскаиваюсь.

— Не стоит. — Из самой глубины моего живота вырвался звериный рык, и я выпустила его сквозь зубы.

Я собиралась убить его.

Он понял это и заплакал.

Это было отвратительно.

— Не стоит, — повторила я и вдавила нож сильнее, надрезая на коже ровную линию, и это было больно, очень больно, и меня подвела эта боль, от паники перехватило горло.

— Ты знаешь, что у нее теперь никогда не будет детей? Что она перестала разговаривать и, возможно, никогда больше не скажет ни слова. Это хуже, чем убийство, — ты надругался над ней, унизил ее и оставил ее жить, чтобы помнить все это.

И наконец я задала вопрос, ответ на который не могла постичь, вопрос, который задавала себе бессонными ночами.

— Почему ты это сделал?

Но он не ответил мне, никогда бы не ответил — может быть, он и сам не знал почему, возможно, подлинный ужас был в том, что никакого объяснения не существовало. Он перестал хныкать, и я увидела, как он удаляется в свой холодный внутренним мир, — я знала, что это его защитный механизм, который он привил и своей жене, и пожалела, что убить человека можно только один раз.

Но когда я уже намеревалась вскрыть ему горло, моя рука оцепенела.

И я с отчетливой ясностью поняла, что не могу этого сделать. Даже сейчас мне не хватало смелости. Я не была своей сестрой, которая на протяжении всей жизни ради меня, защищая меня, разбивала сборниками драматургии нос жестоким мальчишкам и спускала курки, чтобы это не приходилось делать мне.

— Ты хоть когда-нибудь любил ее? — спросила я.

Он не ответил, да я и не ждала, потому что этот вопрос перестал что-либо значить для меня. Каким бы ни был ответ.

Все мы просто мясо. Гребаное мясо.

— Ты больше никогда и близко не подойдешь к нам, — сказала я ему. — Если я хоть раз увижу твою морду, даже на секунду, я тебя убью. Понял?

Он кивнул.

Я опустила нож.

* * *

Мне нужна лошадь. Номер Десять в горах, там, где кончаются дороги. Никто из наших лошадей еще не отдохнул, никто, кроме Галлы. Седлая ее и прилаживая рюкзак и ружье, я ловлю себя на том, что нервничаю. Я не садилась на нее верхом со дня нашего знакомства на обледенелой реке. С того дня, когда она сломала ногу и взноровилась, и я прекрасно понимаю, что после этого не я укротила ее и снова приучила к седлу. Это Эгги каталась на ней, и с каждым днем Галла становилась спокойнее и увереннее. Я не хочу подвергать опасности малышку внутри меня, но если Дункан был прав по поводу доверия, значит, животные должны отвечать точно тем же. Может быть, эта лошадь нуждается в том, чтобы я верила в нее. А может, она меня сбросит.

Я вспоминаю, как на льду она послушно опустилась на передние ноги и позволила мне прижаться к ней своим телом, как она встала и, несмотря на травму, забралась по крутому берегу реки, и мои руки тянутся к ее носу, как делали уже множество раз, я чувствую, как она дрожит от нетерпения под моей ладонью, чувствую рукой тепло, пульсацию крови на ее шее и на моей и знаю, что нам обеим нужно вырваться на свободу.

Я взбираюсь Галле на спину. Она не храпит и не бьет копытами, не подает никаких признаков беспокойства. Я сжимаю бока лошади бедрами, чтобы чуть охладить ее пыл, подталкиваю ее вперед и подстраиваюсь под ее движения. Мы плавно сливаемся воедино — спасибо отцу за годы, проведенные мною в седле, и за то, что научил с любовью относиться к лошади, ведь без этого между животным и всадником невозможно понимание. И мы отбываем, растворяясь в освещенном луной лесу.

Когда мы подъезжаем к границам территории, где обитает стая Гпенши, над горизонтом проклевывается рассвет. Ночь была холодной и длинной, наше путешествие — раздражающе медленным, тогда как поездка на машине заняла бы от силы пару часов, но у меня нет фургона для перевозки Галлы, а без нее я бы не смогла двинуться дальше с этого места. Укрытая белым одеялом земля блестит на солнце, и теплые лучи наполняют мои мышцы бодростью. Я сомневаюсь, что Десятая еще здесь, но все равно надо проверить. Из укрытия я наблюдаю за волчатами, которые наслаждаются утренним светом, и в груди сладко ноет, когда я вижу, как весело они играют. Я ощущаю, как их зубы кусают мне кожу, языки лижут мне лицо, лапы заваливают меня в снег. Я осязаю как свои собственные прижатую ко мне шкуру, их тепло, силу. Как им удобно в своем теле. Как они раскрепощены и всесильны. Трепет пробегает по моим членам, и я почти в экстазе, мне кажется, я чувствую их мощь, их сплоченность, общность с семьей. Малышка пинается пуще прежнего, и я думаю, что она тоже разделяет со мной эту радость.

Мне пора уходить. Тяга остаться сильна, связь с ними слишком отчетлива. Я мню себя волком; я забываю себя.

Признаков присутствия Десятой здесь нет, а значит, я должна ехать на север, к горам, где ее видели в последний раз. Ее привычным поведением стало убегать из центра парка, чтобы ухватить добычу, и потом снова возвращаться. Может быть, она ощущает себя свободнее там, где нет дорог, домов и людей. Может, она умнее, чем мы полагаем, и понимает, что самое безопасное место для нее там, где мы не можем до нее добраться.

Мы с Галлой едем долго, пересекаем равнины, переваливаем через гребни гор, минуем унылые, продуваемые ветрами холмы. Мы ищем горный кряж, и нам негде укрыться, когда мы поднимаемся по склону одной горы, спускаемся по склону другой и нет спасения от колючей снежной крупы или ледяного града. Час за часом снова приводят нас в ночь, к тому ведьмовскому времени, которого я боюсь до ужаса. Через равные интервалы мы останавливаемся, чтобы поесть, попить и отдохнуть. Перерывы в однообразном пути помогают отогнать тени. Но в темноте я не могу разглядеть ни дороги, ни помета, ни останков волчьей добычи, поэтому, когда мы находим клочок земли без снега, я развожу костер, сажаю Галлу на землю и, прильнув к ней, чтобы нам всем троим было тепло, засыпаю.

Я думаю о Дункане, и гнев подпитывает меня. Злюсь я и на Десятую, но это полнейшая глупость, и в конце концов я понимаю, что больше всего негодую на саму себя. За то, что не занялась ею раньше. За то, что не воспринимала нападения как предвестие большой беды. Мы забрали волчицу из ее дома, бросили в чужом краю и ожидали, что она приспособится, но, вероятно, от нее не стоило требовать так много. Возможно, она в такой же ярости, как и я.

Занимается второе утро, и в течение этого дня я нахожу тропу оленей, предположительно ланей.

В ушах звучат слова отца: «Волка выследить нельзя. Он умнее нас. Но можно выследить его жертву».

Иногда мне кажется, что я могу различить самые слабые отпечатки волчьих лап на оленьей тропе, — только лишь потому, что за всю жизнь видела их много. В этом разница между валком и собакой или даже между волком и большинством остальных зверей. Изящество и сноровка в поисках уплотненного снега, с трудом утрамбованного другими животными, — это мудрый способ сэкономить силы, которые ему понадобятся. Но я напала на след.

Через некоторое время мы идем по тропе ланей вдоль обледенелой реки к огромному замерзшему озеру. Оно сияет на солнце голубоватой белизной. Следы расходятся по его берегам.

А на другой его стороне, ничуть не опасаясь меня, стоит волчица.

Она наблюдает за мной. Желтовато-коричневое пятно на снегу. Можно предположить, что Десятая бросает мне вызов. Потом она как ни в чем не бывало скрывается из виду.

Как бы я ни стремилась добраться до нее, я не настолько глупа, чтобы пускать лошадь по замерзшей воде, не зная толщины льда. Я трогаю Галлу вперед, и мы начинаем обходить озеро, шагом. Меня не удастся подстрекнуть перейти на рысь или галоп; моя уверенность будет кипеть долго и медленно. Торопиться не нужно. Я нашла ее. Вооружившись терпением, я ее убью.

Я иду по следам Номера Десять, ясно и отчетливо видным в снегу. Они легко выводят нас к подножию горы. Волчица, должно быть, унюхала мой запах. Наверно, знает, что я пришла за ней. Но, насколько я вижу, она не бежит, а идет спокойно, совсем как мы. По мере того как мы продвигаемся, во мне пробуждается какой-то древний инстинкт. Я беру с седла ружье, заряжаю его пулей, но не снимаю с предохранителя, а ствол направляю в небо. Шаги Галлы становятся моими, ритмичные движения ее тела отдаются в пульсации моих артерий.

Волчица впереди нас издает вой.

Существо, обладающее самым сильным на Земле инстинктом защиты своей территории, предупреждает меня держаться подальше или продолжать путь на свой страх и риск.

Десятая воет снова и снова и начинает переходить от угроз к насмешкам.

Галла прижимает уши, но спокойно продолжает путь. Я этого спокойствия не разделяю и вся аж бурлю от гнева. Волчица подначивает меня, доводит до бешенства. Я чувствую в себе нарастающую агрессию, руки дрожат от нужды приобрести власть над событиями, бросить вызов судьбе, и если это реванш за все, что у меня отобрали, тогда пусть, я это приму. Хватит исполнять роль жертвы. Пора наконец стать хищником. Забыть об ограничениях и защите, взять пример с той, на кого я охочусь, и почувствовать азарт зверя в полной мере.

* * *

Начинается снегопад; скоро следы скроются из виду. Неважно. Впереди поляна, и волчица на другой ее стороне. Я едва различаю ее сквозь метель, но она там, стоит неподвижно и наблюдает. Я слезаю с лошади, которая теперь выражает беспокойство, поскольку волк совсем близко. Я не могу рисковать и позволить ей сбежать от меня.

Я встаю лицом к лицу с Номером Десять, как уже случалось однажды, но тогда она была в клетке, и с тех пор много воды утекло. Тогда она не отступила передо мной. На этот раз я поднимаю ружье и целюсь ей в грудь. На этот раз я готова и жду ее нападения. Она забрала из мира нечто ценное. Забрала у меня то, что я любила. Когда-то я не нашла в себе сил отомстить, но сейчас нахожу, найду.

Я снимаю ружье с предохранителя.

Она не готова нападать первой. Она просто наблюдает за мной.

Моя рука на спусковом крючке замирает.

Волна решимости схлынула.

Она ведь не человек и не понимает, что хорошо, а что плохо. Нельзя сердиться на животное, нельзя ненавидеть его, мстить ему. Это глупо. Она убивала не из жестокости. Она убивала, ведомая инстинктом, чтобы защититься от опасностей, чтобы выжить, прокормиться, продолжить существование.

Все эти мысли мгновенно проносятся у меня в мозгу и меркнут, так что остается только огромное, неизмеримое горе.

Я спускаю курок.

Потому что, чувствую я это или нет, люблю я ее или нет, она напала на двух людей. Потому что, если не застрелить ее, будут убиты все остальные волки. Потому что это моя работа — самая ужасная ее часть. Но не потому, что Десятая заслуживает наказания или я ищу мести.

Мои глаза закрыты. Когда я их открою, то стану меньше.

Я стою неподвижно, примиряясь с мыслью о том, что имелось множество способов избежать этого. Мне катастрофически ясно, что следовало сделать с самого начала: привлечь к осуществлению проекта фермеров, заручиться их поддержкой, а не относиться к ним как к врагам. Может, они и выказали враждебность по отношению ко мне, но ставки были так высоки, что я должна была стать выше обиды, найти путь к взаимодействию, к сосуществованию на планете. Никто не окажет тебе доверия, если ты не стремишься его снискать.

Десятая еще дышит. Я пересекаю поляну и подхожу к ней. Пуля попала в шею; я чувствую, как она засела там, излучая острую боль.

Я сажусь на землю и кладу руку волчице на лоб, глажу мягкую шкуру.

— Прости меня, — шепчу я, — у меня не было другого выхода.

Она поднимает на меня глаза, и я полностью открываюсь ей, распахиваю душу, чтобы она видела меня, и она видит, и умирает.

Всем божьим тварям известна любовь.

Я долго глажу мертвую волчицу.

В конце концов холод заставляет меня двигаться. Не потому, что я хочу бросить ее. Нет, мне подобное даже и в голову не придет. Я привезла с собой халстину. Завернув тело, я опускаю Галлу на колени, чтобы положить его на спину лошади. Попутно поражаюсь, что Галла согласна тащить эту ношу, но она всегда была смелой девочкой. Волчица не так тяжела, как выглядит, это стройное, изящное животное. Теперь, лишенная свирепости, обокраденная, она кажется даже хрупкой. Не в первый раз меня захлестывает ненависть к моей работе, к ее человекоцентричности. Я бы оставила труп здесь, чтобы им могли кормиться другие животные, если бы не нужно было предоставить Рэду и другим охотникам доказательства смерти Десятой, если бы мои обязанности не требовали провести изучение ее останков.

Я снова забираюсь на спину Галле, садясь прямо перед волчицей и прижимаясь к ней, чтобы ощущать поясницей угасающее тепло. И тут начинаются схватки.

Прежде такое у меня уже было. Но на этот раз они… сильнее, ощутимее.

Моя малышка пытается вырваться на свет. Я чувствую спазм, боль, а потом все проходит. Я трогаю лошадь и отправляюсь домой со смутной тревогой и с отчетливой мыслью: нет, еще рано. Я не могу быть настолько невезучей.

Если только это не моя вина. Движения моего тела, воспаление моей души. Привычка забегать до времени вперед.

«Не сейчас, крошка, — говорю я. — Потерпи».

Но схватки продолжаются, их интенсивность и частота увеличиваются, и наконец я вынуждена прекратить лгать себе и признать: начинаются роды. Единственный вопрос: успею ли я вовремя добраться до дома. Это ведь длится много часов, так? Иногда даже несколько дней!

Обратный путь короче. Направляясь сюда, мы кружили, чтобы подобраться к Десятой, и сейчас я могу срезать дорогу и пуститься прямиком через лес Абернети, к своему дому, потом мимо него в город, в больницу, где лежит Дункан. Это последний рывок, но он, однако, займет много времени. Впереди расстилается лес, и все же я бесконечно рада находиться под его покровом.

Деревья шепчут: «Вперед. Еще немного».

Давление изнутри усиливается, и мне приходится слезть с лошади. Нужно идти. Я часто дышу, матерюсь и хожу кругами. Мне до чертей плохо, настолько плохо, что, кажется, тело не в состоянии вытерпеть этой муки, но я терплю, отбрасываю рациональные мысли и начинаю торговаться с небом и землей, не имея представления, что же мне делать и как это остановить, но это решительно, решительно нужно остановить.

Я замечаю, что Галла нервничает, но у меня нет сил волноваться об этом, пока я не испускаю длинный низкий стон, похожий на мычание коровы, и она в испуге дергается и сбегает, бросая меня здесь, и теперь у меня появляются силы волноваться об этом.

Поэтому я иду пешком. Между схватками, как можно дальше, пока не подходит следующий спазм. Кожу так саднит, что, кажется, болит даже одежда, и я бы отдала что угодно за возможность снять ее, но я еще сохраняю ясность рассудка и могу удержать себя от кретинских поступков. Я должна начать думать о ребенке. Я такая упрямая. Я трусиха. Я подвергла девочку опасности, поскольку до ужаса боялась, что полюблю ее и эта любовь поглотит меня целиком, а я не могла позволить себе стать так катастрофически уязвимой, а потому сделала уязвимой ее, а это непростительно.

Пробираясь через снег, я разговариваю с ней. Говорю все то, что могла бы сказать на протяжении последних восьми месяцев, не будь я такой малодушной. Я упрашиваю ее жить, потом это кажется глупостью, потому что это ее воля к жизни опоясывает мое тело болью каждые несколько минут, ее власть превозмогает все мои старания игнорировать ее. Вставая на четвереньки в снег, я убеждаю себя успокоиться и собраться с силами, которые будут достойны ее упорства.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я понимаю, что нужно снять штаны. Я стараюсь не тужиться, я не знаю, как правильно тужиться, и все равно не могу не делать этого, приходится. Я никогда еще не была так напугана. И никогда не была так спокойна.

Я стягиваю сапоги, брюки и нижнее белье, оставив носки, и расстилаю на земле пальто. Деревья надо мной и вокруг меня. Они качаются. Я здесь дома и очень этому рада. В конце концов, справедливо, что я тут оказалась. Я всегда сюда стремилась.

Боль начинает овладевать мной, распирать изнутри, взрываясь мощным рыком, который распугивает сидящих на ветках птиц. Малышка ломится сквозь меня, и мышцы стискиваются так крепко, что у меня сперло дыхание, в глазах пляшут искры, и я думаю, что человеческое тело — осечка эволюции: оно не приспособлено для того, чтобы выдерживать такие муки, наша плоть слаба, наши возможности ничтожны, и все же женщины рожают каждый день и выживают, а потому и я справлюсь, произведу на свет дитя и выживу, потому что после этого мне нужно будет отнести младенца в безопасное место.

Пальцами я касаюсь ее головки — я не знаю, точно ли это череп, но там явно есть что-то твердое и влажное, остается только надеяться на естественный ход вещей. Я никак не могу найти правильную позу, лежать на спине кошмарно больно, но, стоя на четвереньках, мне не дотянуться, чтобы поймать ее, так что в итоге я встаю и прижимаюсь лбом к дереву. Оно поддерживает меня в таком положении, я подгибаю колени и протягиваю руки, чтобы поймать младенца. Внутри у меня появляется уверенность, которой я никогда не знала. Это моя боль. Не игра ума, не украденное чувство; она принадлежит мне, и только мне. Это мое тело, мой ребенок. Я чувствую свое дитя, оно только мое, и внезапно истина личного переживания приобретает такую мощь, что я оказываюсь способной на громадное усилие. Головка и плечи вырываются наружу, и затем все тельце выскальзывает на свободу, мои руки ловят его за ножку и поднимают к груди. Девочка розовато-синенькая и покрыта кроваво-слизистой жижей, так что я приближаю рот к ее лицу и высасываю лишнее из ее дыхательных путей. Она делает глубокий вдох и втягивает воздух в мои легкие, наши общие легкие, и я думаю, что мой синдром, который раньше был издевательством, проклятием, тяжелой ношей, в эту минуту — подарок. Она открывает глаза.

И смотрит на меня.

И я тут же становлюсь вполовину меньше и вполовину больше.

Я оседаю на свое импровизированное ложе, прижимаю дочь к себе и придвигаю к груди, чтобы она могла присосаться. Она сразу же, почти без усилий, хватает сосок. Я смутно чувствую, как выпадает плацента, но слишком сосредоточена на лице младенца, чтобы обращать на это внимание. Она такая крошечная. Не знаю, удается ли ей добыть что-нибудь из моей неподготовленной груди. Я перекусываю пуповину зубами и заворачиваю девочку в свою нижнюю майку с начесом. Я не могу даже вынести мысли о том, чтобы выпустить ее из рук, оторваться от нее хотя бы на мгновение, но мне нужно одеться, иначе я замерзну до смерти. Поэтому я кладу ее, неуклюже натягиваю одежду и снова прижимаю дочь к груди, прикрывая полами теплого пальто. У меня совсем не осталось сил, ноги почти парализованы слабостью. Промежность сильно кровоточит, и это меня пугает, но отдыхать некогда, мне нужно отнести девочку в тепло, туда, где о ней позаботятся. Так что я собираю последние капли воли, встаю и пускаюсь в путь.

Маленькое существо спит у меня на руках. Нас обе их успокаивает запах друг друга. Я отдаю ей все тепло, которое у меня есть. Оставляя позади кровавый след.

Внезапно я понимаю, что впереди меня идет фигура, под которую я подстраиваю свой шаг.

— Папа! — кричу я, и он останавливается. Поворачивается.

— Девочки мои, — с беспредельной любовью произносит он.

— Куда же ты пропал? — спрашиваю я.

— Ушел в лес.

Я проглатываю застарелый болезненный ком.

— Там о тебе заботятся?

Отец улыбается.

— Да.

Я закрываю глаза.

— Ну разве она не красавица, — говорит он, шагая теперь рядом со мной. — Не останавливайся, дорогая.

— Я так устала.

— Знаю. Но я покажу тебе дорогу.

Я иду вслед за отцом между деревьями, пока наконец он не пропадает среди падающего снега.

Когда на лес опускается ночь, мне приходится остановиться. Я плетусь слишком медленно, прошла я мало, а теперь вообще идти слишком холодно: тело мне не повинуется. Я хочу развести огонь, но спички остались в рюкзаке на спине Галлы, руки у меня трясутся, и пальцы не шевелятся. Поэтому я сажусь на корточки, опершись спиной о ствол дерева, и обнимаю собой дочь, в чьем спокойствии черпаю мужество.

— Как только забрезжит рассвет, мы снова двинемся в путь, — шепчу я ей. — Если нужно, будем идти бесконечно. Я даже ни разу не остановлюсь. Ты в безопасности, малышка.

Кровь теперь еще сильнее хлещет из меня, но скоро я снова встану и пойду.

Сначала я чую их запах. В предутренней темноте в воздухе чувствуется мягкий, как перья, мускус, предупреждающий об их приближении. Это их лес, и их тоже тревожит запах оставляемого мной кровавого следа. Я открываю глаза. Я не спала, но лежала в каком-то промерзшем аду, елозя туда-сюда.

Моей первой осознанной мыслью за несколько часов было: «В такой холод выжить невозможно. Мы умрем здесь».

Второй: «Пришли волки».

Моя воля к борьбе безмерна. Я встану и брошусь на них, я их напугаю. Если не удастся, я буду защищаться руками и зубами, я разорву их, я сделаю щит из своего тела, я ни перед чем не остановлюсь. Я не позволю им навредить ей.

Но одной воли недостаточно, если тело отказывает. Тело властвует над нами, и его возможности тоже небеспредельны. Я пытаюсь встать, но ничего не происходит. Я пытаюсь кричать, но только хрип вырывается из горла.

Холод невыносим, я потеряла много крови.

Волки выплывают из-за деревьев. Их глаза отражают свет луны.

Я накрываю дочь своим телом и смотрю на этот маленький сверток. «Выживи», — умоляю я ее.

Морозный воздух обжигает мне легкие.

Но она не нападает на меня, эта самая маленькая из волков, сейчас почти выросшая, но по-прежнему белоснежная, как в тот день, когда я держала ее в руках. Двадцатая ложится рядом и прижимается ко мне. И когда остальные волки из стаи присоединяются к ней, согревая нас своим теплом и спасая от холода, я опускаю голову на ее белую шею и плачу.

29

Когда на рассвете я просыпаюсь, они уже ушли, и я остаюсь гадать, были ли они на самом деле. Неразрешимая тайна волков. В полубреду я встаю, ноги подкашиваются. Малышка уже давно спит.

Я иду. Мучительно переставляю ноги. Удивительно, что во мне еще осталась кровь.

Вскоре я слышу какой-то звук. Я узнаю его, это лошадь. Я падаю на землю, и на этот раз мне уже не встать.

Не страшно. Она нашла нас.

Или мне это чудится?

Она спрыгивает со спины Галлы и бежит ко мне, и она здесь, моя сестра здесь, и потому уже не важно, что я не смогу снова подняться. Ни в какой жизни она не позволит, чтобы малышка пострадала. Она защитница.

Эгги целует мне щеки и лоб и обнимает девочку. Сквозь рукав сочится кровь. Я в растерянности, я не понимаю, откуда у нее кровь.

Но она говорит моей дочери своим голосом: «Малышка», и я плачу снова, и она тоже.

— Возьми ее, — говорю я.

Эгги встречается со мной глазами, и нам не нужны слова. Она знает, что у меня в душе, в самых дальних уголках. С таким кровотечением я не могу сесть на лошадь, а даже если бы и могла, она везла бы нас всех слишком медленно. Сейчас главное — успеть. Малышка уже давно, очень давно не шевелится. И Эгги кивает, накидывает на меня свое пальто, и снова меня целует, и говорит:

— Я вернусь за тобой. Держись.

Она увозит мою дочь, а ее голос еще долго звучит у меня в голове.

В беспамятстве я сижу перед камином в доме Дункана, голова Фингала лежит у меня на коленях. Вокруг кривобокая мебель. И его большая рука гладит меня по волосам, медленно и нежно, губы прижимаются к моему виску.

— Я знаю, что случилось, — шепчет он, дыша мне в ухо.

И я тоже знаю.

Теперь я наконец-то это знаю.

— Тпру!

Откуда-то издалека доносится крик. Может быть, из другого мира. Я много часов скользила между двумя мирами; завеса между ними тонка как бумага.

Я сопротивляюсь этому крику, я счастлива там, где я сейчас. У огня тепло. Кроме его прикосновений мне ничего не надо.

— Вон там впереди!

«Инти», — говорит он, и я говорю: «Дункан», и мы оба произносим: «Не уходи», но слишком поздно, я ухожу, возвращаюсь в холод.

Сколько я здесь пролежала? Успела ли сестра вовремя? Небо крутится. Снежные облака завиваются воронками. Снежинки падают мне на щеки, на ресницы, на губы. Я могу попробовать их языком.

Появляется лицо.

Это Рэд Макрей.

Моя надежда запинается. Этот бросит меня здесь. И конец всем его неприятностям. Но он поднимает меня на руки и говорит:

— Все хорошо, милая, теперь вы в безопасности, — и я держусь за него, пока он несет меня домой, думая, что ничего-то я не знаю о ненависти и любви, о жестокости и доброте. Я не знаю ничего.

30

Я просыпаюсь и обнаруживаю свою сестру в кровати со мной и девочку между нами. Эгги смотрела, как мы обе спим. Мы держимся за руки, и ее рука такая теплая. Сестра улыбается мне, и я улыбаюсь в ответ.

Позже, когда происходящее снова начинает обретать смысл, она пересаживается в кресло, чтобы я попробовала покормить ребенка. Меня зашили, сделали переливание крови и поставили капельницу. Все тело ноет, но больше всего от переутомления. Малышку напоили, согрели, и теперь за ней наблюдают, у нее легкая желтуха, ей недостаточно молока, но, каким-то чудом, дочка пережила наши приключения без серьезных последствий.

Она крошечная, с густыми черными волосиками и невероятно симпатичным личиком. Я испытываю к ней безмерную нежность.

Эгги рассказывает, что ждала моего возвращения, когда показалась Галла со своей ношей. Сестра сняла с ее спины тело волка, потом снова развернула лошадь и поехала по ее следам ко мне, гораздо быстрее, чем я могла идти по лесу. Странно слышать ее голос. Я еще к этому не привыкла, и в то же время мне кажется, что она никогда и не прекращала говорить. Какое-то время мы молчим, слушая доносящееся из коридора пиканье аппаратов, и я наслаждаюсь кормлением грудью, этой интимностью, даже притом, что молока у меня мало. Мне сказали, если девочка будет сосать, его станет вырабатываться больше.

— Что случилось с твоей рукой? — спрашиваю я Эгги.

— Собака, — отвечает она.

Я, хмурясь, смотрю на нее:

— Что?

Она не отвечает, я вспоминаю свой сон и все понимаю.

Эгги рассказывает маленькими фрагментами, по сколько может за один раз. Кроме голоса, она использует знаки, потому что от привычки общаться жестами нельзя избавиться сразу, а может быть, и совсем нельзя.

Было так.

Когда Лэйни высаживает Стюарта в конце дороги, она думает, что тот пойдет разбираться с Дунканом. Но вместо этого он направляется к моему дому. Это я прилюдно обвинила его в насилии по отношению к жене. Это я слабая; Дункан — слишком сильная мишень для ярости Стюарта, которого один раз уже унизили.

Эгги просыпается ночью, услышав ожесточенный грохот в дверь. У нее нет ни капли сомнения, что это воплощение ее страхов: Гас нашел ее. Она берет с кухни острый нож, как делала уже несколько раз на этой самой кухне, когда возникала необходимость защищаться, смотрит в окно и видит мужчину. Это муж пришел покончить с ней. Она решает, что первая расправится с ним. Ее охватывает волнение. Чувство неизбежности. И страх, уничтожающий все остальное, поглощающий все чувства.

Мужчина бушует. Выкрикивает имя ее сестры, изрыгает оскорбления. Как она посмела совать нос в его дела?

Когда лицо мужчины меняется у нее на глазах, Эгги оказывается в растерянности и недоумении. Это не ее муж, но чей-то муж, который колошматит жену. Я ведь рассказывала о нем. Бесконечно рассказывала о нем сестре, которая, как я считала, меня не слышит, но оказалось, что все это время она слушала и Стюарт Бернс вызывал у нее отвращение. Она тоже видела, как он сидел в машине около нашего дома, наблюдая за нами.

Когда Стюарту надоедает стучать и он уходит в лес, Эгги следует за ним. Она очень напугана, и теперь, когда вышла из дома, боится еще сильнее, но собирает все свое мужество. В отличие от меня, сестра всегда была неистовой и легче мирилась со своей яростью, чем я.

Она окликает его:

— Стюарт.

Он оборачивается и спрашивает:

— Что?

Словно это в порядке вещей, что кто-то зовет его здесь посреди ночи. Он принимает ее за меня и подходит, намереваясь преподать мне урок, ради которого и пришел сюда. Но прежде, чем Стюарт касается Эгги, ее рука, повинуясь какому-то инстинкту, дергается. Она наносит ему удар и разрезает живот зазубренным ножом.

Потом поворачивается и уходит домой. Как ни в чем не бывало.

Она не догадывается, что с дороги за этой сценой кто-то наблюдает, думая, что Эгги — это я.

Когда мы обе возвращаемся из того ночного леса с его призраками, в палате долго стоит тишина. Я дрожу и недоумеваю, почему это не приходило мне в голову раньше. Малышка устала кормиться и заснула.

— Обещай мне, что никому никогда об этом не проболтаешься, — говорю я потом Эгги. — Если его когда-нибудь найдут, мы скажем, что это Номер Десять убила его, а я признаюсь, что закопала тело, чтобы защитить волков.

Эгги долго смотрит на меня, но не отвечает. А Дункан? — хочу спросить я. Но ответ я уже знаю и не вынесу рассказа вслух. Какая-то часть меня погибнет вместе с ним, когда я узнаю наверняка, что он мертв и именно она убила его.

Я уже могу представить, как все произошло.

Эгги видит, что я его боюсь, и больше ей ничего не нужно. Она стреляный воробей. Взяв с собой нож, она снова идет в лес той же дорогой, на этот раз дальше. Ждет около его дома, когда он появится. Вероятно, сначала он выпускает пса. Фингал чует чужака за деревьями и лает. Дункан выходит посмотреть, что там за шум. Может быть, Эгги собиралась только пригрозить ему, чтобы он держался от меня подальше, а может, собака и приближающийся мужчина испугали ее, и потому она замахивается ножом и рассекает Дункану горло. Пес нападает, впивается зубами ей в руку. Она вынуждена полоснуть и его тоже. Потом она убегает, оставляя обоих истекать кровью. Моя сестра, моя тень.

— Я так устала бояться, — говорит Эгги, и голос у нее действительно очень усталый. — И я не хочу, чтобы ты оказалась в такой же тюрьме.

Я понимаю. Потому я и сказала ей, что убила Гаса. Чтобы освободить ее.

— А почему именно в ту ночь? — спрашиваю я. — Что заставило тебя пойти к Дункану тогда?

— Он заходил к нам, — объясняет сестра. — В тот же день. Ты была на работе, и я не открыла. Он стучал, стучал, звал меня по имени, говорил, что хочет поговорить со мной, и я просто… Я знала, что он не прекратит попытки добраться до тебя. Пока я не устраню его.

Ах, Эгги.

— Я люблю его, — говорю я.

Она моргает, и потом рот ее округляется в тихом удивленном «ой». «Нет», — знаком показывает она. Отрицание очевидного.

— Люблю. Он не сделал ничего, чтобы заслужить наш страх. Это Гас был монстром.

Эгги закрывает глаза. Ее охватывают ужас и боль. «Я думала, это случилось снова».

«Я тоже», — жестикулирую я в ответ. Но, как оказалось, это нам с ней нельзя доверять.

Раздается стук в дверь. Я поворачиваюсь в постели и вижу Рэда и Дугласа Макрея, которые вежливо просовывают головы в дверь.

— Посетителей принимаете?

— Да, входите.

Отец и сын, шелестя бахилами, входят в палату. Дуглас ставит букет на мою тумбочку, переворачивая по пути чашку с водой.

— Посмотрите-ка на эту крошку, — улыбается старик, подхватывая мою дочь на руки и со знанием дела качая ее.

Я удивленно хлопаю глазами. Ну и ну.

Рэд переводит взгляд с меня на сестру и обратно:

— Так вас двое.

Я представляю их друг другу, и Рэд вежливо кивает Эгги. Она окидывает его с ног до головы холодным оценивающим взглядом.

— Говорят, вы сами застрелили волка, — обращается ко мне Рэд.

За нападение на двух людей — преступление, которого Десятая не совершала. Никогда не прощу себе этой ошибки, но, с другой стороны, волчицу все равно пришлось бы убить, потому что она повадилась таскать скот со всей округи, а ярость человека безжалостна.

— Тело у нас дома, — отвечаю я. — Можете прийти и убедиться сами, если вам нужны доказательства.

Рэд качает головой:

— Я вам верю. Уже отозвал охотников.

— Спасибо.

Рэд неловко топчется на месте, и мне не терпится услышать, что же его так смущает.

— А волк… Он колеблется. — Он показал страх, когда это случилось?

Я удивлена вопросом и рассматриваю его лицо.

— Нет. — В горле у меня першит. — Она была очень спокойна.

— Мой волк тоже, — говорит Рэд. — Большой самец. — И потом тихо признает: — В тот миг, когда я спускал курок, я знал, что поступаю дурно.

Я закрываю глаза. Кровать кружится, и сестра садится рядом и берет меня за руку.

— Насколько я вижу, — угрюмо произносит Рэд, — нам с вами нужно многое обсудить. Ничего не получится, если мы не попытаемся найти общий язык.

С моей души сваливается тяжелый камень.

— Совершенно с вами согласна, Рэд.

Позже, после того как я поспала, я смотрю, как сестра, стоя у окна, качает младенца на руках.

— Прости меня, Эгги, — говорю я. С большим опозданием.

Она поворачивается ко мне.

— Прости, что не остановила их. Ненавижу себя за то, что тогда не бросилась в драку.

— Ты ничего не могла сделать. С тобой они поступили точно так же.

Я качаю головой.

— Это не по-настоящему.

Сестра встречается со мной глазами.

— Ты пришла туда, чтобы быть со мной. А значит, с тобой они сделали то же самое.

И все равно с твоими мучениями не сравнить.

— Ты осталась со мной. Ты всегда со мной.

Я говорю:

— Я не убивала Гаса.

Эгги осмысляет эту новость. Потом устало выдыхает и прижимается щекой к лицу малышки.

— Ясно. Это разумно.

— Я пыталась, Эгги. Извини.

Я так его ненавижу за то, что он сделал, за все, что забрал у нее. И у меня тоже. Так много времени потрачено на страх перед людьми.

— Я люблю тебя, — говорит мне сестра.

— А я люблю тебя.

Я смотрю на дочь, и она помогает мне собраться с силами.

— А Дункан…

Эгги отвечает:

— Он ждет тебя.

Я сижу в кресле-каталке с девочкой на руках, а моя сестра завозит нас в его палату. Это на другом этаже. Дункан лежит под капельницей, и к нему присоединен какой-то монитор. Шея плотно замотана бинтами. Глаза закрыты, лицо бледное. Эгги подвозит меня как можно ближе к кровати и оставляет нас.

За окном спускается солнце, бросая на нас теплый вечерний свет. Мы обе ждем, когда он проснется. Возможно, из-за тихого гуканья младенца вскоре он открывает глаза. Видит нас, и слезы текут у него по щекам.

На подносе перед ним лежат блокнот и ручка. Дункан что-то пишет и передает мне.

«Ты спасла мне жизнь».

Меня распирает от понимания, что он был прав. Как же он был прав. Он мог бы пойти по стопам отца, но выбрал путь матери. Мы все делаем этот выбор, и большинство из нас следуют ему. В жизни порой приходится сталкиваться с жестокостью, переживать ее, бороться с ней, но доброта встречается чаще, наши корни уходят глубоко в землю и переплетаются. Вот что мы храним внутри, вот что приносим с собой — заботу друг о друге. Я смотрю на малышку и говорю Дункану:

— А ты спас жизнь мне.

«Врач сказал, я больше не буду говорить», — пишет он.

Я улыбаюсь.

— Есть языки без слов и без голоса, — отвечаю я. — Я научу тебя им.

Он берет девочку с такой нежностью, что руки у него дрожат.

— Осторожно, — предупреждаю я.

31

Мы уже дома. Между нами все перепутано, как веточки в птичьем гнезде, но нам нужно заботиться о малышке. Не знаю, как мы найдем свое место на орбитах друг друга, потому что теперь нас не двое, а четверо.

Дункан дал письменные показания, где заявил, что на него напал волк, как все и думали. Никто не стал изучать рану, которую он получил, — резаную, а не рваную, нанесенную острым лезвием, а не зубами животного. Ни у кого не возникло вопросов, потому что он шеф полиции и потому что это объяснение всем понятно: преступник уже наказан. Я ведь убила монстра. Номер Десять лежит мертвая из-за лжи. Из-за моей ошибки. Она станет легендой, и репутация волков будет страдать, хотя не они пришли на эти земли и пролили кровь, а я и моя сестра.

И Дункан первым вычислил это. После того как он встретился с Эгги и увидел, насколько мы похожи и насколько она нездорова, у него возникли подозрения. Фергюс назвал его ищейкой, и был прав, однако Дункан сделал все возможное, чтобы защитить нас, и я этого никогда не забуду.

Сегодня вечером, пока Эгги купает малышку, мы с Дунканом сидим у камина, он гладит меня по волосам, и мой сон сбывается наяву. Потом он пишет в блокноте: «Ее нужно поместить в больницу. Она может представлять угрозу для других».

Я смотрю в его темные глаза.

— Я не могу, Дункан.

Он откладывает ручку, но я знаю, что этот разговор еще не закончен. В нем живет полицейский. Защитник. В этом смысле он такой же, как она.

Я звоню маме. Не знаю, как расскажу ей обо всем случившемся, но ее нужно поставить в известность.

Она отвечает быстро.

— Вот и ты, конфетка. А я все звоню, звоню. Мне нужно сообщить кое-что вам обеим.

Это меня удивляет, и я придерживаю собственные ошеломительные новости.

— Мы с Джимом женимся.

Я смеюсь.

— Как это, мама?

— Ну, я и сама пыталась понять, как так вышло, и мне кое-что пришло в голову. Помнишь, я говорила тебе о временной шкале? Что нужно составить хронологию событий, чтобы распутать дело, — спрашивает мама.

— Да.

— Моя идея проистекает отсюда. Да, люди плохо поступают по отношению друг к другу. И мы помним причиненные нам обиды, боль, но только по той причине, что это из ряда вон выходящие события. На временной шкале есть деления, которые не встраиваются в общую картину, а все потому, что остальная шкала, которая, собственно, представляет собой нашу жизнь, состоит из доброты. Доброта — нормальное состояние, настолько нормальное, что мы его даже не замечаем.

Я улыбаюсь.

— Мама, — говорю я. — Ты можешь приехать в Шотландию?

— Думала, ты никогда не спросишь.

Мы с Эгги прогуливаем в загоне Галлу, пока Дункан готовит ужин с дочерью, висящей на перевязи у него на груди. Обе смотрим в небо, чтобы снова увидеть северное сияние, но сегодня оно нас не балует. Там только звезды и луна.

Через некоторое время я осторожно говорю, нарушая тишину:

— Я видела отца, когда была в лесу.

Эгги разглядывает мое лицо.

— И как он?

Я улыбаюсь.

— Как обычно.

— Лес все еще зовет тебя, да?

— Неизменно. — Но мой взгляд падает на теплый Голубой коттедж и то, что он хранит. — Правда, сейчас уже не так громко.

— Думаю, я в конце концов поняла, — с улыбкой произносит Эгги. — Тебе от него никуда не деться. Мы обе принадлежим ему.

* * *

Ты просыпаешься рано. За окном густой туман. Лошадь ждет тебя, как всегда. Ты ведешь ее к холмам.

Ты здорова, заботишься о нашей маленькой семье — даже о Дункане, хотя между вами существует натянутость и чувствуется безысходность. Ты забрала у него ценный дар, и он знает, что ты была больна, но все же. Жизнь странная штука, и мы стараемся изо всех сил. Он умеет прощать, он научился этому еще в юности. Ты счастлива, я знаю это. Сейчас у нас есть цель, и Гаса мы отпустили. Тогда почему?

Ты идешь вдоль горного хребта смотреть на золотой рассвет. Галла храпит, ее теплое дыхание щекочет тебе ладонь. Здесь красиво; необъятная ширь. У ног твоих лежит пробуждающийся мир, и ты свободна.

Может быть, это вина за совершенное насилие мучает тебя, и ты не в силах переступить через нее.

Может быть, ты боишься встать между нами или просто хочешь освободить пространство для перемен к лучшему. Или потому, что боль не уходит и не уйдет никогда, даже в этой новой жизни.

Может быть, это потому, что ты наконец уверена: я буду счастлива и без тебя.

Я точно не знаю почему. Но однажды утром я просыпаюсь и обнаруживаю, что ты ушла.

На столе ты оставила записку.

Написано просто: «Ушла домой. Ц.».

И ты взяла с собой Галлу.

Я оставляю малышку с Дунканом и отправляюсь на поиски. Пока возможно, иду по следам, но потом они исчезают. Хриплым от горя голосом я выкрикиваю твое имя, но такое со мной уже бывало, и я знаю, что это конец. Ты ушла так же, как отец. Словно животное, удалилась в дикие дебри, чтобы умереть.

А может быть, чтобы жить.

Эпилог

В прошлом месяце холодной ночью самка Пепел, вожак стаи Абернети, легла спать и не проснулась. Ее семья лежала вокруг нее, согревая ее, пока она умирала. Ей было девять лет. Она первая собрала стаю в этом новом краю, первая принесла приплод и защищала его, в одиночку противостояла всевозможным угрозам. Она провела сородичей по этой земле и научила их выживать. После смерти Номера Девять она больше не спаривалась. Она родила здесь только один раз, но все волчата из помета оказались сильными и смелыми, и из жизни она ушла самым тихим образом из всех, что суждены волкам.

У стаи Абернети теперь новый вожак. Это самка, такая же белая, какой была и ее мать. Она меньше и даже, как это ни удивительно, сильнее. Я люблю ее всеми фибрами души, и, вероятно, в какой-то другой, глубинной жизни, в более красивом, живущем по иным законам мире она отвечает мне взаимностью. Однажды она спасла нас. И невозможно усомниться, что у волков есть тайна.

Прошлой зимой я выходила в лес с дротиками, заправленными транквилизатором, и сняла все радиоошейники, чтобы волки стали по-настоящему свободными.

Сейчас весна, и холмы меняют цвет. Олени мигрируют. Растения снова начинают зеленеть. Волки вернулись домой. И каким-то чудом, а может, в силу естественного порядка вещей люди стали привыкать к ним. После смерти Номера Десять несчастных случаев больше не было, на Хайленд снизошло спокойствие, и когда я вижу местных жителей, которые терпеливо наблюдают в бинокли, чтобы увидеть хищника, то подозреваю, что волки находят дорогу в сердца шотландцев.

Дочь крутится в перевязи у меня на спине. Она бы предпочла топать ножками, но я хочу добраться до гребня холма, а уже потом поставить ее на землю изучать местные красоты. Серое небо готово разразиться дождем, но здесь, на севере, такая погода стоит чаще всего. Благодаря этому все пышно растет и процветает.

Мы доходим до опытной делянки на склоне холма, куда меня впервые привели несколько лет назад, куда я прихожу снова и снова, надеясь увидеть новую поросль. Я вынимаю девочку из перевязи, чтобы она могла свободно побегать по вересковой пустоши. Дочь счастливо смеется, словно влюблена в природу так же, как когда-то была влюблена я сама. Она родилась здесь и крепко связана с этой землей. Даже если мы уедем — есть ведь и другие леса, которые нужно спасать, другие волки, которых нужно возвращать домой, трепещущий великан зовет, — часть ее души навсегда останется в этих краях.

— Иди-ка посмотри, — говорю я, и малышка радостно бежит, проводя ручкой по бодрым свежим росткам, которых мы так ждали. — Ива и ольха, — объясняю я. Потом я показываю дочери, как прижаться ухом к земле. — Прислушайся, — шепчу я. — Слышишь их?

Благодарности

Я написала этот роман из-за глубокой озабоченности исчезновением живой природы. Я пыталась в художественной форме представить усилия по восстановлению ландшафта, которые предпринимают отважные защитники природы по всему миру. От души говорю им спасибо за мужество, необходимое для того, чтобы повернуть процесс разрушения вспять.

Особенно я бы хотела поблагодарить потрясающую команду сотрудников Йеллоустонского национального парка. После того как в тех местах семьдесят лет не водились волки, в 1995 году энтузиасты достигли почти невозможного: вернули эндемичных хищников в переживающую кризис экосистему и вдохнули в эти края новую жизнь. Признаться, меня немало вдохновили отвага этих мужчин и женщин, а также поведение самих волков и поразительные истории об их переселении.

Я бесконечно благодарна своему агенту Шерон Пеллетье. Вы моя вечная поддержка, восхищаюсь Вашей щедростью, проницательностью и готовностью помочь. Я счастлива, что Вы в моей команде.

Огромное спасибо моему чудесному неутомимому редактору Кэролайн Блик. Вы настоящее чудо. Вы умеете заставить зацвести буйным цветом маленькие, скромные и робкие ростки, и я безмерно благодарна Вам за ум, доброту и честность. Ваша преданность делу учит смирению, и Вы мастерски справляетесь со своей работой.

Спасибо Амелии Посанце, феноменальному специалисту по рекламе! Воистину, Амелия, Вы творите чудеса! Благодарю также всю команду издательства «Флэтайрон» — Кэтрин Турро, Кита Хейза, Джордана Форни, Марту Флеминг, Нэнси Трыпуц, Керри Нордлинг, Кристину Гилберт, Меган Линч и Боба Миллера. Можно только мечтать работать с вами, и я не могу выразить, как я благодарна за то, что вы предприняли со мной это второе путешествие!

Спасибо изумительной Никки Кристер, моему австралийскому издателю; специалисту по рекламе Карен Рид и всем сотрудникам австралийского филиала «Пенгвин Рэндом Хаус». Ради меня вы работали на пределе возможностей, и я несказанно счастлива и благодарна, что этот роман нашел издателей в вашем лице. Никки, спасибо за то, что были неустанным пропагандистом моих книги посылов, которые они пытаются передать. Я счастлива сотрудничать с Вами.

Выражаю признательность Шарлотте Хамфери и команде «Чатто и Уиндус» за замечательную работу в Соединенном Королевстве. Си-Эйч, у Вас орлиный глаз, и я за это весьма благодарна!

Спасибо Терезе Пютц и ее немецкой команде из фантастического издательского дома «С. Фишер» за распространение моих книг.

Огромное спасибо Эддисону Даффи из «ЮТи-Эй», агенту, представляющему мои интересы в кино и на телевидении, за неустанную работу по продвижению моих книг на экраны. Это было увлекательное сотрудничество, и мечта стала реальность, так что от всей души благодарю!

Спасибо моим друзьям. Саре Хулахан, Чарли Коксу, Рии Раркер, Кейтлин Коллинз, Аните Янкович, Рашель Уитти и всем очаровательным дамам из моего книжного клуба, — я безмерно счастлива, что меня окружают такие великодушные, умные, веселые, сильные и добрые люди. По правде сказать, от каждого из вас я просто балдею. Спасибо, что вы такие, как есть.

Хочу поблагодарить моего отца Хьюена, чья ферма — образец безубойного и процветающего сельского хозяйства. Он придерживается передовых взглядов, считая необходимым для человеческого рода сосуществовать на земле с дикими животными и питать ее. Я очень горжусь тобой, папа. Спасибо тебе, Зои, Нине, Хэмишу и Минне. Я вам всем бесконечно признательна за любовь и поддержку. Спасибо также моему брату Лиаму, бабушке Оуме и маме Кэтрин. Моя благодарность бесконечна, и я никогда не сумею выразить ее словами. Если бы не вы, я бы вообще этим не занималась — не хватило бы смелости.

И отдельное спасибо Моргану. Ты — мое пристанище в этом мире. Я люблю тебя.

Наконец, должна снова воздать должное животным, обитающим в тех девственных уголках дикой природы, что еще остались на нашей планете. Каждое слово этого романа пропитано вдохновением, которое они мне подарили. Просто удивительно, какую незлобивость выказывают животные по отношению к людям, и очень жаль, что мы сами мало что можем предложить им в ответ. Хотя Шотландия пока еще не восприняла инициативу вернуть в древние леса волков, я надеюсь — вместе со всем остальным миром и особенно с моими земляками австралийцами, — что в дальнейшем жители этой страны признают необходимость возродить популяцию хищников и, может быть, осуществляя эту идею, мы начнем возрождение самих себя.

Примечания

1

Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

2

Американский жестовый язык, принятый в сообществах глухих.

Content

Макконахи Шарлотта Когда-то там были волки

Когда-то там были волки Шарлотта Макконахи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Эпилог

Благодарности

Примечания