Жорж Сименон

Поезд из Венеции

(сборник)

Georges Simenon

Le Train de Venise

© Н. М. Брандис (наследник), перевод, 2022

© Н. М. Жаркова (наследник), перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Понять и не судить (фр.).

Разумеется, они бы предпочли, чтобы кое-чего я не видел. Но главное, я не должен никому рассказывать о том, что вижу.

— Вы расскажете всё?

— А вы?

— Постараюсь. Если не удастся, до конца дней своих буду себя корить.

Люди, которые голодны. 1934

Поезд из Венеции[1]

Часть первая

I

Почему он думал все время о дочери и образ ее заслонял перед ним все? Это его смутило, но пришло в голову лишь после того, как поезд тронулся в путь. Правда, смущение было мимолетное и, возникнув под стук колес, вскоре исчезло. Кальмара отвлек мелькавший за окном пейзаж.

Но почему все-таки ему вспомнилась Жозе, а не жена или младший сын, ведь они стояли втроем под жгучими лучами солнца!

Может быть, оттого, что фигурка дочери на перроне выглядела особенно нескладной? Жозе минуло двенадцать лет, она была длинная и худенькая, с тонкими руками и ногами. Белокурые волосы, посветлевшие от морской воды и солнца, отливали серебром.

Выходя из пансиона, Доминика спросила Жозе:

— Уж не собираешься ли ты в таком виде провожать отца?

— А что? Столько людей ездят на глиссере в купальных костюмах. Ведь пристань прямо у вокзала. Разве потом мы не пойдем сразу купаться?

Доминика была в шортах и в прозрачной полосатой кофточке, купленной в каком-то узком переулке, среди толчеи неподалеку от канала.

Не потому ли Кальмар смутился, что впервые обратил внимание на начинавшую наливаться грудь дочери?

Все эти впечатления были неясны, словно мысли его окутал утренний туман, словно перед его глазами стояло марево, колышащееся между небом и землей, почти ощутимое, мерцающее и жаркое.

В голове и теле Кальмара еще отдавалась вибрация пароходика, привезшего их из Лидо и то плавно покачивавшегося на длинных ровных волнах, то вдруг вздрагивавшего при приближении встречного судна.

Перед мысленным взором Кальмара вдруг возникла Венеция — ее купола и храмы, дворцы, собор Святого Марка, Большой канал, гондолы и воскресный колокольный звон во всех церквах и часовнях в это раннее, но уже знойное утро.

— Купи мне мороженого, папа!

— В восемь часов утра?!

— А мне? — попросил мальчуган. Его звали Луи, ему недавно исполнилось шесть лет, но так как в раннем детстве он называл соску «биб»[2], за ним сохранилось это прозвище.

Костюм Биба состоял лишь из плавок и клетчатой рубашки навыпуск. На детях были соломенные гондольерские шляпы с плоским дном и широкими полями, украшенные красной лентой у сестры и голубой у брата.

Сказать по правде, Кальмар не любил менять обстановку и поэтому все эти две недели чувствовал себя выбитым из колеи. Но жена захотела провести отпуск в Венеции, а дети, разумеется, горячо поддержали ее.

Кальмар ненавидел также отъезды и проводы. Он стоял перед открытым окном в неубранном купе, потому что это был один-единственный вагон, который шел издалека, из Триеста или откуда-то еще и больше отличался от других вагонов своим чужеземным обликом, цветом и особым запахом.

Какой-то человек, сидевший почти вплотную к Кальмару, внимательно разглядывал его. Видимо, он ехал издалека и уже сидел в купе, когда вагон прицепили к поезду в Венеции.

Вообще говоря, Кальмар не задумывался на этот счет. Он нетерпеливо поглядывал по сторонам, и у него в памяти невольно запечатлелись залитая солнечным светом платформа, газетный киоск в ее левом углу, люди, стоявшие у вагонов, — они также, как его жена и дети, ожидали отправления поезда и не сводили глаз с друзей и родных.

Все происходило, как обычно: поезд должен был отправиться в 7 часов 54 минуты. В 7 часов 52 минуты проводник начал закрывать двери, а механик прошел вдоль вагонов, постукивая то здесь, то там молотком. Всякий раз, когда Кальмар ехал поездом, ему хотелось узнать, что простукивает этот человек. Но потом он как-то забывал спросить.

Появился начальник вокзала со свистком во рту и сложенным наподобие зонтика красным флажком в руке. Откуда-то вырвалась струя пара, а может, и не пара — ведь поезд вел электровоз. Это, наверное, прочищали тормоза, и поезд вздрагивал, как вздрагивают все поезда.

Наконец раздался свисток. Жозе, лизавшая мороженое, — «джелато», как она теперь говорила, — помахала рукой на прощание. Доминика давала последние напутствия.

— Главное — береги себя. Завтракай, обедай и ужинай в ресторане, у Этьена.

Ресторан, хорошо знакомый им обоим, находился в двух шагах от дома, на бульваре Батиньоль. Доминика считала, что у Этьена очень чисто и всегда свежая пища.

Взметнулся красный флажок. Начальник вокзала поднял руку — так же как Жозе и подражавший ей Биб.

Поезду пора было уже трогаться. Часы показывали 7 часов 55 минут, но вместо того, чтобы дать сигнал к отправлению, начальник опустил руку и несколько раз отрывисто и повелительно свистнул.

Поезд не тронулся. Провожающие смотрели куда-то вперед. Кальмар выглянул в окно, но ничего не увидел, кроме спин высунувшихся из окон пассажиров.

— Что случилось?

— Не знаю, — ответила Доминика. — Как будто бы ничего.

Она была тоненькая — конечно, не такая тоненькая, как дочь, — и даже в шортах выглядела элегантно. Она не могла загорать, как дети, и кожа ее лишь слегка покраснела от солнца. Темные очки скрывали голубые глаза.

Все взоры были обращены к начальнику вокзала, но тот, казалось, и не думал торопиться. Держа флажок под мышкой, он спокойно смотрел в сторону электровоза и чего-то ждал. И весь вокзал застыл, словно кадр из цветного фильма, отпечатанный в виде фотографии.

Провожающие чувствовали себя нелепо и теребили в руках уже развернутые платки. Застывшие на лицах улыбки напоминали гримасы.

— Кто-то опаздывает, — раздался голос рядом с Кальмаром.

— Не знаю, не видно, чтобы кто-нибудь бежал к поезду.

Мужчина — низкорослый и широкоплечий — бросил газету на диван и встал:

— Разрешите?

На какое-то мгновение его голова и плечи заслонили Кальмара в окне.

— С этими итальянцами вечные истории…

Незнакомец успел разглядеть Доминику и обоих детей. Кальмар снова встал у окна, принужденно улыбаясь. Он чувствовал, что Жозе и Бибу не терпится окунуться в море, удрать с раскаленного вокзала, прыгнуть в катер, который отвезет их на пляж. На лице у Доминики появилось озабоченное и грустное выражение.

— Главное, береги себя, Жюстен.

— Хорошо, обещаю тебе.

— По-моему, вот сейчас поезд уже отойдет.

Прошло еще не менее двух бесконечных минут, во время которых все не сводили глаз с невозмутимого начальника вокзала.

Наконец из кабинета со стеклянной дверью вышел его помощник и подал знак. Начальник дал свисток, подождал еще несколько секунд и взмахнул флажком. Состав тронулся. Проплыл перрон со стоявшими на нем людьми. Жюстен все больше высовывался из окна по мере того, как удалялась и уменьшалась фигурка дочери и ее красный купальный костюм понемногу сливался с цветовой гаммой вокзала.

Солнце преследовало их, властно врываясь в купе вместе с потоками горячего воздуха. Тяжело дыша, Кальмар опустил голубую занавеску, которая, надувшись, как парус, сначала раза два или три взметнулась вверх и только потом повисла.

Венеция осталась позади.

Со своего места Кальмар мог теперь, сколько душе угодно, изучать своего попутчика, тот скомкал газету и сунул ее под сиденье.

Довольно долго двое мужчин притворялись, что не замечают друг друга, вот только незнакомец не так поспешно отводил взгляд, как Кальмар. Он был уже в годах, лет пятидесяти, а может быть, шестидесяти, с широкими плечами, мощным торсом и резкими чертами лица.

Кальмар успел заметить необычный, похожий на кириллицу шрифт газеты. Русский язык? Или сербский?

Внезапно голубая занавеска снова взметнулась вверх, впустив палящие солнечные лучи. Незнакомец поднялся и ловко, умелым движением закрепил ее.

— Вы француз? — спросил он, усаживаясь.

— Да.

— Парижанин?

— Да.

— Я уловил, что у вашей жены парижское произношение.

Кальмар не возражал против того, чтобы завязать разговор, но начать всегда трудно. Поезд остановился в Местре — первой станции после Венеции, и в коридоре появились местные жители, разыскивавшие купе второго класса.

— Почему вы уехали один? Какие-нибудь дела?

— Мы все собирались уехать сегодня. Но, как назло, не было ни одного свободного места в скором, который уходит в десять тридцать две. Вот я и решил уехать один, чтобы не заставлять семью проводить ночь в поезде и пересаживаться в Лозанне. А они останутся еще на несколько дней. Детям этого очень хотелось.

Кальмару показалось, что попутчик пристально рассматривает его костюм из летней шелковистой ткани. Впервые в жизни на нем был такой светлый, кремового цвета костюм. Жена настояла, чтобы он купил его на той же узенькой улочке, где она купила себе блузку.

«Кроме тебя, Жюстен, почти никто не ходит здесь в темном».

Кальмар предпочел бы одеться в дорогу иначе. Ни в Венеции, ни в семейном пансионе на Лидо, где они жили, такой костюм не бросался в глаза, но сейчас он чувствовал себя так, словно вырядился на маскарад. Этот наряд не вязался с его внешностью, с его расползшейся фигурой.

— Хорошо провели отпуск? Дождей не было?

— В общем-то, нет, только раза два или три была гроза.

— Вам нравится итальянская кухня?

— Дети обожают все, кроме моллюсков. Сын их в рот не берет.

— Ну а раз вы отдыхали в частном пансионе, вам подавали их ежедневно.

Кальмар вздрогнул. Как этот незнакомец, видевший его всего несколько минут, догадался, что они жили в семейном пансионе, а не в одном из больших отелей на Лидо?

У него возникло смутное ощущение своей неполноценности, и он еще больше пожалел, что надел этот шелковистый костюм, итальянский покрой которого ему вовсе не шел.

Этот добродушный с виду человек, который сидел напротив, одновременно и раздражал, и интересовал его. Он, несомненно, успел уже заметить, что оба чемодана Кальмара, купленные специально для этой поездки, были отнюдь не первого сорта. Кальмару приходилось слышать, что в модных отелях портье судят о клиентах по их багажу, подобно тому как некоторые мужчины судят о женщинах не по их платьям и мехам, а по обуви.

— Вы занимаетесь коммерцией?

— Нет, я работаю в промышленности, на одном предприятии.

Ну, это уже слишком. Ведь этот человек не имеет никакого права расспрашивать его. Тогда зачем же он, Кальмар, так искренне, даже, можно сказать, подробно отвечает ему.

— Вы разрешите?

Кальмар снял пиджак, он был весь мокрый от пота, несмотря на ветер, поминутно вторгавшийся в купе и грозивший сорвать занавеску. Под мышками у него появились большие влажные полукружья, и он стыдился их, как физического недостатка. На работе Кальмар тоже стеснялся своей потливости, в особенности при машинистках.

— Ваша дочь станет настоящей красавицей.

А ведь незнакомец и видел-то ее всего лишь миг!

— Очень похожа на мать, но только живее…

И в самом деле, Доминике недоставало живости, остроты, того, что называют изюминкой. В тридцать два года она была стройна, миловидна, со светлыми голубыми глазами и грациозной походкой, но в ней всегда чувствовалась какая-то робость, как если бы она боялась привлечь к себе внимание, занять более видное место, чем положено.

— У вашей жены красивое контральто.

Жюстен принужденно улыбнулся. Как этот тип умудрился все заметить? Верно — голос Доминики, бархатистый и низкий, казался неожиданным для такого хрупкого существа и неизменно обращал на себя внимание.

Снова остановка — Падуя, и опять толчея на перроне, казалось, сотни людей брали штурмом поезд; целые семьи, множество детей, матери с младенцами на руках и даже толстая крестьянка с корзинкой, полной цыплят.

Пассажиры врывались через все двери, и видно было, как они, толкая друг друга, пробираются по коридорам в голову поезда, чтобы захватить свободные места.

— Вот увидите, через час по коридору нельзя будет пройти.

— Вам уже случалось ездить этим поездом?

— Не этим, но подобным. Порой просто диву даешься, куда эти итальянцы без конца разъезжают и почему в это надо вкладывать столько пыла. В иные дни кажется, что вся Италия встала на колеса в поисках места, где бы обосноваться.

Он говорил с каким-то акцентом, но Кальмар не мог понять с каким.

— Вы инженер?

Вопрос этот снова заставил Кальмара вздрогнуть. Но на этот раз, по крайней мере, его попутчик ошибся.

— Нет, я ничего общего не имею с техникой. Я работаю в отделе образцов, и мой титул, поскольку каждому из нас выдали титул, — коммерческий директор на заграницу.

— You speak Englich?[3]

Кальмар ответил по-английски:

— Я преподавал английский язык в лицее Карно.

— И по-немецки говорите?

— Да.

— А по-итальянски?

— Могу только прочесть меню в ресторане.

На крутом повороте голубая занавеска снова хлопнула и взвилась к потолку, но тут в купе вошел контролер и занялся ею. Провозившись несколько минут и водворив ее на место, он попросил предъявить билеты.

У Кальмара билет представлял собой простой кусочек картона, билет же незнакомца состоял из нескольких сколотых вместе розовых листков. Контролер вырвал один из них и положил к себе в сумку.

Если бы у Кальмара спросили о его впечатлениях от дороги, он не смог бы определить их и, наверное, лишь раздраженно ответил бы, что ему не терпится поскорее приехать домой.

Примерно то же он ответил бы на вопрос о проведенном отпуске.

Кальмар был по горло сыт солнцем, песчаным пляжем, заполненным купающимися, ревом катеров и глиссеров, площадью Святого Марка с ее голубями, где все казалось таким дешевым и где люди покупали бесполезные вещи только потому, что они заграничные. Его изводило все: не прекращавшиеся ни днем ни ночью шум, пение и музыка, детский крик и шаги на лестнице. Ох, как надоело ему за каждым завтраком, обедом и ужином переводить Жозе и Бибу название блюд в меню и пререкаться с ними, какое кушанье им по средствам, не говоря уж о тайном унижении оттого, что комнаты сняты в семейном пансионе, даже без вида на море.

И однако Кальмар знал, что пройдет какое-то время и дни, проведенные на Лидо, покажутся ему самыми яркими и приятными в жизни и он будет сокрушаться, что им не суждено повториться. Так бывало каждый отпуск. Минувший год всегда представлялся ему прекрасным, даже минувшие осень и зима, с их гриппами и детскими болезнями, которые в ту пору так тревожили его. Быть может, он не умел радоваться сегодняшнему дню, а может быть, это свойственно большинству людей? Кальмар сам не мог в этом разобраться, но не решался спросить кого-нибудь, тем более своих коллег по службе, которые несомненно высмеяли бы его.

Вот и сейчас ему было как-то не по себе, и он уже считал часы, оставшиеся до Лозанны, а потом до Парижа. По мере того как шло время, жара становилась все мучительнее. На минуту Кальмар открыл дверь в коридор, но там все окна были опущены и гулял невыносимый сквозняк. В купе снова взвилась оконная занавеска; на этот раз вставленный в нее прут прогнулся и ее не удалось опустить до конца, так что целый сноп солнечных лучей, врываясь в окно, обжигал лицо Кальмара.

Конечно, можно было перейти в другое купе. В вагоне оставалось еще четыре свободных места помимо тех, над которыми висели таблички «занято». Очевидно, пассажиры займут их на ближайших остановках.

Станции следовали друг за другом через каждые двадцать минут: Лонизо, Сан-Бонифацио, Верона… Повсюду та же сутолока, повсюду вагоны брались приступом и люди, как обезумевшие, неслись по коридору. Однако вскоре передвижение прекратилось, так как пассажиры второго класса плотно забили проходы. Чемоданы, стянутые ремнями или перевязанные веревками, корзины, картонки, бесформенные тюки занимали места не меньше, чем люди. Все это громоздилось чуть не до потолка, а на полу сидели ребятишки. Чтобы попасть в туалет, приходилось перешагивать через них и протискиваться между родителями. Еще несколько станций — и добраться до туалета стало невозможно.

Однако никто не пытался завладеть четырьмя свободными местами — мягкими и удобными. Женщины стоя давали младенцам соску или кормили их грудью, поезд трясло, а им даже и в голову не приходило, что они могут сесть. В их глазах не отражалось ни зависти, ни грусти, ни обиды.

— Субботу и воскресенье вы проводите за городом?

— Да, неподалеку от Пуасси. Вы там бывали?

— Кажется, это между Парижем и Мант-ла-Жоли. Верно?

По существу, незнакомец даже не расспрашивал Кальмара, а скорее Кальмар подтверждал его вопросы. Создавалось впечатление, будто ему заранее известно, что тот скажет, и он задает вопросы только для того, чтобы удостовериться в правильности своих предположений.

— У вас машина?

— Да, малолитражка. В Париже она мне необходима, особенно для поездок из конторы на фабрику.

— И вы предпочли ехать поездом? Понятно, шоссе так забиты. Особенно трудно, когда ездишь с детьми.

А ведь Кальмар чуть было не поехал в Венецию на машине. Особенно Жозе хотела этого, хотя уже после двадцати километров принималась считать, долго ли еще им ехать.

Он чуть было не согласился. Но Доминика заявила: «В таком случае мы уже ничего не сможем взять. Каждому придется оставить половину того, что нужно».

— У вас свой загородный дом?

На лице попутчика не было и признаков пота, и он в платке не нуждался. Когда поезд останавливался неподалеку от тележки с напитками и съестным — а, как правило, она оказывалась на другом конце платформы, — неизвестный покупал небольшую бутылку содовой «Кампари», и под конец Кальмар решил последовать его примеру.

— В нашем поезде тоже есть разносчик, но до нас он доберется не раньше Милана.

В душе Кальмар сердился на свою податливость. Он подробно отвечал на все вопросы незнакомца, а сам спрашивать ни о чем не осмеливался. Хотя ему любопытно было узнать кое-что.

Например, он заметил, что в сетке над сиденьем его спутника не было никаких вещей. Значит, он сдал свои чемоданы в багаж или, быть может, путешествовал налегке?

Вагон шел из Белграда, через Триест. Под скамьей валялась газета какой-то славянской страны. Почему бы Кальмару не спросить запросто: «Вы едете из Белграда?»

Или же: «Вы из Югославии?»

Маловероятно. У этого человека совершенно не славянский тип, и он одинаково бегло говорил по-французски, по-немецки и по-английски, а с контролером изъяснялся на правильном итальянском языке.

На нем был неважно сшитый, весьма заурядный, темный шерстяной костюм и самый простой галстук, который он и не думал развязать, чтобы расстегнуть ворот рубашки.

Почему же Кальмар робел перед ним, как мальчишка? И почему, когда молчание затягивалось, считал своим долгом возобновить разговор, хотя незнакомец ничуть не тяготился длительными паузами и даже не притворялся, что дремлет.

— Моему тестю пришло в голову открыть своеобразный ресторан-ферму при выезде из Пуасси, на холме над Сеной. Это совсем крошечная ферма. И животные там скорее для декорации: две коровы, старая лошадь, коза, три овцы, несколько гусей, уток и кур. Клиенты едят в большой общей комнате с деревянными балками. Им это страшно нравится.

— Вы ездите туда каждое воскресенье?

— Обычно да. Жена очень привязана к родителям, дети обожают животных, и дочка после обеда часами катается верхом.

Кальмар был почти уверен, что за этим последует вопрос: «А что делаете вы?» Он почти всегда целый день валялся одетый в любой свободной комнате.

Еще маленькая станция — Сомма Кампания. Ее проскочили не останавливаясь. Потом миновали Кастельново-ди-Верона, Пескьера-дель-Гарда, Десендзано, донато…

— Я не смогу задержаться в Лозанне, как собирался, мне надо поспеть к женевскому самолету, а этот поезд приходит тютелька в тютельку…

Ага! В первый раз неизвестный заговорил о себе. Но все же он не объяснил, почему выбрал такой неудобный поезд, который останавливался на всех остановках, и почему путешествовал без багажа. И вообще непонятно, почему он едет из Белграда или Триеста поездом — ведь оттуда до Женевы столько прямых самолетов.

— Вы работаете на крупном предприятии?

Его спутник снова начал расспрашивать.

— Да, как теперь говорят, на перспективном. Оно возникло из скобяной лавки в Нейи, потом переросло в мастерскую в Нантере, а сейчас у нас фабрика между Дрё и Шартром, и вторая строится в Финистере.

Брешиа. Много пассажиров вышло, вдвое больше вошло. Давка в коридорах увеличилась. Когда приехали в Милан, рубашка у Кальмара была мокрой, хоть выжимай.

— Наверное, я успею… — начал он.

— Не советую выходить из вагона — его сейчас отцепят и присоединят к другому составу.

В самом деле, едва Кальмар успел купить через окно сэндвич и бутылку пива, как крохотный паровозик вывез их вагон с вокзала и оставил на самом солнцепеке, среди расходившихся во все стороны железнодорожных путей.

— Нас скоро снова подвезут к вокзалу.

— Вам приходилось бывать тут?

— Да. Я знаю почти все маршруты на этой линии. В Милане сядут наши попутчики. — Он показал на таблички над свободными местами. — Двое едут в Лозанну, третий — в Геную, четвертый — до Сиона.

Он ни разу не поднялся с места, ни разу не вышел в туалет. Помимо них в вагоне теперь почти никого не было. Остались лишь две американки в соседнем купе, да в последнем купе спал какой-то толстяк. В коридоре уже никто не стоял. Встревоженные американки решили, видимо, что про них забыли, и с несчастным видом поглядывали на железнодорожные пути и далекий вокзал. Жара усилилась.

— Из Лозанны вы, наверное, поедете парижским поездом, который уходит в двадцать тридцать семь?

Опять он угадал совершенно точно. Прямо не человек, а всеведущий Господь Бог.

— Мы прибываем в Лозанну в семнадцать ноль пять. Смею ли я просить вас об одном одолжении? Если только у вас найдется время.

— Я совершенно свободен и просто не знаю, на что употребить эти два часа.

— Вы знакомы с городом?

— Нет.

— И не собираетесь его осматривать?

— Что вы, в такую жару!

— На первой платформе, возле камеры хранения, находится несколько багажных автоматов.

Неизвестный вытащил из кармана ключ:

— Этот ключ от автомата номер сто пятьдесят пять. В нем небольшой, совсем легкий чемоданчик. Право, я боюсь злоупотребить вашей любезностью…

— Сделайте одолжение.

— Я попросил бы вас вынуть оттуда чемоданчик. Для этого надо опустить в отверстие автомата что-то около полутора швейцарских франков. Вот немного мелочи.

Кальмар сделал протестующий жест.

— Обождите! Вообще-то говоря, если поезд простоит подольше, я смогу сделать это и сам. Но вся беда в том, что чемоданчик нужно отнести по адресу.

Он достал красную записную книжку, написал адрес, вырвал листок и протянул вместе с ключом Кальмару.

— Это в пяти минутах езды от вокзала на такси. Разрешите вручить вам швейцарские деньги и на такси.

Толчок — вагон прицепили к поезду и отвезли на другой вокзал. На платформе ожидала толпа пассажиров.

— Заранее благодарю вас.

Прошел официант из вагона-ресторана, раздавая талоны на обед. Незнакомец взял талон первой смены. Кальмар не решился пойти обедать. Сэндвич и пиво давили ему на желудок. К тому же он казался себе таким неопрятным в мокрой от пота рубашке, что решил обойтись бутылочкой содовой «Кампари», купленной с лотка.

Пассажирами до Женевы оказались англичане, с трудом разместившие в сетке спортивные сумки с принадлежностями для игры в гольф. Дама ехала до Брига, и господин, читавший «Трибьюн де Лозанн», очевидно, тоже.

Около часа Кальмар пробыл в купе один: едва раздался звоночек официанта, как все пассажиры отправились в вагон-ресторан.

Поезд шел вдоль берега озера Маджиоре. На маленьких станциях возобновилась давка, и люди снова забили проходы. Сквозь дремоту Кальмар едва расслышал, как кто-то на перроне крикнул:

— Арона!.. Арона!..

Открыв глаза в Стрезе, Кальмар увидел красные крыши и пальмы. Новые станции: Бавено, Вербания Палланца.

В Домодоссоле коридоры наконец опустели. К вагонам устремились носильщики с тележками.

— Ваши паспорта!

Полицейский быстро взглянул на паспорт Кальмара, так же как на паспорта двух англичан и дамы, но долго рассматривал документ незнакомца. Впрочем, во взгляде, которым он его окинул, после того как внимательно изучил фотографию, не было подозрения. Однако прежде, чем поставить печать, полицейский перелистал все страницы паспорта и только потом, не без почтения, протянул его владельцу и приложил руку к козырьку.

Кальмар проспал около часу, пока солнце не подобралось к его лицу. Настроение у него было по-прежнему мрачное, его раздражал горький привкус во рту, и потому он снова приложился к розовому лимонаду, который утром впервые попробовал.

— Таможенный осмотр. Что везете?

На перроне выстроились карабинеры.

— Что в этом чемодане?

— Одежда и белье.

Казалось, уже все в порядке, однако их продержали еще четверть часа, и только потом поезд медленно тронулся к Симплонскому туннелю, темный вход в который уже можно было увидеть, если высунуть голову. Как раз в этот момент Кальмар стоял у окна. Зажглись лампы, он скорее почувствовал, чем увидел, как его спутник поднялся с места и вышел в коридор. Когда поезд въехал в туннель, Кальмар снова сел напротив опустевшего места, закрыл окно и стал ждать.

Он не любил туннелей. Когда они ехали в Венецию, этот туннель представлялся Кальмару бесконечным, а дети — те были в восторге. Прошло добрых десять минут, однако человек, сидевший напротив него с восьми часов утра, не возвращался.

Что заставило Кальмара, в свою очередь, подняться и выйти в туалет? Он ожидал увидеть на эмалированной табличке слово «занято», но прочел «свободно» и машинально зашел вымыть руки.

Того человека в купе по-прежнему не было. Не появился он и тогда, когда поезд, вынырнув из мрака в свет, остановился в Бриге и в вагон снова вошли полицейские и таможенники.

— Предъявите паспорта! Что везете?

— Одежду, белье. Я проездом, в Париж.

Полицейский посмотрел на пустое место.

— Здесь не занято?

— Нет, был пассажир. Он вышел из купе, когда начался туннель.

— А где его вещи?

— Вещей у него не было, разве что…

— Что?

— Может быть, он сдал их в багаж?

Полицейский что-то записал себе в книжку.

— Благодарю вас!

Вот и все. Дама вышла. Пассажиры покупали шоколад.

Опустевший поезд снова тронулся в путь. Он шел мимо опаловых вод Роны, казавшихся удивительно прохладными.

Еще две станции — без толчеи, без толпы, без шумных прощаний. Остановка в Сионе, за ней в Монтрё, на берегу Лемана.

Незнакомец не появился и по прибытии в Лозанну. Напрасно Кальмар прошел весь состав из одного конца в другой.

II

До сих пор Кальмару, одуревшему от солнца, духоты и бесконечного хлопанья занавески, казалось, что этот день похож на любой другой, проведенный в дороге.

Тогда его внимание ничто особенно не привлекло, и только значительно позднее, разбираясь в ворохе впечатлений, бессвязных мыслей и образов, Кальмар выделил несколько вполне определенных фактов.

Однако после Лозанны он стал воспринимать все иначе и все, что происходило как в нем самом, так и вне его, запечатлелось в мозгу словно со стороны, как некий Жюстен Кальмар, чуть располневший, коротконогий мужчина, с черными, слипшимися от пота волосами остановился в нерешительности с двумя чемоданами на платформе № 5.

С этой минуты он встал перед выбором, перед необходимостью принять ряд решений, которые ему предстояло взвесить, чтобы поступить как надлежит порядочному человеку, ибо Кальмар всю жизнь поступал как порядочный человек, чем даже немного гордился.

В Венеции в предотъездной суматохе, от которой в памяти его сохранился лишь образ дочери в красном купальном костюме со стаканчиком мороженого в руке, он смутно почувствовал, что сидевший рядом с ним человек пристально осматривает его с ног до головы. Кальмар еще заметил тогда, что неизвестный читал газету на каком-то славянском языке.

Исподволь, самыми безобидными вопросами этот человек выудил у него подробные сведения о его жизни, родственниках, работе, которые Кальмар давал ему с такой поразительной готовностью, что даже сам немного растерялся.

Почему незнакомец произвел на него впечатление человека необычного? В его внешности не было ничего примечательного, если не считать его удивительного спокойствия да глаз, которые будто ничего не замечали, а на самом деле видели все.

Кальмар тогда еще подумал: «Этому палец в рот не клади!»

Так же думал он и о своем патроне, бывшем владельце скобяной лавки на авеню Нейн, который стал крупным промышленником. А Кальмар, хотя и не считал себя слабохарактерным, невольно завидовал людям сильным, тем, кто ни в ком не нуждается, не следует общепринятым правилам, не улыбается с готовностью, когда с ним заговаривают, и при любых обстоятельствах остается самим собой, не беспокоясь о том, что думают на этот счет окружающие.

Разве, к примеру, его патрон испытывал потребность считать себя порядочным человеком? Разве его попутчик старался произвести впечатление порядочного человека?

Главное, что волновало Кальмара в связи с этим типом: следует ли сообщить кому-либо о его исчезновении — начальнику вокзала или полицейскому комиссару?

Но ведь Кальмар уже сказал о нем, правда вскользь, полицейскому, проверявшему паспорта в Бриге. Не исключено, что незнакомец, переместившись в какое-нибудь дальнее купе, сошел именно в Бриге и, смешавшись с толпой, вышел из вокзала.

В любом случае — зачем Кальмару вмешиваться в это дело? Да, но ведь незнакомец возложил на него миссию. Но к чему такие громкие слова — простое поручение, которое мог выполнить кто угодно вместо него. У Кальмара в кармане лежал ключ от ящика-автомата, где хранится чемоданчик, несколько мелких монет и десять швейцарских франков на такси.

Наконец он спустился в туннель, где, как и в Бриге, продавали шоколад, потом поднялся на первую платформу. У него было много времени. Сначала он направился в камеру хранения, чтобы сдать свои чемоданы, где ему пришлось простоять несколько минут в очереди.

Автоматы для хранения багажа находились напротив. На каждом был номер. Когда Кальмар отыскал 155-й, выяснилось, что за хранение причитается всего полтора франка.

Кальмар еще ничего не знал и ни о чем не догадывался. Тем не менее в его поведении и в том, что он озирался по сторонам, уже чувствовался какой-то страх, словно он совершал поступок не то что предосудительный, но в какой-то мере сомнительный. А ведь это вовсе не он оставил на хранение чемоданчик.

Прочитав правила, Кальмар узнал, что за сутки хранения взимается тридцать сантимов. Следовательно, чемоданчик был оставлен здесь пять дней тому назад.

При каких обстоятельствах и каким путем ключ попал к неизвестному, который еще накануне вечером находился в Триесте или в Белграде?

Кальмару казалось, что, вставляя ключ в замочную скважину, он становится как бы сообщником незнакомца. Но сообщником в чем?

Он опустил в щель автомата франк, затем пятьдесят сантимов, повернул ключ и, убедившись, что никто не обращает на него внимания, вынул коричневый небольшой чемоданчик, скорее даже не чемоданчик, а портфель, размером примерно сорок на двадцать пять — тридцать сантиметров, толщиной сантиметров пятнадцать.

Несколько минут спустя Кальмар вышел из вокзала и сел в первое подвернувшееся такси. Мимо шагали, словно сошедшие с цветных открыток, рослые парни в шортах, грубых башмаках, подбитых гвоздями, и в маленьких зеленых шапочках. У всех за спиной висели зеленоватые рюкзаки. Острый запах мужского пота ударил Кальмару в нос, будто мимо прошла рота солдат, возвращавшихся с маневров.

Он достал из бумажника листок, который вручил ему попутчик и на который он еще не удосужился взглянуть.

«Арлетта Штауб, улица Бюньон, 24».

— Улица Бюньон, двадцать четыре, пожалуйста. Мне говорили, что это минут пять езды.

— Даже меньше, но не в воскресенье!

Кальмар совсем забыл, что это воскресный день, и лишь сейчас увидел, что все дороги в городе забиты машинами, а панели безлюдны.

Такси двинулось в гору, покружило, снова двинулось в гору, — казалось, вся Лозанна построена на крутых склонах. Кальмар увидел большие здания — кантональная больница. У всех окон, на всех балконах стояли больные и медицинские сестры.

Он и не заметил, как такси замедлило ход.

— Приехали.

Напротив больницы — дома современного типа, все квартиры с балконами. Такси встало перед баром — несколько круглых столиков под светло-зеленым тентом.

— Подождите меня, я на несколько минут.

Шофер промолчал.

Кальмаром владело какое-то странное чувство виновности. Но разве было что-нибудь дурное, запретное в том, что он привез чемоданчик по адресу, нацарапанному незнакомцем на листке записной книжки?

Почему же ему хотелось остаться незамеченным и почему он подумал, не привлек ли внимание людей, сидевших в баре, его кремовый, итальянского покроя костюм?

Кальмар ожидал, что здесь, как и в Париже, вход оберегает привратник. Но вместо привратницкой увидел почтовые ящики, украшенные визитными карточками владельцев или написанными от руки фамилиями. Ящики висели друг над другом в четыре ряда. Очевидно, по количеству этажей. Имя Арлетты Штауб значилось под номером 37 в третьем ряду.

Кальмар вошел в лифт, доставивший его на площадку перед довольно длинным коридором. На всех дверях были визитные карточки или надписи. И в каждой двери — круглый, величиной с пуговицу, стеклянный глазок, позволявший хозяину, не открывая двери, увидеть посетителя. Номер 37 — последняя дверь в конце коридора. Кальмар позвонил и вдруг весь покрылся потом, словно в самое жаркое время лета. Его охватила беспричинная паника, и захотелось как можно скорее покончить со всем этим.

Может, быть, вот сейчас кто-то разглядывает его в стеклянный глазок, вмонтированный в дверь из красного или палисандрового дерева?

Теряя терпение, Кальмар снова позвонил и прислушался. Никто не спешил открыть ему, за дверью царила тишина. Он машинально нажал на ручку.

Дверь подалась без всякого усилия с его стороны. Он шагнул в переднюю.

— Есть тут кто-нибудь? Мадемуазель Штауб дома?

Прямо против входа висел бежевый плащ, налево открытая дверь вела в залитую солнцем гостиную. Дверь на балкон была тоже широко открыта, и ветер вздувал занавеску — совсем как в поезде из Венеции.

— Алло! Есть кто дома?

Он глупо повторил:

— Никого нет?

Ему захотелось поставить чемоданчик на пол, выйти из квартиры, захлопнуть дверь и уехать на вокзал. Он так и собирался поступить, как вдруг возле светло-голубого дивана заметил туфли, две ноги, розовую комбинацию и, наконец, затылок с рыжеватыми локонами. На голубом, более темном, чем диван, ковре, вытянувшись во всю длину, лежала женщина. Одна рука у нее была вытянута вперед, другая, словно вывихнутая, подвернута под туловище.

Кальмар не видел лица женщины, потому что она лежала ничком. Крови он тоже не увидел. Тогда он быстро склонился над женщиной и дотронулся до ее руки:

— Мадемуазель Штауб!

Но мадемуазель Штауб была явно мертва.

Не размышляя, не колеблясь, Кальмар попятился, выскочил из квартиры, захлопнул дверь и, не вызывая лифта, помчался по лестнице. Только внизу он обнаружил, что все еще держит в руке чемоданчик.

У него мелькнула мысль вернуться, но шофер уже заметил его и, высунув руку из машины, открыл дверцу. Какое счастье! Иначе Кальмар мог бы зайти в кафе и заказать что-нибудь спиртное, чтобы прийти в себя.

— На вокзал?

— Да, на вокзал.

Куда угодно, лишь бы убраться отсюда.

Пока машина разворачивалась, Кальмар заметил на одном из балконов облокотившуюся на перила парочку, на другом — ребенка в красном, как и у его дочки, купальном костюме, присевшего на корточки возле ярко раскрашенной игрушечной тележки, а на пятом этаже он даже разглядел женщину, принимавшую солнечную ванну, — она тоже лежала на животе, как и та…

Ну а как он должен был поступить? Кальмар вспомнил, что в гостиной мадемуазель Штауб стоял телефон. Разве он не обязан был сразу позвонить в полицию? Но ему это и в голову не пришло. Его единственной мыслью было скорее бежать оттуда, и только сейчас он понял, в какое сложное положение попал.

Что бы Кальмар ответил полицейским, если бы те застали его в чужой квартире у трупа незнакомой женщины, в городе, куда он приехал впервые в жизни?

«— Мне поручили передать ей этот чемоданчик…

— Кто?

— Не знаю. Какой-то пожилой человек. Он ехал со мной в одном купе из Венеции.

— Его фамилия? Адрес?

— Не знаю.

— Почему он поручил это вам?

— Потому что он ехал в Женеву, а здесь поезд стоит всего три-четыре минуты.

— Есть ведь и другие поезда.

— Ему надо было попасть на самолет в Куантрене.

— Какой рейс?

— Он мне не сказал.

— Но он доверил вам этот портфель и сообщил, что намерен лететь самолетом?

— Да.

— Значит, сейчас он находится на пути в Женеву?

— Не думаю.

— Почему?

— Потому что после Симплонского туннеля я его больше не видел.

— Вы полагаете, что он сошел с поезда посреди туннеля?

— Не знаю.

— Но, несмотря на это, вы принесли сюда чемоданчик? Где же он вам его вручил?

— Он дал мне не чемоданчик, а ключ от автомата номер сто пятьдесят пять в багажном отделении. Я запомнил номер. И еще он дал мне разменную монету и десять швейцарских франков на такси».

Все это звучало бы крайне неубедительно. Кальмар представил себе сцену с полицейскими, затем то же самое у полицейского комиссара и в кабинете следователя.

Но ведь он не сделал ничего дурного! По существу, у него даже не было желания оказывать услугу незнакомцу. Тот, можно сказать, принудил его, и этот чемоданчик попал к нему в силу случайного стечения обстоятельств. И не по доброй воле он вошел в дверь Арлетты Штауб, имя которой было ему неизвестно еще несколько минут назад, хотя листок с ее адресом и лежал у него в бумажнике.

Она в самом деле была мертва, рука ее уже окоченела. Кальмар понятия не имел, отчего она умерла, он только знал, что на ней были туфли на высоких каблуках, туго натянутые чулки, бледно-розовая шелковая комбинация и что смерть, по-видимому, наступила в ту минуту, когда женщина одевалась — ей оставалось накинуть лежавшее на диване платье и взять сумочку.

Гостиная была обставлена кокетливо, дорого. Вероятно, в квартире имелась и ванная, и кухня, а может быть, и еще одна комната… Если только диван не превращали на ночь в кровать. Но Кальмар ничего не видел, кроме гостиной, и мог лишь предполагать.

Однако нельзя же было бы на все вопросы отвечать, что он ничего не знает.

— Четыре франка семьдесят.

Кальмар протянул шоферу купюру в десять швейцарских франков и заколебался, не оставить ли портфель в машине. Но это было рискованно. Кто-нибудь мог обнаружить портфель до отъезда Кальмара в Париж. А найти его по такой примете, как кремовый, помятый после долгой езды в поезде костюм, не представляло труда.

Всего половина седьмого. Там, на Лидо, Доминика и дети уже ушли с пляжа — по вечерам обычно становилось свежо — и, нагруженные купальными халатами, ведерками, лопатками, надутым мячом и большой полотняной сумкой, приближались к пансиону.

— Мамочка, можно нам принять душ завтра? Ты же видишь, мы совсем не грязные.

— Каждый вечер — одна и та же песня! Вы оба в песке с головы до ног.

— Песок ведь не грязь, морская вода все очищает.

— Не спорьте, дети, из-за вас у меня опять разболится голова.

Обычно Доминика взывала к нему:

— Жюстен, уговори их… Хоть бы раз Жозе послушалась меня без пререканий!

На вокзале Кальмар спустился в туалет, намереваясь оставить чемоданчик, но сообразил, что это не пройдет незамеченным. Удрученный, он вновь поднялся на перрон. Ему хотелось сесть на ступеньки лестницы и, подперев голову руками, ждать развития событий.

До поезда оставалось еще два часа — как ему представлялось, два самых опасных часа.

Почему-то Кальмар считал, что в поезде он почувствует себя спокойней, особенно после переезда границы.

Он вошел в привокзальный ресторан. Бара со стойкой там не было, и ему пришлось сесть за столик, чтобы заказать виски. С ним это случалось редко, он почти никогда не пил, разве что немного виноградного вина за едой. Даже содовую «Кампари» он попробовал только благодаря своему попутчику, и она так ему понравилась, что он выпил потом бутылочек пять или шесть в течение дня.

«Я порядочный человек!» Он всегда был порядочным человеком. Всегда старался поступать как положено. Он часто жертвовал собой для других, как, например, только что — провел отпуск на пляже, который возненавидел с первого дня.

Номера в пансионе были тесные, без удобств, иногда приходилось по полчаса ждать, когда освободится душевая в конце коридора. Дети требовали, чтобы не закрывали дверь в их комнату, так что за целые две недели им с женой удалось урвать лишь несколько минут близости, да и то Доминика непрестанно шептала: «Тише!» или «Подожди!».

Так неужели он заслужил такую кару — за что должен он терзаться раскаянием, как преступник, да и вести себя, как преступник?

Почему его спутник, имени которого он так и не узнал, исчез на перегоне между Домодоссолой и Бригом, где-то в нескончаемом Симплонском туннеле? Судя по его настроению во время поездки, он совсем не походил на человека, собиравшегося покончить с собой. И тем не менее под предлогом, что он торопится на самолет (теперь Кальмар все больше убеждался, что это был только предлог), он дал Кальмару, которого видел впервые, судя по всему, важное поручение.

Что там такое в этом чемоданчике, который стоял сейчас на стуле рядом с ним?

Но если неизвестный не покончил с собой, то почему и каким образом он исчез? Может, кто-то столкнул его с поезда, когда он входил или выходил из уборной?

Такое предположение казалось более правдоподобным — что-то не верилось, чтобы незнакомец скрылся на вокзале в Бриге, смешавшись с толпой. Бриг — пограничная станция, и там проверяют паспорта всех пассажиров как в поезде, так и при выходе в город.

— Мадемуазель!

Он щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание официантки.

— То же самое, пожалуйста!

— Еще раз виски?

А если во французской таможне его попросят — что весьма вероятно — открыть чемоданчик, от которого у него нет ключа?

«Простите, господа… Я потерял ключ в дороге».

Чемоданчик был внушительный, из настоящей кожи, а не из какого-нибудь заменителя. В чем в чем, а в этом Кальмар разбирался, так как почти десять лет имел дело с синтетикой.

Заметно было, правда, что чемоданчик изрядно поношен. Должно быть, его немало таскали по залам ожидания вокзалов, аэропортов, по разным учреждениям. Но замки превосходного качества, это не дешевые замки, которые легко открыть перочинным ножом.

«Господи, пронеси…»

Он не верил в Бога, точнее, давно перестал верить, но, видимо, в глубине души сохранил искорку веры, вспыхнувшую в трудных обстоятельствах. Два года назад, когда Жозе должны были срочно оперировать по поводу острого аппендицита, он тоже шептал: «Господи, пронеси…»

Он даже дал какой-то обет, но, конечно, не помнил какой, поскольку не выполнил его. Что подумают дочь и жена, если узнают, что он задержан в Лозанне по подозрению в убийстве молодой женщины у нее на квартире? А господин Мандлен? А его друг чертежник Боб и все сослуживцы?

— Я вот думаю, мадемуазель, не перекусить ли мне перед дорогой? В парижском поезде есть вагон-ресторан?

— В поезде двадцать тридцать семь? Боюсь, что нет. Могу вам предложить филе из окуня, цыпленка в сметане, пирог со сморчками.

Кальмар не был голоден, но заказал пирог со сморчками, потому что ему понравилось название и потому что в доме редко ели сморчки.

— Какое вино? Местное или «Божоле»?

— «Божоле».

Ему было безразлично, все безразлично — мысли его были поглощены этим чемоданчиком, который словно прилип к нему, да кремовым костюмом, что был на нем. Как назло, Кальмар надел его сегодня по настоянию жены, и костюм этот привлекал к нему такое же внимание, как если бы он шел с флагом.

«Господи, пронеси…»

В купе оказалось пять человек, в том числе один священник. Кальмару пришлось сидеть между дамой лет шестидесяти, которая все время отодвигалась от него, словно ее шокировало его прикосновение, и стариком с розеткой Почетного легиона, читавшим «Фигаро». После переезда границы старик уснул безмятежным сном, как в собственной постели.

У священника, сидевшего напротив, были черные башмаки с широкими серебряными пряжками. Муж пожилой дамы — щуплый, нервный человечек раз десять выходил в туалет и всякий раз извинялся, протискиваясь между коленями пассажиров.

— Ты принял таблетки?

— Да. Еще в Лозанне, сразу после обеда.

— Две?

— Ну да.

— И все равно плохо с желудком?

Муж смущенно поглядывал на присутствующих, надеясь, что они не слышат слов его супруги.

— Не надо было есть телячий язык. Ты же знаешь, что тебе это вредно.

В другом углу купе молодая девушка, высокая и стройная, сидела, простодушно обнажив ноги выше колен. У нее были рыжеватые волосы, как у Арлетты Штауб, и всякий раз, когда Кальмар невольно замечал полоску тела над чулком, ему вспоминалось тело, распростертое на голубом ковре на улице Бюньон.

Но самое любопытное, если бы Кальмар встретил Арлетту где-нибудь, например в этом поезде, он бы ее не узнал, тем не менее ему необходимо было быть в курсе всего, что с ней связано. О ее смерти французские газеты едва ли сообщат, если только это не сенсационное убийство. Здешняя же газета, кажется, называется «Газетт де Лозанн». Кальмар вспомнил, как кто-то говорил ему, что в киоске на площади Оперы, напротив «Кафе де ла Пэ», продаются газеты всех стран, и решил завтра же купить там швейцарскую газету.

Будет ли там сообщение о случившемся? Интересно, сейчас уже обнаружили труп? Если молодая женщина жила одна, если у нее не было прислуги, то может пройти несколько дней, прежде чем ее хватятся, — особенно теперь, в период отпусков.

Кальмару не следовало пить виски и есть сморчки. Он чувствовал себя не лучше мужа своей соседки и, если бы у него хватило духу, вышел бы в туалет и попытался вызвать рвоту. По мере приближения к границе недомогание его возрастало. Еще никогда в жизни он не чувствовал себя таким одиноким, а это чувство Кальмар терпеть не мог.

Однако, если бы он ехал в купе один, то, наверное, страдал бы меньше, но их было шестеро, и они разглядывали друг друга, не вступая друг с другом в контакт. Кальмару казалось, что во всех этих взглядах, обращенных не только на него, но и на остальных пассажиров, сквозило подозрение или осуждение.

Даже у соседки слева и у ее мужа. Женщина злилась, что муж съел что-то такое, чего не следовало, и что он беспокоил всех в купе каждый раз, когда выходил в коридор. А тот сердился на жену за ее бестактность и попреки.

Кальмар всегда чувствовал себя неловко в толпе, и покупка машины явилась для него большим облегчением — не потому, что он перестал быть объектом взглядов, которыми люди окидывают попутчиков в метро или в автобусе.

Конечно, он никогда не признался бы Доминике, что женился на ней прежде всего для того, чтобы не быть одиноким. Конечно, он любил ее. Она понравилась ему в первый же день знакомства. Но не встреть Кальмар Доминику, он женился бы на другой.

И сейчас — подобно тому как его соседка сердилась на мужа — он сердился на Доминику за то, что она заставила его жить среди этой толпы на Лидо, в семейном пансионе, все обитатели которого сталкивались в столовой и разглядывали друг друга, как в вагоне-ресторане. Более того: он бессознательно злился на Доминику за то, что она тоже иногда смотрела на него так, будто думала: «Что же это, в сущности, за человек? Он мой муж. Я живу с ним тринадцать лет. Мы спим в одной постели, наши тела сроднились. Но когда он, возвращаясь с работы, целует меня, о чем он думает? Что он делал целый день? Что случится, если я умру? Как он в действительности относится к детям?»

Поезд прибыл в Валлорб, и снова — привычные слова и жесты таможенников и полицейских.

— Приготовьте, пожалуйста, паспорта…

Кальмар, словно преступник, ожидал, что сейчас его паспорт начнут рассматривать, но ему вернули документ после одного беглого взгляда.

— Господа пассажиры везут что-нибудь недозволенное?

Даже у священника изменился взгляд и, как у всех остальных, на лице появилось делано невинное выражение.

— Ничего недозволенного у меня нет.

— Что в этом чемодане?

— Белье, несколько предметов благочестия, которые я везу из Рима для прихожан.

— Золота, драгоценностей, часов нет? Шоколада, сигар, сигарет?

Мужа соседки Кальмара попросили открыть чемодан. Ему пришлось встать на скамью, чтобы снять его. Таможенник пошарил рукой под одеждой и бельем.

— Что у вас в чемоданчике?

— Деловые бумаги… — отчетливо произнес Кальмар с непринужденностью, поразившей его самого.

— А это ваш чемодан?

— Да.

— Откройте его!

Уф! В чемодане не было ничего запретного. Таможенник отпустил Кальмара с миром и перешел в соседнее купе, не оштрафовав никого из его попутчиков. Но в других купе, очевидно, совесть не у всех оказалась чиста; какую-то чету, нагруженную чемоданами, отвели в таможню, и по походке женщины на высоких каблуках видно было, как она волнуется.

Поезд отправился дальше. В его составе были комфортабельные спальные вагоны и вагоны с мягкими сидячими местами, куда Кальмар не позаботился заранее взять билет, и наконец жесткие вагоны, подобные тому, в котором он сейчас ехал и где, как только зажгли ночник, все пассажиры постарались уснуть. Похрапывал — да и то слегка — один лишь старик, а молодая девушка, что сидела напротив, скорчилась в своем углу, еще больше обнажив ноги.

Кальмар покачивался в такт движения поезда и старался ни о чем не думать. Но едва он начинал засыпать, как вспоминалась какая-нибудь подробность пережитого дня. И мозг снова начинал лихорадочно работать.

Почему еще в Венеции неизвестный выбрал именно его?

Что за чушь! Вовсе он не выбирал его — просто никого другого в купе не было. Тем не менее неизвестный устроил Кальмару нечто вроде экзамена. Все его вопросы преследовали определенную цель. Он хотел выяснить, с каким человеком имеет дело. И несомненно, тотчас же определил — перед ним человек порядочный, вернее, порядочный болван, которому можно дать такое поручение. Иначе незнакомец пересел бы в другое купе и обратился бы с просьбой к кому-то другому.

Что же касается его исчезновения, Кальмар сначала решил, что его похитили, — но разве возможно похитить человека из поезда, да еще в Симплонском туннеле?

Итак, это было преднамеренное исчезновение или самоубийство. В обоих случаях незнакомец поступил нечестно по отношению к Кальмару.

Правда, он не знал о смерти Арлетты Штауб, иначе он не старался бы так доставить ей чемоданчик, в котором она больше не нуждалась.

Но имел ли Кальмар право так строго осуждать своего спутника? Ведь если бы не смерть молодой женщины, роль его, Кальмара, свелась бы к простой и безопасной роли посыльного.

И все же как объяснить то, что чемоданчик был положен в хранилище всего пять дней назад? Ведь незнакомец ехал не из Венеции, а из Триеста или Белграда, а может быть, даже из более отдаленных мест. Каким же образом ключ оказался у него?

Переслали ли ему этот ключ бандеролью? Или же он сам оставил чемоданчик на хранение до своей поездки?

Но почему? Для чего? Почему этот человек поступил так, а не иначе и при чем здесь он, Кальмар?

Наконец Кальмар задремал — он слышал сквози сон крики: «Дижон», хлопанье дверей, распоряжения железнодорожников. А когда проснулся, было уже светло. Священник пристально смотрел на него, и, когда их взгляды встретились, смущенно отвел глаза, словно, воспользовавшись сном незнакомого человека, подверг его допросу или исповеди.

Что за глупости! Не хватало еще морочить себе голову такими мыслями! Кальмар поднялся, вынул из чемодана бритву и добрых четверть часа провел в туалете, а потом встал в коридоре, пытаясь установить, где они едут. Вскоре он понял, что едут они вдоль Сены и приближаются к Мелену. Тогда он решил пойти в вагон-ресторан, но, пройдя несколько вагонов, убедился, что ресторана в поезде нет.

Наконец в половине седьмого утра они прибыли на Лионский вокзал. Кальмар быстро прошел вдоль всего состава — их вагон оказался в хвосте — и, проходя мимо газетного киоска, полюбопытствовал:

— Вы получаете «Трибьюн де Лозанн»?

— Да, месье, и «Трибьюн» и «Газетт де Лозанн».

— Утреннего выпуска еще нет?

— Утреннюю газету за понедельник мы получим только в половине первого.

— А в городе ее можно достать?

— Да, в киосках на Елисейских Полях и на площади Оперы.

— Благодарю вас!

Им владело одно желание, неотступное, как навязчивая идея, как бред: поскорее целым и невредимым добраться домой.

Он подозвал такси:

— Улица Лежандр… Я скажу, где остановиться.

Однако сначала он вышел у бара, потому что у него не оказалось сигарет и к тому же ему захотелось выпить кофе. Машинально Кальмар съел два рогалика: несмотря на все его заботы, он получил от еды удовольствие — ведь это были настоящие французские рогалики.

— Еще чашку кофе, пожалуйста!

Наконец, его дом. А вот и привратница, значит, не избежать расспросов.

— Как себя чувствует мадам Кальмар? А детки? Наверное, эти ангелочки глядят не наглядятся на все чудеса Венеции.

Привратница протянула какие-то рекламы и счета, доставленные уже после того, как она перестала пересылать ему почту.

— Дом совсем пустой, уже двадцатое августа, а почти никто не вернулся, даже торговцы. Вы и не представляете себе, в какую даль приходится бегать за мясом!

Добрый старый лифт, немного тряский, с таким привычным и неопределенным запахом. И лестница, устланная коричневой дорожкой. Коричневая дверь с медной, слегка потускневшей за время отсутствия Доминики кнопкой звонка.

Вначале домашняя обстановка разочаровала Кальмара. Все было погружено во мрак. Он не сразу сообразил, что задернуты шторы, и поспешил раздвинуть их повсюду, даже в детской. Проходя мимо холодильника, вспомнил, что надо его включить, и лишь потом вернулся в столовую, где оставил на столе чемоданчик.

Неужели он решится открыть его? Взломать замки?

Теоретически у Кальмара не было на это права, поскольку ни чемоданчик, ни его содержимое ему не принадлежали, но после всего случившегося просто необходимо узнать, что там лежит. Он хитрил сам с собой, прекрасно понимая, что движет им не долг, а простое любопытство, желание разгадать тайну, и зачем себе отказывать? В конце концов, из-за этого проклятого чемоданчика он чувствовал себя как преступник. А ведь его содержимое могло дать объяснение всему.

У Кальмара тоже был портфель, запиравшийся на ключ. Он носил в нем деловые бумаги. Вспомнив об этом, Кальмар пошел в спальню за ключами, которые лежали в одном из ящиков. По дороге взгляд его упал на остановившийся будильник. Он довольно долго заводил его, желая оттянуть исполнение своего намерения. Потом завел часы на мраморном камине в гостиной. Конечно, ключ от его портфеля не подошел к замку и сразу же погнулся. Не удивительно — дешевка.

Кальмар пошел на кухню, где у них стоял ящик с инструментами, какие имеются в каждом доме, — молоток, отвертка, клещи, щипцы лежали там вместе с пробочником и различными консервными ножами.

Кальмар дал себе последнюю отсрочку — пошел запереть входную дверь, словно уже чувствовал себя глубоко виноватым. Наконец, скинув пиджак и развязав галстук, он попытался взломать замки — сначала кусачками, потом клещами, но это удалось ему сделать лишь отверткой.

Два металлических языка щелкнули и отскочили. Крышка приподнялась. Он откинул ее и обнаружил аккуратно сложенные, как у кассира или инкассатора, пачки банковых билетов.

Французских франков там не было: главным образом — стодолларовые купюры, сложенные пачками по сто штук (как он определил с первого взгляда), купюры в пятьдесят фунтов стерлингов, а также менее толстые пачки швейцарских франков.

Первым его побуждением было взглянуть на дом через улицу: в квартире напротив какая-то женщина занималась уборкой в своей спальне и ни разу даже не обернулась в его сторону.

— Нет, не сейчас, — прошептал он.

Только не теперь. Ему надо прийти в себя, собраться с мыслями. Он устал, взвинчен после целого дня и ночи, проведенных в поезде… Выбит из колеи… Сначала надо восстановить душевное равновесие.

Кальмар взял чемоданчик со стола и, прикрыв крышку, сунул его под комод в своей комнате, затем наполнил ванну водой и разделся.

Никогда еще Кальмар так остро не ощущал своей наготы и своего одиночества.

III

— Когда вернешься в Париж, позаботься о том, чтобы отдать в чистку костюм. Только не клади его в бельевую корзину, а то мадам Леонар еще отнесет его в прачечную. Боюсь я этих новых тканей — они часто садятся. Лучше сам отнеси в чистку на улицу Дам.

Всего два раза Кальмар оставался один в квартире на улице Лежандр — это было, когда Доминика рожала в клинике. Нет, три раза — однажды она провела несколько дней в Гавре у своей сестры.

Неужели только для того, чтобы поступить наперекор звучащему в его ушах голосу, он засунул кремовый костюм в корзину для грязного белья?

— Ты очень устанешь с дороги, дорогой. Раз ты пойдешь на работу после полудня, постарайся лечь и поспать. Пусть твои вещи распакует мадам Леонар.

Мадам Леонар, приходившая к ним два раза в неделю во второй половине дня, была маленькой, сухонькой женщиной, но с таким большим, монументальным задом, что казалось, она вечно устремлена вперед. Муж мадам Леонар был человек больной, и она ухаживала за ним вот уже двадцать лет. С утра до вечера убирала она квартиры, а по ночам нередко обряжала покойников из своего квартала.

Она жила где-то на соседней улице, под самой крышей, почти ни с кем не общалась и только цедила сквозь зубы:

— Все богачи одинаковы.

Мадам Леонар считала богачами всех, кого ей приходилось обслуживать, — и мелких торговцев, и даже привратницу.

Сидя в ванне, Кальмар подумал о ней и подивился, как может мадам Леонар жить так и не впасть в отчаяние. Однако в Париже существуют тысячи, десятки тысяч таких, как она, а есть и еще более несчастные — те, что с трудом передвигаются по квартире или прикованы к постели и всецело зависят от соседей или сиделки из благотворительного общества.

А у него под комодом лежало целое состояние. Он не знал, сколько там денег, и пока еще не хотел знать.

— Постарайся лечь и поспать… — сказала ему Доминика.

Кальмар старался изо всех сил, он и в самом деле очень устал. Он надел пижаму, точно был не один в квартире, и лег, предварительно задернув занавески. Но чемоданчик стоял у него перед глазами, и в мозгу возникали бесчисленные смутные вопросы: после суток, проведенных в поезде, ванна притупила остроту его мыслей.

Может быть, незнакомец был международным вором и поручил это дело Кальмару, чтобы не подвергать себя риску и не попасться с чемоданчиком в руках?

В таком случае зачем убили Арлетту Штауб? Кстати, у него в кармане еще лежит листок с ее адресом. Это опасно. А вдруг записка случайно выпадет у него из бумажника где-нибудь на работе? И ведь к тому времени фамилия и имя жертвы уже могут быть опубликованы в газетах…

Кальмар встал с кровати, подошел к комоду, где лежало все, что он вынул из карманов, и разорвал записку. Он хотел было выбросить клочки бумаги в корзину для мусора, но вспомнил, что мадам Леонар после полудня остается одна в квартире, и кто ей помешает из любопытства собрать обрывки и прочесть адрес?

Внезапно Кальмаром овладела поистине маниакальная осторожность. Он сжег записку в пепельнице, выбросил пепел в унитаз и спустил воду.

Когда он снова лег, сонливость его уже как рукой сняло. Он даже не пытался закрыть глаза. А если деньги фальшивые? Кальмар ясно представил себе незнакомца главарем шайки фальшивомонетчиков. Все возможно. Тайная торговля оружием? Шпионаж?

Сколько же денег в чемоданчике? Он дал зарок, как бы для испытания своей выдержки, пересчитать их позднее, ближе к полудню, отдохнув часа два-три. Тем не менее он снова встал и, не раздвигая занавесей, чтобы его не увидела женщина из квартиры напротив, сел перед туалетом Доминики.

Доллары лежали пачками по сто купюр, и в каждой такой пачке (тоньше записной книжки) было десять тысяч долларов.

Двадцать пачек! Двести тысяч долларов новенькими на вид банкнотами! Да, кроме того, еще пятьдесят пачек английских банкнотов по двадцать купюр, то есть пятьдесят тысяч фунтов.

Кальмар поднялся, взял бумагу и карандаш и прикинул, сколько же всего денег в портфеле. Одних долларов там оказалось примерно на миллион новых франков. Все завертелось у него перед глазами, тело покрылось испариной, руки задрожали.

Целый миллион! Потом семьсот тысяч франков в английских фунтах! Да еще отдельные купюры на дне чемоданчика, не сложенные в пачки и не перетянутые резинкой. Двадцать тысяч немецких марок и десять широких плотных купюр, каждая достоинством в тысячу швейцарских франков.

«Господин комиссар, я принес вам чемоданчик, который… который… какой-то неизвестный вручил мне в поезде, шедшем из Венеции, ключ и попросил… Он написал адрес на клочке бумаги… Я его только что сжег… Почему? Из-за мадам Леонар, нашей служанки… Нет, нет! Я и не собирался присваивать себе эти деньги… И если я взломал замок…»

Ерунда! Ни один здравомыслящий человек не поверит этому бреду.

«Я поехал на такси по указанному адресу — на улицу Бюньон, к некой Арлетте Штауб… Позвонил… Никто не отозвался, тогда я машинально повернул ручку двери, и она открылась… Молодая женщина была мертва… По-видимому, убита… Но крови я не заметил… Возможно, ее удушили… Сейчас лозаннская полиция, конечно, уже в курсе дела».

Тут Кальмар подумал, что надо бы спрятать чемоданчик, во всяком случае, его содержимое, и еще больше разволновался. Ну, чемоданчик-то он куда-нибудь выбросит, как только стемнеет, например в Сену. А пока можно положить его в комод, который запирается.

Заметит ли мадам Леонар, что комод заперт на ключ? Ведь придется запереть все три ящика, а этого никогда раньше не делали.

Только тут он осознал, что в квартире никогда ничего не запиралось и в ней нет даже уголка, где можно что-нибудь спрятать.

Его жена, дети, мадам Леонар, свояченицы или теща могли, придя к ним, открыть любой ящик комода, шифоньер или стенной шкаф.

Итак, в субботу жена и дети вернутся домой. А он до сих пор еще ничего не решил. Если он и думал о тайнике, то вовсе не потому, что собирался оставить у себя эти деньги. Во всяком случае, оставить не навсегда. Но сейчас необходимо их спрятать, пока он не примет окончательного решения.

Как был в пижаме, Кальмар медленно обошел все комнаты. Сначала свою супружескую спальню, обставленную сообразно возможностям людей среднего достатка современной мебелью, довольно приличной, но до крайности стандартной. Наверняка в тысячах квартир существовали такие комнаты. Но для них была достижением уже эта спальня. После свадьбы они жили в двухкомнатной квартире в старом доме на бульваре Батиньоль и мебель покупали только подержанную, вроде, например, высокой кровати из орехового дерева, какая стояла в комнате его родителей.

А теперь у них была низкая кровать, и Кальмар долго не мог к ней привыкнуть, так же как к хрупкому изяществу комода, двух кресел, обитых оранжевым бархатом, стола и туалета.

Квартира раньше принадлежала родителям жены и перешла к ним, когда Луи Лаво, отец Доминики, работавший метрдотелем в «Вейлере» на площади Клиши, ушел на пенсию и основал собственное дело в Пуасси.

Во времена Лаво квартира выглядела мрачной. Гостиная, выдержанная, как и спальня, в современном стиле, была тогда оклеена красновато-коричневыми обоями под кордовскую кожу.

— Делайте что хотите, дети мои, поскольку теперь это ваш дом, но сейчас вы вряд ли найдете такие обои. Их можно мыть, не жалея воды, они нигде не отстанут. Сколько раз ты их мыла, Жозефина?

В ту пору и мебель здесь была тяжелая, из мореного дуба. Вокруг обеденного стола стояли стулья, обтянутые тисненой кожей.

Совсем как в Жиене, у родителей Кальмара. Только там почти никогда не накрывали в столовой, а ели в кухне, позади лавки.

Нет, он не вор и не намерен пользоваться этими деньгами, хотя они вроде бы и не принадлежали теперь никому.

Ну, хорошо. Допустим, он опишет полиции незнакомца. Допустим, что того найдут живым. Но разве тем самым он не предаст доверившегося ему человека?

А доверился он Кальмару не случайно, не потому, что они были соседями по купе. Незнакомец долго за ним наблюдал, задавал ему подробные вопросы и уже в Милане знал о нем почти все.

Когда Кальмар учился в местной начальной школе, а потом в лицее, товарищи называли его Червяк — не только потому, что он был самым толстым, но еще и потому, что отец его торговал рыболовными снастями на набережной Ленуар, недалеко от Старого моста через Луару.

Дом их был узкий, вытянутый в высоту, с узорчатым коньком на крыше. Лавка была тоже узкой, заставленной удилищами из тростника и бамбука, стеклянными витринами с поплавками всех цветов и размеров, шелковыми лесками, конским волосом, мотками кетгута, свинцовыми грузилами… Сотни, а может быть, и тысячи различных принадлежностей для рыбной ловли, в которых разбирался только отец.

Помимо этого, отец торговал наживкой: личинками, червями и мошками, а по воскресеньям он еще наполнял садок пескарями для ловли щук. Отец Кальмара в противоположность сыну был высокий и тощий, к тому же белокурый, со светлыми отвислыми усами. Жюстен придумал ему прозвище, о котором никогда никому не говорил. Он прозвал отца Хилым Галлом, потому что у того было бледное, веснушчатое лицо и он выглядел всегда таким изможденным, что казалось, его длинное туловище скоро согнется до земли. Отец умер молодым, в 42 года, от чахотки. Мать говорила — от воспаления легких, но на самом деле это был туберкулез.

Вдова продолжила дело мужа. Она справлялась в лавке одна, а мальчишка по имени Оскар субботними вечерами по-прежнему ловил для нее неводом рыбешку да поддерживал в глубине садика «фабрику по производству червей». Но соседи стали жаловаться, так что пришлось буковыми ветками замаскировать шест, на который насаживали баранью голову, регулярно поставляемую из соседней мясной лавки. Через несколько дней там заводились черви, которые затем падали в сито с опилками.

Червей продавали ложками. Кальмар помнил, что, когда он был маленьким, столовая ложка стоила двадцать пять сантимов.

Но почему он вспомнил об этом, тщетно ища, куда бы спрятать деньги? Однако такого места в квартире не оказалось. Вот, скажем, раньше, вскоре после их женитьбы, тут стоял огромный зеркальный шкаф, на который можно было положить что угодно — и никто бы не увидел.

В конце концов Кальмар взял свой портфель, где лежали различные рекламы, вытряхнул из него содержимое и засунул туда пачки денег. Себе он оставил только одну стодолларовую бумажку, чтобы проверить, не фальшивая ли она. Такая проверка представлялась Кальмару необходимой. Никогда у него не было и никогда не будет воровских замашек! Но ведь обязан же он узнать, настоящие это деньги или фальшивые, хотя бы для того, чтобы решить, как быть дальше.

— Очень прошу тебя, Жюстен, обедай у Этьена.

Какая-то мания или, если угодно, привычка, присущая, очевидно, многим женам.

Когда Кальмар служил скромным репетитором в лицее Карно и деньги у них водились редко, случалось, он время от времени баловал себя хорошим обедом в ресторане на бульваре Батиньоль — старомодном ресторане, с зеркалами на стенах, высокой конторкой для кассирши и металлическими кольцами для салфеток. Мадам Этьен сама сидела за кассой, а месье Этьен, отличавшийся огромным красным носом, ходил от столика к столику, советуя попробовать рыбу по-нормандски, или рагу из гуся, или утку с бобами.

Они довольно часто столовались у Этьена, когда Доминика была в положении, и несколько раз праздновали там годовщину своей свадьбы.

Жена и теперь считает, что вкусно и хорошо поесть можно только у Этьена.

Так вот, сегодня он не пойдет завтракать к Этьену, у него другие дела и заботы. Если можно считать это просто заботами.

Раздвинув занавески, Кальмар оделся. Наудачу включил радио, но услышал лишь песни, а затем «Новости дня».

«Количество специальных поездов, пущенных на субботу и воскресенье, побило все рекорды. Это объясняется тем, что большинство людей, возвращающихся из отпуска, решило прихватить для отдыха и 15 августа, являющееся нерабочим днем».

Вряд ли радиостанция «Европа-I» или «Радио Люксембург» сообщит о молодой женщине, найденной мертвой в Лозанне у себя на квартире, если, конечно, это убийство не имеет международного значения. А прийти к такому выводу почти невозможно, если не знать о существовании чемоданчика.

В киоске на вокзале Кальмару сказали, что лозаннские газеты поступают между двенадцатью и половиной первого.

Зная о любопытстве мадам Леонар, Кальмар не мог оставить в квартире чемоданчик с двумя взломанными замками. Он решил унести его и тут лишний раз убедился, как трудно иногда бывает осуществить самые простые на первый взгляд намерения: в доме не нашлось оберточной бумаги. В одном из ящиков валялись обрывки веревок, различные инструменты, консервные ножи, но нигде не было плотной коричневой бумаги для упаковки.

После их отъезда мадам Леонар произвела генеральную уборку, и в квартире не осталось даже старых газет.

Тут Кальмар вспомнил, что ящики комода устланы голубой бумагой. Он вытащил один лист, решив, что успеет заменить его до возвращения жены. Конечно, подмененный лист окажется свежее остальных и Доминика непременно это заметит: «Смотри-ка, ты переменил бумагу во втором ящике!»

Там лежали его рубашки и белье. Что он ей скажет на это?

«Я нечаянно пролил…»

Что пролил? Ведь никто не пьет кофе или вино, когда вынимает из ящика рубашку.

«Я уронил туда сигарету и…»

Ничего, что-нибудь он придумает. Если уже сейчас терзаться из-за подобных мелочей, тут и голову потерять недолго.

Кальмар наспех завернул чемоданчик в бумагу, а свой портфель запер на ключ и положил в шкаф на обычное место: уж конечно, госпоже Леонар не придет в голову взламывать замки, как он это проделал с чемоданчиком.

Слишком много он размышляет обо всем этом. Мало сохранять спокойствие. Конечно, прежде чем принять решение, нужно все продумать, но не терять душевного равновесия.

Кальмар сошел вниз. Привратница заметила его:

— А я думала, что вы легли. После такой утомительной поездки…

— Что поделаешь! Дела, госпожа Годо…

— Берегите себя. Я уверена, что госпоже Кальмар будет неприятно, если она узнает, что супруг в ее отсутствие жил кое-как… Я вот вспоминаю моего бедного мужа. За всю нашу жизнь мы только две недели не были вместе — я-то знаю, что получается, когда мужчины предоставлены самим себе.

Кальмар прошел несколько шагов до гаража, где стояла его машина.

— А, месье Кальмар! Я-то думал, что вы вернетесь только на будущей неделе. Верно, перепутал число… Ну, я не задержу вас.

Однако пришлось переместить с десяток машин, чтобы вывести покрытую пылью машину Кальмара, стоявшую в самом дальнем углу.

— Простите, совсем запамятовал. Позвольте хоть обтереть ее.

Пакет мешал Кальмару. Он не надеялся, что хозяин гаража не заметит его, и, вместо того, чтобы положить в багажник, небрежно бросил на сиденье.

— Прекрасный день, хоть и жарко. Не знаю, какая погода стояла у вас там, а здесь уже много лет не было такого пекла. Вы ведь знаете наш квартал не хуже меня, тринадцать лет тут живете. Все как будто приличные люди, и, представьте себе, — я своими глазами видел, как хозяйки выходили за покупками в шортах, а ребятишки играли на улицах в купальниках…

Кальмар ехал к площади Оперы по почти пустынным улицам. Ему даже удалось найти на улице Обер место для машины, и, поставив ее, он устремился в один из банков на Больших бульварах. Поднявшись по лестнице в зал, довольно прохладный и казавшийся даже темным по сравнению с залитыми солнцем улицами, он вдруг почувствовал, как его охватила паника.

Кальмар понимал, что сейчас он делает первый серьезный шаг. Впрочем, нет. Первый шаг он сделал, когда открыл автомат для хранения багажа на платформе лозаннского вокзала. Но и это не совсем точно, ибо в ту минуту поручение незнакомца не вызывало еще у него никаких подозрений.

В крайнем случае, если бы полиция подняла всех на ноги, она могла бы разыскать итальянца-контролера, который проверял проездные билеты около Падуи, и тот, конечно, вспомнил бы, что вырвал из билетной книжки незнакомца розовый талон. А полицейский из Домодоссолы, медленно перелиставший паспорт и вернувший его владельцу с почтительным поклоном?.. Кстати, почему он ему поклонился? Ведь не поклонился же он Кальмару. Может быть, потому, что это был человек, известный или занимавший видное положение в какой-то стране? Скажем, дипломат? Нет, неизвестный не походил на дипломата, он ни на кого не походил. По существу, описать его было бы невозможно.

Кальмар нашел окошечко, где меняли валюту. Перед ним стояли человек шесть: несколько американцев и две немки. Американцы протягивали в окошко аккредитивы, кассир просил их расписаться, а потом, после беглого сравнения подписей на корешке и на чеке, выдавал французские деньги. Один иностранец затеял было спор с ним, не соглашаясь с выданной ему суммой, но две немки — мать и дочь, стоявшие позади него, стали проявлять нетерпение и заставили его отойти. Время приближалось к полудню, и Кальмар опасался, что касса закроется на обед. Тут он вспомнил, что оставил пакет с чемоданчиком на сиденье, хотя намеревался остановиться на какой-нибудь тихой улице и спрятать его в багажник. Ну, да что там! Машина заперта, а небрежно перевязанный пакет едва ли привлечет воров.

Перед Кальмаром оставались еще два человека… Потом один, теперь его очередь. Кальмар протянул стодолларовую бумажку — только бы не дрожала рука. Как он и ожидал, кассир удивленно поднял на него глаза, пощупал ассигнацию большим и указательным пальцами, дабы убедиться, что она должной толщины и плотности, затем посмотрел ее на свет.

— Одну минуту, пожалуйста.

Кассир откинулся назад, выдвинул ящик стола, находившийся на уровне его живота, и вытащил оттуда узкий реестр с колонками цифр.

Хотя все это длилось несколько секунд, позади Кальмара уже образовалась очередь из нескольких молодых итальянцев.

Задвинув ящик, кассир спросил:

— Желаете получить французскими деньгами?

— Да, пожалуйста.

Купюры по десять франков поскрипывали под пальцами кассира. Считая их, он отгибал уголки, ибо они были сложены пачками, как доллары и фунты в чемоданчике незнакомца.

Потом кассир еще раз пересчитал банкноты и добавил две монеты — в два франка и в один франк.

Кальмар не стал вкладывать деньги в бумажник, а просто сунул их в карман. Итак, доллары настоящие! И у него на квартире по улице Лежандр, в портфеле, валявшемся на полке шкафа, лежит около полутора миллионов франков!

Первый раз в жизни он тратил не принадлежавшие ему деньги. Впрочем — нет! Был такой случай, когда он украл, украл по-настоящему, с полным сознанием совершаемого проступка. Ему было лет десять-одиннадцать. Стояла такая же вот жара, как сегодня. В ту пору ни родители, ни он не уезжали на отдых, наоборот — отпускное время считалось лучшим для торговли. Бывало, после завтрака отец дремал на кухне в плетеном кресле, а заслышав колокольчик, оповещавший о появлении посетителя, вскакивал и бежал в лавку.

Кальмар не мог вспомнить, где находилась в тот день его мать, может быть, в саду расстилала на траве белье для просушки. Воспользовавшись ее отсутствием, он тайком подкрался к кассе, залез в ящик, где лежали деньги, и взял — всего пятьдесят сантимов. Несколько минут спустя он купил на улице стаканчик мороженого у итальянца-разносчика.

Кальмар шел, слизывая ванильный крем, как вдруг заметил издали одного школьного товарища. Было это не в воскресенье, а в обычный будний день, когда Кальмару не разрешалось лакомиться мороженым, и он поспешно бросил стаканчик в лужу, а сам кинулся в первую же боковую улицу.

Он чувствовал, как горит у него лицо. Кровь стучала в висках. Он посмотрел на себя в витрину бакалейной лавки и, поскольку в ту пору был еще религиозен, помчался в церковь исповедоваться.

Теперь же, сидя во внутреннем зале «Кафе де ла Пэ», Кальмар не должен был, не хотел испытывать угрызений совести. Он не сел завтракать на террасе, где было прохладнее, только потому, что не желал, чтобы его заметил кто-нибудь из сослуживцев или из клиентов, ведь прежде ему не доводилось посещать такие роскошные кафе.

Тем не менее он заказал самые дорогие блюда, различные закуски, половину лангуста, печенку, жаренную на вертеле, — словом, все, чего не попробуешь дома. Конечно, это был уже третий рискованный шаг, но он показался Кальмару неизбежным. Не потому, что его вдруг обуяла жадность, а потому, что ему необходимо было еще раз убедиться, что стодолларовая бумажка действительно превратилась в настоящие франки. Но хоть у него и были теперь деньги, он не мог открыто их тратить.

Купи он вещь, которую ему давно хотелось, — портсигар, например, или зажигалку последнего образца, — Доминика удивилась бы, так же как если бы он вдруг ни с того ни с сего сделал ей подарок или принес игрушки детям. В любом случае он не мог бы объяснить, откуда взял на это деньги. Жена отнюдь не всегда проверяла, сколько он тратит, и если делала это, то вовсе не из подозрительности. Она прекрасно знала, сколько он зарабатывал и сколько оставлял себе на расходы после того, как выдавал ей деньги на хозяйство. А потому появление этих пятисот франков он никак не мог бы объяснить, и, следовательно, их нужно было истратить до субботы.

Эта мысль начала изводить Кальмара. Он прекрасно понимал значение слова «начало». Он отдавал себе отчет в роковой последовательности событий — с той минуты, когда в Венеции смотрел на застывший кадр вокзала, в центре которого стояла его дочь, и вдруг почувствовал, что рядом находится человек, внимательно наблюдающий за ним.

С тех пор он ни разу не действовал по собственной воле. Все его поступки механически следовали один за другим.

Прежде чем войти в «Кафе де ла Пэ», Кальмар спросил в газетном киоске, не поступала ли «Трибьюн де Лозанн».

— Наверное, через полчаса доставят.

Он не исключал того, что ему, возможно, придется оставить у себя эти полтора миллиона франков, которые лежат у него в портфеле и о существовании которых госпожа Леонар, так ненавидевшая богачей — всех, кто имеет хотя бы немного больше досуга или денег, чем она, — даже и не догадывалась.

При том, как обстоит сейчас дело, при тех скудных сведениях, какими он обладает, он не может отнести деньги в полицейский участок или положить в банк и держать их там до тех пор, пока он не узнает, кому они принадлежат. Это было бы наилучшим выходом из положения. Кальмар мечтал о такой возможности, пока завтракал. Конечно, он будет молчать, никому не расскажет ни о поезде, в котором он ехал из Венеции, ни о чемоданчике, ни об Арлетте Штауб. Он твердо сохранит свою тайну, несмотря на все волнения, которых это может ему стоить, несмотря на подозрения, которые, возможно, падут на него. Потом, в один прекрасный день, когда газеты раскроют правду о незнакомце и о миллионах, положенных на хранение в автомате на лозаннском вокзале, он явится в полицейский участок или, еще лучше, в более высокую инстанцию — в сыскную полицию.

«Господин начальник, я принес деньги… Можете пересчитать. Все в сохранности, за исключением одной купюры в сто долларов, которую я счел нужным разменять в банке на бульваре Итальянцев, только чтобы проверить, не фальшивые ли они».

А почему бы и нет? Разве так не может когда-нибудь случиться? И все будут его поздравлять.

«Поймите, я не мог поступить иначе. Конечно, выйдя из квартиры Арлетты Штауб на улице Бюньон, я должен был немедленно сообщить полиции. Но я так растерялся, что не сделал этого. Наверное, не будь я честным человеком, я бы так не растерялся. А потом мне пришлось…»

Впрочем, открыть счет в банке можно, лишь предъявив удостоверение личности. Кроме того, в некоторых случаях банки ведь обязаны сообщать в налоговое управление о вкладах своих клиентов.

Если взять сейф, то для этого тоже необходимо предъявить документ и подписать ряд бумаг.

Безумная затея… Он принялся за лангуста. И решил, что выбросит пустой чемоданчик в Сену сегодня вечером по пути домой. А может быть, выбросить и деньги? Дождь из банкнот! Сотни тысяч франков поплывут по течению! Нет, это невозможно, ни один здравомыслящий человек не откажется от целого состояния.

Кальмар переоценил свой аппетит и едва прикоснулся к печенке.

— Гарсон, спросите, пожалуйста, в киоске, поступила ли «Трибьюн де Лозанн», и если да, то принесите мне…

Какой промах! Сейчас малейшая деталь могла привлечь к нему внимание. Именно такие незначительные факты запечатлеваются в памяти людей и вспоминаются в нужный момент.

«Послушай, помнишь, в тот день один клиент — он еще заказал шикарный завтрак с вином — попросил купить ему „Трибьюн де Лозанн“»?

А может быть, и читать газету на людях не стоит? Тем не менее Кальмар просмотрел ее за кофе.

На первой обложке ни особых происшествий, ни броских заголовков, только иностранная хроника, на второй странице — объявления. На третьей — длинная статья о загрязнении вод озера Леман и протокол заседания кантонального совета.

На следующих страницах: новости из Вале, из кантона Невшатель, Женевы и, наконец, из Во. Пожар в Морже, столкновение машин в Косонэ, сбитый велосипедист в… А вот Лозанна. Под рубрикой «Наши гости» сообщение о визите американских педагогов… Опять столкновение машин — одна врезалась в другую… Неудавшееся ограбление ювелирного магазина на улице Бург… Фельетон «Каков гусь!..».

Затем спорт и, наконец, на последней странице — снова зарубежная информация. Ни слова об Арлетте Штауб, ни слова о человеке, исчезнувшем из поезда в Симплонском туннеле.

Во всяком случае, Кальмар теперь знает, какую страницу просматривать в этой газете.

— Гарсон, счет, пожалуйста.

Он не нашел в газете ничего, что его интересовало, и оставил ее на диванчике в кафе. Часы показывали половину второго. Там, на Лидо, Доминика и дети снова шли из пансиона на пляж, где за каждым, словно по безмолвному уговору, сохранялось жизненное пространство. Одни и те же компании занимали те же места, на том же расстоянии друг от друга. В конце концов при встрече люди начинали улыбаться.

— Жозе, не ходи по воде до купания.

— А я? — с невинным видом спрашивал Биб.

— И ты тоже. Если я говорю это Жозе, то…

— Конечно, ты считаешь, что я непослушна. По-твоему, у меня одни недостатки. А ведь никто не ждет двух часов, чтобы пошлепать по воде или выкупаться.

Возможно, за завтраком в pensione di famiglia[4] Доминика сказала:

— Сейчас папа тоже завтракает у Этьена. Надеюсь, он не взял ничего жирного.

Кальмар отыскал свою машину и сразу же спрятал в багажник чемоданчик со взломанными замками. Он поехал через Елисейские Поля на авеню де Нейи и, немного не доезжая до министерства обороны, затормозил перед светло-желтым зданием с вывеской: «Асфакс, Робюр и Роб». Ниже более мелкими буквами значилось: «Акционерное общество».

Это был довольно большой трехэтажный дом с мансардами. До и во время войны в нем помещалась скобяная лавка, где торговали по старинке и где можно было найти что угодно — алюминиевые кастрюли, болты всех размеров, целые бочонки с гвоздями, инструменты для любого рукомесла, проволочные сетки для курятников наряду с гантелями и карнизами для занавесей.

В те времена еще был жив старик Боделен, седовласый старец с пышной шевелюрой, с утра до вечера расхаживавший в рабочем халате, таком же сером, как железо, которым он торговал.

Его сын, нынешний хозяин, Жозеф Боделен, носил такой же халат и так же бродил по всему помещению, похожему на аквариум, ибо огромный этот магазин с галереей освещался через стеклянную стену, выходившую во двор. Здесь во дворе, в каком-то сарае, Боделен-сын производил свои первые опыты. Он ничего не понимал в пластмассах, но заметил, что ими пользуются все больше и больше для изготовления домашней утвари.

Вместо того чтобы обратиться к специалисту, он пошел к своему товарищу, химику Этьену Расине, который зарабатывал на жизнь, делая анализы мочи и крови. Расине был холостяк, маленький, краснолицый, веселый, и поскольку он был одинок, то нередко засиживался в лаборатории до полуночи.

Через несколько недель Расине собрал и освоил огромную литературу о существовавших в ту пору пластмассах и всякий раз, как появлялось что-нибудь новое — а синтетические материалы, можно сказать, рождались чуть ли не каждую неделю (полиэтилен, полиприлен, полистирен, поликарбонат), — добавлял их к своему списку.

— Добыть первичное сырье — не проблема, оно продается в виде порошка, крупинок, таблеток, пасты. Но если вы хотите что-то производить, необходим смеситель, так как в сырье придется добавлять ряд ингредиентов. Нужна печь, чтобы довести смесь до должной температуры, нужны, наконец, пресс и формы.

— Это займет много места?

— В зависимости от величины изготовляемых изделий.

Боделен начал с небольших предметов, например с зубных щеток, дорожных ложек и вилок, пляжных ведерок, детских лопаток и грабель, подставок для яиц, колец для салфеток.

От старой скобяной лавки уцелел только остов. Нижний этаж, перестроенный в современном стиле, со светящимся потолком, был оборудован под выставочный зал фирмы «Асфакс, Робюр и Роб».

Контора — во всяком случае, контора Парижского отделения — помещалась на втором этаже. Кроме этого, было еще отделение в Нантерре и основной завод в Брезоле.

Кальмар быстро поднялся по мраморной лестнице и на мгновение задержался перед застекленной кабиной с табличкой «Прием посетителей».

— Патрон вернулся?

— Приехал сегодня утром и спрашивал вас.

— Ему прекрасно известно, что я должен приступить к работе после полудня.

— Вы что, забыли, какой у него характер, господин Кальмар?

Патрон был неплохим человеком, даже наоборот, но раздражался, когда не находил кого-нибудь на месте. Каждый должен сидеть в своем закутке.

Его мечтой, его идеалом был бы мир без воскресений, без отпусков. Разве он сам брал отпуск? Мир без женщин и без детей!.. Разве он часто бывал в своей огромной квартире на бульваре Ришара Валласа, где его жена и дочь жили с четырьмя или пятью слугами? Вряд ли он навещал их раз в неделю… Вряд ли ездил на виллу, купленную для семьи в Мужене.

Он спал наверху, в бывшем чулане, рядом с которым оборудовал самую примитивную ванну.

— Хозяин поехал в Брезоль?

— Разве у него узнаешь?

В Брезоль, или в Нантерр, или же на новую стройку в Финистере. Иногда думали, что патрон уехал в предместье Парижа, а он звонил из Лондона или Франкфурта. Такова была его жизнь, и отчасти такой же была жизнь Кальмара, поскольку добрую треть своего времени он проводил на авеню де Нейи.

— Ну что, вернулся наконец?

Это спросил Жув, которого все звали Бобом, — фантазер и весельчак.

— Послушай, да ты еще разжирел и совсем не загорел. Ты уверен, что был в Венеции?

Кальмар нахмурился.

— Что-нибудь не клеится, старина?

Жув был его единственным другом.

И тем не менее Кальмар вынужден был ответить ему с деланой улыбкой:

— Нет, все в порядке… Просто чертовски устал, целый день провел в вагоне, где было столько народу, что по коридору в туалет не пройдешь, да еще потом целую ночь ехал.

— А как же дети?

— Пока остались там, вернутся в субботу.

IV

До сих пор Кальмар видел лишь раза два свою привратницу, причем мельком. Затем хозяина гаража — тоже мельком. Остальных — например, кассира в банке, интересовавшегося лишь стодолларовой купюрой и вполне удовлетворившегося тем, что она не фальшивая, метрдотеля и гарсона в «Кафе де ла Пэ» — можно не принимать в расчет.

Теперь же было другое дело, и Кальмар, входя в свой кабинет, где его ждали каталоги, поступившие за время его отсутствия из США, почувствовал тревогу, вспомнив шуточки Боба.

Жув слыл легкомысленным парнем, ничего не принимавшим всерьез, как и положено питомцу Школы изящных искусств. Этот повеса не мог спокойно пропустить ни одной машинистки, чтобы не ущипнуть ее или не дать ей шлепка. Даже мадемуазель Валери, самую уродливую и нескладную в конторе. А она считала своим долгом всякий раз испуганно вскрикнуть, словно он пытался ее изнасиловать.

Жув жил в мастерской на набережной Великих Августинцев, всегда с какой-нибудь подружкой, но почти каждый месяц — с другой. Зачем он их менял, было не очень ясно, поскольку все девушки походили друг на друга — маленькие, чернявые, с большими ласковыми глазами.

Когда Жув, по своему обыкновению, посмеивался над кем-нибудь, он становился похож на великовозрастного светловолосого мальчишку с лукавыми глазами. На самом же деле он был одних лет с Кальмаром, и они знали друг друга еще с той поры, когда учились в Сорбонне и посещали «Колокольчик» — дешевый ресторан на набережной Турнель, где было всегда лишь одно горячее блюдо, написанное мелом на грифельной доске.

Однажды хозяин ресторанчика вычитал в газетах, что некоторые его коллеги разбогатели, принимая в виде платы за обед полотна молодых художников, и решил иногда тоже брать произведения учащихся Школы изящных искусств.

Продолжал ли Жув писать картины? Он утверждал, что да. И это было вполне вероятно, хотя в речах Жува трудно было отличить серьезное от зубоскальства.

— Знаешь, старина, придется мне жениться. Надеюсь, ты будешь свидетелем?

— На ком же ты женишься?

— На Алине, черт побери. Мы уже три месяца вместе, и она заявила, что беременна… Ну а поскольку ее отец — полицейский какого-то участка в районе Изера… — И Жув добавил с комическим вздохом: — Всегда надо спрашивать у подружек, кто их отец. Нет, ты представь себе! Полицейский! А почему не солдат муниципальной гвардии?

Это было больше полугода тому назад, поздней осенью. Перед Новым годом Кальмар спросил:

— Как поживает Алина?

— Алина? Какая Алина?

— Ну, дочь полицейского?

— Ох, голубчик, понимаешь, во-первых, он оказался не полицейским, а всего лишь путевым обходчиком, во-вторых, в один прекрасный день Алина подцепила на танцах какого-то молодого субчика и удрала от меня.

— А ребенок?

— Думаю, что никакого ребенка не предвиделось. Впрочем, меня это не интересует. А ты еще не видел Франсуазу? Она со мной всего три недели, но теперь я уверен — это всерьез.

Кальмар порой завидовал Жуву, но, присмотревшись к нему, понял, что друг его не так уж счастлив и шутит, только чтобы скрыть грустное настроение.

Жув тоже наблюдал за Кальмаром — особенно сегодня. Их закутки сообщались. У Боба было нечто вроде студии художника — большой чертежный стол возле окна, эскизы моделей, приколотые к стене, и повсюду на полу самые неожиданные предметы из пластмассы. Патрон каждую неделю притаскивал ему что-нибудь новое.

— Взгляните-ка на это ведро, Жув. Это наш новый конкурент. Неплохо, но мы можем сделать лучше. Прежде всего закруглим края…

Закруглять! Это он обожал. Как ни странно, но, быть может, именно в этом таился частично секрет его успеха. Придать предметам из пластмассы, независимо от их назначения, более округлый, более мягкий, более привлекательный вид.

— Если у ведер, тазов или зубных щеток грубые линии — покупатели считают их барахлом.

Иногда Жув, сняв пиджак, заходил к Кальмару…

— Похоже, что в каталоге «Сирс-Робак» ты найдешь кучу новых штуковин…

У каждого из них была своя, своеобразная профессия. И само собой разумеется, у каждого и почти у всех сотрудников фирмы был свой титул. Жув именовался художественным директором, а Кальмара возвели в сан директора по заграничным поставкам. Все это было забавно. И тем не менее приносило ощутимые результаты, несмотря на то что «технический директор», он же «заведующий лабораториями», провел добрую половину жизни, делая анализы мочи.

Клиентов приводили в выставочный зал на первом этаже, но остерегались показывать им замечательные лаборатории и конструкторские бюро. Главным конструкторским бюро была мастерская Жува, хотя существовали и другие, как будто более солидные на вид, укомплектованные инженерами и специалистами, окончившими технические институты. Такие бюро имелись на заводе в Нантерре и в других филиалах, но прежде всего — на ультрасовременном заводе в Брезоле, где трудилось двести рабочих и работниц.

Однако в Нейи находился мозг всего предприятия и кабинет самого патрона, обставленный так же просто, как комната уборщицы на третьем этаже или чуланчик, где ночевал шофер Мишель, когда не успевал вернуться домой.

Лаборатория помещалась в глубине двора, в бывшей мастерской, из которой убрали все старое оборудование и постепенно полностью преобразили. Маленький кругленький господин Расине производил там опыты, напоминавшие детские игры: испытывал различные химические составы, смешивал краски, орудовал прессом с помощью Каду, бывшего кладовщика скобяной лавки, считавшегося мастером на все руки.

— Послушай, старина, — Боб с потухшей сигаретой во рту стоял перед Кальмаром. — Ты в самом деле хорошо себя чувствуешь? У вас с Доминикой ничего не произошло?

— А что могло произойти? Уверяю тебя, что…

— Ладно, не сердись. Просто ты сегодня какой-то не такой, только и всего. Как себя чувствует Доминика?

— Очень хорошо.

— Загорела?

— Ты ведь знаешь, что ей никогда не удается как следует загореть. Она сразу обгорает, и у нее начинает шелушиться кожа.

Жюстена Кальмара и Жува связывала тайна, о которой Жюстену было неприятно вспоминать. Когда его спрашивали, где он познакомился со своей женой, он небрежно отвечал:

— Представьте себе, в метро. Кое в чем и метро может быть полезно. Мы каждый день ездили в одном направлении и в конце концов разговорились.

Это была неправда. Он встретил Доминику в «Колокольчике» — она работала продавщицей в магазине перчаток на бульваре Сен-Мишель и была тогда любовницей Боба.

Доминика и Боб расстались. Как случилось, что Жюстен заместил своего друга? Это была запутанная история, в которой Кальмар так и не смог разобраться. Главное, вот уже тринадцать лет Доминика — его жена и он с ней счастлив.

— Клянусь тебе, у меня все в порядке.

— Возможно! Возможно! Только по твоему виду этого не скажешь.

— Как ты думаешь, патрон будет сегодня?

— А почему это тебя интересует?

— Шаллан еще в отпуске?

— До первого сентября.

Шаллан — коммерческий директор — ничем особенным от других не отличался. Но он занимал пост главного директора, вероятно, потому, что строго и элегантно одевался, имел представительную внешность и мог часами беседовать на любую тему, создавая впечатление, что досконально знаком с данным вопросом.

Раньше он служил простым агентом фирмы, производившей химикалии. Теперь же ему предоставили в конторе самый красивый кабинет с приемной, где помещался коммутатор и дежурили два секретаря.

Шаллан принимал посетителей, с достоинством водил их по выставочному залу от одного образца к другому. Когда он обсуждал очередную сделку в своем кабинете, сам хозяин, господин Боделен, частенько заходил туда с таким скромным видом, что большинство посетителей принимало его за простого служащего.

— Как вы думаете, господин директор, можно предоставить клиенту кредит на тот срок, который он просит?

Это походило на фарс, но Жозеф Боделен никак уж не был персонажем из фарса. Вопреки простодушной внешности старого слуги, пользующегося доверием хозяина, он видел все, вникал во все, решал сам все вопросы, как здесь, в Нейи, так и на других заводах.

Нередко Боделен сам обходил большие магазины и торговые дома с многочисленными филиалами, где, прикинувшись покупателем, подолгу разглядывал выставленные предметы.

— Вы убеждены, мадемуазель, что такое ведро выдерживает температуру восемьдесят градусов?

— Никто до сих пор не заявлял претензий, месье.

— А если его подержать несколько недель на солнце, краска не потускнеет?

— Вы можете это проверить сами, месье.

— Сколько же вы продаете их за неделю?

— Этого я не знаю. Надо справиться у заведующего отделом.

Боделен, не называя себя, платил деньги и появлялся в мастерской Боба с пакетом под мышкой.

— Полюбуйтесь на этого урода, голубчик. Халтура, а ведь продается. Следовательно, если вам удастся закруглить края, а Расине добьется более приятного цвета, не выгорающего на солнце…

Кальмару вдруг стало ясно, что до сих пор он был счастлив в этой фирме, и он принялся убеждать себя, что и теперь нет причин чувствовать себя несчастным.

Но куда же спрятать деньги?

В его кабинете стоял довольно вместительный шкаф с раздвижными дверцами, где Кальмар хранил каталоги. В дверцы был вделан замок, но поскольку шкаф никогда не запирали, ключ давно уже куда-то исчез.

В левом углу, возле окна, Кальмар поместил металлический картотечный ящик для писем с исправным замком и по вечерам запирал его на ключ, а ключ прятал в письменный стол, который, впрочем, тоже никогда не запирался.

А что вообще запиралось во всем помещении? Вероятно, ничего, за исключением маленького шкафчика палисандрового дерева, где Франсуа Шаллан держал для клиентов посолиднее виски, коньяк и портвейн.

Даже в лаборатории в глубине двора ничто не запиралось, поскольку господин Расине не считал свои формулы настолько оригинальными, чтобы держать их в секрете.

Куда же спрятать капитал более чем в полтора миллиона франков? И каким образом, если деньги обнаружат, доказать, что они принадлежат ему?

Вот о чем размышлял Кальмар, притворяясь, что изучает иллюстрации в американских каталогах. Еще сегодня утром деньги, лежащие сейчас в его портфеле, воспринимались им как ничьи, временно никому не принадлежащие.

Только временно… иначе в какой-то момент, около полудня, ему не пришла бы в голову мысль поместить эти деньги до нового распоряжения или взять сейф, чтобы хранить их в надежном месте.

Сам того не замечая, Кальмар стал думать об этом капитале как о своем собственном. Он еще не задавал себе вопросы, на что употребит эти деньги. У него еще не было никаких планов. Все было смутно. Пока еще капитал не принадлежал ему, но не исключено, что обстоятельства примут какой-то иной оборот и деньги станут его собственностью.

И это не явится ни кражей, ни мошенничеством. Просто он будет вынужден оставить деньги у себя так же, как сегодня вынужден где-то их прятать. Подобная перспектива представлялась Кальмару и соблазнительной и тягостной. В данный момент скорее тягостной, чем приятной. Все было так неопределенно. Поминутно возникали непредвиденные осложнения.

Прежде всего, как узнать, что случилось с человеком из поезда и кто он был. Шпион или аферист международного класса? Кальмар имел все основания предполагать и то и другое.

Тогда кому же возвращать деньги? Мог ли он явиться в консульство какой-либо страны (если предположить, что речь идет о шпионаже) и заявить: «Я хочу отдать деньги, которые один из ваших агентов оставил в Лозанне в автомате для хранения багажа, а ключ передал мне».

Но почему тот человек доверил ключ Кальмару?

Для того, чтобы отнес портфель некой Арлетте Штауб.

«Когда я пришел к ней, она была мертва…»

Нелепо! А если неизвестный связан с международной воровской шайкой? Кому в таком случае принадлежат эти деньги? Наверняка не человеку, ехавшему с ним из Венеции, раз они попали к нему незаконным путем. Предмет кражи, мошенничества или грабежа ни при каких условиях не может считаться собственностью преступника или его соучастников. Кстати, были ли соучастники? И кто?

Сначала положение, в котором он очутился, представлялось Кальмару довольно простым, но чем больше он размышлял, тем оно казалось сложнее, хотя Кальмар изо всех сил старался об этом не думать. Хоть бы хозяин зашел к нему в кабинет и дал срочную работу, которая заняла бы все его дни и ночи на целую неделю.

Соучастники!.. В этом деле не было соучастников, а если и были, то, вероятно, один из них решил выйти из игры и, работая уже на себя, убил Арлетту.

Как все запутанно! Кальмар вдруг покрылся холодным потом, к горлу подступила тошнота, захотелось побежать в туалет и выблевать вкусный, чрезмерно обильный, чрезмерно плотный завтрак, который он съел в «Кафе де ла Пэ».

Необходимо сейчас же внести во все ясность. Сначала — ключ. Это главное звено, поскольку тот, в чьи руки он попадал, мог стать обладателем полутора миллионов.

Итак, в воскресенье 19 августа на пути между Венецией и Миланом этот ключ находился в кармане неизвестного, который под предлогом, что его ждет самолет в Женеве и у него нет времени на остановку в Лозанне, передал ключ Кальмару.

Так на перегоне Милан — Лозанна временным обладателем ключа стал он, Жюстен Кальмар.

Кто знал об этом? Разумеется, человек, который отдал ему ключ. Но можно ли быть уверенным, что кто-то посторонний случайно не заметил этого? В течение многих часов большинство пассажиров не выходило из вагона, и любой из тех, кто толпился в проходе, мог увидеть то, что происходило в купе.

Исчез ли незнакомец добровольно? Но зачем ему было кончать жизнь самоубийством в Симплонском туннеле? И почему, если это произошло, в утреннем выпуске «Трибьюн» не упоминалось о несчастном случае? Ну что же, подождем до завтра.

Допустим, он пропал без вести. Но ведь кто-то в поезде, в Лозанне или где-нибудь в другом месте знал о существовании чемоданчика, раз Арлетту Штауб убили до прихода Кальмара. Знал ли тот, кто ее убил, что она должна была получить деньги — по всей вероятности, на хранение, а может быть, и для передачи третьему лицу?

Но если так, тогда почему убийство произошло до того, как она получила эти деньги? Ведь через полчаса, через час, самое большее — через два они уже были бы на улице Бюньон.

Ох, хватит… Он устал так, словно двадцать раз обежал по жаре Булонский лес.

— Ты совсем позеленел, старина. Если у тебя что-то с желудком, прими соды.

Боб очень проницателен, хотя и кажется ветрогоном. Он не верит в несварение желудка. И, должно быть, уже догадался, что его друга что-то мучает, и притом что-то очень серьезное.

А почему бы тому, кто прикончил Арлетту Штауб, не прикончить теперь и его, Жюстена Кальмара? Даже если у него уже не будет этих денег?

В результате бесконечных раздумий Кальмар уже готов был прийти к мысли, что необходимо сегодня же вечером вложить деньги в чемоданчик со вскрытыми замками и выбросить его в Сену в каком-нибудь пустынном месте, подальше от Парижа. Но что бы это дало? Если кто-то — а это вполне вероятно — знает, что деньги у него, он никогда не поверит, что Кальмар решил вдруг швырнуть их в воду.

И что тогда? Когда и где ему может грозить опасность? Когда он вернется домой? Возможно, там уже кто-нибудь спрятался. Нет, этого не может быть — ведь там еще мадам Леонар. Но после пяти часов в квартире никого не будет, и любой человек при небольшой сноровке без труда откроет замок входной двери.

Возможно и другое. Он пообедает у Этьена на бульваре Батиньоль, чтоб сделать приятное Доминике, затем вернется к себе, зажжет свет. Тем временем по лестнице поднимется какой-то человек и позвонит в квартиру. Может ли Кальмар не открывать двери, чтобы тот решил, что его нет дома? Ничего не получится: с улицы виден свет в окнах.

И даже здесь он не в безопасности. Вот сейчас он спустится в лабораторию и убедится, что и там нет надежного тайника для денег. Но пойдет он туда не только для этого: вернувшись из отпуска, надо все-таки поздороваться с Расине и Каду, которых он не видел две недели.

И вот пока он будет переходить двор, кто-то может наброситься на него или выстрелить из револьвера, а он и защититься-то не успеет.

Сегодня утром Кальмар впервые сделал открытие, которое поразило его особенно потом, когда он поразмыслил об этом: у себя дома, в своей собственной квартире он, тридцатипятилетний мужчина, психически нормальный, женатый, отец семейства, не имел даже уголка, куда мог бы положить что-либо втайне от остальных членов семьи. Не доказывает ли это, что у него нет личной жизни?

В самом деле, разве этот факт не означает, что он — пленник своего семейного очага? Если он возвращался поздно, от него требовали объяснений. Если тратил деньги, обязан был отчитаться. Не удавалось даже скрыть, когда у него болел живот. Более того, самый ничтожный клочок бумаги он не мог хранить так, чтобы никто об этом не знал.

— Папа, что в этой коробке?

Или же:

— Что у тебя в пакете?

То же самое продолжалось и на работе. Прежде он считал, что здесь он предоставлен сам себе. Ну, хотя бы в уборной он может запереться и остаться наедине с собой. Кальмар так и сделал. При виде унитаза он почувствовал приступ рвоты и не стал сдерживаться.

— Ну вот, ты уже лучше выглядишь, дружище! Пообедаем сегодня вместе в «Колокольчике». Я познакомлю тебя с Франсуазой, она веселая, сам увидишь. Никогда не встречал девушки с таким острым язычком!

— Очень жаль, но я занят.

Боб нахмурился. Он знал, что Доминика в отъезде. Знал также, что у Жюстена, кроме него, друзей не было и что вряд ли тот в одиночестве отправится обедать к свояченице или в Пуасси, к родителям жены.

Кальмар, заметив удивление Жува, поспешно добавил:

— Я познакомился в Венеции с одним человеком и обещал ему…

Ай-яй-яй, какая оплошность! Он должен теперь остерегаться таких промахов. Ведь Боб, встретив его с Доминикой, способен спросить с самым невинным видом: «Кстати, что слышно о твоем друге из Венеции?»

Кальмар решил исправить положение, но запутался еще больше.

— Когда я говорю — в Венеции, это не совсем точно. На самом деле я познакомился с ним в поезде.

— Француз?

— Нет, он из Центральной Европы, точно — не знаю откуда.

Вот до чего он дошел! Приходится следить за каждым словом, даже за выражением лица!

В безлюдном месте близ Сартрувиля Кальмар избавился от чемоданчика, который, конечно, вряд ли кто-нибудь мог опознать.

По иронии судьбы перед этим ему пришлось все же съесть жареную печенку.

— А, месье Кальмар, ну как провели отпуск? Как поживает прелестная мадам Кальмар?

Он зашел к Этьену еще засветло, и тот не преминул подойти к нему пожать руку.

— По-моему, вы что-то мало загорели, — заметил при этом он. — Даже не похоже, что вернулись из отпуска. Неважно выглядите. Вам сейчас подадут легкий обед: овощной суп и омлет с печенкой, пальчики оближете…

Кальмару опять пришлось подчиниться чужой воле, а то, к примеру, придут они как-нибудь с Доминикой в ресторан, и хозяин скажет: «Помните, как по приезде из Венеции вы пришли ко мне обедать и еще отказались от моего омлета с печенкой?»

Так жена узнает, что он не завтракал на бульваре Батиньоль. Начнутся расспросы… И ложь, ложь без конца. Кальмар уже сам себе не доверял…

А что, если… У него мелькнула новая идея, но ему претило рассматривать ее всерьез, если, конечно, не рассказать все Доминике. Как бы она отнеслась к этому? Конечно, она такой же честный человек, как и он. Доминика станет упрекать его, почему он сразу же не обратился в полицию…

Быть может, ему удастся убедить ее, что с той минуты, как он взял в руки ключ, всякое обращение в полицию исключено. Не может он пойти туда ни сегодня, ни завтра, да и вообще никогда, если только не произойдет что-нибудь неожиданное.

Кальмар все больше и больше начинал верить, что деньги останутся у него, что бы ни произошло. Если он расскажет о них Доминике, та, вполне вероятно, придет к тем же выводам, что и он, и уже сама станет принимать все решения.

«Надо прежде всего подумать о детях, Жюстен. Я всегда говорила, что воздух Парижа для них вреден. Вспомни-ка, ведь с первых дней нашего брака я настаивала на покупке загородного домика. Можно найти неплохой, в рассрочку на пятнадцать лет…»

Эта идея возникла у нее только потому, что ее родители переселились на покой неподалеку от Пуасси!

«Чем ты занимался, когда я с тобой познакомилась? Преподавал английский язык в лицее Карно, не так ли? И отказался бы от преподавания, чтобы больше зарабатывать. Ты ведь даже поговаривал в то время о диссертации. Ну вот, а теперь ты сможешь засесть за нее без всяких помех. Мы поселимся где-нибудь в живописном местечке у реки. Ты постараешься получить назначение в ближайший городок, в лицей. Избавившись от материальных забот, ты сможешь выбрать работу по своему вкусу, а дети будут крепнуть, живя на воздухе. Часть денег мы отложим на их образование. Ведь никогда не знаешь, что может произойти…»

Ну, нет! Деньги, из-за которых он так страдает и, наверное, будет еще немало страдать, не пойдут на воплощение мечты Доминики.

Прежде всего — потому, что это не его мечта. Она его никогда не прельщала, даже в ту пору, когда он делал вид, что разделяет планы Доминики. Например, проблема диссертации. Правда, он тоже подумывал об этом. Правда и то, что некоторое время ему нравилось представлять себя маститым ученым, в домашних туфлях, самозабвенно пишущим труды по сравнительному языкознанию или о каком-нибудь английском поэте, хотя бы о Байроне и его влиянии на литературу. Честно говоря, он выбрал специальность преподавателя потому, что один из учителей старших классов сказал:

— У этого мальчика способности к языкам.

Потом он добился стипендии. Далее — степени лицензиата. Затем сдал экзамены CAPES[5] по английскому и немецкому языкам, что позволило ему преподавать эти два языка в старших классах средней школы.

Все это происходило, когда он жил еще в Латинском квартале, в маленькой гостинице позади Винного рынка, и если бывал при деньгах, ходил обедать в «Колокольчик», где и познакомился с Робером Жувом.

Мать Кальмара радовалась, что сын стал учителем, и жалела только о том, что он назначен в Париж, а не в Жиен. Она не знала, что вначале он был лишь скромным репетитором. Впрочем, мать все равно не поняла бы разницы. Она с гордостью говорила своим покупателям:

— Мой сын — учитель!

Никто не принуждал Кальмара стать преподавателем. Но нельзя сказать, чтобы он сделал и свободный выбор. Он как бы плыл по течению. Женился на Доминике и поселился с ней на бульваре Батиньоль, в двухкомнатной квартире, выходящей во двор: неподалеку был ресторан, куда они ходили обедать.

Он познакомился с семейным кланом Лаво. Они жили тогда в той квартире, где живет теперь Кальмар. Отец, работавший в ту пору метрдотелем, был весьма высокого мнения о своем общественном положении. Кое-кто из театральных звезд и критиков еще захаживал в «Вейлер», и все они называли Лаво просто Луи. Он тоже, рассказывая о разных знаменитостях, охотно называл их по имени, как если бы они принадлежали к одному кругу.

— Понимаешь ли, дружок, такова моя профессия. Все тебя знают, и ты всех знаешь. Ни одна другая профессия не дает возможности завязать такие интересные знакомства, не говоря уже о том, что узнаешь о людях гораздо больше, чем они думают. Представляешь, что было бы, если бы такой человек, как я, проживший сорок лет в Париже, написал воспоминания! Вот ты, к примеру, учишь ребятишек моих клиентов, а почти ничего не знаешь о них…

Старшая замужняя сестра Доминики жила в Гавре, муж ее служил старшим барменом в Трансатлантической компании, а она торговала там же прохладительными напитками. Вторая, одинокая сестра, Роланда, работала секретарем у адвоката на левом берегу Сены и вела довольно замкнутый образ жизни. Как знать, не предложит ли Доминика, хотя внешне она и не разделяет вкусов родителей: «Почему бы и нам не купить такой же ресторанчик, как у папы?»

Это ведь у нее в крови. По воскресеньям, пока он отдыхал после обеда, она с удовольствием помогала родителям в кухне или в зале. Нередко он заставал ее в переднике.

«Пойми, Жюстен, они с ног сбились. Надо же им помочь, раз они не берут с нас денег за еду».

И уж конечно, не он стремился каждое воскресенье в Пуасси. Дети? Предположим. Дети — другое дело, хотя бы из-за этой старой клячи. А он не прочь был иногда поехать куда-нибудь на новое место.

Ну а что касается преподавания… Как-то странно вдруг обнаружить — только потому, что какой-то неизвестный почти насильно вложил ему ключ в руку, — что вся его жизнь стала строиться на полуправде, если не целиком на лжи.

В начале своего преподавания в лицее Карно он был вполне счастлив и так же, как тесть, считал свою специальность одной из самых прекрасных на свете. Его радовали внимательные юные лица, и ему не терпелось преподавать в выпускных классах, дабы передать юношеству свое восхищение английскими поэтами.

Совсем не из-за денег Кальмар бросил преподавание, хотя и сказал так Доминике. Только Боб знал подлинную причину.

На самом же деле Кальмар из-за ерунды по-глупому испортил себе карьеру. И это случилось всего через два года после начала его педагогической деятельности.

А ведь он делал все, что было в его силах. Зная отвращение большинства учащихся к иностранным языкам, он пытался сделать свой предмет увлекательным. Например, придумывал забавные диалоги и проводил их с лучшими учениками.

— Вы, кажется, сегодня чем-то озабочены, месье Браун?

— Я забыл свой зонтик, сэр.

— Разве идет дождь?

— Может ли дождь не идти?

Все смеялись, и только один, всегда один и тот же ученик на последней парте, некий Мимун, никогда не смеялся и не интересовался тем, что происходило вокруг.

— Могу ли я узнать, месье Мимун, о чем вы думаете?

— Ни о чем, месье.

— Разрешите вам напомнить, месье Мимун, что в настоящий момент вы обязаны думать об уроке английского языка. Я полагаю, что родители посылают вас сюда именно для этого.

Мальчик был упрямый и злой. В эти минуты в его глазах вспыхивала скрытая ненависть.

— Месье Мимун, переведите первое предложение на странице шестьдесят пять.

— Я забыл книгу дома, месье.

— Одолжите у соседа.

— Я никогда ничего не одалживаю, месье.

— Месье Мимун, вы три раза перепишете шестьдесят пятую страницу.

Это становилось нелепым, длительная борьба между взрослым человеком, наделенным властью над классом, и двенадцатилетним ребенком, сознающим свою силу, поскольку он сын высокопоставленного лица.

— Месье Мимун!

— Что, месье?

Это «что, месье» звучало так издевательски, что часто Кальмар тут же складывал оружие.

— Ничего, садитесь. Мы постараемся не мешать вашим мечтам, а вы уж, пожалуйста, не мешайте нам.

В остальных классах у Кальмара все шло гладко. В классе же Мимуна обстановка все больше накалялась, и вскоре там наметилось два лагеря.

Кальмар уловил это по смеху. Наступил день, когда на его шутки стала реагировать половина класса, а потом лишь незначительная часть учеников.

— Прекрасно, господа, если вы предпочитаете строгость, я буду строгим. Должен добавить, к большому моему сожалению.

До тех пор он вел занятия только в шестом и пятом классах. В год, когда Мимуна, несмотря на плохие оценки по английскому языку, перевели в четвертый, судьбе было угодно, чтобы Кальмара повысили в должности и назначили в тот же, более старший класс.

Мимун был уже не ребенок, голос его огрубел, а во взгляде отражалось не только озлобление, но и непреклонное намерение всегда оставлять последнее слово за собой.

— Месье Мимун!

— Да, месье.

— Хрестоматия при вас?

— Да, месье.

— Будьте любезны, читайте.

— Я сделаю это не из любезности, месье, а по обязанности.

— Хотя ваш ответ меня не радует, тем не менее поздравляю вас с умением тонко воспринимать смысл слов. Страница сорок два, пожалуйста…

Дважды Кальмара вызывали к директору лицея. Никто не упоминал фамилии Мимуна, речь шла о родителях учеников вообще.

— Родители жалуются, месье Кальмар, на недостаточную требовательность с вашей стороны. Говорят, что вы любите смешить учеников, даже в ущерб дисциплине. Впрочем, это не мешает вам в иных случаях быть чрезмерно строгим… Соблаговолите подумать об этом… Не забывайте, что быть строгим — не значит переходить границы. Вы свободны, господин Кальмар.

Роковая пощечина прозвучала в июне, на третьем году его преподавания. Жозе было полтора года, у нее резались зубы. Жилось трудно. Тесть и теща еще не переехали из Парижа, и семья Кальмара ютилась в двух тесных комнатках на бульваре Батиньоль. Доминика всю весну прихварывала.

Мимун вел себя вроде бы более сдержанно и вместе с тем более вызывающе.

— Месье Мимун, я уже говорил вам, что запрещаю жевать резинку на уроках.

— Позволю себе заметить, месье, что вы сами подаете нам пример, постоянно сосете таблетки.

Это была правда. В то время Кальмар часто страдал желудком и не хотел, чтобы ученики чувствовали дурной запах у него изо рта.

— Я вам запрещаю…

— А я не потерплю, чтоб какой-то…

Они говорили, стоя на расстоянии метра друг от друга, причем Мимун был одного роста с преподавателем. Кто из них первый взмахнул рукой? Возможно, невольный жест одного был неверно истолкован другим. Так или иначе — прозвучала пощечина. В классе сразу воцарилась мертвая тишина. Потом поднялся неимоверный шум.

— Поверьте, господин директор, мне показалось, что он хочет меня ударить, он с такой ненавистью смотрел на меня, что, когда он поднял руку, я решил…

— Подождите, господин Кальмар, дайте же и ему сказать.

— Он ударил меня, господин директор, я знаю, он давно хотел это сделать, все эти годы он ненавидел меня.

— Что скажете вы, господин Кальмар?

— Действительно, все три года этот ученик…

К чему продолжать? Он проиграл, и не только из-за Мимуна. К этому приложили руку и другие. Преподаватели, воспитатели, директор смотрели теперь на Кальмара с подозрением, словно среди них затесалась паршивая овца.

А ведь он взялся учительствовать с такой радостью, с таким энтузиазмом!

— Все потеряно, дружище Боб! Пока мне только выразили порицание, но дальше будет хуже. Меня наверняка переведут в какую-нибудь провинциальную дыру, а потом предложат подать в отставку.

— Что же ты собираешься делать?

— Сам не знаю. Как-то не представляю себя в роли переводчика у «Кука» или портье в модном отеле. Но с моим образованием это единственное, что остается.

— Скажи, а немецким ты владеешь?

— Почти так же свободно, как английским.

— Надо мне поговорить с патроном.

— А что, по-твоему, я смогу делать на предприятии, выпускающем пластмассовые изделия?

— Ты не знаешь Боделена. Ведь сам-то он тоже не промышленник. Прежде был жестянщиком и понятия не имел о пластмассах. Ну а я кто? Художник, окончивший Школу изящных искусств. И разве это помешало патрону взять меня на работу? Вот я и рисую теперь тазы, ведра, зубные щетки, дорожные приборы и небьющиеся фляжки! Еще на прошлой неделе патрон жаловался, что никто в конторе не знает английского. «У этих проклятых янки, — сказал он, — более совершенные образцы, чем у нас. И они ежедневно изобретают все новые изделия из пластмасс. Если б кто-нибудь у нас мог разбираться в их каталогах…»

Этим и занимался теперь Кальмар. Все началось с каталогов «Сирс-Робак», «Мейси», «Думбелс» и других больших американских магазинов.

И Доминика и ее родители были твердо уверены, что он бросил лицей, чтобы зарабатывать больше денег.

— Я знаю, ты приносишь себя в жертву, Жюстен, мне и Жозе (Биба тогда еще не было на свете). Тебе не очень тяжело? Ты не пожалеешь?..

— Ну что ты, дорогая!

А теперь в чем придется ему убеждать жену? Он размышлял об этом, лежа в постели, в их супружеской постели, и чувствовал себя таким одиноким, потерянным — мысль о портфеле, набитом деньгами, который он небрежно бросил в шкафу у входной двери, неотступно преследовала его.

А что, если?..

Часть вторая

I

— Бедняжка Жюстен! Ты так плохо выглядишь! Надеюсь, ты регулярно питался у Этьена и там о тебе заботились?

Была суббота, они ехали с вокзала, и она то и дело окидывала его встревоженным взглядом.

— Ты не забывал принимать лекарство от печени?

Это началось уже давно, еще в ту пору, когда он в лицее затеял борьбу на износ с Мимуном. Больше всего его огорчило то, что он не видел для себя иного пути, кроме педагогической карьеры, и в то же время прекрасно понимал, что надолго его не хватит. Угнетенное состояние духа начало отражаться на его желудке. Уже в то время он лечился у доктора Боссона, ставшего впоследствии их семейным врачом.

Однако не Боссон заговорил о его печени, а Доминика:

— Вы не находите, доктор, что у Жюстена что-то с печенью?

Боссон никогда никому не возражал. Он только пожал плечами и пробормотал:

— Может быть, в какой-то степени…

Он прописал порошки, которые следовало принимать утром натощак и три раза в день после еды. Однако Жюстен месяцами о них забывал.

— Ты должен заняться своим здоровьем. У тебя желтеет лицо…

Как-то непривычно было видеть их снова — дочку, одетую теперь уже в платье, еще больше загоревшую после его отъезда, и Биба, который вдруг очень повзрослел.

На этот раз Жюстен чувствовал себя с ними стесненно. Да и они, особенно Доминика, смутно догадывались, что в нем произошла какая-то перемена.

— Ты часто уходил куда-нибудь по вечерам?

— Один-единственный раз, с Бобом.

— И поздно вернулся домой?

— В одиннадцать часов. А так — в десять я уже был в постели.

— А мадам Леонар каждый день приходила, как мы с ней условились?

— Полагаю, что да. Правда, мы с ней ни разу не виделись, но, когда я возвращался с работы, все было прибрано.

— На службе никаких неприятностей?

— Все в порядке.

Нужно было привыкать, как-то приноравливаться…

За эту неделю произошло множество мелких событий, но он не имел права о них говорить. Во вторник он купил в киоске на Елисейских Полях «Трибьюн де Лозанн», сунул ее в карман, зашел в бистро и, заказав аперитив, спустился в туалет, чтобы просмотреть газету. Слишком рискованно было читать швейцарскую газету у всех на виду — за всю свою жизнь он ведь пробыл в этой стране не более трех часов и не имел там ни родных, ни друзей.

В разделе происшествий ему бросилось в глаза нечто, заставившее его сердце забиться сильнее.

ИЗУРОДОВАННЫЙ ТРУП

В СИМПЛОНСКОМ ТУННЕЛЕ

В ночь с воскресенья на понедельник бригада путевых обходчиков в Симплонском туннеле сделала страшное открытие. В пяти километрах от Брига на путях были обнаружены чудовищно изуродованные останки пожилого мужчины, личность которого установить не удалось. Есть предположение, что погибший ехал в поезде, из-за темноты в туннеле ошибся дверью и, потеряв равновесие, упал на рельсы.

По Симплонскому туннелю в отпускное время, особенно по субботам и воскресеньям, проходит множество поездов, а потому на данной стадии расследования невозможно установить, в каком поезде ехал несчастный пассажир.

Никаких кричащих заголовков. Никаких гипербол, кроме слов «чудовищно изуродованные» и «несчастный пассажир». Одно из обычных происшествий. Возможно, о нем будут говорить, а может быть, и не будут.

Важно то, что незнакомец с венецианского поезда уже не явится к Жюстену и не потребует свой чемоданчик. Странно, что ничего не говорилось ни о его паспорте, ни о содержимом бумажника, если только злоумышленник или злоумышленники, прежде чем столкнуть его с поезда в темноту туннеля, не завладели документами жертвы.

Через две страницы другой заголовок тем же скромным шрифтом:

ЗАДУШЕНА ЛОЗАННСКАЯ МАНИКЮРША

В понедельник в конце дня портниха Жюльетта П., проживающая по улице Бюньон, вызвала полицию, так как ее встревожила тишина, царившая в соседней квартире.

Убедившись, что входная дверь не заперта, она приоткрыла ее и заметила в гостиной безжизненное тело соседки. Речь идет о девице Арлетте Штауб, уроженке Цюриха, много лет проживающей в нашем городе.

Арлетта Штауб была маникюршей и довольно долго работала в одном из наиболее известных лозаннских отелей, посещаемых иностранцами.

Однако есть основания предполагать, что красивая и элегантная молодая женщина, не довольствуясь своим жалованьем, нередко принимала клиентов на дому.

Хотя полиция о подробностях дела умалчивает, нам стало известно, что двадцатипятилетняя маникюрша была задушена в воскресенье днем с помощью голубого шелкового шарфа, который был найден недалеко от тела.

И все. Здесь тоже никаких броских фраз. Даже никакой жалости к «элегантной» молодой женщине, которая, вероятно, «не довольствуясь своим жалованьем, нередко принимала клиентов на дому».

И все же одна деталь встревожила Жюстена: «Полиция о подробностях дела умалчивает…»

Не означало ли это, что полиция уже напала на след и пока что воздерживается от объяснений? Не заметил ли кто-нибудь мужчину в кремовом костюме, который в воскресенье, на исходе дня, подъехал к дому на улице Бюньон в такси, а несколько минут спустя снова укатил?

Быть может, уже задержали шофера? Быть может, он сообщил приметы Жюстена и упомянул о чемоданчике?

Официантка в вокзальном буфете, конечно, запомнила клиента, потребовавшего двойную порцию виски, его расстроенное, испуганное лицо… Все это отныне прочно вошло в жизнь Жюстена. Он уже свыкся с этим.

Он боялся теперь всего: стоявших в укромных уголках машин, в которых прятались влюбленные; барж, причаливших к набережным; бродяг, спящих под деревом или под мостом…

Все это время он столовался у Этьена, кроме одного раза, когда обедал вместе с Бобом и его новой любовницей Франсуазой, довольно вульгарной женщиной, которая после его ухода наверняка воскликнула:

— Да уж, твоего дружка не назовешь весельчаком…

И правда, его весельчаком назвать было нельзя. Однако, если не считать самого тяжкого в его жизни лицейского периода, он не был мрачнее других. По вечерам он помогал Жозе готовить уроки, и девочка, не задумываясь, подтрунивала над ним. А разве она решилась бы на это, будь отец ворчливым и строгим?

Нет. Он ничем не отличался от других. И даже теперь, не поступал ли он так же, как поступил бы любой другой на его месте?

Не найдя подходящего тайника в конторе и в лаборатории на авеню де Нейи, Кальмар принял решение, которое устраивало его лишь отчасти. Но он рассматривал это как временную меру.

Взял же он чемоданчик из автоматического хранилища на вокзале, так почему бы и дальше не держать там деньги?

Во вторник он ушел с работы раньше обычного и кружным путем, исколесив почти весь Париж, зашел в магазин кожаных изделий на бульваре Бомарше. В своем квартале Кальмар не мог совершить такую покупку, которую потом трудно было бы объяснить, и он вспомнил об одном магазине, рядом с Зимним цирком, мимо которого как-то проходил.

Его интересовал размер, а не качество. Даже наоборот: Кальмар постарался выбрать самый неприметный чемоданчик, чтобы он не бросался в глаза, когда его будут вынимать из автомата.

А вынимать его отныне придется каждые пять дней. Уж таково правило. По истечении этого срока контролер открывает автомат и переносит багаж в общую камеру, где его держат в течение полугода.

Кальмар не хотел рисковать. Конечно, он мог бы абонировать автомат и на более долгий срок, но тогда пришлось бы заполнять бланк, указывать фамилию, адрес.

Он начал с вокзала Сен-Лазар. Итак, он либо до воскресенья должен забрать чемоданчик, либо опустить новую монету в скважину, что казалось ему рискованным. Лучше через каждые пять дней менять вокзал.

Все это оказалось гораздо сложнее, чем он думал вначале. Раньше, до возвращения из Венеции, он никогда не чувствовал, что является пленником, скованным рамками установленного порядка, что все двадцать четыре часа в сутки он находится под наблюдением, дома — жены и детей, на работе — патрона, сослуживцев и машинисток.

Доказательство? Никогда раньше ему так много не говорили о том, что он плохо выглядит. Он не имел права плохо переваривать пищу, быть озабоченным, взволнованным.

— Что-нибудь не ладится, дружище?

Доминика вставала из-за стола, чтобы принести ему порошки.

— Если через три-четыре дня тебе не станет лучше, я позвоню доктору Боссону.

Доктор жил через два дома от них, и они часто видели, как он шел со своим старым саквояжем в руках, таким тяжелым, что одно плечо у него казалось намного ниже другого. Пышные, черные с проседью усы делали его похожим на пуделя, а осматривая больного, он все время ворчал.

Доктор очень любил семью Кальмара, в особенности Жозе, которую знал с рождения. А может быть, он любил всех своих пациентов?

Жюстену совсем не хотелось, чтобы его осматривал доктор, но пока жена еще не слишком наседает на него, он успеет обрести душевное равновесие. Ему стало легче. Он уже мог более или менее спокойно, без особого страха поразмыслить о будущем, решить, что надо и чего не надо делать, что можно и чего нельзя говорить.

Не отстал от других и месье Боделен. Во вторник он влетел в кабинет Кальмара:

— Смотри-ка! Уже вернулся!

Будто он не знал, будто не сам требовал, чтобы Жюстен приступил к работе в понедельник днем!

— Не видно, чтобы отдых пошел вам на пользу. По правде говоря, отпуск никому еще на пользу не шел. Мчаться по дорогам, обгоняя грузовики, ночевать в какой-нибудь грязной дыре, жрать всякую дрянь, считая ее вкусной только потому, что это не дома. Потом торчать на пляже, рискуя схватить солнечный удар, ссориться с женой, орать на детей — и, вернувшись, отдохнуть наконец на работе! Отдыхайте же, мой друг! У вас для этого достаточно времени. Что касается меня, то я не ездил в отпуск и, надеюсь, никогда не поеду…

И правда, не будь укороченного дня в субботу и воскресенье, Боделен чувствовал бы себя совершенно счастливым. А так в эти дни он места себе не находил.

Как-то раз, в субботу под вечер, Кальмар вернулся в контору, чтобы взять папку с делом, над которым собирался поработать в воскресенье. Тишина пустых служебных помещений произвела на него угнетающее впечатление. Здание выглядело заброшенным, и все, что в течение недели казалось важным и значительным, вдруг стало таким ничтожным.

Даже выставочный зал с экспонатами из разноцветных пластмасс походил на карикатурное изображение какого-нибудь магазина. Классификаторы, где хранилась переписка, утратили свою внушительность, а черные чехлы на пишущих машинках производили впечатление траура.

Трудно было поверить, что в будние дни здесь все кипело, с озабоченным видом сновали люди, производящие эти желтые и зеленые ведра, прозрачные столовые приборы, бутылки, расчески, все эти предметы — плоды долгих исследований, споров, лабораторных опытов. Сейчас все это выглядело таким нелепым.

Присев за свой письменный стол, Жюстен принялся искать нужные ему бумаги, как вдруг услышал наверху стук пишущей машинки. Из любопытства он поднялся на третий этаж, куда обычно заходил редко.

Боделен в халате, накинутом на пижаму, печатал двумя пальцами на портативной машинке, которой Кальмар никогда у него не видел.

— А вы-то что здесь делаете в субботний вечер, хотел бы я знать? — спросил патрон.

— Прошу прощения. Я вернулся за документами, которые хочу перевести дома на свежую голову.

— Каким вы стали усердным!

Патрон насупился, но Кальмар почувствовал, что старик рад перекинуться словцом с живым человеком. Должно быть, он проводил свободные дни, бродя по пустым кабинетам, лабораториям, складам. Это выяснялось в понедельник, так как он вызывал стенографистку и диктовал свои наблюдения в виде кратких указаний начальникам отделов.

Если все помещения на втором этаже были обставлены удобной современной мебелью, то кабинет Боделена представлял собою святилище, куда не допускался ни один клиент. На стеллажах из светлого дерева, рядом с зелеными папками, лежали груды каталогов и различных бумаг. А на полу, во всех углах, громоздилась продукция фирмы, главным образом плоды неудачных изысканий Боба или господина Расине.

Часто по утрам в воскресенье патрон садился в машину и говорил шоферу Марселю, чтобы тот отвез его в Нантерр или в Брезоль, где он заставал одного только сторожа, и так же, как у себя в конторе, совершал обход пустых помещений.

С тех пор как стали строить завод в Финистере, Боделен нередко выезжал туда ночью, а наутро, в воскресенье, люди, проезжавшие на автомобиле мимо Финистера, могли видеть, как он бродил в одиночестве под подъемными кранами, вокруг котлованов, возле бетономешалок и камнедробилок.

— Надеюсь, ваша жена лучше отдохнула в Венеции, чем вы?

— Она еще не вернулась — приедет только в субботу…

Боделен видел ее всего один раз, когда отмечалось двадцатипятилетие фирмы — и весь персонал собрался в выставочном зале, где был устроен буфет. У старика была хорошая память на лица, на имена. Он ничего не забывал. Ведь вспомнил же он, что Жюстен поехал в отпуск в Венецию, и, конечно, знал, куда отправлялся каждый из его служащих.

Пожалуй, труднее ему было бы сказать, что делали его собственные жена и дочь.

«Нужно быть с ним поосторожнее», — подумал Жюстен.

Патрона он видел редко, чаще всего — мельком. Но теперь старик казался Кальмару опаснее всех.

Но и Боб стал что-то уж слишком пристально наблюдать за своим другом, то и дело расспрашивал его, проявлял беспокойство. Но Боб — тот скоро придет к единственно возможному и вполне естественному, на его взгляд, выводу.

— Браки ни к чему хорошему не ведут, — частенько изрекал он, делая вид, что шутит. — Глупо думать, что, если соединить два существа — одно мужского, другое женского пола, — каждый из них навечно пожертвует своей индивидуальностью.

Сам Боб ни с одной женщиной не жил больше трех месяцев. Жалел ли он об этом? А может быть, его пессимизм объяснялся тем, что он не мог найти себе подходящую пару?

— Какое-то время люди разгуливают, держась за руку или под ручку. Рассказывают друг другу о себе. Каждый обожает рассказывать о себе и только краем уха слушает, что говорит другой… Но когда женщина начинает во второй или в третий раз рассказывать одну и ту же историю из своего детства, мужчине становится невтерпеж, и то же самое случается, если мужчина начнет вспоминать, что он делал в семнадцать лет…

Далее следовал вывод:

— Это вроде бокса. В конце концов один из двух должен выиграть, а другой — безропотно покориться. Вопрос лишь в том: кто кого?..

Жюстену казалось, что в их супружеской жизни никто не пытался верховодить. И только теперь он стал ощущать, что каждый его шаг строго лимитирован.

Даже для того, чтобы поехать на вокзал за чемоданчиком, ему приходилось каждые пять дней придумывать какой-нибудь предлог — то надо было на работе объяснить, почему он уходит раньше обычного, то объяснить дома, почему вернулся позднее.

Прежде если он и задерживался по дороге домой, то лишь для того, чтобы купить первые фиалки Доминике (эта традиция существовала уже тринадцать лет) или же ранние фрукты детям: первые вишни, абрикосы, персики, а зимой иногда пирожные, которые он покупал в одной и той же кондитерской на авеню Великой Армии.

— Простите, дорогие, что опоздал. Прямо передо мной произошел несчастный случай. Еще повезло, что меня не записали в свидетели… Я прикинулся, что ничего не видел…

Но нельзя же придумывать происшествия каждые пять дней. Ладно, потом все как-нибудь образуется. Просто все дело в тренировке, в «организации», как выспренне выражался выспренний Франсуа Шаллан, так ценивший слово «эффективность».

Человек, который ехал с ним в поезде, погиб. Арлетта Штауб, маникюрша, женщина легкого поведения, если верить «Трибьюн де Лозанн», тоже мертва. Ни о том ни о другой в газетах больше не упоминалось, как не упоминалось и о чемоданчике с деньгами. Не было разговоров и о раскрытии шпионского заговора или какой-нибудь международной банды.

Таким образом, эти полтора миллиона пока не принадлежали никому и были собственностью Жюстена Кальмара.

Волей-неволей ему приходилось их хранить. Надо еще раз заметить, что делал он это совсем не из жадности, так как даже не представлял себе, на что мог бы употребить эти деньги. За все время он разменял только один банковский билет, да и тот истратил с трудом.

— Смотри-ка! Ты купил себе новый галстук?

— Я решил, что тебе будет приятно видеть на мне галстук веселых тонов…

Обычно выбирала ему галстуки Доминика. Это был неизбежный подарок ко дню его рождения, на Рождество. Теперь же он не смог устоять от соблазна и купил галстук в голубую и красную полоску. Он увидел его в магазине рубашек на авеню Георга V, куда раньше даже и не помышлял бы зайти.

— Должно быть, ты дорого заплатил…

— Не так дорого, как думал… Восемнадцать франков…

Это была неправда. Он уплатил двадцать пять. И тут же пожалел, что солгал. Надо быть осторожнее, заранее все продумывать. Ведь название магазина стояло на изнанке галстука. А если в день его рождения Доминика пойдет в этот магазин и попросит галстук за восемнадцать франков?

Он работал всю жизнь. В детстве, чтобы добиться стипендии, он трудился больше, чем все его сверстники, а когда служил в лицее, работал гораздо больше, чем другие преподаватели, что не помешало ему, однако, потерпеть крах из-за какого-то мальчишки Мимуна.

Теперь ему нужно было взять реванш — взять втихомолку, втайне, поскольку он никому не мог признаться, что стал богатым человеком.

Проходили дни, недели, и жена все внимательнее приглядывалась к нему, становилась все заботливее, то и дело поглядывала на него.

— Скажи, у тебя действительно нет неприятностей? Или ты от меня что-то скрываешь?

— Да нет же, дорогая, клянусь тебе.

— Значит, ты просто переутомился.

— Уверяю тебя, я работаю не больше, чем обычно.

По воскресеньям родители жены тоже исподтишка поглядывали на него. Видимо, он служил в семье предметом разговоров. Подтвердилось это довольно скоро: однажды в воскресенье, когда Жюстен гулял с Жозе — Биб простудился и не выходил из дому, — она вдруг сказала ему с самым серьезным видом, как взрослая:

— В общем-то, все мы эгоистки.

— О ком это ты?

— О нас, женщинах… Если хочешь знать, то и дети тоже.

— А почему ты мне это говоришь?

— Потому что все привыкли, что мужчины работают, и уже как-то не думают об этом. А мы еще всегда чего-нибудь требуем. На прошлой неделе, например, я попросила маму купить мне к осени новый свитер, потому что прошлогодний стал мне тесен. А ведь я вполне могла бы его еще поносить. По правде говоря, мне просто захотелось иметь такой же бледно-голубой, как у моей подружки Шарлотты. А тебе ведь пришлось бы для этого больше работать… Ты простишь меня, что я такая эгоистка?

Даже она стала относиться к нему покровительственно и беспокоилась, если он отказывался от какого-нибудь блюда.

— Почему ты не ешь?

— Я съел достаточно.

— Ты уверен, что это достаточно для мужчины?

— Ну конечно, дорогая…

Даже мадемуазель Денав, самая уродливая из секретарш — та, которую Боб, встречая в коридоре, непременно похлопывал, чтобы заставить покраснеть, — и та, казалось, перенесла на Жюстена тайную любовь, которую раньше питала к его приятелю.

Стоило ему зайти в секретариат в поисках свободной стенографистки, как она вскакивала, бросив работу на середине:

— Я нужна вам, господин Кальмар?

Какая разница — она или другая? Она садилась напротив него, и выражение ее лица становилось еще более смиренным, точно он был важной шишкой.

— У вас все в порядке, месье Кальмар?

— Конечно, конечно.

Его возмущала эта заботливость, этот своеобразный шпионаж. И дома, и на работе он чувствовал себя узником, окруженным кольцом пристальных взглядов, следивших за малейшим его поступком, жестом, выражением лица.

Как-то раз Жюстен диктовал письмо к одной американской фирме, производящей химикалии, в котором просил сообщить данные о новом синтетическом изделии, и допустил ошибку в предпоследнем абзаце. Без пяти минут шесть он кончил диктовать мадемуазель Денав, а как только сел в машину, сообразил, что вместо одного слова употребил другое, отчего менялся весь смысл. «Надо будет завтра исправить», — подумал Кальмар и, уже засыпая, еще раз повторил:

— Не забыть бы сказать Денав…

И вот назавтра, придя на работу, он увидел письмо у себя на столе, пробежал его глазами и обнаружил, что ошибка уже исправлена.

— Мадемуазель Денав… Зайдите ко мне, пожалуйста, на минутку…

— Что, месье Кальмар?

Он сурово посмотрел на нее:

— Это письмо я диктовал вам вчера в конце дня? Скажите… Разве это мой текст?..

— Видите ли…

— Вы ничего не изменили?

— Простите меня, месье Кальмар… Мне показалось, что вы очень устали… Вы употребили одно слово вместо другого, и я позволила себе исправить…

— А может быть, я имел в виду именно это слово?

Она опустила голову, будто собираясь заплакать.

— Впредь, пожалуйста, так не поступайте и не делайте скороспелых выводов… Я чувствую себя прекрасно, мадемуазель Денав, слышите, прекрасно… Гораздо лучше, чем думают некоторые…

Жюстен был неправ. Не стоило восстанавливать против себя эту бедную девушку, которая лишь хотела оберечь его, не стоило повторять историю с Мимуном. Но, с другой стороны, почему все считают, что его нужно оберегать? И от чего? От кого?

Наоборот, у него все стало налаживаться. Теперь, когда непосредственная опасность, казалось, миновала, он стал оставлять чемоданчик в хранилище на два, а то и на три срока, своевременно опуская монетку в щель автомата.

Жюстен нашел еще два киоска, где продавалась «Трибьюн де Лозанн», причем один из них — на площади Звезды, так что теперь ему не надо было разъезжать за ней по всему городу. Однако, купив газету, он по-прежнему заходил в кафе или в бар и сразу отправлялся в туалет, чтобы ее просмотреть.

О человеке из Симплонского туннеля больше не упоминалось. Видимо, швейцарская полиция не придавала этому происшествию никакого значения. Только бы это действительно было так. Ведь бывает, что полиция умалчивает о каком-нибудь деле, потому что оно имеет чрезвычайное значение и лучше не привлекать к нему внимания! А иногда молчание может быть связано и с политическими мотивами.

Не упоминалось больше и об Арлетте Штауб. Словно в то воскресенье 19 августа в Швейцарии ничего не происходило, кроме народных празднеств да автомобильных катастроф.

Однако Кальмар продолжал держаться настороже. Ему припомнился случай, о котором несколько лет назад долго кричали газеты, а фамилия одного из участников напоминала название станции, связанной с его делом — если только это можно назвать делом, — Бригс или Брикс…

В газетах говорилось об одном солидном предприятии, которое обслуживало крупные индустриальные фирмы и банки, перевозя принадлежащие им ценности по всем Соединенным Штатам в бронированных грузовиках, в сопровождении частной полиции.

И вот группа бандитов в Бостоне в течение нескольких месяцев изучала маршруты, которые совершали бронированные машины местного филиала этой фирмы, и установила, что ежедневно, перед отправкой, крупные суммы денег лежат несколько часов в здании филиала.

Правда, речь шла о настоящей крепости. Они более года готовили ограбление, которое тогда было признано самым смелым и самым крупным за последнее столетие.

Деталей Жюстен не помнил. Так или иначе, четыре или пять человек завладели пятью-шестью сотнями тысяч долларов, не оставив ни малейшего следа.

Потом долгие годы полиция исподволь вела следствие. Под подозрение было взято несколько человек, посещавших один из баров в нижней части города, и день за днем за ними велась слежка.

Но ни один из них не разменял ни одного доллара, в котором не мог бы отчитаться. Ни один не выдал себя какой-нибудь крупной тратой.

Всем банкам, всем большим магазинам были сообщены номера купюр. Прошло около десяти лет, но ни одна из них не попала в обращение ни в Америке, ни за границей.

Через несколько недель истекал срок давности: по американским законам, если преступление совершено без кровопролития, через десять лет преследование по делу прекращается.

И вот тогда-то один провинциальный банк сообщил, что к ним поступила купюра указанной серии достоинством в десять долларов. Через торговца, сдавшего банкнот, удалось напасть на след одного из преступников, и всего за пять дней до истечения срока вся банда была арестована.

Выяснилось, что пятеро мужчин, проявив невероятную стойкость, долгие годы жили в нужде, хотя каждый обладал состоянием, зарытым — если Кальмару не изменила память — на кладбище.

Но один из них в последнюю минуту не выдержал. У него не то заболела жена, не то малыш, и он, дождавшись ночи, взял из тайника несколько купюр.

Нельзя забывать об этой истории! Правда, Кальмар не был злоумышленником. Он ничего не крал. И не сталкивал человека с поезда в Симплонском туннеле, не душил маникюршу голубым шелковым шарфом в ту минуту, когда она одевалась, чтобы выйти из дому.

Чистый случай вложил ему в руки состояние, которое никому не принадлежало. И чем больше он об этом думал, тем оптимистичнее становились его выводы.

Несомненно, незнакомец, ехавший с Кальмаром в поезде, выбрал его не случайно. Иначе почему бы он почти всю дорогу с такой настойчивостью расспрашивал его о нем самом, о его близких, работе, вкусах, привычках?

Жюстен потом даже упрекал себя за то, что был слишком болтлив, что позволил столько выведать и так охотно рассказывал о себе, не проявив при этом сам ни малейшего любопытства.

Теперь-то ясно, что такого подробного допроса вовсе не требовалось, если бы поручение оказалось столь простым, как это поначалу показалось Кальмару, то есть таким (он еще подумал об этом в Лозанне), которое можно было доверить первому попавшемуся рассыльному. С таким делом мог бы, например, справиться любой из вокзальных носильщиков.

А поскольку его попутчик уклонялся от разговоров о самолете, на котором должен был лететь, не значило ли это, что самолет был только отговоркой?

Следовательно, он либо уже тогда задумал воспользоваться темнотой в туннеле, чтобы покончить с собой, либо знал, что подвергается опасности, и предвидел, что может не доехать до места назначения?

И почему вдруг, если только не было крайней нужды, он отправился в туалет именно в тот момент, когда поезд шел по одному из самых длинных в Европе туннелей? Ведь он ни разу не выходил из купе от Венеции до Милана и от Милана до Домодоссолы.

А может быть, у него было какое-нибудь таинственное свидание в конце коридора или в другом купе? И все же версия о самоубийстве казалась более правдоподобной. Не подтверждалась ли она тем, что труп не смогли опознать? Не постарался ли незнакомец, прежде чем выпрыгнуть, уничтожить все бумаги и паспорт, который Жюстен видел у него на итальянской границе?

И если он выбрал Жюстена, хотя пассажиров в поезде было достаточно, значит понимал, что поручение было не такое уж простое, как это казалось на первый взгляд.

Предвидел ли он возможность смерти Арлетты Штауб? И если да, то не стремился ли избежать шумихи, дабы не впутать в это дело других лиц, что вполне могло случиться, если бы Кальмар, как дурак, отнес эти полтора миллиона в полицию и обо всем рассказал?

Словом, версия о самоубийстве вполне устраивала Кальмара. Он постепенно ее оттачивал, и с каждым днем она становилась все правдоподобней, пополнялась всяческими подробностями. Так, например, в какой-то момент, перед тем, как вручить Кальмару ключ, пассажир якобы сказал, глядя ему в глаза: «Я знаю, вы порядочный человек, месье…»

Почему так не могло быть в действительности? Это становилось действительностью.

И действительно так было. Ведь из-за грохота поезда и шума ветра, колыхавшего штору, они не расслышали многих фраз. Теперь Кальмар был почти уверен, что незнакомец произнес эту фразу.

Впрочем, это уже не имело значения. Самый сложный вопрос был решен. Кальмар убедил себя раз и навсегда, что ни в чем не виновен, и больше об этом не думал.

И все-таки остались заботы, от которых не так-то легко было избавиться. Например, в воскресенье, когда они, по обыкновению, ехали в Пуасси, жена, сидевшая в машине рядом с ним, сначала обратила внимание на то, что уже желтеют листья. Затем, когда они проехали еще несколько сот метров, вздохнула:

— Жизнь нынче еще больше вздорожала… Просто ужасно!

Он не ответил, фраза ответа не требовала, и он знал, что продолжение не замедлит последовать.

— Вчера я была на авеню Ваграм и остановилась возле магазина, где раньше были вполне доступные цены. В витрине выставлен очень скромный костюмчик цвета опавших листьев. Он очень бы мне пошел. Немного напоминает костюм, какие продают у «Шанель». Кстати, в том самом магазине я купила себе в прошлом году зеленое шерстяное платьице… Вхожу, спрашиваю, сколько стоит… Угадай…

— Ну откуда же мне знать…

— Триста двадцать девять франков!.. Триста двадцать девять франков за костюмчик, который видишь на каждом шагу…

— Ты не купила?

— Да ты с ума сошел? Ты понимаешь, что говоришь?

— Я считаю, что если он тебе нравится, то ты зря… Завтра же купи его…

Триста с чем-то франков! Что значит такая сумма для обладателя более полутора миллионов?

— О чем ты только думаешь! Можно подумать, что ты не знаешь цену деньгам? Ты что, забыл, что скоро надо покупать детям всю зимнюю одежду, — просто с ума сойти, как они растут…

Ему вдруг стало жаль ее, жаль их всех. Долгие годы он жил, не отдавая себе отчета в том, сколь скромным был уровень их жизни. В детстве, конечно, ему хотелось иметь кучу вещей, но они были недоступны для него, особенно после смерти отца. Даже мороженое ему покупали только по воскресеньям и большим праздникам.

Он всегда носил обувь грубее, чем у большинства товарищей по колледжу, так как ему покупали то, что попрочней. На новый костюм он имел право только раз в год, на новое пальто — раз в два года, даже если он из них вырастал.

Первое время после женитьбы они жили очень стесненно, особенно в последние дни месяца, и можно по пальцам пересчитать, сколько раз они завтракали или обедали у Этьена — в более чем скромном ресторане.

Жюстен предпочитал об этом не думать, делая вид, что не замечает, но был почти уверен, что в иные месяцы, 25-го или 26-го числа, его жене приходилось брать в долг у родителей, чтобы «свести концы с концами».

И вот теперь после тринадцати лет семейной жизни бедняжке Доминике приходилось отказывать себе в каком-то костюмчике, которым, наверное, она долго любовалась в витрине, прежде чем решилась войти в магазин и спросить цену. И должно быть, смущенно пробормотала:

— Я зайду потом вместе с мужем…

А Жозе, которая покаялась ему в том, что потребовала новый свитер, тогда как не испытывала в нем крайней необходимости и считала, что этим увеличивает его заботы и усталость…

— О чем ты задумался, Жюстен?

— Ни о чем… Просто смотрю на идущую впереди машину и думаю, обгонит ли она фургон…

— Как поживает Боб?

— Прекрасно, как всегда.

— Завел себе новую подружку?

— Понятия не имею. Ведь ты прекрасно знаешь, что после твоего возвращения я с ним нигде не был.

— Но ты мог ее увидеть, выходя из конторы.

— Ты полагаешь, что она ждет его на тротуаре, как мамаша своих детей у школы?

— Нет, но когда вы идете с ним выпить аперитив…

Сигнал тревоги сработал.

— С чего это ты взяла?

Кальмар старался выиграть время, собраться с мыслями.

— А разве по дороге домой ты иной раз не заглядываешь куда-нибудь выпить?

Несомненно, она учуяла запах. И в самом деле, всякий раз, когда Жюстен отправлялся читать «Трибьюн де Лозанн», он пил аперитив.

— Изредка случается, но не обязательно в компании с Бобом…

Не нужно было называть общих знакомых, которых она часто встречала. Правда, иногда они проводили вечер с Бобом, но не часто, и лишнего наговаривать не стоит.

«Я на вас сержусь, Боб. Вы развращаете моего мужа…»

(Само собой разумеется, с тех пор, как она вышла замуж за Кальмара, она уже не говорила Бобу «ты».)

«Я, Доминика?»

(Прожив с ней два-три месяца, Боб, конечно, не называл ее «мадам».)

«Ну конечно, вы каждый день вместе пьете аперитив…»

Опасно! Теперь все становилось опасным, даже запах спиртного!

— Ты забыла, что в кабинете у Шаллана есть бар и в те дни, когда у него хорошее настроение, он угощает нас вместо клиентов…

— Видно, у него последнее время часто бывает хорошее настроение. Должно быть, отпуск принес ему больше пользы, чем тебе… Кстати, где он отдыхал?

— В Сен-Валери-ан-Ко. Там у него маленькая яхта, и он проводит бо́льшую часть времени в море.

— Вместе с женой?

— Этого он мне не говорил…

— Я успею прокатиться верхом до завтрака, папа?

— Да, дорогая…

Еще немного потерпеть — и он сможет пойти спать в какой-нибудь комнате над рестораном. И на том спасибо.

II

Прошло несколько тоскливых, мучительных недель. Иногда на работе или дома за столом Кальмар вдруг чувствовал, как его прошибает холодный пот, как напрягаются нервы, как внезапно перехватывает дыхание. В эти минуты любой направленный на него взгляд казался ему невыносимым.

Мало-помалу ему удалось себя убедить, что деньги перешли в его собственность, что получил он их на законном основании и было бы несправедливо, чудовищно глупо не воспользоваться ими. Ну почему бы не купить себе какой-нибудь вещицы, о которой он мечтал годами, или не сделать подарка жене и детям?

А иногда он даже начинал волноваться: не исчезли ли деньги из чемоданчика.

Ключ от автомата, который он менял каждые пять дней, перенося чемоданчик с вокзала на вокзал, лежал у него в кармане, и он вечно опасался, как бы Доминика не спросила, от чего этот ключ.

Поскольку по истечении установленного срока служитель должен открыть автомат и отнести содержимое в камеру хранения, значит у него есть дубликат ключа. Разве не мог какой-нибудь служащий, встречавший Жюстена в своем отсеке и видевший, как он отпирает гнездо, поинтересоваться…

Едва ли. Не может этого быть, но после того, что произошло в Лозанне, Кальмар готов был поверить самому нелепому предположению.

Он не мечтал о богатстве. Ему и в голову не приходило что-нибудь изменить в своей жизни, оставить службу у месье Боделена, снять другую квартиру, отправиться бездельничать на Лазурный Берег или купить дом в деревне.

Если бы он и отказался от привычного распорядка жизни, вырвался из привычной обстановки, то почувствовал бы себя выбитым из колеи.

Ему хотелось только одного: удовлетворить самые скромные свои желания, самые скромные, с детства питаемые мечты. Например, купить себе такой перочинный ножик, какой он видел когда-то еще школьником в лавочке у папаши Каша, оружейника из Жиена. Или время от времени делать небольшие подарки жене, детям.

По воскресеньям — если семейство Кальмара не ехало в Пуасси, они отправлялись на прогулку посмотреть на витрины и, затерявшись в толпе, бродили по Елисейским Полям, авеню Матиньон или улице Фобур-Сент-Онорэ.

— Смотри, папа…

Какая-то безделушка в несколько франков, тем не менее мать тащит девочку дальше…

— На что она тебе? Если покупать все, что тебе захочется…

А разве у самой Доминики не загорались глаза при виде какой-нибудь сумочки или шелкового платка в витрине «Гермеса» или в другом магазине?

Как раз такие мелочи и доставили бы им самое большое удовольствие, и он с наслаждением бы покупал их — без долгих споров, без мучительных колебаний, предшествовавших каждой покупке. Войти в магазин. Выбрать, что тебе хочется, не спрашивая о цене…

Все чаще он вспоминал грабителей из Бостона и в конце концов стал ими восхищаться, считая, что их несправедливо посадили за решетку по меньшей мере на пятнадцать лет, тогда как они не притронулись ни к одному банкноту, не доставили себе ни малейшего удовольствия и никогда уже не смогут это сделать.

А тот бедняга, их сообщник, который не удержался и, потеряв голову, предал их за неделю до истечения срока давности. Уж очень велик был соблазн почувствовать себя богатым человеком…

Но в октябре и у Жюстена не хватило выдержки. Он отправился во второй или в третий раз на вокзал Сен-Лазар, прошел со своим чемоданчиком в туалет и, запершись, открыл его как бы для того, чтобы удостовериться, не положил ли кто вместо его богатства старые газеты.

Деньги были целы. Вынув бумажку в пятьдесят фунтов, Жюстен попытался придумать для этого оправдание — такое оправдание необходимо было ему для себя самого.

Американские купюры были подлинные, он это проверил, — во всяком случае, та, что он разменял в банке на Итальянском бульваре. А английские?

Он отправился в другой банк. Кассир, проделав ту же операцию, вручил ему не глядя французские деньги.

Растерявшись, Кальмар не знал, куда их девать. Не знал, что с ними делать. Наконец он зашел в один из баров на улице Марбеф, куда раньше и ногой не ступал, и, усевшись на высокий табурет, осушил в одиночестве полбутылки лучшего шампанского.

Однако никакого удовольствия это ему не доставило. У него остались еще деньги даже после того, как он положил стофранковый билет в шапку слепого… То-то удивится нищий, когда обнаружит такой дар…

Нет, надо найти какой-то выход. Это становилось жизненно необходимым. Кальмар сознавал, что нервы у него сдают, страх охватывает его все чаще, и люди начинают приглядываться к нему.

Несколько дней он подумывал, не сделать ли вид, будто он выиграл в национальной лотерее, взвесил все «за» и «против», пытаясь предусмотреть все препятствия, все опасности. И вот в начале ноября он решил наконец, что нашел выход.

Он подождал около двух недель. И вот однажды вечером, в понедельник, он вернулся домой, нагруженный пакетами, с делано сияющим лицом, несмотря на терзавший его страх.

— Что с тобой, Жюстен? Уж не решил ли ты, что сегодня Рождество?

— Терпение, дети мои…

— Что это, папа?

Сначала подарок для Биба — автомобиль, которым можно управлять как угодно с помощью ручки, соединенной с машиной тонким проводом.

— Неужели это мне, папа?

Доминика недоверчиво и встревоженно смотрела на него.

— А мне что, папа?

Для Жозе — портфель, какой она просила уже два года. С первого класса она ходила с одним и тем же не знавшим износа портфелем, который от времени стал серым и жестким.

Для Доминики он выбрал брошку, которой она как-то любовалась в витрине магазина на Елисейских Полях.

— Ты не находишь, что она очень подошла бы к моему голубому костюму? — заметила она тогда.

А себе Жюстен купил вожделенный перочинный нож с шестью лезвиями, отверткой, штопором и настоящей пилой. Ручка у ножа была из оленьего рога, точно такая, какой он восхищался в детстве на витрине оружейника.

— Вот вам, дети мои!.. Скажите спасибо лошадкам!..

— Лошадкам? — переспросила Доминика, не смея радоваться.

— Очень просто. Один наш клиент сказал мне в субботу утром, что у него есть точные сведения о фаворитах на скачках. Его зять там не то жокей, не то тренер, точно не знаю. Он спросил, согласен ли я рискнуть пятью франками, и я дал ему деньги, чтобы он поставил за меня. Я ведь ничего не понимаю в скачках. Даже не знал, на каких лошадей он собирался ставить… Представляешь мое удивление, когда сегодня днем приносит он мне более шестисот франков и заявляет, что мы выиграли… А поставь мы на тех же лошадей с указанием порядка прихода их к финишу, мы могли бы выиграть более двенадцати тысяч…

Доминика немного смягчилась, но была по-прежнему задумчива.

— Я слышал, что те, кто играет впервые, почти всегда выигрывают…

Жозе уже набивала свой новый портфель учебниками и тетрадями, а Биб пыхтел, стараясь запустить свой автомобиль.

— Папа, машина идет все время назад.

— Сейчас покажу, как надо…

Это заняло несколько минут.

— Надеюсь, Жюстен, ты не пристрастишься к скачкам?.. Видишь ли, я еще в детстве столько о них наслышалась…

Он знал историю, ставшую семейной легендой Лаво. Дедушка Доминики был владельцем первоклассного ресторана на улице Пти-Шан, в котором бывали известные журналисты, писатели, высший свет. В течение долгих лет ресторан считался модным, и многие финансисты, в жакетах и серых цилиндрах, по пути с биржи на ипподром заходили туда позавтракать.

— Сначала он играл от случая к случаю, ставил гроши, да и то лишь, когда ему подсказывали, на кого ставить… Потом захотел видеть, как бегут лошадки, и стал почти каждый день уходить из ресторана, оставляя все хозяйство на шеф-повара. Кажется, сначала дедушка крупно выигрывал. Шла даже речь о том, чтобы переоборудовать ресторан, на чем он, правда, только бы пострадал. Увы! До этого не дошло. Деньги улетучились… Три года спустя мой дед был уже только метрдотелем в своем бывшем ресторане, который перешел теперь к одному из служащих… А мой отец, получи он, как положено, ресторан по наследству, не был бы вынужден в четырнадцать лет поступать в «Вейлер» рассыльным.

Жюстен, принужденно улыбнувшись, попытался сострить:

— Тогда бы он не познакомился с твоей матерью…

Его теща работала гардеробщицей в том же заведении.

— Мой дед, — продолжала Доминика, — кончил жизнь в нищете: каждую неделю обходил своих детей, чтобы выклянчить у них немного денег… Он и умер на бегах в Сен-Клу, как говорят, от разрыва сердца, но я почти уверена, что от недоедания…

Кальмару приходилось действовать ловко и осторожно. Надо будет выбрать в следующий раз то, что особенно прельщало Доминику. Он попытался восстановить в памяти отдельные фразы, которые случайно роняют женщины в разговоре, вспоминал витрины, перед которыми жена особенно любила останавливаться.

Жюстен выждал две недели. Придя домой в понедельник, он ничего не сказал, но постарался придать лицу веселое выражение.

— Ты снова играл, Жюстен?

— Тсс! — таинственно пробормотал он, косясь на детей.

И позднее, уже в постели, пояснил:

— Зря я в прошлый раз рассказывал при них, как мне достались эти деньги. Хоть я и не считаю этот способ заработка аморальным, но лучше, чтобы они не слышали о деньгах, добытых с такой легкостью.

— Ты опять выиграл?

— Немного.

— Сколько?

— Достаточно для того, чтобы доставить тебе завтра приятный сюрприз.

Так, мало-помалу, он выдумывал себе порок, создавал порок-алиби, как он это называл.

— Кажется, я предпочла бы обходиться без сюрпризов.

— Послушай, Доминика, неужели ты считаешь нормальным упустить деньги, которые сами идут тебе в руки, деньги, которые никому не принадлежат, деньги вполне законные?

— Я тебе не раз говорила, что я думаю о скачках.

— А разве ты никогда не покупаешь билеты национальной лотереи?

Он нашел подходящий аргумент. Почти еженедельно, отправляясь за покупками, Доминика приобретала лотерейный билет и смотрела потом по телевизору таблицу выигрышей, держа этот билет в руках.

— Я ничего не выигрывала.

— Как же! А тысячу старых франков четыре года назад?

— После того, как за несколько лет накупила билетов больше, чем на тысячу…

— А если бы ты выиграла сто миллионов?

— Такое бывает только во сне…

— Однако каждую неделю кто-нибудь выигрывает такую сумму по национальной лотерее, не говоря уже о других лотереях.

Но до поездки в Венецию он и сам рассуждал так же, как Доминика.

На этот раз он подарил ей машину для мытья посуды. От радости у нее на глазах выступили слезы.

— Я знал, что ты это хотела. Ведь не секрет, что каждый вечер из-за мытья посуды ты опаздываешь на восьмичасовую телевизионную передачу. Отныне мы будем смотреть ее вместе.

Они укладывали детей в постель незадолго до восьми часов — это было на обязанности Жюстена — и проводили большую часть вечера у телевизора.

— Как мило, что ты подумал об этом… Но ты не будешь больше играть, дай слово! Сколько ты поставил?

— Как всегда, пять франков…

— А на прошлой неделе ты не играл?

— Проиграл пять франков. Тем не менее за три недели у меня получилось тысяча триста франков чистой прибыли.

— Твои коллеги знают об этом?

— Мой клиент не хочет, чтобы я об этом рассказывал. Ведь если узнают другие, появится конкуренция.

— Кто он такой?

— Я тебе о нем никогда не говорил, некий Лефер…

Так, за какую-то секунду он придумал имя человеку, который в его рассказах мало-помалу обретал жизнь.

— Чем он занимается?

— Закупает товары для спортивной секции большого парижского универмага… Крупное предприятие… Если какой-нибудь товар хорошо расходится, значит ему предрешен сбыт во всей Франции.

— Почему же он имеет дело с тобой, а не с Шалланом? Ведь ты, кажется, занимаешься только закупками за границей…

Опять пришлось импровизировать. Да еще рискуя допустить промах, произнести фразу или слово, которые нельзя произносить, которые могут повлечь за собой другие вопросы, а на них, быть может, не удастся ответить так, чтобы все выглядело правдоподобно.

— В первый раз, когда Лефер пришел к нам на авеню де Нейи, он искал новинки для английского универмага, на который он тоже работает. Естественно, что его направили ко мне. Тогда он стал ко мне обращаться и дальше. Конечно, Шаллан от этого не в восторге…

— Ты восстановил его против себя?

— Совсем нет. Все образовалось. Время от времени я его привожу.

— Лефера или Шаллана?

— Конечно Лефера… Если ты будешь все время меня перебивать, я никогда не кончу. Итак, я сказал, что время от времени я привожу Лефера в кабинет к Шаллану, более внушительный, чем мой… Ну а этот напыщенный дурак счастлив, что может похвастать своим баром, предложить аперитив. Он ведет себя с Лефером так, будто это его клиент, а я — только случайный посредник, который освобождает его от некоторых забот…

Да, получалось уж очень сложно. И Кальмар понимал, что дальше будет еще сложнее, что он должен быть всегда начеку и поступать, а особенно говорить, с крайней осторожностью.

Настроение у него опять испортилось. Первые покупки порадовали его — ему даже казалось, что он разорвал некий заколдованный круг, в котором долгое время был заключен.

Конечно, он мог иметь теперь небольшие карманные деньги, в которых никому не надо было отчитываться. И если бы пришлось объяснить, почему от него попахивает алкоголем — а теперь Кальмар пил аперитив регулярно утром и вечером, — к его услугам был Лефер.

Поскольку он не мог посещать кафе, которое находилось рядом с его работой, из опасения быть замеченным сослуживцами, как не мог оставлять машину на Елисейских Полях, Кальмар наметил для себя маршруты, чтобы можно было ненадолго оставить машину на одной из малолюдных улиц.

Он заходил в бар, заказывал аперитив, мгновенно выпивал его и нередко делал хозяину или гарсону знак «повторить».

Это преисполняло его лихорадочным возбуждением, ощущением опасности, возможности катастрофы, как во время преподавания в лицее, когда, начиная урок, он искал глазами Мимуна и спрашивал себя, какая стычка ему предстоит.

Он менял бары почти ежедневно, боясь, как бы его лицо не примелькалось в каком-нибудь заведении, как бы его не сочли завсегдатаем.

В один субботний вечер он демонстративно открыл газету на той странице, где печатались сведения о скачках, и, когда комментатор по телевидению заговорил о шансах на следующий день, Кальмар вытащил из кармана карандаш и стал записывать на полях.

— Что ты делаешь, Жюстен?

Он готовил почву на будущее. Ведь не мог же Лефер являться каждую неделю на авеню де Нейи. С другой стороны, Жюстен был с ним не настолько близок, чтобы получать у него сведения по телефону.

Ему совсем не нужны были крупные суммы. Он только испытывал необходимость в карманных деньгах, в даровых деньгах, как он их мысленно называл. Это помогало ему даже при общении с коллегами. Так, например, когда Шаллан начинал важничать, как собака на выставке, Кальмар с полным основанием говорил себе:

«Можешь пыжиться сколько угодно, старина. Я знаю, что ты — главный директор, что твой кабинет шикарнее моего, что ты имеешь право под любым предлогом отлучаться с работы, что ты купил себе шикарную квартиру в новом районе, близ Сен-Клу, где в распоряжении жильцов имеются бассейн и четыре теннисные площадки… Ты зарабатываешь вдвое больше меня, и твой сын поступил в прошлом году в Политехнический институт. Однако, несмотря на все это, ты еле-еле сводишь концы с концами. Уверен, что у тебя есть долги и что ты не слишком-то аккуратно платишь своему знаменитому портному.

А вот я — богат. Я могу выйти из конторы, купить гаванские сигары, сделать одну затяжку и раздавить сигару каблуком. Денег у меня куры не клюют. Так много, что я не знаю, куда их деть, и главная моя забота — как их истратить… Я богат, понимаешь, богат!»

Не будь Жюстен суеверным, он бы добавил: «Лопнуть можно от такого богатства!»

Доминика, вздохнув, прошептала:

— Ты больше не встречался с Лефером?

— Он уже сделал все заказы и теперь появится не раньше чем через несколько недель.

— И тем не менее ты собираешься играть на скачках?

— Завтра утром поставлю пять франков.

— Ты ставишь на лошадей, которых называли по телевидению как возможных победителей?

— Нет. Я просматриваю газеты и делаю пометки. А завтра утром буду действовать по наитию.

— Значит, мы не поедем в Пуасси?

— Ты не находишь, что это начинает надоедать? Летом я ничего не имею против. В хорошую погоду дети могут поиграть на воздухе. Но в ноябре — сидеть всем вместе за столом и ждать, не заглянет ли какой-нибудь посетитель…

— Ты меня тревожишь, Жюстен… Не знаю, что с тобой происходит, но с тех пор, как мы вернулись из Италии, тебя словно подменили… Вначале я думала, уж не болен ли ты и не пытаешься ли от меня это скрыть…

— Бьюсь об заклад, что ты звонила доктору Боссону.

— Да. И он спросил меня, какой у тебя аппетит, хорошо ли спишь и тому подобное. Потом сказал, что, если так будет продолжаться, он зайдет и осмотрит тебя… Ты уверен, что здоров?

— Конечно! Никогда в жизни так хорошо себя не чувствовал.

Кальмар решил прибегнуть к одной нехитрой уловке: стал покупать хлорофилловое драже, от которого быстро исчезает запах алкоголя. Только приносить драже домой было довольно опасно, так как Доминика, когда чистила его одежду, частенько выворачивала карманы.

Сначала, по наивности, Кальмар покупал ежедневно по пакетику драже в разных аптеках, а остатки к концу дня выбрасывал. Затем ему в голову пришло простое решение, в последнее время он стал так усложнять самые простые вещи. Ведь пакет с драже можно держать в ящике письменного стола. Если кто-нибудь и обратит на это внимание, он скажет, что принимает драже от изжоги.

— Я только прошу тебя, Жюстен, впредь не говорить о лошадях при детях.

— Разумеется! Кстати, завтра утром я отнесу свою ставку в одно из ближайших кафе под предлогом какого-нибудь дела.

— Жозе будет очень огорчена.

— Но не могу же я ее взять с собой.

— Ты бы мог не играть.

— А не кажется тебе, дорогая, что у меня и так не слишком много развлечений? Неужели ты предпочла бы, чтобы твой муж бегал за женщинами или каждый вечер ходил в кафе играть с друзьями в бридж или на бильярде? День-деньской я работаю… А затем самое большое для меня удовольствие — проводить время с тобой и детьми… Тебе не кажется, что можно простить мне такую маленькую слабость?

— Я просто не понимаю…

— Чего?

— Почему ты вдруг пристрастился играть на скачках.

— Потому что выигрываю…

— А когда проиграешь?

— Я потеряю только пять франков в неделю, стоимость двух пачек сигарет, которые я курю.

— Пожалуй, ты прав… Я знаю… Просто я думала, что ты сильнее…

Он добился своего: теперь его считали слабым.

Боб сидел на краю стола, без пиджака, в рубашке с засученными рукавами, с сигаретой, прилипшей к нижней губе. Придя на работу, он, как художник, сразу же снимал пиджак и оставался летом — в тенниске, зимой — в шерстяной рубашке с накладными карманами.

— Ты начинаешь меня серьезно беспокоить, старина Жюстен… Конечно, ты можешь сказать, что я вмешиваюсь не в свое дело, но при моем дружеском отношении к вам обоим…

— К кому?

— И к Доминике, и к тебе. Она еще ничего не знает?

Тут Кальмар не на шутку испугался:

— Что ты хочешь сказать?

— Послушай, идиот! Ведь твоя жена не наивнее меня, а я уже давно догадался. Кто она?

Жюстен все еще ничего не понимал.

— Могу даже сказать тебе, когда это началось, Я должен был бы сразу сообразить. Но это на тебя так не похоже, что все передумал, а до этого не додумался… Ты, видно, познакомился с ней, когда твоя жена и дети были в Венеции, а ты жил один в Париже… Или же — что вполне возможно — вы встретились в поезде?.. Ну что, угадал? Ты с ней познакомился в поезде? То-то ты был таким странным, когда вернулся!

Кальмар молчал, пытаясь сообразить, взвесить все «за» и «против».

— Признаешься?

— Мне не в чем признаваться.

— Однако и не отрицаешь?

— Что я могу тебе сказать?..

— Если бы ты стал советоваться со мной, я сказал бы, что это слишком заметно. Смотри сам: раньше ты никогда первым не уходил с работы, а, наоборот, задерживался дольше других, теперь же ты убегаешь, даже не простившись с товарищами, и зачастую под тем или иным предлогом уходишь раньше времени. То же происходит и во время обеда. Раньше ты болтал со мной на улице, спрашивал, приехал я на машине или пришел пешком… Что ты сказал?

— Ничего. Я слушаю.

— Затем ты так часто стал менять галстуки. Пристрастился к аперитиву. Брось! Не отрицай! От тебя несет алкоголем… Такого неисправимого пьяницу, как я, не проведешь. Я сразу распознаю человека, пропустившего две-три рюмки…

— Я никогда не пью трех рюмок…

— Ладно. Допустим, что на тебя так действуют две… А потом ты сосешь хлорофилловое драже, чтобы скрыть от жены…

— Ты рылся в моих ящиках?

— В этом не было нужды. Я просто видел, как ты совал их в рот, и почувствовал запах… Наконец, твой клетчатый пиджак!

Жюстен невольно заулыбался. Этот пиджак из настоящего шотландского твида был самым дорогим подарком, который он себе позволил. Кальмар мечтал о таком долгие годы, с самой юности. Когда он был преподавателем лицея, ему приходилось одеваться скромно, да и здесь Кальмар, как и большинство его коллег, исключая Боба, считал необходимым носить костюмы серых или синих тонов. Когда он явился домой в этом пиджаке, Доминика воскликнула:

— Неужели ты пойдешь в нем на службу?

— А почему бы и нет?

— В таком костюме не принимают клиентов…

— А я их и не принимаю…

— А Лефер? А другие, о которых ты мне говорил?

— Это не мои клиенты. Они приходят ко мне за советом. Им и в голову не придет, что я должен быть одет, как кассир в банке или администратор отеля. Кстати, коль ты уже заговорила о Лефере, он всегда носит пиджаки из твида…

Ткань, с виду грубая, была на самом деле очень мягкой. Такие пиджаки с темно-серыми брюками носят американские киноактеры, когда изображают настоящего мужчину, которого вокруг пальца не обведешь, человека храброго и независимого, спокойного и уверенного в себе.

— Скажи же мне, кто она? Одна из наших девушек? Мадлен?

Кальмар покачал головой.

— Ольга?

— Нет.

— Она работает здесь?

— Нет. Не приставай ко мне!

— Постой, постой! Уж не бедняжка ли Валери, которая сразу вскакивает с места, когда ты вызываешь стенографистку…

— Нет. Это не мадемуазель Денав.

— Ну, я в этом не так уж уверен. Во всяком случае, старина, советую тебе поразмыслить. Доминика тебя обожает. Она славная женщина и очень доверяет тебе. Если в один прекрасный день она узнает, что у тебя есть связь…

С ума сойти: Боб читает ему нотацию, защищая интересы Доминики, которая, прежде чем стать мадам Кальмар, была его любовницей!

— Не бойся. Я достаточно взрослый и умею себя вести.

— Как раз такой, как ты, и может влипнуть. Вот я — другое дело. У меня уже есть навыки. Женщины знают заранее, что со мной ничего серьезного не выйдет, несколько недель — и все, и бесполезно вешаться мне на шею. Ты же парень сентиментальный, и если попадется баба, которая вцепится в тебя, я не поручусь за дальнейшее…

— Но тебе и не придется за меня ручаться!

— Поступай как знаешь! Мое дело предупредить…

С этими словами Боб вышел из кабинета, а Кальмар даже потер руки от удовольствия, так его позабавила эта история.

Дома у него было алиби — скачки. Дома он был хорошим семьянином, внезапно охваченным страстью к игре, без которой он теперь не мог обойтись.

На работе же Боб, а скоро и все остальные будут считать его женатым человеком, отцом семейства, который стыдливо скрывает свою связь.

Тогда — пусть следят. И та и другая сторона все его странности и перемены в настроении будут относить за счет одного из этих пороков.

Без особого желания, а лишь стремясь выдержать намеченную линию поведения, Жюстен отправлялся каждый день за «Трибьюн де Лозанн» в один из четырех-пяти киосков, где, как он знал, продавали эту газету. Каково же было его удивление, когда однажды он прочитал на пятой странице:

АРЕСТОВАНЫ ПО ОБВИНЕНИЮ

В УБИЙСТВЕ МАНИКЮРШИ

Наши читатели, вероятно, помнят, что 20 августа текущего года молодая женщина, уроженка Цюриха, проживавшая в нашем городе, была найдена задушенной в своей квартире на улице Бюньон. По-видимому, преступление было совершено накануне.

Сегодня нам стало известно, что три дня назад сыскная полиция задержала одного выходца из Голландии для допроса по этому делу. Согласно последним данным, следователь Ла Паллю потребовал, чтобы его содержали в одиночной камере.

А как раз Кальмар стал приходить в себя, начал спокойно наслаждаться своими деньгами!

Что это за выходец из Голландии, и то, что он голландец, не свидетельствует ли о его принадлежности к международной гангстерской корпорации?

Человек, ехавший с ним в поезде, говорил с восточноевропейским акцентом и возвращался в то злополучное утро откуда-то из Белграда или Триеста.

Арлетта Штауб, если верить августовскому номеру «Трибьюн», работала маникюршей в отелях, где останавливались иностранцы.

«А я — француз», — хотелось ему добавить шутки ради.

«А теперь, дамы и господа, передаем спортивные новости… На велосипедных гонках…»

Дальше Кальмар не слушал. Он думал о голландце, о том, скажет ли он о чемоданчике и его содержимом, и если да, то ведь и через несколько месяцев может быть обнаружено, что мужчина в кремовом костюме, с чемоданчиком в руке, приезжал в такси на улицу Бюньон, затем поспешно вернулся на вокзал и выпил залпом две порции виски.

«И в будущее воскресенье, первое воскресенье декабря, в Мезон-Лафит состоятся последние бега этого сезона… Мы поделимся своими предположениями, как обычно, в субботу, но уже сегодня можно сказать, что кобыла Майская Красавица, которая пришла второй в состязаниях в…»

Он ясно расслышал: последние бега в этом сезоне. Это значит, что теперь, в течение более или менее долгого времени, он не сможет ничего выигрывать?

Тоже скверно, так как он уже свыкся со своим положением игрока. В субботу вечером, во время передачи фильма или спектакля, он усердно делал пометки на странице газеты, где сообщалось о конных состязаниях, а в воскресенье утром уходил из дому один, почти всегда пешком.

— В каком агентстве ты получаешь свои выигрыши? — спросила Доминика.

— Я меняю агентства каждое воскресенье. Вот почему иногда я еду в машине, а иногда иду пешком. Если бы я ходил в одно и то же место, другие заметили бы, как мне везет, и начали бы ставить на тех же лошадей. Кроме того, лучше, чтобы о выигрыше никто не знал, а то еще дойдет до налогового инспектора.

— Ты думаешь, что о выигрышах нужно заявлять?

— Не знаю. Попробую осторожно разузнать об этом.

Еще один промах. Ведь Доминика была настолько щепетильна, что могла заставить его заявить о выигранных суммах, если это положено по закону.

Поскольку скачки были последними в сезоне, нужно сделать вид, что он сорвал большой куш, обеспечить себя на дальнейшее. В воскресенье, когда Кальмар вернулся домой, они отправились в Пуасси, где не были уже несколько недель. Днем, когда он, как обычно, дремал, в комнату вошла Доминика:

— Послушай, Жюстен, ты не можешь мне сказать, на каких лошадей ты ставил?

Он с усилием улыбнулся:

— Ни за что, дорогая. Нельзя задавать такой вопрос играющему на скачках. Мне кажется, что, если бы я на него ответил, счастье отвернулось бы от меня. Во всяком случае, мне бы так казалось, и я отныне не смог бы выбирать лошадей, полагаясь только на свою интуицию.

— Ты ставил на Майскую Красавицу?

— Да… Это одна из фаворитов…

— И на Жерминаль?

— Кто тебе сказал про Жерминаль? Мне казалось, что ты никогда не читаешь в газете раздел скачек.

— А я и не читаю, но об этом только что сказали по радио. Ты ставил на нее?

— Может быть.

— И на Дьяволицу? Быстрее отвечай…

— Я тебе повторяю: может быть.

— Если ты ставил на этих лошадей и в этом порядке, ты выиграл бешеные деньги… Две тысячи семьсот с чем-то франков за один франк…

— Ничего удивительного.

— Посмотри быстрее…

— Ни к чему. Я на них ставил.

— Все-таки, прошу тебя, Жюстен, посмотри…

Она была еще в большем возбуждении, чем он. К счастью, у него в карманах всегда были билеты, а его жена не способна была разобраться в дырочках, которыми обозначали ставку.

— Ну, вот… Майская Красавица, Дьяволица, Жерминаль, Лусто и Гаргамель…

— Но ты перечислил пять… Потом ты поставил Дьяволицу на второе место…

— Ошибся… Клянусь, что я играл именно в таком порядке, а то, что я ставил на пятерых, ничего не меняет.

— Сколько же ты поставил?

— Десять франков…

— А я думала, что ты ставишь не больше пяти зараз.

— А сегодня поставил десять…

— Иначе говоря, ты выиграл больше двадцати тысяч франков?

— Совершенно верно… Послушай, дорогая, как только я получу деньги, знаешь, что ты сделаешь?

— Я так рада, и в то же время совесть не дает мне покоя. Как бы мне хотелось, чтобы эти деньги достались нам другим путем! Я не могу не думать о дедушке. Меня удивляет, что ты так спокоен…

— Может быть, потому, что я не настоящий игрок и не рискую плохо кончить. Итак, завтра или послезавтра ты пойдешь и купишь себе хорошую шубу…

— Ты с ума сошел!

— Я же не говорю — из норки…

И он добавил с наигранным смешком:

— И не из шиншиллы… Я не знаю, что тебе нравится… Как-то ты говорила о леопарде…

— Это не для зимы… Кроме того, леопард очень броский… Это хорошо для женщины, у которой три или четыре шубы…

— Тогда какую же?

— Сказать тебе, о какой я мечтаю? Такая шуба, даже высшего качества, стоит не очень дорого… Из дикой кошки… Они снова в моде… Они очень легкие и скромные…

— Еще ты себе купишь костюм за триста тридцать девять франков на авеню Ваграм. А остальное…

— Остальные деньги, вернее, часть из них — ведь нужно подумать и о будущем — мы истратим на ремонт квартиры. Давно уже пора привести квартиру в порядок…

Впервые с тех пор, как они стали проводить воскресные дни в Пуасси, она, краснея, как девушка, закрыла дверь на задвижку и легла рядом с мужем.

— Ты не будешь больше играть? Обещаешь?

III

Кальмар купил себе новый костюм, новое пальто и новую шляпу, но это его нисколько не радовало, более того: ему почему-то стало стыдно, когда он во всем новом пришел на работу.

Чтобы избежать насмешек Боба, потешавшегося над его пиджаком в клетку, Кальмар заказал скромные, но очень дорогие вещи и, внутренне потешаясь, даже обратился к знаменитому портному Шаллана.

Когда он был подростком, ему приобретали все новое раз в год, на Пасху, — только пальто покупалось на праздник Всех Святых.

Детям Кальмар купил новую одежду, и они — так же как радио и телевидение — только и говорили теперь, что о Рождестве. Впрочем, приближение праздника уже чувствовалось; во всех витринах были выставлены елки, через торговые улицы протянуты светящиеся гирлянды, а перед собором Парижской Богоматери стояла гигантская ель, самая большая в мире, как утверждала пресса.

Доминика была в восторге от своей шубы из дикой кошки, и в этой шубе и в новой шляпке, которая очень шла к ее светлым волосам, молодая женщина выглядела еще более хрупкой и миловидной. В облике ее появилась какая-то нежность и мягкость, она напоминала щеголих со старинных гравюр, закутанных в меха и сидящих в санях, зябко засунув руки в муфту.

Но была ли она и в самом деле так нежна и мягка?

Конечно, она беспокоилась о здоровье мужа, тревожилась, когда видела, что он взвинчен или подавлен, а это теперь случалось с ним нередко, хотя он и сам не мог бы объяснить почему.

Это был уже не только страх перед тем, что лозаннская история может плохо кончиться. Мысль о банкнотах, лежавших в чемоданчике, отошла у него на задний план. Он уже по привычке каждые четыре-пять дней машинально переносил чемоданчик с одного вокзала на другой и, случалось, по ошибке отправлялся не на тот вокзал — вместо Лионского, где лежали его сокровища, ехал на Сен-Лазарский, а потом вдруг спохватывался.

Он пил ради того, чтобы пить, и, по мере того как приближались праздники, настроение у него становилось все более подавленным.

— Нет, дети мои, мы не можем ехать в горы. У вас есть каникулы, но ведь у взрослых их нет.

Биб продиктовал сестре длинный, на целую страницу, список подарков, которые ему хотелось бы получить к празднику, в том числе, конечно, и рыцарские доспехи, которые он видел в «романах с продолжениями», передававшихся по телевидению.

— Теперь, когда наш папа зарабатывает много денег…

Чтобы объяснить причину появления всех обновок, мать им как-то сказала:

— Ваш папа так хорошо работал, что патрон решил повысить ему жалованье.

— Мама, а что значит «повысить»?

— Теперь папа будет получать каждый месяц больше.

— Значит, мы скоро переедем на другую квартиру?

— Почему вдруг тебе это пришло в голову?

Биб, конечно, вспомнил разговор родителей, полагавших, что их никто не слышит. Они часто предавались мечтам о том, что, «когда будут богаты», купят домик в окрестностях Парижа или квартиру в новом доме, как у Шаллана.

А Жозе сказала отцу, отведя его в сторонку:

— Спасибо, папа, за все, что ты для нас делаешь, только я не хочу, чтобы ты сильно уставал.

Девочка замолчала, а потом со смущенным видом добавила:

— Не смейся, если я говорю глупости. Я всегда о чем-нибудь думаю и очень часто о тебе. Правда ли, что от усталости можно умереть?

— Кто это тебе сказал?

— Никто. Просто я часто слышу, как мама говорит, вздыхая: «Я умираю от усталости». А ведь у мамы не так много работы и не так много забот, как у тебя. Служить труднее, чем учиться в школе, верно? Но и в школе, особенно когда мы занимаемся арифметикой, я иногда так устаю, что даже хочется плакать, и я спрашиваю себя, не умру ли я сейчас, вот положу голову на парту и умру… Скажи, так никогда не бывает?

— Успокойся, детка. Хоть мама вам так и говорит, когда вы вечером очень шумите, но у меня на работе не труднее, чем у вас в школе…

Погода была пасмурная. Часто шли дожди. Даже и в сухую погоду небо было белесое и ветер гнал по улицам пыль.

Кальмару было грустно — неизвестно почему, и он чаще обычного вспоминал о занятиях в лицее Карно, о жизни, которую тогда вел и которой положил конец какой-то Мимун.

Кем он стал, этот Мимун? Достиг ли он, как отец, высоких чинов и сделал политическую карьеру? Может быть, в один прекрасный день он станет министром? Что ж, вполне возможно, но мысль об этом почему-то огорчала Кальмара.

Было время, когда тайна, которой он вынужден был окружать свои поступки — ведь он не мог даже просто развернуть «Трибьюн де Лозанн», — возбуждала его. Но теперь он задумывался над тем, стоит ли так продолжать.

И еще он часто думал о том… Но эту мысль трудно выразить. Из всего огромного состояния, лежавшего в чемоданчике, купленном на бульваре Бомарше, он вытащил за все время только несколько купюр. А там лежало еще столько, что можно было купить десять домов в деревне или десять квартир, как у Шаллана. Вся семья могла бы жить на юге, а он мог бы ничего не делать, разве что заниматься рыбной ловлей.

Никогда, даже в детстве, он не ходил на рыбалку — может быть, из-за профессии отца и из-за того, что самого его звали Червяк.

И сейчас он испытывал даже не огорчение. А скорее усталость, меланхолию, которую он бы назвал «космической».

Он жил в городе, где было более пяти миллионов мужчин, женщин и детей. Четыре раза в день он вливался в поток машин, направлявшихся неизвестно куда. Каждый куда-то ехал. Куда-то спешил. Каждый работал, чтобы купить себе ту или иную вещь. По телевидению восхвалялись прелести зимнего спорта, путешествия по Средиземному морю и по другим не менее соблазнительным местам.

Но после поездки в Венецию мысль о Средиземном море вызывала в нем отвращение. Он никогда не занимался зимним спортом и не представлял себя на лыжах, ведь он бы падал каждые пять метров, к великой радости детей.

Он предпочитал сидеть у себя на квартире на улице Лежандр, хотя это была не совсем его квартира. Она была записана не на имя Кальмара, а на имя Лаво.

Доминика по отцу была Лаво и продолжала ею оставаться. Доказательство: ее страх, что он начнет играть на скачках, как играл ее дед, который с таким же успехом мог потерпеть крах из-за своей нерадивости.

Лаво не были интеллигентными людьми, и уж, во всяком случае, не был таким отец Доминики. У них были свои устои, семейные устои, которые не подлежали критике.

«Я… Мои дети… Я говорю…»

«Я… Я говорю…» Это было безапелляционно. Голос разума, жизненного опыта.

Кальмар содрогался при одной мысли, что надо ездить к ним каждое воскресенье и проводить у них Рождество вместе с завсегдатаями заведений, совсем чужими ему, Кальмару, но близкими папаше Лаво.

Короче говоря, Кальмару надоело все это, и он часто думал о том, стоит ли надевать новый костюм и новое пальто, — он чувствовал себя в них как на маскараде.

И только мадемуазель Денав, самая уродливая из машинисток, смотрела на него с благоговением и не упускала ни малейшего повода, чтобы забежать к нему в кабинет.

Сначала она тоже была влюблена в Боба. Как и Доминика! Жюстен всегда удивлялся, чем это Боб так прельщает женщин.

Ведь и Кальмар когда-то был холостяком. Но у него было мало интрижек, чаще — короткие связи, длившиеся от одного дня до недели, которые приходилось срочно прерывать, так как женщины начинали претендовать на что-то более серьезное. А с Бобом они и не заговаривали о свадьбе. Они были веселы, жизнерадостны, старались ему понравиться, несмотря на то что он особенно на них не тратился. Боб никогда не спрашивал: «Где бы ты хотела пообедать?»

Он водил их в ресторан по своему выбору и сам заказывал, что ему вздумается. И никогда не спрашивал, как бы им хотелось провести время. Он делал то, что хотел, А когда ему надоедала очередная подруга, он легко избавлялся от нее с помощью какой-нибудь уловки.

Но был ли Боб счастлив? Жюстен подозревал, что нет, при всем его закоренелом эгоизме.

А был ли счастлив сам Кальмар? Уж во всяком случае, не после Венеции и этой страшной истории в поезде. До сих пор он не задавался таким вопросом или же делал это крайне редко, заставляя себя думать о чем-нибудь другом, о тысячах мелочей, о своей семье или работе.

Так оно и будет… Жозе, у которой уже стала наливаться грудь, подрастет еще больше, станет девушкой и заявит о своем праве гулять по вечерам с мальчиками или с подругами.

«Ты ей это разрешаешь, Жюстен? Ты не находишь, что так может вести себя только девушка, чьи родители не смотрят за своими детьми и позволяют им танцевать до полуночи?»

А сама Доминика? Что она делала до полуночи, когда он познакомился с ней? Спала с Бобом. Иногда даже оставалась у него до самого утра и прямо от него шла на работу, в магазин перчаток на бульваре Сен-Мишель. А все благодаря подруге, у которой ей разрешалось ночевать один или два раза в неделю.

Его же она заставила целый месяц ждать.

«Видите ли, Жюстен, я еще не уверена, что люблю вас… Вы хороший товарищ… Рядом с вами чувствуешь себя уверенно… Вы производите впечатление солидного человека, на вас можно положиться…»

А Боб? Да разве она спрашивала себя, любит его или нет? Конечно нет!

В сущности, она с первого дня поняла, что Кальмар для нее подходящая партия, что это будущий муж, а не просто мужчина, не случайный любовник, и испытывала его.

Кальмар не сердился на нее за это. Он полюбил ее. Он к ней привык. Он боялся причинить ей огорчение. Можно это назвать любовью или нет?

А еще он боялся ее слишком проницательного взгляда, ее манеры задавать самые щепетильные вопросы в самый неожиданный момент.

— На работе не заметили, что ты изменился?

— А разве я изменился?

— Брось, Жюстен. Ты это сам прекрасно знаешь. Полагаю, что всему виной деньги, которые ты выиграл на скачках… Мне только непонятно одно… Ты уже был другим, когда мы с детьми вернулись из Венеции… Может быть, ты уже тогда играл?

— Вероятно… Пожалуй, да… Я точно не помню, когда начал…

— Ты уже знал тогда Лефера?

— Конечно, и давно…

— Однако он раньше не подсказывал тебе, на какую лошадь ставить.

— Он не каждую неделю имеет такие сведения… А может быть, он ничего не говорил мне еще и потому, что не очень хорошо меня знал…

— Ты когда-нибудь скрывал от меня выигрыши?

— Не помню, дорогая… Если да, то очень маленькие суммы…

— Но все-таки, значит, ты способен от меня что-то скрыть.

А она сама? Была ли она уверена, что ни разу ничего не скрыла от него за тринадцать лет семейной жизни?

— Это так странно…

— Что тебе кажется странным?

— Ты… Все это… Вот уже две недели, как меня мучат сомнения… Все эти деньги, которые на нас неожиданно свалились… Я убеждаю себя, что было бы глупо не воспользоваться ими для себя, для детей… Признаюсь, мне доставило удовольствие купить себе шубу, которую иначе я не смогла бы еще много лет приобрести… Теперь…

— Что теперь?

— Ничего…

Доминике хотелось заплакать, а Жюстену — сжать ее в своих объятиях и тихонько сказать: «Ты права… Видишь ли, дорогая, все обстоит не так… Лучше сказать тебе правду… Мне слишком тяжело носить ее в себе… Бывают минуты, когда мне хочется закричать, раскрыться первому встречному на работе, на улице, в одном из тех бистро, куда я хожу ежедневно, чтобы, запершись в уборной, читать швейцарскую газету… Я богат, Доминика, но не знаю, что делать с этими деньгами. Я даже не знаю, имею ли я право осторожно тратить их и не рискую ли я каждую минуту получить пулю в голову или очутиться в тюрьме… Хотя и ничего не сделал плохого!»

Подтверждение того, что он подвергается риску, Кальмар обнаружил на следующий день в газете «Трибьюн».

НЕОЖИДАННЫЙ ЭПИЛОГ

ПРЕСТУПЛЕНИЯ НА УЛИЦЕ БЮНЬОН

В предыдущем номере мы сообщали об аресте голландского подданного по делу, связанному с убийством маникюрши, проживавшей в нашем городе по улице Бюньон, Следствие поручено вести судье Ла Паллю.

И вот по истечении нескольких дней этот человек, ни в чем не признавшись, повесился в своей одинокой камере на жгуте, скрученном из рубашки.

Речь идет о Никола де В., тридцати пяти лет, маклере по продаже драгоценностей, проживавшем последнее время в Амстердаме.

Подсудимый был женат, имел троих детей. Допрошенная нидерландской полицией жена заявила, что муж ее по роду своей деятельности часто ездил за границу. Где он был 19 августа, она не помнит, но, насколько ей известно, в Швейцарии он не бывал больше года.

И этот женат. И не двое, а трое детей. Повесился в одиночке, скрутив жгут из рубахи!

А что, если он повесился не сам? А вдруг его повесили? Может быть, не было другого выхода, чтобы избежать нежелательных показаний?

Нежелательных для кого? Может быть, где-то припрятаны другие деньги, в других камерах хранения, на других европейских вокзалах?

Кальмару было невмоготу. Все ему опротивело. Хотелось пойти в полицию, чтобы раз и навсегда избавиться от этих бешеных денег. И если он этого не делал, то только ради жены и детей.

Он даже не знал, какая бы его постигла кара. Впрочем, ему все равно не поверили бы. Ведь даже Доминика ему не верила. Не верила уже давно. Неделями, месяцами она следила за ним, пытаясь каверзными вопросами поймать его на противоречиях. Кто же тогда ему поверит? Боб? Тот по-прежнему подтрунивал над Кальмаром, когда заходил к нему в кабинет, но заходить стал все реже и реже, и если отпускал шуточки, то чувствовалось, что уже без всякого энтузиазма.

— Ты стал почти так же великолепен, как наш неотразимый главный директор… Что с тобой, старина?.. Ты получил наследство?.. Знаешь, нужно будет в один из ближайших вечеров вместе пообедать… Возьмем с собой мою новую подружку… И конечно, Доминику… Не беспокойся, на этот раз дама у меня воспитанная и ничего бестактного себе не позволит. На мой взгляд, она даже слишком воспитанная и перед тем, как раздеться, требует, чтобы я погасил свет… Ну и потеха! А как только окажется нагишом, ей уже все равно, хоть все лампы зажигай… Знаешь, чем занимается ее отец? Налоговый инспектор… Хорошенькое знакомство! Жаль, нельзя ему сказать, что я из породы тех…

Жюстен не смеялся, даже не улыбался.

— Как поживает Доминика?

— Прекрасно!

— Как дети?

— Тоже очень хорошо.

— А ты сам?

Боб расхохотался и, не дожидаясь ответа, продолжал:

— Тебя, старина, если бы я верил врачам, я направил бы к психиатру… Он, без сомнения, найдет у тебя какой-нибудь комплекс. Надеюсь, только не эдипов… Между нами говоря, я так толком и не знаю, что это за эдипов комплекс… А все по недостатку образования… Шутки в сторону, — продолжал Боб, — ты должен обратить внимание на свое здоровье… Все удивляются, не могут понять, что с тобой происходит… В один прекрасный день ведь все откроется… А пока знай, что я с тобой и готов выслушать признания не только на подушке…

А месье Боделен ничего ему не говорил, только наблюдал за ним украдкой и со вздохом выходил из кабинета. Патрон не переносил, если кого-то из служащих не было на месте, и совсем уже терпеть не мог больных и меланхоликов.

— Не преувеличивайте, друг мой, не преувеличивайте… — любил говорить он.

Боделен не любил присутствовать при расправах. Он поручил Шаллану уволить стенографистку, которая во время диктовки без всякой причины вдруг ударилась в слезы.

И только через год, когда эта женщина умерла, стало известно, что она была обречена на смерть от лейкемии и страдала, сознавая, что оставляет мать без всяких средств к существованию. Чего только не случается в жизни!

В пятницу Кальмар, не дожидаясь окончания работы, сказал, что идет к зубному врачу, и ушел. Нужно было переправить чемоданчик на другое место.

На этот раз настал черед Восточного вокзала. Как назло, ни близ конторы, ни близ дома не было ни одного вокзала, и Кальмару приходилось иной раз дважды в неделю проезжать по самым многолюдным кварталам Парижа.

В тот вечер он был в особенно подавленном настроении и чуть не сбил с ног продавца газет, пробиравшегося между машинами в неположенном месте.

Кругом было так многолюдно, что у Кальмара не хватило мужества везти чемоданчик на другой вокзал. Толпы мужчин и женщин в башмаках на толстой подошве и разноцветных свитерах с лыжами на плечах приступом брали поезд. Кто-то оцарапал ему лыжей щеку.

Наклонившись к автомату номер 27, он вынул чемоданчик, прошел в другой ряд, опустил монету в скважину номера 62 и положил туда свое богатство.

Он даже не стал оглядываться. Вот уже несколько дней, как он решил плыть по течению, полагаясь на волю случая, и даже дошел до того, что стал подумывать, не держать ли чемоданчик на запоре в стенном шкафу своего рабочего кабинета.

Надо будет поразмыслить над этим на свободе. Надо сказать, что теперь у него вошло в привычку тщательно обдумывать каждый свой шаг.

Это стало манией. Он делал это машинально, будто в голове у него был установлен моторчик, который всегда работал, даже ночью. Теперь он частенько в ужасе просыпался, увидев во сне новую опасность, мысль о которой раньше не приходила ему в голову.

Он пригнулся, закрыл автомат и положил ключ в карман, а когда выпрямился, заметил рядом с собой мадемуазель Денав.

— Собираетесь куда-нибудь ехать, месье Кальмар?

На секунду потеряв над собой власть, он сглупил.

— Вы следите за мной? — спросил он.

— Нет, что вы. Разве вы не знаете, что мы с мамой живем в Ланьи и я каждый день уезжаю с этого вокзала?

Нет. Он никогда не интересовался, что делала Валери после работы. Она смотрела на него пристально и в то же время с покровительственной нежностью.

— Вы так разрумянились! Должно быть, очень спешили. Я тоже сегодня ушла пораньше и доехала на метро…

Кальмару вдруг захотелось все ей рассказать. Он знал, что это безумие, но ничего не мог с собой поделать. Ему невмоготу было это молчание, этот нелепый влюбленный взгляд, которым она обволакивала его. Можно было подумать, что, захватив его врасплох, она испытывала такое же чувство умиления, как при виде мальчика, тайком подобравшегося к банке с вареньем.

— Я провожал друга, в ту минуту, когда поезд тронулся, заметил, что в руках у меня остался его чемоданчик. А он и так нес два чемодана.

Не видела ли она, как он вынимал чемоданчик из первого автомата?

— Я очень рада, что встретила вас, месье Кальмар. Ведь это совсем иначе, не то что видеть вас на работе…

— До свидания, мадемуазель Денав…

— До свидания, месье Кальмар… Впрочем, стойте… Я давно собиралась вам сказать, да все не решалась… Здесь, в толпе, это проще… Мне хочется, чтоб вы знали, что в моем лице вы имеете друга, что лучшего друга, чем я, у вас нет, что я пошла бы на все, чтобы вам помочь…

И, не дожидаясь его ответа, его реакции, она бросилась на платформу и затерялась в толпе лыжников в спортивных костюмах.

IV

— Месье Кальмар!..

— Что, мадемуазель?

Она так робко вошла к нему в кабинет, что он даже не сразу заметил ее и вздрогнул от неожиданности. В руках у мадемуазель Денав был блокнот для стенографирования и карандаш.

— Вы не забыли, что я сказала вам вчера на вокзале?

Он смущенно пробормотал, глядя куда-то в сторону:

— Кажется, помню…

— Я хочу еще добавить, что это не слова, брошенные на ветер.

Визит ее был, конечно, заранее обдуман. На ней было платье, которое Кальмар никогда еще не видел, а на лице гораздо больше косметики, чем обычно. Если лицо ее не стало более привлекательным, то облегающее платье подчеркивало формы, которых он раньше просто не замечал.

— Я должна с вами поговорить, месье Кальмар… Это крайне необходимо.

— Я вас слушаю…

— Не сейчас… Ведь каждую минуту сюда может кто-нибудь войти…

Она улыбалась ему с видом сообщницы, умеющей держать язык за зубами, уверенной, что он оценит ее сдержанность…

— Вот о чем я подумала… Сегодня суббота… После полудня здесь никого не будет…

— Разве только патрон…

— Месье Боделен уехал в Брезоль и вернется лишь утром в понедельник. Я сама печатала письма и телеграммы, в которых он назначал деловые свидания…

Он смотрел на нее, пораженный, не понимая, к чему она клонит.

— Вы можете сказать жене, что у вас срочная работа и вам пришлось задержаться… Я же договорилась с месье Шалланом…

— О чем договорились?

— Я сказала ему, что не успела закончить работу и что мне удобнее остаться часа на два в субботу, чем после рабочего дня на следующей неделе.

— Но…

— Давайте в два часа?

Можно было подумать, что он давно этого домогался и она назначила ему наконец вожделенное свидание.

— Вы хотите сказать…

— Я понимаю… вы смущены… Но вы увидите… Итак, до скорой встречи…

Он даже забыл купить «Трибьюн де Лозанн» и, выпив на этот раз не две, а целых три рюмки аперитива, пренебрег хлорофилловым драже, хотя оно и лежало у него в кармане пиджака.

— Что с тобой, Жюстен? — спросила Доминика.

— Ничего. Только мне придется снова пойти в контору. Мы получили новый каталог «Сирс-Робак». В этом году он весит не менее килограмма, а патрону нужно, чтобы в понедельник утром я ему уже представил список новинок…

— Вот как! Впрочем, все равно льет дождь…

Он сразу понял смысл ее ответа.

— Что бы ты делал дома? По телевизору нет ничего хорошего, а я обещала детям свести их позавтракать к Клемане…

Жюстен рассеянно поел, через двадцать минут был снова на авеню де Нейи и спросил швейцара:

— Мадемуазель Денав пришла?

— Нет, месье, а разве она должна прийти?

— Мы должны закончить срочную работу… Вы не видели патрона?

— Он уехал с месье Марселом около десяти часов…

Кальмар шагал взад и вперед по кабинету, сконфуженный, обеспокоенный, понимая всю смехотворность ситуации. А разве не был он смешным всю жизнь, разве не потешались над Червяком еще в детском саду?

На лестнице раздались ее шаги, и, остановившись посреди кабинета, он услышал, как она копошится в своей комнате. Затем дверь открылась…

— Послушайте, Жюстен… Я знаю, что не должна вас так называть, но сегодня не могу иначе…

Она была возбуждена, взволнована, пальцы ее теребили платок с каймой из тонкого кружева.

— Видите ли, я не могу спокойно жить, зная, что вы несчастны… Вы понимаете? Я уверена, что вы не могли не заметить, что я люблю вас, и ничего не сделали, чтобы меня отвадить…

Кальмару показалось, будто он вдруг попал в густой туман. До него доносились слова, он понимал их смысл, не постигая реальности происходящего. Ему хотелось крикнуть: «Да вы сошли с ума! Вы просто рехнулись…»

Взять пальто, шляпу, выбежать на свежий воздух, к нормальным людям, которые не будут говорить ему такое…

— Все на работе жалеют меня оттого, что я одна, но они не понимают, что никто так не одинок, как вы… Верно, Жюстен?

— Не знаю… Ничего не могу понять…

— Бросьте, вы все прекрасно понимаете… Вот уже несколько месяцев, после возвращения из отпуска, вы все время ищете, кому бы довериться… Ведь ужасно держать на душе такую тайну. Вы должны были прежде всего подумать о жене, о вашем друге Бобе, мало ли о ком, но вы не смогли…

Она была так взволнована, глаза ее блестели, и чувствовалось, что она вот-вот заплачет…

— Из всех машинисток вы стали отдавать предпочтение мне… Вы меня изучали… Такое не может пройти для женщины незамеченным… Много раз вы хотели мне что-то сказать…

— Уверяю вас, мадемуазель…

— Молчите!.. Если бы я рассказала вам, что мне известно…

— А что вам известно?

— Возможно, я знаю и не всю правду, но об остальном догадываюсь…

— Вы думаете, что у меня роман?

— Не теперь!.. Вероятно, это было в конце августа, в начале сентября… Вы познакомились с ней в Венеции или в поезде на обратном пути… Вы вернулись совсем другим… Из-за этой женщины вам понадобились деньги… Простите меня… Я вмешиваюсь не в свои дела, но ведь я не виновата, что люблю вас, что вы единственный мужчина, к которому меня влечет…

Она была на расстоянии не более метра от него и вдруг зарыдала навзрыд.

— Вот что я хотела вам сказать с глазу на глаз… Я точно не знаю, где вы взяли деньги, но я подозреваю… Вы настолько порядочны, что вас больше мучит не то, что это может открыться, а то, где взять деньги, чтобы возместить… Так вот, послушай, Жюстен…

Она перешла на «ты». Она шагнула к нему. Она бросилась ему на грудь и, обливаясь горючими слезами, сказала:

— У меня есть сбережения, но они мне не нужны. Мы с мамой всегда жили очень скромно. Поскольку я никогда не выйду замуж…

Он не решался высвободиться. Он был взволнован, но не ее словами, а внезапно нахлынувшей жалостью к самому себе.

— Ты сможешь мне вернуть потом… Но ты вновь обретешь покой и хорошее настроение… Ты полон сил, ты это прекрасно знаешь, и было бы ужасной нелепостью поддаваться унынию из-за какого-то мелкого грешка…

— Но…

— Чемоданчик. Вчера. На Восточном вокзале…

Она глядела на него сквозь слезы и вдруг прильнула к его губам своими жадными неопытными губами.

— Тише!.. Молчи!.. Сейчас ты мне все расскажешь, не так ли?.. И мы вместе обсудим, как быть…

Она стала осыпать его поцелуями. Несмотря на небольшой рост и миниатюрное сложение, она оказалась удивительно сильной, и они оба упали на ковер.

— Возьми меня, Жюстен! Умоляю!.. Я так давно ждала этой минуты…

Голова пошла кругом. Он больше ничего не сознавал. Его рука скользнула по ее горячему бедру, и, когда он овладел ею, она закричала от боли.

В тридцать два или тридцать три года она была девственницей. Ему стало стыдно, но она с такой силой прижалась к нему, что он не мог высвободиться, не мог вздохнуть.

Когда же она обмякла и он поднял голову, то увидел на ковре мужские ботинки, ноги, затем пиджак и, наконец, невозмутимое лицо месье Боделена. Он неловко поднялся, а мадемуазель Денав продолжала лежать на полу, потом поднялась и медленно опустила платье.

— Простите, месье Боделен…

Только тут Кальмар увидел всю нелепость ситуации, нелепость всего, что произошло после поездки в венецианском поезде, нелепость всей своей жизни, а может быть, и жизни других смертных.

И как тогда, когда он дал пощечину Мимуну, не было времени, чтобы он мог осмыслить свои действия, взять себя в руки. Он бросился к окну, неловко открыл его и шагнул. Шел дождь. Мостовая была словно глянцевая. Он услышал крик, почти такой же, какой испустила, отдавшись ему, мадемуазель Денав, и среди хаоса пятен вдруг увидел тоненькую фигурку девочки в красном, которая взмахнула рукой, продолжая посасывать трубочку с мороженым.

1965

Неизвестные в доме[6]

Часть первая

I

— Алло! Это Рожиссар?

Прокурор стоял в нижней рубашке возле постели, а с постели на него взирали удивленные глаза супруги. Прокурору было холодно, особенно мерзли ноги. Звонок поднял его так внезапно, что он не успел нашарить ночные туфли.

— Да, а кто его просит?

Он нахмурился и повторил специально для жены:

— Лурса? Это вы, Гектор?

Заинтригованная разговором супруга прокурора, высвободив из-под одеяла длинную, неестественно белую руку, взяла отводную трубку.

— Что? Что?

Голос адвоката Лурса, доводившегося двоюродным братом супруге прокурора, невозмутимо продолжал:

— Я только что обнаружил у себя в доме незнакомого субъекта… На кровати на третьем этаже… Он как раз скончался, когда я вошел… Хорошо бы вам заняться этим делом, Жерар… Все это ужасно неприятно… По-моему, тут явное преступление…

Когда прокурор повесил трубку, Лоранс Рожиссар, которая терпеть не могла своего кузена, небрежно проронила:

— Не протрезвился еще!

В этот вечер все, казалось, было как обычно, пожалуй, еще и потому, что под струями проливного дождя все застыло, оцепенело. Холодный дождь — предвестник зимы — прошел в этом сезоне впервые, и кино на улице Алье пустовало, если не считать двух-трех влюбленных парочек. Кассирша, без толку мерзнувшая в своей стеклянной клетке, с отвращением поглядывала на дождевые капли, поблескивавшие в свете электрических фонарей.

Мулэн был именно таким, каким полагается быть Мулэну в октябре месяце. В «Отель де Пари», в «Дофине», в «Алье» за табльдотом обедали коммивояжеры, и им прислуживали официантки в черных платьях, черных чулочках и белых фартучках; изредка по улице проезжала машина, направляясь не то в Невер, не то в Клермон, а может быть, и в Париж.

Жалюзи магазинов были опущены, на вывески щедро лилась с неба вода — лилась на огромную красную шляпу над магазином Блюше, на гигантский хронометр над магазином Теллье, рядом с которым красовалась золотая лошадиная голова — знак того, что здесь торгуют кониной.

За домами просвистел монлюсонский местный поезд, увозивший всего с десяток пассажиров.

В префектуре давали ежемесячный обед на двадцать персон, громко именуемый «банкетом», на который неизменно собирались всегда одни и те же приглашенные.

Редко-редко попадалось не закрытое ставнями окно, а за ним — освещенные электрическим светом фигуры. И в этом лабиринте улочек, до блеска отлакированных дождем, шаги редких прохожих звучали как-то робко, чуть ли не конфузливо.

Стоявший на углу улицы, облюбованной нотариусами и адвокатами, дом Лурса — точнее, Лурса де Сен-Мара — выглядел еще более сонным, чем его соседи, или, вернее, более таинственными казались два его крыла, отделенные от улицы высокой стеной, мощеный двор, где посреди пустого бассейна красовался Аполлон, из его уст с зажатой в зубах трубочкой уже не била струя воды.

В столовой, помещавшейся на втором этаже, сидел сам Гектор Лурса, подставив сутулую спину теплу камина, откуда наползал в комнату желтоватый дым от еле тлевших брикетов.

Нынче вечером у Лурса были точно такие же, как и всегда, — ничуть не больше и не меньше — мешки под глазами и все такие же студенистые зрачки, что придавало его взгляду неопределенно-тревожное выражение.

Стол был круглый, скатерть — белоснежная. Сидевшая напротив Лурса его дочь Николь старательно жевала с сумрачным, невозмутимым видом.

Оба молчали. Лурса ел неопрятно, тянулся к тарелке, словно овца к траве, шумно чавкал и временами вздыхал то ли от скуки, то ли от усталости.

Покончив с очередным блюдом, он слегка отодвигался от стола, чтобы дать простор объемистому брюшку, и ждал.

Ожидание это было столь заметным, что Николь воспринимала его как сигнал и слегка поворачивала голову к горничной, стоявшей у стены.

Горничная тут же открывала крышку люка и кричала в шахту подъемника:

— Можно подавать!

Там внизу, в глубоком подвале, помещалась мрачная кухня со сводчатым, как в церкви, потолком; и, услышав крик, низенькая, тощая, уродливая женщина, только что пристроившаяся на кончике стола, чтобы поесть, вскакивала, брала с плиты блюдо и ставила его на подъемник.

И, как всегда, не дойдя нескольких метров до места назначения, механизм сдавал, сцепление заедало, и лишь после многочисленных попыток горничной, караулившей наверху, каким-то чудом удавалось выхватить из подъемника давно ожидаемое блюдо.

Каминная труба не тянула. Весь дом был полон вещей, которые вообще не действовали или действовали из рук вон плохо. Это сразу бросалось в глаза. Положив локти на стол, Лурса горестно вздыхал при каждой очередной аварии подъемника; а когда порывом ветра из камина выбросило длинный язык пламени, Николь забарабанила пальцами по краю стола, что служило у нее признаком дурного настроения.

— Ну что же, Анжель?

— Сейчас, мадемуазель.

Николь пила белое вино, которое подавали в графине. Ее отец предпочитал бургундское и неизменно выпивал за обедом целую бутылку.

— Мадемуазель может сразу же после обеда рассчитаться со мной?

Лурса рассеянно прислушивался к разговору. Он почти не знал этой горничной, только отметил про себя, что она значительно выше и плотнее, чем их прежние служанки, к которым он привык больше, чем к этой рослой девице с энергичной физиономией и спокойно-непочтительными повадками.

— Ваша расчетная книжка при вас?

— Я отдала ее Фине.

Финой, то есть Жозефиной, звалась их кухарка, карлица с дергавшимся лицом, отправлявшая наверх блюда из кухни.

— Хорошо.

Лурса не спросил у дочери, почему горничная уходит от них — по доброй воле или ее рассчитали. Каждые две недели у них появлялась новая служанка, и это было ему глубоко безразлично.

Он жевал вареные каштаны и ухитрился осыпать крошками свою домашнюю куртку из черного вельвета. Впрочем, это не имело значения, так как куртка была вся в пятнах. Слышно было, как из крана капает вода, — очевидно, и этот кран тоже нуждался в починке.

После каштанов Лурса подождал еще с минуту, но, поняв, что продолжения не последует, скомкал салфетку и бросил на стол, так как не в его привычках было складывать ее как полагается. Потом он поднялся со стула.

Сегодняшний вечер прошел совсем так, как и все прочие, без малейших отклонений. Отец не глядел на Николь. Только бросил ей уже с порога:

— Спокойной ночи.

К этому часу походка его становилась грузной, не слишком уверенной. В течение дня Лурса успевал выпить две или три бутылки — чаще всего три — все того же бургундского, за которым он сам спускался в погреб, едва пробудившись ото сна, и со всей осторожностью относил вино к себе в комнату.

При желании с улицы можно было бы проследить путь Лурса, так как сквозь узкие щели ставен по мере его продвижения пробивались тонкие лучики света, можно было даже установить, что адвокат добрался до своего кабинета, расположенного в крайней комнате правого крыла особняка.

Дверь кабинета была давным-давно обита клеенкой — еще во времена отца Лурса, тоже адвоката, а может быть, даже во времена деда, бывшего в течение двадцати лет мэром города. Черная клеенка местами разорвалась, как сукно на старом трактирном бильярде.

В камине, там, где полагается быть подставке для дров или решетке для угля, еще в незапамятные времена и по забытым уже сейчас причинам поставили, конечно временно, маленькую чугунную печурку, но она так и прижилась в кабинете со своей коленчатой трубой. Печурка пыхтела, старательно раскалялась докрасна, и время от времени Лурса подходил к ней, как к доброму псу, и, дружески бросая в ее пасть совок углей, присаживался возле нее на корточки, чтобы помешать золу.

Пассажирский поезд на Монлюсон уже прошел. Теперь за городом посвистывал другой, на сей раз, очевидно, товарный состав. На экране для горстки зрителей, жавшихся в углах кинозала, пахнувшего мокрой одеждой, проплывали, подрагивая, кадры какого-то фильма. Префект пригласил своих гостей в курительную комнату и открыл ящик сигар.

Прокурор Рожиссар, воспользовавшись тем, что сегодня партия бриджа не состоялась, решил пораньше лечь спать, а его жена читала рядом в постели.

Лурса высморкался так, как сморкаются только старики да крестьяне: сначала развернул платок во всю ширину, потом произвел носом трубный звук три раза подряд, после паузы еще пять раз и так же аккуратно сложил платок.

Он был один в своем жарко натопленном логове, которое всегда запирал на ключ по склонности натуры. Из-за порочной склонности, уточняла Николь.

Его седые волосы были всклокочены от природы, а он еще усиливал живописный беспорядок, проводя по ним всей пятерней от затылка ко лбу. Бородка была подстрижена клинышком, но не совсем ровно, а седые усы пожелтели от никотина.

Повсюду — на полу, в пепельницах, у печурки, даже на стопках книг — валялись окурки.

Тяжело ступая, Лурса с сигаретой во рту пошел за бутылкой, которая пока что доходила на углу каминной доски до нужной температуры.

По Парижской улице, минуя отдаленные жилые массивы, изредка проезжали автобусы, вокруг фар вскипали капли дождя, непрерывно двигались «дворники», а внутри автобусов мертвенно белели пятна лиц.

Делать Лурса было нечего, он дал потухнуть окурку, потом снова зажег, потом выплюнул его на пол, а рука его тем временем нащупала первую попавшуюся книгу и открыла ее на случайно попавшейся странице.

Так он читал, не особенно усердно, потягивая маленькими глотками вино, мурлыкая себе что-то под нос, сплетая и расплетая ноги. Книг в кабинете было множество, чуть не до самого потолка. И в коридорах тоже, и во всех прочих комнатах были книги, его собственные и те, что достались ему от отца и деда.

Без особой охоты Лурса подходил к полке, стоял перед ней, очевидно забыв, зачем он здесь, и успевал выкурить сигарету, прежде чем выбирал книгу, потом утаскивал ее в свой кабинет совсем как щенок, который старательно запрятывает сухую корку под соломенную подстилку конуры…

Так длилось двадцать, точнее, восемнадцать лет, и никогда еще никому не удавалось уговорить его пообедать вне дома, ни у Рожиссаров — его родичей, которые устраивали по пятницам обеды, после чего следовал бридж, ни у старшины адвокатского сословия, который был ближайшим другом его покойного отца, ни у его зятя Доссена, у которого собирались политические деятели, ни у префекта, хотя каждый вновь назначенный префект, не зная еще нрава Лурса, поначалу посылал ему приглашение.

Он почесывался, отфыркивался, сморкался. Ему было жарко. На домашнюю куртку с сигареты щедро сыпался тонкий пепел. Он прочел десять страниц какого-то труда по юриспруденции и сразу же открыл на середине чьи-то мемуары семнадцатого века.

Время шло, с каждым часом Лурса все больше тяжелел, глаза становились все более водянистыми, а движения торжественно медлительными.

Спальня, которую звали просто «комната», то есть та спальня, где поколение за поколением спали хозяева дома и которую сам Лурса занимал с женой, находилась в противоположном крыле дома на том же этаже. Но он уже давно не пользовался этой спальней. Когда вино кончалось, иной раз к полуночи, а иной раз значительно позже, он покидал кабинет, но, прежде чем уйти, никогда не забывал выключить электричество и приоткрыть окно, чтобы не угореть от печурки.

Затем он перебирался в соседнюю комнату, бывшую секретарскую, где теперь по распоряжению Лурса поставили железную кровать; не закрывая дверей, он раздевался, ложился и курил еще несколько минут в постели и наконец, шумно вздохнув, засыпал.

Сегодня вечером — это была вторая среда месяца, раз в префектуре давали обед для избранных, — Лурса особенно тщательно занялся печуркой, подложил угля и наслаждался более обычного разлившимся по комнате теплом, так как на дворе стояли холода, а в стекла барабанил дождь.

Он слышал стук капель, порой скрипел неплотно прикрытый ставень; внезапно поднялся ветер, шквальными порывами пролетал по улицам. Слышал он также размеренное, как стук метронома, тиканье своих золотых часов, лежавших в кармане жилета.

Он перечел несколько страниц путешествия Тамерлана, от книги шел запах ветхости, а переплет обтрепался. Возможно, он собрался уже идти за новой порцией духовной пищи, как вдруг медленно поднял голову, удивленный, заинтригованный.

Обычно, кроме свистков товарных составов да отдаленного шелеста автомобильных шин, сюда не долетало ни звука, если не считать шагов Жозефины Карлицы, которая всегда ложилась точно в десять часов, но с каким-то маниакальным упорством, прежде чем лечь в постель, раз двадцать обходила во всех направлениях свою каморку, помещавшуюся как раз над кабинетом хозяина.

Но ведь Фина давно легла. Какой-то новый звук, звук непривычный, достиг слуха Лурса, погруженного в сонное оцепенение.

Сначала ему почудилось, будто щелкает кнут, утрами он слышал такое щелканье, когда по их улице проезжал мусорщик на своей повозке.

Но этот звук шел не с улицы. И это было не щелканье кнута. Эхо от этого звука распространилось шире, звучало дольше. Вернее, ему показалось, будто его с размаху ударили в грудь, и он стал прислушиваться с недовольным, хмурым лицом; в общем, чувство, охватившее его в первую минуту, хоть и не было тревогой, но весьма походило на тревогу.

Но что показалось ему особенно странным, это тишина, наступившая затем. Тишина какой-то противоестественной плотности, в которой как бы дрожали взбаламученные волны.

Поднялся он не сразу. Сначала налил в стакан вина, выпил его залпом, зажал в зубах новую сигарету, встал, недоверчиво оглядываясь, шагнул к двери, но, прежде чем открыть ее, снова прислушался.

В коридоре он повернул выключатель, и три пыльные лампочки вспыхнули под потолком, подчеркнув длину коридора и осветив лишь пустоту и безмолвие.

— Николь! — произнес он вполголоса.

Теперь он уже знал, что слышал выстрел. Он, правда, пытался убедить себя, что, возможно, стреляли на улице, но сам в это не верил.

Он не очень испугался. Шел он медленно, по обыкновению ссутулясь, переваливаясь на ходу, как медведь, за что упрекала Лурса кузина Рожиссар, уверявшая, что он нарочно так ходит, желая поинтересничать. Впрочем, чего только она о нем не говорила!

Он добрался до каменной белой лестницы с металлическими перилами и, перегнувшись, оглядел пустую прихожую.

— Николь!

Хотя позвал он негромко, голос его разнесся эхом по всему дому.

Возможно, он ограничился бы тем, что прошел бы по коридору и снова заперся бы в своем мирном и жарко натопленном кабинете.

Но вдруг ему почудилось, что над его головой раздались поспешные шаги, хотя в этой половине верхнего этажа сейчас никто не жил, а раньше, когда у Лурса были еще дворник, шофер, садовник и горничные, мансарду занимала прислуга.

Спальня Николь помещалась в самом конце левого крыла дома, и отец направился туда по длинному коридору, совсем такому же, как тот, что вел в его кабинет, с той лишь разницей, что здесь из трех лампочек горели всего две. Он остановился перед дверьми спальни, бегло отметив про себя, что в щелку пробился луч света и тут же погас.

— Николь! — снова позвал он.

И постучал в дверь.

— Что случилось? — спросила дочь.

Он готов был поклясться, что голос доносится не из кровати, которая, по его расчетам, находилась много левее, — по крайней мере, так было в тот раз, когда, года два назад, Лурса случайно забрел в спальню дочери.

— Откройте! — сказал он только.

— Сию минуту…

Минута, однако, длилась довольно долго, за дверью кто-то суетился, стараясь не стукнуть и не зашуметь.

В дальнем конце коридора находилась винтовая лестница, которой пользовались все обитатели дома, хотя считалась она лестницей для прислуги.

Лурса все еще ждал, когда внезапно скрипнула ступенька винтовой лестницы. Тут уж сомнений быть не могло. И когда он обернулся со всей отпущенной ему природой ловкостью, ему показалось, нет, не показалось, он отчетливо увидел, как кто-то скользнул по ступенькам, скорее мужчина, чем женщина; он мог бы даже поклясться, что это был молодой человек в бежевом плаще.

Дверь открылась, Николь оглядела отца с обычным своим спокойствием, где не было места ни любопытству, ни любви, с тем спокойствием, которое порождается лишь глубочайшим равнодушием.

— Что вам надо?

Лампа под потолком и ночник горели, кровать была смята, но Лурса решил, что простыни разбросаны с умыслом. Николь была в халатике, но в чулках.

— Вы ничего не слышали? — спросил он, снова бросив взгляд на винтовую лестницу.

Она сочла нужным объяснить ему:

— Я спала.

— В доме кто-то есть.

— Вот как?

Одежда Николь валялась на коврике.

— Мне показалось, что кто-то стрелял…

Лурса направился в дальний конец коридора. Он не испытывал страха. Не волновался. Еще немного, и он, презрительно пожав плечами, возвратился бы к себе в кабинет. Но если действительно стреляли, если он действительно видел молодого человека, промелькнувшего на лестнице, пожалуй, лучше пойти посмотреть.

Самое удивительное было то, что Николь не сразу последовала за отцом. Она замешкалась в спальне, и, когда он, почувствовав за спиной ее присутствие, оглянулся, Николь уже была без чулок.

Ему это было все равно. Николь могла делать все, что ей заблагорассудится. Все эти подробности он отмечал про себя просто так, бессознательно.

— Я уверен, что по лестнице только что спустился какой-то человек. Раз дверь внизу не хлопнула, значит он укрылся где-нибудь в темноте.

— Интересно, чем здесь может поживиться вор. Разве что старыми книгами…

Николь была выше отца, такая же ширококостная, даже, пожалуй, полная, ее густые белокурые волосы отдавали рыжиной, а желтые, как часто бывает у рыжих, глаза казались особенно светлыми.

Она шла за отцом без всякой охоты, но и без страха, такая же хмурая, как и ее родитель.

— Я ничего больше не слышу, — сказал Лурса.

Взглянув на Николь, он подумал, что, может быть, молодой человек как раз приходил к дочери, и снова чуть было не повернул к себе в кабинет.

Но, случайно подняв голову к лестничной клетке, он заметил наверху расплывчатое пятно света.

— На третьем этаже горит лампочка.

— А может быть, это Фина?

Он бросил на дочь тяжелый презрительный взгляд. Что делать Фине в полночь в этой части дома, куда складывали всякую рухлядь? К тому же Фина отчаянная трусиха; когда Лурса уезжал из дому, она заявляла, что будет ночевать в комнате Николь, и действительно перетаскивала туда свою раскладушку.

Он неторопливо поднимался со ступеньки на ступеньку, догадываясь, что это их ночное путешествие неприятно дочери. Впервые за долгие годы он отступил от своего обычного, жестко ограниченного маршрута.

Сейчас он словно проникал в неведомый ему мир и усиленно принюхивался, потому что чем выше он поднимался, тем явственнее становился запах пороха.

Коридор на третьем этаже был совсем узкий. В незапамятные времена, лет тридцать тому назад, в коридоре второго этажа сменили ковры и старый ковер расстелили здесь. Вдоль стен шли полки, плотно забитые книгами без переплетов, журналами, сборниками, разрозненными комплектами газет.

Николь все так же невозмутимо шла за отцом.

— Вы же видите, здесь никого нет!

Она не прибавила: «Вы выпили лишнего». Но невысказанный упрек явно читался в ее глазах.

— Кто-то ведь зажег здесь свет! — возразил он, указывая на горящую электрическую лампочку.

И, нагнувшись, добавил:

— И бросил незатушенную сигарету!

Сигарета, которую он подобрал с пола, уже прожгла красноватый ковер, и в дырку виднелись нитки основы.

Он шумно вздохнул, потому что подъем дался ему нелегко, нерешительно шагнул вперед, все еще прикидывая в уме, не разумнее ли вернуться к себе в кабинет.

С третьим этажом у него были связаны воспоминания детства — тогда все три комнаты, расположенные по левой стороне коридора, занимала прислуга. В первой с края жила Ева, горничная, предмет его тайных воздыханий, которую он как-то вечером застал с шофером в весьма недвусмысленной и надолго запомнившейся ему позе.

Заднюю комнату занимал Эзеб, садовник, и к нему Лурса мальчишкой ходил мастерить силки для воробьев.

Ему показалось, что дверь в эту комнату неплотно прикрыта. Он прошел вперед, дочь на этот раз осталась стоять на месте, и толкнул дверь без особого любопытства, просто чтобы посмотреть, что сталось с жильем Эзеба.

Стоявший здесь запах не оставлял никаких сомнений, к тому же ему почудилось в глубине комнаты какое-то легкое движение, вернее, какой-то трепет жизни.

Лурса поискал выключатель, так как уже забыл, с какой стороны он расположен. При свете лампочки он увидел пару устремленных на него глаз.

Он не шелохнулся. Просто не мог. Было что-то необычное во всем этом происшествии, в этих глазах.

Этими глазами смотрел на него человек, лежавший на постели. Плед прикрывал его лишь до пояса. Одна нога в пухлой повязке, возможно даже с шиной — такие шины накладывают при переломах, — свисала с кровати.

Впрочем, всего этого Лурса почти не заметил. Единственное, что имело значение, — это глаза незнакомца, смотревшего на Лурса в его собственном доме, под его кровом, с невысказанным мучительным вопросом.

На постели лежал мужчина; лицо, коротко подстриженные бобриком густые волосы — все было явно мужским, а вот глаза, глаза были совсем детские, огромные, испуганные, и Лурса показалось даже, что в них застыли слезы.

Ноздри вздрогнули, губы шевельнулись. Лицо исказила еле заметная гримаса вроде той, что предшествует крику или плачу.

Звук… Человеческий звук… Не то бульканье, не то первый хриплый зов новорожденного…

И сразу же тело опало, застыло в неподвижности, и произошло это так внезапно, что Лурса на мгновение затаил дыхание.

Когда наконец он пришел в себя, ему хватило сил лишь провести ладонью по волосам и сказать, причем он услышал свой голос будто со стороны:

— Да он, очевидно, умер…

Лурса повернулся к Николь, которая стояла чуть поодаль, в коридоре, в лазоревых домашних туфлях на босу ногу. Он повторил:

— Умер.

И тут же озадаченно спросил:

— А кто он?

Нет, Лурса не был пьян. Да он никогда и не бывал пьян. По мере того как день близился к вечеру, поступь его становилась вся тяжелее, голова, особенно голова, тоже тяжелела, мысли лениво цеплялись одна за другую, и случалось, он произносил вполголоса какие-то слова — слова, которых не мог понять никто из посторонних и которые были единственными внешними проявлениями его внутренней жизни.

Николь смотрела на отца с ошеломленным видом, будто самым необычным за сегодняшний вечер был не выстрел, не зажженная лампочка, не человек, умерший в этой комнате, а сам Лурса, как всегда, невозмутимо спокойный и грузный.

Кассирша в кинотеатре наконец закрыла свою стеклянную кассу, где сидеть зимой было подлинной мукой, хотя она приносила с собой из дома грелки. Парочки на минуту появлялись в полосе света и сразу исчезали в сыром мраке. Скоро во всех кварталах откроются и тут же захлопнутся двери, в уличной тишине гулко разнесется:

— До завтра…

— Покойной ночи…

В префектуре уже разносят оранжад — первый сигнал гостям, что пора расходиться.

— Алло! Рожиссар?

Прокурор, стоя в ночной рубашке — он так и не мог привыкнуть спать в пижаме, — нахмурился и покосился на жену, поднявшую от книги глаза.

— Что вы говорите?.. Как, как?

Лурса вернулся к себе в кабинет. Николь, все еще в халате, стояла у порога. Фина — она же Карла — не подавала признаков жизни; если даже она проснулась, то, наверное, забилась от страха под одеяло и жадно ловит все шумы в доме.

Лурса повесил телефонную трубку, ему захотелось выпить, но бутылка оказалась пустой. Дневной запас уже иссяк. Придется спускаться в погреб, где до сих пор так и не собрались провести электричество.

— Думаю, что вас будут допрашивать, — обратился он к дочери. — Поэтому советую хорошенько собраться с мыслями. Может быть, вы все-таки оденетесь?

Николь жестко взглянула на отца. Впрочем, это не имело никакого значения, раз они все равно не любили друг друга и с молчаливого согласия уже давно ограничили свои отношения только встречами в столовой. Да и то скорее по привычке, потому что даже за едой они по большей части молчали.

— Если вы знаете этого человека, по-моему, разумнее сразу в этом признаться. А что касается того, который прошел…

Николь повторила:

— Я ничего не знаю.

— Как вам угодно. Будут допрашивать также Фину и, безусловно, горничную, которую вы рассчитали…

Он не глядел на дочь, но ему почудилось, будто эти слова произвели на нее впечатление.

— Они скоро придут, — заключил он, вставая и направляясь к двери.

Впрочем, не так-то уж скоро! Конечно, Рожиссар явится не один, он непременно вызовет секретаря суда, комиссара полиции или жандармов. В курительной комнате в стенном шкафу стояли ликеры и винный спирт, но Лурса к ним никогда не притрагивался, он направился в погреб; свечу он с трудом отыскал в кухне, потому что, за исключением облюбованного им уголка, был словно чужой в собственном доме.

Раньше в этой кухне, еще во времена Евы…

Он взял бутылку там, где и обычно, — на полках, тяжело отдуваясь, поднялся из погреба, сделал передышку на первом этаже и из любопытства решил проверить дверь черного хода, выходившую в тупик Таннер.

Дверь не была заперта на ключ. Он открыл ее — с улицы на него неприятно пахнуло холодом и вонью помоек, — снова закрыл дверь и побрел в свой кабинет.

Николь здесь уже не было. Должно быть, пошла одеваться. С улицы донесся шум; приоткрыв ставни, Лурса заметил полицейского на мотоцикле, которого, очевидно, прислал Рожиссар и который теперь ждал прокурора на обочине тротуара возле дома.

Лурса аккуратно содрал воск с пробки, откупорил бутылку, думая о том мертвеце, о том человеке наверху, которому выстрелили прямо в грудь, почти в упор, думал он также о стрелявшем: по-видимому, тот не отличался особенным хладнокровием, ибо пуля не пробила сердца, а попала много выше, почти в шею. Очевидно, поэтому раненый и не крикнул, а издал какое-то урчание. Он умер от потери крови там, наверху, и одна нога у него свисала с постели.

Был он высокого роста, почти гигант, и оттого, что он лежал неподвижно, вытянувшись, он казался особенно огромным. Стоя, он был, должно быть, на голову выше Лурса, и черты лица у него были грубые, в них проглядывало что-то бессознательно зверское, как это бывает порой у крестьян могучего телосложения.

Как удивился бы Лурса, если бы заметил, что, выпив полстакана бургундского, произнес вслух:

— Странно все-таки!

Сверху донесся какой-то шорох. Карла ворочалась на своей постели, но поднять ее удастся только силой.

В «Отель де Пари» трое коммивояжеров сели играть в белот с хозяином, время от времени поглядывавшим на часы. Пивные уже закрывались. В префектуре привратник собственноручно запер тяжелые двери, и последняя машина отъехала от подъезда.

Дождь лил все так же упорно, только падал он теперь косыми струями, потому что поднялся северо-восточный ветер и там, далеко в море, должно быть, разыгрался шторм.

Поставив локти на письменный стол, Лурса скреб пальцами голову, осыпал пеплом отвороты куртки, потом обвел комнату взглядом своих водянистых глаз, тяжело с присвистом вздохнул и пробормотал:

— Они от этого прямо с ума сойдут.

«Они» — это в первую очередь, конечно, Рожиссар или, скорее, Лоранс, его супруга, которую страстно интересуют проблемы добра и зла, все, что делается, и все, что, по ее мнению, следовало бы делать; а затем уже прочие, например судейские в полном составе, которые обычно не знали, как себя вести, когда Лурса случалось выступать защитником; в общем, все они — судьи, его коллеги адвокаты и еще такие типы, как Доссен, его зять Доссен — владелец завода сельскохозяйственных машин, который трется среди политических деятелей и метит на должность генерального советника; как его жена Марта, вечно больная, вечно скорбящая, вечно одетая в какие-то разлетающиеся хламиды, — и хотя доводится она родной сестрой Лурса, они не видятся годами; вся улица, все солидные люди, по-настоящему состоятельные или прикидывающиеся таковыми, коммерсанты и рестораторы, члены различных комитетов, равно как и члены фешенебельного клуба, все сливки общества и все его подонки.

Хочешь не хочешь — придется начать расследование!

Потому что незнакомца убили на постели в его доме…

А он, Лурса, в сущности их родич, родич тех, с которыми считаются, которые достигли известного положения, родич по узам крови или по узам брака, внук бывшего мэра, чьим именем названа одна из улиц города и чей бюст водружен в одном из городских скверов!

Он осушил стакан и сразу налил еще вина, но выпить не успел, так как к дому шумно подкатили машины, две или даже больше; Фина по-прежнему не желает вылезать из постели, Николь ни за что не спустится, и придется самому идти вниз, возиться с непривычными засовами, пока там, на улице, хлопают дверцы автомобилей.

— Алло! Это Рожиссар?

Прокурор стоял в нижней рубашке возле постели, а с постели на него взирали удивленные глаза супруги. Прокурору было холодно, особенно мерзли ноги. Звонок поднял его так внезапно, что он не успел нашарить ночные туфли.

— Да, а кто его просит?

Он нахмурился и повторил специально для жены:

— Лурса? Это вы, Гектор?

Заинтригованная разговором супруга прокурора, высвободив из-под одеяла длинную, неестественно белую руку, взяла отводную трубку.

— Что? Что?

Голос адвоката Лурса, доводившегося двоюродным братом супруге прокурора, невозмутимо продолжал:

— Я только что обнаружил у себя в доме незнакомого субъекта… На кровати на третьем этаже… Он как раз скончался, когда я вошел… Хорошо бы вам заняться этим делом, Жерар… Все это ужасно неприятно… По-моему, тут явное преступление…

Когда прокурор повесил трубку, Лоранс Рожиссар, которая терпеть не могла своего кузена, небрежно проронила:

— Не протрезвился еще!

В этот вечер все, казалось, было как обычно, пожалуй, еще и потому, что под струями проливного дождя все застыло, оцепенело. Холодный дождь — предвестник зимы — прошел в этом сезоне впервые, и кино на улице Алье пустовало, если не считать двух-трех влюбленных парочек. Кассирша, без толку мерзнувшая в своей стеклянной клетке, с отвращением поглядывала на дождевые капли, поблескивавшие в свете электрических фонарей.

Мулэн был именно таким, каким полагается быть Мулэну в октябре месяце. В «Отель де Пари», в «Дофине», в «Алье» за табльдотом обедали коммивояжеры, и им прислуживали официантки в черных платьях, черных чулочках и белых фартучках; изредка по улице проезжала машина, направляясь не то в Невер, не то в Клермон, а может быть, и в Париж.

Жалюзи магазинов были опущены, на вывески щедро лилась с неба вода — лилась на огромную красную шляпу над магазином Блюше, на гигантский хронометр над магазином Теллье, рядом с которым красовалась золотая лошадиная голова — знак того, что здесь торгуют кониной.

За домами просвистел монлюсонский местный поезд, увозивший всего с десяток пассажиров.

В префектуре давали ежемесячный обед на двадцать персон, громко именуемый «банкетом», на который неизменно собирались всегда одни и те же приглашенные.

Редко-редко попадалось не закрытое ставнями окно, а за ним — освещенные электрическим светом фигуры. И в этом лабиринте улочек, до блеска отлакированных дождем, шаги редких прохожих звучали как-то робко, чуть ли не конфузливо.

Стоявший на углу улицы, облюбованной нотариусами и адвокатами, дом Лурса — точнее, Лурса де Сен-Мара — выглядел еще более сонным, чем его соседи, или, вернее, более таинственными казались два его крыла, отделенные от улицы высокой стеной, мощеный двор, где посреди пустого бассейна красовался Аполлон, из его уст с зажатой в зубах трубочкой уже не била струя воды.

В столовой, помещавшейся на втором этаже, сидел сам Гектор Лурса, подставив сутулую спину теплу камина, откуда наползал в комнату желтоватый дым от еле тлевших брикетов.

Нынче вечером у Лурса были точно такие же, как и всегда, — ничуть не больше и не меньше — мешки под глазами и все такие же студенистые зрачки, что придавало его взгляду неопределенно-тревожное выражение.

Стол был круглый, скатерть — белоснежная. Сидевшая напротив Лурса его дочь Николь старательно жевала с сумрачным, невозмутимым видом.

Оба молчали. Лурса ел неопрятно, тянулся к тарелке, словно овца к траве, шумно чавкал и временами вздыхал то ли от скуки, то ли от усталости.

Покончив с очередным блюдом, он слегка отодвигался от стола, чтобы дать простор объемистому брюшку, и ждал.

Ожидание это было столь заметным, что Николь воспринимала его как сигнал и слегка поворачивала голову к горничной, стоявшей у стены.

Горничная тут же открывала крышку люка и кричала в шахту подъемника:

— Можно подавать!

Там внизу, в глубоком подвале, помещалась мрачная кухня со сводчатым, как в церкви, потолком; и, услышав крик, низенькая, тощая, уродливая женщина, только что пристроившаяся на кончике стола, чтобы поесть, вскакивала, брала с плиты блюдо и ставила его на подъемник.

И, как всегда, не дойдя нескольких метров до места назначения, механизм сдавал, сцепление заедало, и лишь после многочисленных попыток горничной, караулившей наверху, каким-то чудом удавалось выхватить из подъемника давно ожидаемое блюдо.

Каминная труба не тянула. Весь дом был полон вещей, которые вообще не действовали или действовали из рук вон плохо. Это сразу бросалось в глаза. Положив локти на стол, Лурса горестно вздыхал при каждой очередной аварии подъемника; а когда порывом ветра из камина выбросило длинный язык пламени, Николь забарабанила пальцами по краю стола, что служило у нее признаком дурного настроения.

— Ну что же, Анжель?

— Сейчас, мадемуазель.

Николь пила белое вино, которое подавали в графине. Ее отец предпочитал бургундское и неизменно выпивал за обедом целую бутылку.

— Мадемуазель может сразу же после обеда рассчитаться со мной?

Лурса рассеянно прислушивался к разговору. Он почти не знал этой горничной, только отметил про себя, что она значительно выше и плотнее, чем их прежние служанки, к которым он привык больше, чем к этой рослой девице с энергичной физиономией и спокойно-непочтительными повадками.

— Ваша расчетная книжка при вас?

— Я отдала ее Фине.

Финой, то есть Жозефиной, звалась их кухарка, карлица с дергавшимся лицом, отправлявшая наверх блюда из кухни.

— Хорошо.

Лурса не спросил у дочери, почему горничная уходит от них — по доброй воле или ее рассчитали. Каждые две недели у них появлялась новая служанка, и это было ему глубоко безразлично.

Он жевал вареные каштаны и ухитрился осыпать крошками свою домашнюю куртку из черного вельвета. Впрочем, это не имело значения, так как куртка была вся в пятнах. Слышно было, как из крана капает вода, — очевидно, и этот кран тоже нуждался в починке.

После каштанов Лурса подождал еще с минуту, но, поняв, что продолжения не последует, скомкал салфетку и бросил на стол, так как не в его привычках было складывать ее как полагается. Потом он поднялся со стула.

Сегодняшний вечер прошел совсем так, как и все прочие, без малейших отклонений. Отец не глядел на Николь. Только бросил ей уже с порога:

— Спокойной ночи.

К этому часу походка его становилась грузной, не слишком уверенной. В течение дня Лурса успевал выпить две или три бутылки — чаще всего три — все того же бургундского, за которым он сам спускался в погреб, едва пробудившись ото сна, и со всей осторожностью относил вино к себе в комнату.

При желании с улицы можно было бы проследить путь Лурса, так как сквозь узкие щели ставен по мере его продвижения пробивались тонкие лучики света, можно было даже установить, что адвокат добрался до своего кабинета, расположенного в крайней комнате правого крыла особняка.

Дверь кабинета была давным-давно обита клеенкой — еще во времена отца Лурса, тоже адвоката, а может быть, даже во времена деда, бывшего в течение двадцати лет мэром города. Черная клеенка местами разорвалась, как сукно на старом трактирном бильярде.

В камине, там, где полагается быть подставке для дров или решетке для угля, еще в незапамятные времена и по забытым уже сейчас причинам поставили, конечно временно, маленькую чугунную печурку, но она так и прижилась в кабинете со своей коленчатой трубой. Печурка пыхтела, старательно раскалялась докрасна, и время от времени Лурса подходил к ней, как к доброму псу, и, дружески бросая в ее пасть совок углей, присаживался возле нее на корточки, чтобы помешать золу.

Пассажирский поезд на Монлюсон уже прошел. Теперь за городом посвистывал другой, на сей раз, очевидно, товарный состав. На экране для горстки зрителей, жавшихся в углах кинозала, пахнувшего мокрой одеждой, проплывали, подрагивая, кадры какого-то фильма. Префект пригласил своих гостей в курительную комнату и открыл ящик сигар.

Прокурор Рожиссар, воспользовавшись тем, что сегодня партия бриджа не состоялась, решил пораньше лечь спать, а его жена читала рядом в постели.

Лурса высморкался так, как сморкаются только старики да крестьяне: сначала развернул платок во всю ширину, потом произвел носом трубный звук три раза подряд, после паузы еще пять раз и так же аккуратно сложил платок.

Он был один в своем жарко натопленном логове, которое всегда запирал на ключ по склонности натуры. Из-за порочной склонности, уточняла Николь.

Его седые волосы были всклокочены от природы, а он еще усиливал живописный беспорядок, проводя по ним всей пятерней от затылка ко лбу. Бородка была подстрижена клинышком, но не совсем ровно, а седые усы пожелтели от никотина.

Повсюду — на полу, в пепельницах, у печурки, даже на стопках книг — валялись окурки.

Тяжело ступая, Лурса с сигаретой во рту пошел за бутылкой, которая пока что доходила на углу каминной доски до нужной температуры.

По Парижской улице, минуя отдаленные жилые массивы, изредка проезжали автобусы, вокруг фар вскипали капли дождя, непрерывно двигались «дворники», а внутри автобусов мертвенно белели пятна лиц.

Делать Лурса было нечего, он дал потухнуть окурку, потом снова зажег, потом выплюнул его на пол, а рука его тем временем нащупала первую попавшуюся книгу и открыла ее на случайно попавшейся странице.

Так он читал, не особенно усердно, потягивая маленькими глотками вино, мурлыкая себе что-то под нос, сплетая и расплетая ноги. Книг в кабинете было множество, чуть не до самого потолка. И в коридорах тоже, и во всех прочих комнатах были книги, его собственные и те, что достались ему от отца и деда.

Без особой охоты Лурса подходил к полке, стоял перед ней, очевидно забыв, зачем он здесь, и успевал выкурить сигарету, прежде чем выбирал книгу, потом утаскивал ее в свой кабинет совсем как щенок, который старательно запрятывает сухую корку под соломенную подстилку конуры…

Так длилось двадцать, точнее, восемнадцать лет, и никогда еще никому не удавалось уговорить его пообедать вне дома, ни у Рожиссаров — его родичей, которые устраивали по пятницам обеды, после чего следовал бридж, ни у старшины адвокатского сословия, который был ближайшим другом его покойного отца, ни у его зятя Доссена, у которого собирались политические деятели, ни у префекта, хотя каждый вновь назначенный префект, не зная еще нрава Лурса, поначалу посылал ему приглашение.

Он почесывался, отфыркивался, сморкался. Ему было жарко. На домашнюю куртку с сигареты щедро сыпался тонкий пепел. Он прочел десять страниц какого-то труда по юриспруденции и сразу же открыл на середине чьи-то мемуары семнадцатого века.

Время шло, с каждым часом Лурса все больше тяжелел, глаза становились все более водянистыми, а движения торжественно медлительными.

Спальня, которую звали просто «комната», то есть та спальня, где поколение за поколением спали хозяева дома и которую сам Лурса занимал с женой, находилась в противоположном крыле дома на том же этаже. Но он уже давно не пользовался этой спальней. Когда вино кончалось, иной раз к полуночи, а иной раз значительно позже, он покидал кабинет, но, прежде чем уйти, никогда не забывал выключить электричество и приоткрыть окно, чтобы не угореть от печурки.

Затем он перебирался в соседнюю комнату, бывшую секретарскую, где теперь по распоряжению Лурса поставили железную кровать; не закрывая дверей, он раздевался, ложился и курил еще несколько минут в постели и наконец, шумно вздохнув, засыпал.

Сегодня вечером — это была вторая среда месяца, раз в префектуре давали обед для избранных, — Лурса особенно тщательно занялся печуркой, подложил угля и наслаждался более обычного разлившимся по комнате теплом, так как на дворе стояли холода, а в стекла барабанил дождь.

Он слышал стук капель, порой скрипел неплотно прикрытый ставень; внезапно поднялся ветер, шквальными порывами пролетал по улицам. Слышал он также размеренное, как стук метронома, тиканье своих золотых часов, лежавших в кармане жилета.

Он перечел несколько страниц путешествия Тамерлана, от книги шел запах ветхости, а переплет обтрепался. Возможно, он собрался уже идти за новой порцией духовной пищи, как вдруг медленно поднял голову, удивленный, заинтригованный.

Обычно, кроме свистков товарных составов да отдаленного шелеста автомобильных шин, сюда не долетало ни звука, если не считать шагов Жозефины Карлицы, которая всегда ложилась точно в десять часов, но с каким-то маниакальным упорством, прежде чем лечь в постель, раз двадцать обходила во всех направлениях свою каморку, помещавшуюся как раз над кабинетом хозяина.

Но ведь Фина давно легла. Какой-то новый звук, звук непривычный, достиг слуха Лурса, погруженного в сонное оцепенение.

Сначала ему почудилось, будто щелкает кнут, утрами он слышал такое щелканье, когда по их улице проезжал мусорщик на своей повозке.

Но этот звук шел не с улицы. И это было не щелканье кнута. Эхо от этого звука распространилось шире, звучало дольше. Вернее, ему показалось, будто его с размаху ударили в грудь, и он стал прислушиваться с недовольным, хмурым лицом; в общем, чувство, охватившее его в первую минуту, хоть и не было тревогой, но весьма походило на тревогу.

Но что показалось ему особенно странным, это тишина, наступившая затем. Тишина какой-то противоестественной плотности, в которой как бы дрожали взбаламученные волны.

Поднялся он не сразу. Сначала налил в стакан вина, выпил его залпом, зажал в зубах новую сигарету, встал, недоверчиво оглядываясь, шагнул к двери, но, прежде чем открыть ее, снова прислушался.

В коридоре он повернул выключатель, и три пыльные лампочки вспыхнули под потолком, подчеркнув длину коридора и осветив лишь пустоту и безмолвие.

— Николь! — произнес он вполголоса.

Теперь он уже знал, что слышал выстрел. Он, правда, пытался убедить себя, что, возможно, стреляли на улице, но сам в это не верил.

Он не очень испугался. Шел он медленно, по обыкновению ссутулясь, переваливаясь на ходу, как медведь, за что упрекала Лурса кузина Рожиссар, уверявшая, что он нарочно так ходит, желая поинтересничать. Впрочем, чего только она о нем не говорила!

Он добрался до каменной белой лестницы с металлическими перилами и, перегнувшись, оглядел пустую прихожую.

— Николь!

Хотя позвал он негромко, голос его разнесся эхом по всему дому.

Возможно, он ограничился бы тем, что прошел бы по коридору и снова заперся бы в своем мирном и жарко натопленном кабинете.

Но вдруг ему почудилось, что над его головой раздались поспешные шаги, хотя в этой половине верхнего этажа сейчас никто не жил, а раньше, когда у Лурса были еще дворник, шофер, садовник и горничные, мансарду занимала прислуга.

Спальня Николь помещалась в самом конце левого крыла дома, и отец направился туда по длинному коридору, совсем такому же, как тот, что вел в его кабинет, с той лишь разницей, что здесь из трех лампочек горели всего две. Он остановился перед дверьми спальни, бегло отметив про себя, что в щелку пробился луч света и тут же погас.

— Николь! — снова позвал он.

И постучал в дверь.

— Что случилось? — спросила дочь.

Он готов был поклясться, что голос доносится не из кровати, которая, по его расчетам, находилась много левее, — по крайней мере, так было в тот раз, когда, года два назад, Лурса случайно забрел в спальню дочери.

— Откройте! — сказал он только.

— Сию минуту…

Минута, однако, длилась довольно долго, за дверью кто-то суетился, стараясь не стукнуть и не зашуметь.

В дальнем конце коридора находилась винтовая лестница, которой пользовались все обитатели дома, хотя считалась она лестницей для прислуги.

Лурса все еще ждал, когда внезапно скрипнула ступенька винтовой лестницы. Тут уж сомнений быть не могло. И когда он обернулся со всей отпущенной ему природой ловкостью, ему показалось, нет, не показалось, он отчетливо увидел, как кто-то скользнул по ступенькам, скорее мужчина, чем женщина; он мог бы даже поклясться, что это был молодой человек в бежевом плаще.

Дверь открылась, Николь оглядела отца с обычным своим спокойствием, где не было места ни любопытству, ни любви, с тем спокойствием, которое порождается лишь глубочайшим равнодушием.

— Что вам надо?

Лампа под потолком и ночник горели, кровать была смята, но Лурса решил, что простыни разбросаны с умыслом. Николь была в халатике, но в чулках.

— Вы ничего не слышали? — спросил он, снова бросив взгляд на винтовую лестницу.

Она сочла нужным объяснить ему:

— Я спала.

— В доме кто-то есть.

— Вот как?

Одежда Николь валялась на коврике.

— Мне показалось, что кто-то стрелял…

Лурса направился в дальний конец коридора. Он не испытывал страха. Не волновался. Еще немного, и он, презрительно пожав плечами, возвратился бы к себе в кабинет. Но если действительно стреляли, если он действительно видел молодого человека, промелькнувшего на лестнице, пожалуй, лучше пойти посмотреть.

Самое удивительное было то, что Николь не сразу последовала за отцом. Она замешкалась в спальне, и, когда он, почувствовав за спиной ее присутствие, оглянулся, Николь уже была без чулок.

Ему это было все равно. Николь могла делать все, что ей заблагорассудится. Все эти подробности он отмечал про себя просто так, бессознательно.

— Я уверен, что по лестнице только что спустился какой-то человек. Раз дверь внизу не хлопнула, значит он укрылся где-нибудь в темноте.

— Интересно, чем здесь может поживиться вор. Разве что старыми книгами…

Николь была выше отца, такая же ширококостная, даже, пожалуй, полная, ее густые белокурые волосы отдавали рыжиной, а желтые, как часто бывает у рыжих, глаза казались особенно светлыми.

Она шла за отцом без всякой охоты, но и без страха, такая же хмурая, как и ее родитель.

— Я ничего больше не слышу, — сказал Лурса.

Взглянув на Николь, он подумал, что, может быть, молодой человек как раз приходил к дочери, и снова чуть было не повернул к себе в кабинет.

Но, случайно подняв голову к лестничной клетке, он заметил наверху расплывчатое пятно света.

— На третьем этаже горит лампочка.

— А может быть, это Фина?

Он бросил на дочь тяжелый презрительный взгляд. Что делать Фине в полночь в этой части дома, куда складывали всякую рухлядь? К тому же Фина отчаянная трусиха; когда Лурса уезжал из дому, она заявляла, что будет ночевать в комнате Николь, и действительно перетаскивала туда свою раскладушку.

Он неторопливо поднимался со ступеньки на ступеньку, догадываясь, что это их ночное путешествие неприятно дочери. Впервые за долгие годы он отступил от своего обычного, жестко ограниченного маршрута.

Сейчас он словно проникал в неведомый ему мир и усиленно принюхивался, потому что чем выше он поднимался, тем явственнее становился запах пороха.

Коридор на третьем этаже был совсем узкий. В незапамятные времена, лет тридцать тому назад, в коридоре второго этажа сменили ковры и старый ковер расстелили здесь. Вдоль стен шли полки, плотно забитые книгами без переплетов, журналами, сборниками, разрозненными комплектами газет.

Николь все так же невозмутимо шла за отцом.

— Вы же видите, здесь никого нет!

Она не прибавила: «Вы выпили лишнего». Но невысказанный упрек явно читался в ее глазах.

— Кто-то ведь зажег здесь свет! — возразил он, указывая на горящую электрическую лампочку.

И, нагнувшись, добавил:

— И бросил незатушенную сигарету!

Сигарета, которую он подобрал с пола, уже прожгла красноватый ковер, и в дырку виднелись нитки основы.

Он шумно вздохнул, потому что подъем дался ему нелегко, нерешительно шагнул вперед, все еще прикидывая в уме, не разумнее ли вернуться к себе в кабинет.

С третьим этажом у него были связаны воспоминания детства — тогда все три комнаты, расположенные по левой стороне коридора, занимала прислуга. В первой с края жила Ева, горничная, предмет его тайных воздыханий, которую он как-то вечером застал с шофером в весьма недвусмысленной и надолго запомнившейся ему позе.

Заднюю комнату занимал Эзеб, садовник, и к нему Лурса мальчишкой ходил мастерить силки для воробьев.

Ему показалось, что дверь в эту комнату неплотно прикрыта. Он прошел вперед, дочь на этот раз осталась стоять на месте, и толкнул дверь без особого любопытства, просто чтобы посмотреть, что сталось с жильем Эзеба.

Стоявший здесь запах не оставлял никаких сомнений, к тому же ему почудилось в глубине комнаты какое-то легкое движение, вернее, какой-то трепет жизни.

Лурса поискал выключатель, так как уже забыл, с какой стороны он расположен. При свете лампочки он увидел пару устремленных на него глаз.

Он не шелохнулся. Просто не мог. Было что-то необычное во всем этом происшествии, в этих глазах.

Этими глазами смотрел на него человек, лежавший на постели. Плед прикрывал его лишь до пояса. Одна нога в пухлой повязке, возможно даже с шиной — такие шины накладывают при переломах, — свисала с кровати.

Впрочем, всего этого Лурса почти не заметил. Единственное, что имело значение, — это глаза незнакомца, смотревшего на Лурса в его собственном доме, под его кровом, с невысказанным мучительным вопросом.

На постели лежал мужчина; лицо, коротко подстриженные бобриком густые волосы — все было явно мужским, а вот глаза, глаза были совсем детские, огромные, испуганные, и Лурса показалось даже, что в них застыли слезы.

Ноздри вздрогнули, губы шевельнулись. Лицо исказила еле заметная гримаса вроде той, что предшествует крику или плачу.

Звук… Человеческий звук… Не то бульканье, не то первый хриплый зов новорожденного…

И сразу же тело опало, застыло в неподвижности, и произошло это так внезапно, что Лурса на мгновение затаил дыхание.

Когда наконец он пришел в себя, ему хватило сил лишь провести ладонью по волосам и сказать, причем он услышал свой голос будто со стороны:

— Да он, очевидно, умер…

Лурса повернулся к Николь, которая стояла чуть поодаль, в коридоре, в лазоревых домашних туфлях на босу ногу. Он повторил:

— Умер.

И тут же озадаченно спросил:

— А кто он?

Нет, Лурса не был пьян. Да он никогда и не бывал пьян. По мере того как день близился к вечеру, поступь его становилась вся тяжелее, голова, особенно голова, тоже тяжелела, мысли лениво цеплялись одна за другую, и случалось, он произносил вполголоса какие-то слова — слова, которых не мог понять никто из посторонних и которые были единственными внешними проявлениями его внутренней жизни.

Николь смотрела на отца с ошеломленным видом, будто самым необычным за сегодняшний вечер был не выстрел, не зажженная лампочка, не человек, умерший в этой комнате, а сам Лурса, как всегда, невозмутимо спокойный и грузный.

Кассирша в кинотеатре наконец закрыла свою стеклянную кассу, где сидеть зимой было подлинной мукой, хотя она приносила с собой из дома грелки. Парочки на минуту появлялись в полосе света и сразу исчезали в сыром мраке. Скоро во всех кварталах откроются и тут же захлопнутся двери, в уличной тишине гулко разнесется:

— До завтра…

— Покойной ночи…

В префектуре уже разносят оранжад — первый сигнал гостям, что пора расходиться.

— Алло! Рожиссар?

Прокурор, стоя в ночной рубашке — он так и не мог привыкнуть спать в пижаме, — нахмурился и покосился на жену, поднявшую от книги глаза.

— Что вы говорите?.. Как, как?

Лурса вернулся к себе в кабинет. Николь, все еще в халате, стояла у порога. Фина — она же Карла — не подавала признаков жизни; если даже она проснулась, то, наверное, забилась от страха под одеяло и жадно ловит все шумы в доме.

Лурса повесил телефонную трубку, ему захотелось выпить, но бутылка оказалась пустой. Дневной запас уже иссяк. Придется спускаться в погреб, где до сих пор так и не собрались провести электричество.

— Думаю, что вас будут допрашивать, — обратился он к дочери. — Поэтому советую хорошенько собраться с мыслями. Может быть, вы все-таки оденетесь?

Николь жестко взглянула на отца. Впрочем, это не имело никакого значения, раз они все равно не любили друг друга и с молчаливого согласия уже давно ограничили свои отношения только встречами в столовой. Да и то скорее по привычке, потому что даже за едой они по большей части молчали.

— Если вы знаете этого человека, по-моему, разумнее сразу в этом признаться. А что касается того, который прошел…

Николь повторила:

— Я ничего не знаю.

— Как вам угодно. Будут допрашивать также Фину и, безусловно, горничную, которую вы рассчитали…

Он не глядел на дочь, но ему почудилось, будто эти слова произвели на нее впечатление.

— Они скоро придут, — заключил он, вставая и направляясь к двери.

Впрочем, не так-то уж скоро! Конечно, Рожиссар явится не один, он непременно вызовет секретаря суда, комиссара полиции или жандармов. В курительной комнате в стенном шкафу стояли ликеры и винный спирт, но Лурса к ним никогда не притрагивался, он направился в погреб; свечу он с трудом отыскал в кухне, потому что, за исключением облюбованного им уголка, был словно чужой в собственном доме.

Раньше в этой кухне, еще во времена Евы…

Он взял бутылку там, где и обычно, — на полках, тяжело отдуваясь, поднялся из погреба, сделал передышку на первом этаже и из любопытства решил проверить дверь черного хода, выходившую в тупик Таннер.

Дверь не была заперта на ключ. Он открыл ее — с улицы на него неприятно пахнуло холодом и вонью помоек, — снова закрыл дверь и побрел в свой кабинет.

Николь здесь уже не было. Должно быть, пошла одеваться. С улицы донесся шум; приоткрыв ставни, Лурса заметил полицейского на мотоцикле, которого, очевидно, прислал Рожиссар и который теперь ждал прокурора на обочине тротуара возле дома.

Лурса аккуратно содрал воск с пробки, откупорил бутылку, думая о том мертвеце, о том человеке наверху, которому выстрелили прямо в грудь, почти в упор, думал он также о стрелявшем: по-видимому, тот не отличался особенным хладнокровием, ибо пуля не пробила сердца, а попала много выше, почти в шею. Очевидно, поэтому раненый и не крикнул, а издал какое-то урчание. Он умер от потери крови там, наверху, и одна нога у него свисала с постели.

Был он высокого роста, почти гигант, и оттого, что он лежал неподвижно, вытянувшись, он казался особенно огромным. Стоя, он был, должно быть, на голову выше Лурса, и черты лица у него были грубые, в них проглядывало что-то бессознательно зверское, как это бывает порой у крестьян могучего телосложения.

Как удивился бы Лурса, если бы заметил, что, выпив полстакана бургундского, произнес вслух:

— Странно все-таки!

Сверху донесся какой-то шорох. Карла ворочалась на своей постели, но поднять ее удастся только силой.

В «Отель де Пари» трое коммивояжеров сели играть в белот с хозяином, время от времени поглядывавшим на часы. Пивные уже закрывались. В префектуре привратник собственноручно запер тяжелые двери, и последняя машина отъехала от подъезда.

Дождь лил все так же упорно, только падал он теперь косыми струями, потому что поднялся северо-восточный ветер и там, далеко в море, должно быть, разыгрался шторм.

Поставив локти на письменный стол, Лурса скреб пальцами голову, осыпал пеплом отвороты куртки, потом обвел комнату взглядом своих водянистых глаз, тяжело с присвистом вздохнул и пробормотал:

— Они от этого прямо с ума сойдут.

«Они» — это в первую очередь, конечно, Рожиссар или, скорее, Лоранс, его супруга, которую страстно интересуют проблемы добра и зла, все, что делается, и все, что, по ее мнению, следовало бы делать; а затем уже прочие, например судейские в полном составе, которые обычно не знали, как себя вести, когда Лурса случалось выступать защитником; в общем, все они — судьи, его коллеги адвокаты и еще такие типы, как Доссен, его зять Доссен — владелец завода сельскохозяйственных машин, который трется среди политических деятелей и метит на должность генерального советника; как его жена Марта, вечно больная, вечно скорбящая, вечно одетая в какие-то разлетающиеся хламиды, — и хотя доводится она родной сестрой Лурса, они не видятся годами; вся улица, все солидные люди, по-настоящему состоятельные или прикидывающиеся таковыми, коммерсанты и рестораторы, члены различных комитетов, равно как и члены фешенебельного клуба, все сливки общества и все его подонки.

Хочешь не хочешь — придется начать расследование!

Потому что незнакомца убили на постели в его доме…

А он, Лурса, в сущности их родич, родич тех, с которыми считаются, которые достигли известного положения, родич по узам крови или по узам брака, внук бывшего мэра, чьим именем названа одна из улиц города и чей бюст водружен в одном из городских скверов!

Он осушил стакан и сразу налил еще вина, но выпить не успел, так как к дому шумно подкатили машины, две или даже больше; Фина по-прежнему не желает вылезать из постели, Николь ни за что не спустится, и придется самому идти вниз, возиться с непривычными засовами, пока там, на улице, хлопают дверцы автомобилей.

II

Когда Лурса открыл глаза, было уже одиннадцать, но он еще не знал этого, так как ему лень было протянуть руку и вынуть из жилетного кармана часы. В комнате из-за закрытых ставен стоял полумрак, как в подвале, и только в ставнях ярко светились две маленькие круглые дырочки.

На эти два блестящих глазка Лурса обычно глядел с сосредоточенным вниманием, как, пожалуй, ни на что больше во всем свете, — с таким сосредоточенным вниманием часами могут рассматривать какой-нибудь пустяк дети — ведь по этим глазка́м он должен был угадать, какая сегодня погода. Отнюдь не будучи суеверным, Лурса создал свою собственную систему примет: так, в те дни, когда он правильно угадывал, какая на дворе погода, все шло благополучно.

Солнце! — решил он. Потом грузно повернулся на бок и нажал кнопку звонка, который заверещал под сводами похожей на склеп кухни, где царила их Фина. Как раз сейчас она наливала стакан вина полицейскому, без церемоний усевшемуся за стол.

— Что это? — осведомился полицейский.

И Фина равнодушно ответила:

— Да так, ничего.

Лежа с открытыми глазами, Лурса ждал, прислушиваясь к тому, что творится в доме, но звуки доходили сюда расплывчатые, приглушенные расстоянием и поэтому непонятные. Он позвонил еще раз. Полицейский взглянул на Фину, а та в ответ пожала плечами:

— Чтоб он сдох!

Она сняла кофеварку, стоявшую на краю плиты, сердито тряхнула ее, наполнила кофейник, схватила со стола засиженную мухами сахарницу. Поднявшись наверх, она не дала себе труда ни постучать в дверь кабинета, ни пожелать хозяину доброго утра. Просто грохнула поднос на стул, служивший ночным столиком, затем подошла к окну и открыла ставни.

Лурса понял, что проиграл. Небо было серо-зеленое, цвета ртути. Правда, через мгновение оно вроде просветлело, но тут же снова нахмурилось, его заволокли дождевые тучи, дышавшие холодом.

— Кто там внизу?

Каждое утро, просыпаясь, Лурса переживал малоприятный час, но он уже свыкся и разработал целую серию приемов, чтобы хоть отчасти смягчить утренние муки. Главное — не торопиться вставать и двигаться, потому что голова после сна какая-то пустая и в желудке начинаются спазмы. Надо подождать, пока Карла разожжет огонь, что она и проделывала, грубо хватая уголь и спички, словно срывала на них злость.

— Людей полно и внизу, и наверху! — ответила она, бросая на кровать хозяйскую рубашку.

— А где мадемуазель?

— Заперлась с одним из этих господ и сидит целый час в большой гостиной.

Злобный нрав Карлы уже не казался ему таким забавным, как в былые времена, он уже успел к нему привыкнуть. Николь было всего два года, когда Фину взяли в дом смотреть за девочкой, и внезапно в один прекрасный день она возненавидела всех на свете, а в особенности самого Лурса.

Впрочем, адвоката это мало заботило. Он вообще не замечал, что делается в доме, и все же ему случалось, открыв по ошибке дверь, застать их Карлу, которая, стоя на коленях, старалась отогреть в руках или у тощей своей груди босые ноги Николь, что не мешало ей злиться на свою молодую хозяйку иногда по несколько недель кряду по каким-то своим таинственным причинам!

После чашки кофе наступила очередь минеральной воды, он прополаскивал ею горло, потом выпивал целую бутылку. Только после всех этих процедур можно было вставать. Но окончательно он начинал чувствовать себя человеком часом позднее, выпив два-три стакана вина.

— Прокурор тоже приехал?

— Я его не знаю!

Лурса редко пользовался ванной комнатой, находившейся в противоположном конце дома, напротив его бывшей спальни. Ему вполне хватало тазика в стенном шкафу, стакана с зубной щеткой и гребенки. Он одевался в присутствии Фины, присевшей на корточки возле печурки, печурка у нее капризничала и никогда не загоралась сразу.

— А как себя чувствует мадемуазель?

И Фина, скорчившись у печурки, ответила ему, словно укусила своими острыми, как у грызуна, зубами:

— А как она, по-вашему, должна себя чувствовать?

Вчера все получилось довольно забавно. Рожиссар, очень высокий и очень тощий субъект, так же как и его жена, — недаром в городе их прозвали Жердями! — с озабоченным видом пожал кузену руку и, недовольно нахмурившись, спросил:

— Что это вы такое нарассказали по телефону?

Чувствовалось, что он ничуть не удивится, если адвокат фыркнет ему в лицо и крикнет:

— А вы и поверили?

Но не тут-то было! На кровати действительно лежал труп, и прокурор готов был поклясться, что Лурса демонстрирует его с гордостью, чуть ли не с радостной улыбкой на лице.

— Вот! — заявил он. — Не знаю ни кто он, ни как он сюда попал, ни что с ним случилось. Думаю, это уж по вашей части, не так ли?

Секретарь то и дело кашлял, и Лурса, не удержавшись, взглянул на него сначала нетерпеливо, а потом с нескрываемой злобой, до того его раздражало это назойливое покашливание. Приехал также комиссар — не то Бине, не то Визе, коротышка с выпученными рыбьими глазами, с поредевшей шевелюрой; этот с каким-то маниакальным упорством вставлял кстати и некстати «извините». Без всякого злого умысла он все время попадался вам под ноги, и скоро Лурса не мог без отвращения видеть ни самого Бине, ни его ратиновое пальто шоколадного цвета.

— Николь дома? — осведомился Рожиссар, который, пожалуй, впервые в жизни испытывал столь неприятное ощущение.

— Одевается. Сейчас придет.

— Она знает?

— Она была со мной, когда я открыл дверь.

Очевидно, Лурса выпил много, даже чуть больше, чем обычно, и язык у него слегка заплетался. Это было неприятно, особенно перед секретарем, перед комиссаром, перед товарищем прокурора, который только что прибыл вместе с начальником полиции.

— Никто в доме этого человека не знает?

Все-таки Николь молодец. Уже вышла к посетителям, да еще как вышла! Лурса удивился — настоящая светская дама. Казалось, она просто появилась в салоне, где ее ждут гости, и протянула прокурору руку.

— Здравствуйте, кузен…

И, повернувшись к остальным, проговорила, ожидая, когда их ей представят:

— Господа…

Это было подлинное откровение, отец впервые видел дочь такой.

— А что, если мы отсюда уйдем? — предложил Рожиссар Жердь. На его нервы начинал действовать этот труп с открытыми глазами. — Может быть, комиссар, вы воспользуетесь случаем и осмотрите комнату?

Перешли в столовую, так как уже много лет хозяева не пользовались гостиной нижнего этажа.

— Разрешите, Лурса, побеседовать с Николь?

— Пожалуйста. Если я вам понадоблюсь, я буду у себя в кабинете.

Через полчаса к нему в кабинет пришел Рожиссар, на сей раз один.

— Николь твердит, что ничего не знает. Вообще малоприятная история, Лурса. Я велел отвезти тело в морг. Не стоит начинать расследование ночью. Придется оставить здесь в доме человека…

Пусть оставляет, если хочет! Взгляд адвоката был еще более мутным, чем обычно, а на письменном столе стояла пустая бутылка.

— Вы действительно не имеете ни малейшего представления о том, что произошло?

— Ни малейшего!

Произнес он эти слова таким тоном, который при желании можно было счесть за угрозу. А может, он просто насмехался над своим кузеном.

Положение было особенно щекотливым потому, что Гектор Лурса, даже пьяница и нелюдим, каким он стал с годами, все еще принадлежал к хорошему обществу Мулэна.

Конечно, он не посещал салонов, но ни с кем не был в ссоре, и при случайных встречах на улице или в суде ему пожимали руку.

А если он пил, то пил в одиночестве, в своей норе, и правил приличия не нарушал.

В чем же можно было его упрекнуть? Напротив, еще приходилось его жалеть, сокрушенно вздыхать: «Какая досада! Безусловно, самый одаренный человек в городе!»

Это было истинной правдой, хотя вспоминали об этом лишь в тех редких случаях, когда Лурса соглашался выступить защитником в суде.

Прежде за ним ничего такого не замечали до тех самых пор, когда восемнадцать лет назад перед Рождеством его жена вдруг навсегда покинула дом, оставив на руках мужа двухлетнюю крошку Николь. Передавая друг другу эту историю, люди невольно улыбались. В течение долгих недель дверь его дома была на запоре. Более или менее близкие родичи Лурса, такие как Рожиссар, выговаривали ему:

— Нельзя так раскисать, дорогой мой. Нельзя же в самом деле жить вне общества, как больное животное!

Но оказалось — можно, раз он прожил так целых восемнадцать лет! Целых восемнадцать лет, в течение которых он не испытывал нужды в человеческом обществе; ему не требовались ни друзья, ни любовницы, ни даже слуги, так как Фина, которую он нанял, не занималась ничем, кроме Николь.

А он ею не занимался. Он просто не замечал дочь, и не замечал с умыслом. Не то чтобы он ее ненавидел, ведь не может в самом деле девочка отвечать за чужие грехи, но, сопоставив кое-какие факты, Лурса даже стал подозревать, что Николь не его дочь, а дочь помощника тогдашнего префекта.

Эта драма без драмы взбудоражила все умы. Главным образом потому, что произошло все это совершенно неожиданно, потому, что бегству жены Лурса не предшествовали сплетни, потому, что никто так и не узнал, что было потом.

Звали ее Женевьева. И она принадлежала к одному из десяти лучших семейств города. Была она хорошенькая, хрупкая. Когда она вышла за Лурса, все считали, что это брак по любви.

Ни сплетен в течение трех лет после свадьбы, ни компрометирующих слухов. И вот в один прекрасный день стало известно, что Женевьева укатила, не сказав никому ни слова, с Бернаром, что она уже давно, чуть ли не с первых дней замужества, была его любовницей, иные уверяли даже, что и до замужества тоже.

И с тех пор о беглецах не было ни слуху ни духу. Ничего, совсем ничего! Лишь один-единственный раз родители Женевьевы получили открытку из Египта, а на открытке стояла только ее подпись.

Чувствуя во рту вязкую горечь, он прошел по коридору, добрался до лестницы и увидел с площадки, что на нижней ступеньке сидят какие-то два человека в шляпах. С минуту он глядел на них тяжелым и рассеянным взглядом, который с трудом можно было вынести, взгляд этот появился в последние годы, и в нем ничего нельзя было прочесть, — потом поднялся на третий этаж, откуда доносился шум голосов и шаги.

Комиссар Бине, пятившийся задом, натолкнулся на Лурса, перепугался и завел свои бесконечные «извините». Тут было еще три человека, один из них фотограф с чудовищно огромным аппаратом, и все работали так, как привыкли работать: кто с трубкой, кто с сигаретой в зубах, что-то вымеряли, что-то искали, передвигали мебель в комнате, где был обнаружен труп.

— Прокурор не приехал? — спросил Лурса, поглядев с минуту на эту возню.

— Не думаю, что он вообще приедет: здесь следователь.

— А кто именно?

— Дюкуп. По-моему, он внизу ведет допрос. Извините, пожалуйста…

— За что извинить? — довольно миролюбиво осведомился Лурса.

— За… за весь этот беспорядок…

Пожав плечами, Лурса уже вышел прочь. Пора было спуститься в погреб за дневной порцией вина.

Нынче утром дом был холодный, шумный, по нему гуляли непривычные сквозняки, раздавались странные для уха звуки. На каждом шагу он наталкивался на незнакомых людей, спускавшихся или подымавшихся по лестнице. Иногда звонили у входной двери, и кто-нибудь из полицейских шел открывать.

Должно быть, прислуга соседей, вместо того чтобы заниматься своим делом, торчит на пороге или выглядывает в окна. А Лурса тем временем сходил в погреб и, отдуваясь, поднялся наверх с тремя бутылками, равнодушно обходя полицейских.

В ту минуту, когда он проходил мимо большой гостиной, открылась дверь. Оттуда вышла Николь, очень высокая, очень прямая, с наигранно невозмутимым выражением лица, и инстинктивно остановилась, заметив отца. Позади вырисовывался силуэт Дюкупа в новенькой паре, с подвитыми волосами, с крысиной болезненной мордочкой и с иронической улыбкой на губах, которую он усвоил на все случаи жизни, главным образом потому, что считал ее неотразимой.

Одну бутылку Лурса держал в левой руке, две другие — в правой, и, хотя Дюкуп уставился на него, он не испытал ни малейшего смущения. Николь тоже посмотрела на эти злосчастные бутылки. Ей, очевидно, хотелось что-то сказать, но она подавила это желание и, тяжело вздохнув, прошла мимо.

— Дорогой мэтр… — начал Дюкуп.

Ему было лет тридцать. Его выдвигали. И всегда будут выдвигать, ибо он делал все для этого необходимое. И женился он на косоглазой, зато вошел через нее в местное высшее общество.

— Поскольку мне сказали, что вы еще спите, я счел своим долгом вас не беспокоить…

Лурса вошел в гостиную и поставил бутылки на стол; стол этот, очевидно, принесли из другой комнаты, потому что раньше его здесь не было. Гостиная была пустая, огромная. Натертый паркет покрывала густая пыль, позолоченные стулья — единственная здесь мебель — стояли вдоль стен, словно сейчас должен начаться бал. Ставни открыли только на одном окне, а на трех других они были заперты, и, так как гостиную давно не топили, Дюкуп не решился снять пальто с хлястиком. Секретарь, сидевший над бумагами, поднялся при виде Лурса. И при каждом шаге, даже при слабом дуновении ветерка, позвякивала люстра, огромная люстра с хрустальными подвесками, издававшими мелодическое треньканье.

— По совету господина прокурора первой мы допросили вашу дочь.

Нет, Лурса решительно не улыбалось сидеть здесь, в этой гостиной, чересчур большой, чересчур холодной и чересчур пустой. Он оглядел комнату; казалось, он ищет укромный уголок, куда можно забиться, а возможно, просто стакан, чтобы выпить вина.

— Пойдемте в мой кабинет! — буркнул он, собрав свои бутылки.

Секретарь не знал, идти ли ему за ними. Дюкуп тоже не мог решить этого вопроса. Поэтому Лурса сам сказал секретарю:

— Когда вы понадобитесь, вас позовут.

Он все еще не зажег сигарету, хотя уже давно держал ее в зубах, и теперь кончик ее совсем размок. Он поднялся по лестнице. Дюкуп шел за ним следом. Лягнув дверь ногой, Лурса захлопнул ее, и тут, в своей норе, снова стал наконец самим собой, снова начал фыркать, сморкаться, взял из стенного шкафчика стакан, налил себе вина и, поглядев на следователя, спросил, держа бутылку в руке:

— Угодно?

— Так рано не пью… Спасибо… У меня с вашей дочерью была длинная беседа, мы говорили почти два часа. Мне удалось ее убедить, что молчание пойдет ей же во вред.

Лурса, покружив по комнате, как кабан в логове, нашел наконец удобную позицию — сел в потертое кожаное кресло так, чтобы можно было, не сходя с места, помешать кочергой в печурке или налить себе стакан вина.

— Вряд ли стоит вам говорить, дорогой мэтр, что, когда сегодня утром прокурор возложил на меня эту тяжелую миссию…

Трудно же приходилось ему с Лурса; во-первых, Лурса не слушал, а во-вторых, в глазах его ясно читалось: «Болван!»

— Только уступая его настойчивым просьбам, я согласился…

— Сигарету?

— Благодарю вас! Согласитесь сами, должен же был кто-то в доме знать, откуда взялся этот человек. Исходя из этих соображений, мне оставалось одно — выбрать между…

— Послушайте-ка, Дюкуп, расскажите мне сразу, что говорила вам моя дочь.

— К этому я и веду! Признаюсь, мне стоило немалого труда ее убедить; но пусть даже она повиновалась самым благородным чувствам, в данном случае в ней говорило желание выгородить своих друзей…

— Вы мне надоели, Дюкуп!

Лурса сказал не «надоели», а прибег к гораздо более грубому выражению и еще глубже ушел в кресло, чувствуя, как тепло алкоголя и печурки приятно расходится по всем жилкам его тела.

— Сейчас вам станут понятны мои затруднения… Все мы, так уж устроен человек, охотно принимаем на веру видимость, все то чисто внешнее, что нас окружает, и нам трудно вообразить себе, что под этой вполне мирной оболочкой существует своя, так сказать, подспудная жизнь, и она-то…

Лурса высморкался, цинично издав носом трубный звук, показывая этим, что хватит с него рассуждений, и Дюкуп застыл в позе оскорбленного достоинства.

— Как вам угодно! Но только да будет вам известно, мадемуазель Николь иной раз вечерами уходила со своими друзьями. Или принимала их у себя, здесь…

Он ждал, как отнесется отец к этому разоблачению, но Лурса даже бровью не повел, казалось, он в восторге от этой вести.

— У себя в спальне? — спросил он.

— На третьем этаже. Там есть комната, скорее кладовка, так вот они окрестили ее «Хлам-баром», если не ошибаюсь…

Зазвонил телефон. Лурса поступил точно так же, как их Карла нынче утром: он просто не взял трубку и решился снять ее, лишь когда от звона заломило в ушах.

— Кто говорит? А, это вы, Рожиссар? Да! Он у меня в кабинете. Нет! Ничего еще не знаю. Он только что начал… Хорошо! Передаю ему трубку.

И Дюкуп с вежливым трепетом взял трубку:

— Да, господин прокурор… Да, да, господин прокурор. Значит, вы хотите… Хорошо, господин прокурор.

Косой взгляд в сторону Лурса.

— Да, он здесь… Простите? Будет исполнено, господин прокурор… Я сообщил ему, что компания молодых людей имела обыкновение собираться или в городе, в баре, что у рынка, или здесь… Да, да, на третьем этаже… Нет! Не в той комнате, а в соседней. Две недели назад в их компанию попал новичок… Шутки ради они его напоили… А потом, так сказать, в качестве испытания поручили ему угнать машину и отвезти всю компанию в кабачок, расположенный в двенадцати километрах от Мулэна… Да, разумеется, я записал имена… Да, да! Я об этом сразу подумал… Машина принадлежит помощнику мэра, и в то утро ее нашли с помятым крылом, а пятна крови были на… Хорошо! Как, как?.. Простите, господин прокурор. Сейчас возьму бумажку, где записаны имена…

Какое иное чувство, кроме желания взбесить следователя, могло заставить Лурса подняться с кресла и начать кружить по кабинету? И хотя Дюкуп бросал на него нетерпеливые, чуть ли не умоляющие взгляды, Лурса топтался вокруг него и громко сопел.

— Сейчас, господин прокурор… Первый — Эдмон Доссен… Да, сын Шарля Доссена… Пока точно не знаю. Пока еще трудно установить роль каждого участника… Затем Жюль Дайа, сын колбасника с улицы Алье… Правильно! Я собираюсь туда зайти… Просто записал имена, среди прочих есть также один банковский служащий… Его отец — кассир в Кредитном банке, где работает также и сын, фамилия — Детриво… Алло, алло! Да, господин прокурор… Потом некий Люска… И наконец, новичок Эмиль Маню, его мать вдова и дает уроки музыки… На обратном пути Маню был в высшей степени возбужден… Они заметили на дороге силуэт высокого человека с поднятой рукой… Резкий толчок. Тогда молодые люди остановили машину и увидели раненого человека… Да, господин прокурор, мадемуазель Николь была с ними… Должно быть, они совсем растерялись, что и понятно! Кажется, тот тип им грозил, и мадемуазель Николь предложила отвезти раненого к ней… Ну да, господин Лурса ничего не знал. Нет, кухарка узнала об этом на следующий день. Безусловно!.. Сейчас ее допрошу… За доктором Матре ходил Эдмон Доссен… У раненого оказался перелом ноги, сантиметров на десять сорвало с костей мясо… Да, он по-прежнему здесь.

«Он» тем временем спокойно наливал себе вино. Ибо, совершенно очевидно, речь шла о Лурса!

— Алло… Что, что? Простите, рядом шумят… Я ее спрашивал… После того они собирались несколько раз, да, да… Она уверяет, что у раненого оказался несносный характер, он их совсем замучил своими требованиями…

Лурса улыбнулся с таким видом, будто его до крайности позабавило известие, что в течение двух недель под его кровом, без его ведома, находился какой-то раненый, да к тому же еще больного посещал доктор Матре (его соученик по лицею), и что здесь происходили сборища молодых людей, из коих он знал только одного Доссена, сына своей родной сестры, этой Зануды, как он величал ее про себя.

— Совершенно очевидно!.. Хорошо… Да, я понял!.. Именно на этом пункте я особенно и настаивал… По-моему, она говорила вполне откровенно… Добавила, что вчера вечером у нее был Эмиль Маню… Да-да, сын той самой вдовы, которая дает уроки музыки… Она и ей тоже дает уроки музыки… Алло, алло! Не слышу… Они вместе ходили проведать раненого… После чего мадемуазель Николь отвела гостя к себе в спальню…

Досадливый взгляд в сторону Лурса, на лице которого нельзя было прочесть ни досады, ни гнева. Напротив! Дюкуп готов был поклясться, что адвокат внутренне ликует!

— Конечно… Я тоже удивился… Это возможно… Я так и подумал… Да, я читал этот труд… Я знаю случаи, когда девушки возводят на себя поклеп… Но, как вам известно, она особа скорее положительная… Ее приятель ушел от нее без двадцати двенадцать… Она его не провожала…

Какие замечания сделал прокурор на том конце провода? Следователь не мог сдержать улыбки.

— Верно! Сюда входят и выходят, как в гостиницу… По-моему, дверь, выходящая в тупик, не запирается… Она услышала выстрел через несколько секунд после ухода Эмиля Маню… И не сразу решилась выйти из спальни… А когда собралась с духом, в коридоре показался отец… Да, придется повозиться с этим делом. Хорошо! Я ему скажу… До скорого свидания, господин прокурор…

Дюкуп повесил трубку и, чувствуя себя отчасти отмщенным, повернулся к адвокату:

— Прокурор просил меня сказать вам, что он очень огорчен, что сделает все от него зависящее, дабы имя мадемуазель Николь не попало в газеты в связи с этой историей. Вы слышали, что я ему говорил… Добавить мне, пожалуй, нечего… Я придерживаюсь того же мнения, что и прокурор: дело это исключительно щекотливое и исключительно неприятное для всех.

— Будьте добры, назовите мне их имена и дайте адреса.

— У меня они еще не все… Ваша дочь сама точно не знает все адреса, в частности, например, адреса Маню… А теперь от имени прокурора я должен с вашего согласия подвергнуть вас официальному допросу… Ведь в вашем доме…

Лурса уже открыл дверь и крикнул в коридор:

— Пошлите сюда секретаря… Эй, вы, там, внизу, слышите… Пошлите к следователю секретаря…

Очевидно, сейчас Рожиссар звонит госпоже Доссен, а она, скорбная, в блеклом одеянии, скорее всего в лиловатом, со своими изысканными манерами, еле переползает с одного дивана на другой, и единственное усилие, которое она может себе позволить, — это поправить тонкими пальцами цветы в вазе.

Трудно было представить себе человека меньше похожего на Лурса. В их семействе она была олицетворением изысканности. И вышла замуж за Доссена, который тоже был подчеркнуто элегантен; супруги построили за Майлем самую шикарную в Мулэне виллу, где гостей обслуживал дворецкий в белых перчатках, что в городе было большой редкостью.

«Алло! Это вы, дорогая? Ну как вы себя чувствуете? Я просто в отчаянии. Однако я должен предупредить вас, что ваш сын… Конечно, конечно! Мы сделаем все, что в наших силах…» Лурса чудилось, будто он слышит телефонный звонок, видит, как его обезумевшая от горя сестра среди диванных подушек и букетов звонит горничной и только тогда позволяет себе роскошь упасть в обморок.

— Вы меня звали, господин следователь?

— Соблаговолите записать предварительные данные о господине Лурса…

— Гектор-Доминик-Франсуа Лурса де Сен-Мар, — отчеканил Лурса с жесткой иронией. — Коллегия адвокатов города Мулэна. Сорок восемь лет, женат на Женевьеве Лурса, урожденной Грозильер, отбывшей в неизвестном направлении…

Секретарь поднял голову, посмотрел на своего начальника, как бы спрашивая у него совета, заносить ли в протокол эти последние слова.

— Пишите: «Мне неизвестно, что делала или что могла делать вышеупомянутая Николь Лурса; мне неизвестно, что происходило в тех комнатах моего дома, где я не бываю, и это меня ничуть не интересует. Услышав, как мне показалось, выстрел в ночь со среды на четверг, я, к сожалению, проявил излишнюю нервозность и обнаружил в кровати на третьем этаже убитого пулей неизвестного мне человека. Больше добавить ничего не имею».

Лурса повернулся к Дюкупу, который то сплетал, то расплетал ноги:

— Сигарету?

— Спасибо.

— Бургундского?

— Я уже вам сказал…

— Что никогда не пьете по утрам! Тем хуже для вас! А теперь…

Он замолчал, всем своим видом показывая, что хочет побыть в одиночестве.

— Я должен еще попросить вашего разрешения на допрос прислуги… Что касается горничной, которую вчера вечером рассчитали, то ее уже разыскивают… Вам должно быть яснее, чем любому…

— Именно чем любому!

— Фотография убитого и отпечатки его пальцев посланы в Париж, об этом позаботился комиссар Бине…

И Лурса вдруг пророкотал совершенно не к месту, так, словно пропел всем известный припев:

— Бедняжка Бине!

— Бине весьма ценный служащий…

— Ну конечно! Еще бы не ценный!

Лурса не расправился еще с первой бутылкой из своей дневной порции. Но уже прошла обычная по утрам хмурость, скверный вкус во рту и противное чувство пустоты в голове.

— Весьма возможно, я буду вынужден…

— Пожалуйста…

— Но…

К черту Дюкупа! Он до смерти надоел Лурса, и Лурса открыл дверь.

— Вы должны признать, что я сделал все, что мог, лишь бы…

— Совершенно верно, господин Дюкуп…

В устах Лурса имя следователя прозвучало как ругательство.

— Что касается журналистов…

— Надеюсь, вы сами сумеете уладить это дело?

Поскорее бы он убрался отсюда, этот чертов сукин сын! Разве можно спокойно все обдумать, когда перед глазами торчит физиономия такого Дюкупа, который к тому же продушил весь кабинет запахом своей скверной помады или фиксатуара.

Итак, Николь…

Он пожал руку следователю, потом секретарю и, желая положить конец всему, запер дверь кабинета на ключ.

Николь…

Он так яростно разворошил в печурке золу, что язык пламени вырвался наружу и чуть не опалил ему брюки.

Николь…

Он дважды обошел кабинет, налил полный стакан вина, стоя выпил его залпом, потом присел и стал разглядывать листок бумаги, на котором были нацарапаны имена молодых людей, тех, что назвал по телефону Дюкуп.

Николь…

А он-то считал ее просто тупой дылдой! От подъезда отъехала машина: должно быть, Дюкуп.

По всему дому расползлись чужие люди.

Что же могла натворить Николь?

III

Он не засмеялся вслух. Даже не улыбнулся, хотя испытывал чувство жгучего интереса, которое вдруг пробудило в нем какое-то радостное ощущение, почти ликование, обволакивающее, как теплая ванна.

Было около часа дня. Лурса вошел в столовую и обнаружил там Карлу, которая злобно швыряла на стол тарелки. Сам не зная почему, он не сел к столу, а стал спиной к камину, где тлел уголь.

Тут Фина, раза два нетерпеливо дернув рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мухи, соблаговолила заговорить, роясь в ящике с серебром:

— Надеюсь, вы мне не звонили?

Он взглянул на нее и до того был поражен тем, какая их Фина маленькая, уродливая, злобная, что чуть было не спросил себя, что, собственно, она делает в его доме. Заметил он также, что на полке, где сейчас стоят тарелки, раньше хранились салфетки, и с удивлением подумал, что не замечал раньше этой перемены.

В обычное время он ждал удара колокола, извещавшего о часе трапезы, как и в те далекие времена, когда дом действительно был обитаем. После удара колокола он копался еще четверть часа, а то и больше, у себя в кабинете, потом, вдруг решившись, шел в столовую, где его поджидала Николь с книгой в руках.

Николь молча откладывала книгу и бросала выразительный взгляд на горничную, означавший, что пора подавать на стол.

А сегодня он впервые опередил Николь. Глядя на Карлу, он спросил себя, зачем она выползла на свет божий из своей подземной кухни и накрывает на стол, но тут же вспомнил, что горничную вчера рассчитали.

Все-таки любопытно! Он и сам не сумел бы сразу ответить, что же тут такого любопытного. Просто смутное ощущение какой-то новизны. Он был здесь у себя, в доме, где появился на свет божий, в доме, где он жил все это время, но он вдруг с удивлением подумал: только для того, чтобы известить двух человек о часе трапезы, зачем-то бьют в огромный монастырский колокол.

Фина вышла из столовой, даже не оглянувшись на хозяина. Она ненавидела его всеми силами души, и, не стесняясь, говорила Николь:

— Ваш грязный скот папаша…

Колокол громко звякнул. В столовую вошла Николь со спокойным, почти безмятежным выражением — по ее лицу трудно было сказать, что эта молодая особа битых два часа просидела на допросе у следователя. Видимо, она не проронила ни слезинки. Впервые Лурса заметил поразивший его факт: Николь, оказывается, занималась хозяйством! Правда, не бог весть как усердно, просто, входя, оглядела стол машинальным взглядом хозяйки дома. Потом она открыла люк и, склонившись над подъемником, произнесла вполголоса:

— Подавайте, Фина.

И об этом она подумала. Сама заменила горничную, поставила блюдо на стол и только после этого села. И все это даже не глядя на отца, не сказав ни слова о ночном происшествии, не интересуясь его переживаниями.

И хотя он ел, как всегда, неряшливо, смаковал бургундское, шумно жевал, его невольно тянуло посмотреть на Николь, но он не осмеливался сделать это открыто и лишь исподтишка бросал на нее быстрые взгляды.

И что самое удивительное, ему было бы приятно поговорить с ней о чем угодно, лишь бы услышать ее голос, да и свой собственный тоже, в этой столовой, где раздавался лишь стук вилок о тарелки да потрескивал в камине уголь.

— Подавайте, Фина! — бросила Николь в подъемник.

Николь была, пожалуй, излишне полновата, но уж никак не производила впечатление ветреной. Это-то больше всего удивило Лурса. В тяжеловесной, невозмутимой Николь чувствовалась какая-то нетронутая сила, сила покоя.

И скрепя сердце он вытащил из кармана вместе с крошками табака смятый листок бумаги, на котором записал имена, и спросил:

— А чем он занимается, этот Эмиль Маню?

Ему самому было неловко, что он заговорил, нарушил многолетнюю традицию молчания. Еще немного, и он покраснел бы от стыда, что изменил самому себе.

Николь обернулась к отцу, глаза у нее были большие, лоб гладкий. Она тут же бросила взгляд на бумагу. И, сразу все поняв, ответила:

— Служит приказчиком в книжной лавке Жоржа.

Вот здесь бы и мог получиться настоящий разговор. Если бы только Николь добавила еще несколько ничего не значащих слов, кроме тех немногих, что потребовались для точного ответа.

Но разговор иссяк. Чтобы придать себе духу, Лурса поглядел на бумажку, лежавшую возле его прибора, и зажевал с новой энергией.

В три часа он по давнишней привычке выводил себя прогуляться, как выводят прогуляться собаку; казалось даже, что он ведет себя на поводке, и всякий раз ходил он по одним и тем же кварталам, мимо одних и тех же домов.

Но сегодня, выйдя из подъезда, сразу же нарушил ритуал, остановился, оглянулся и встал на краю тротуара, разглядывая собственный дом.

Трудно было понять, что испытывает он в эту минуту, доволен он или нет. Просто все было так необычно! Он увидел свой дом! Увидел другими глазами, увидел таким, каким видел мальчишкой, а потом юношей, приезжая на каникулы сюда из Парижа, где учился на юридическом факультете.

Нет, это не было, конечно, волнением сердца. Впрочем, ни за какие блага мира он не согласился бы поддаться такому волнению. И поэтому разыгрывал брюзгу.

Во всяком случае, любопытно было отметить, что… Словом, в те пресловутые вечера «они», наверное, зажигали свет! И с улицы виден был этот свет, просачивавшийся сквозь щели ставен.

Эта дверь, выходившая в тупик, никогда не запиралась на ночь. Неужели соседи ни разу не заметили крадущиеся к ней тени?

И Николь в своей спальне с этим…

Пришлось свериться с бумажкой: с этим Маню! С Эмилем Маню! Имя вполне подходящее к бежевому плащу, к силуэту, который промелькнул в конце коридора…

Словом, если они сидели вдвоем в спальне, то, значит…

Он зашагал по улице, покачивая головой, ссутулясь, заложив руки за спину, и вдруг остановился, заметив, что на него глядит какая-то девочка. Должно быть, соседская. В свое время он знал всех жителей квартала, но с тех пор одни переехали, другие умерли. А кто и родился! Так чья же это девочка? Что она думает, глядя на него? Почему у нее такой испуганный вид?

Возможно, родители пугали ее, говорили, вот идет дядя бука или людоед.

Через минуту он поймал себя на том, что бормочет вслух:

— Ах да, она же берет уроки музыки!

Лурса снова подумал о Николь. Он редко слышал, как она играет на пианино, и игра ее доставляла ему мало удовольствия. Но он как-то не отдавал себе отчета, что Николь берет уроки музыки. Никогда он не задавался вопросом, любит ли она музыку, почему она выбрала себе именно эту учительницу, а не другую. Иногда он встречал на лестнице или в коридоре седовласую даму, которая почтительно ему кланялась.

Любопытно! И еще более любопытно, что забрел на улицу Алье, куда обычно не заглядывал во время своих послеобеденных вылазок, что остановился он и стоит перед витриной книжной лавки Жоржа, по-старомодному унылой и бесцветной витриной, освещенной так слабо, что издали казалось, будто магазин закрыт.

Лурса зашел в магазин и сразу же узнал старика Жоржа, который, сколько он его помнил, всегда был старый, угрюмый, злой, всегда носил фуражку, всегда был усатый, как морж, и бровастый, как Клемансо.

Книготорговец писал что-то, стоя за высокой конторкой, и поднял голову, лишь когда в глубине вытянутого в длину магазина, в том углу, где с утра до вечера горела электрическая лампочка и где выстроились на полках книги в черных коленкоровых переплетах, предназначенные для выдачи читателям, показался молодой человек, спускавшийся с лестницы.

Первые несколько шагов он сделал вполне непринужденно и был таким, каким ему и полагалось быть; похожих юношей нередко видишь в книжном или другом магазине — не особенно определенной наружности, длинношеие, чаще всего белокурые, с невыразительными чертами лица.

Вдруг он остановился. Возможно, узнал адвоката, которого ему, очевидно, показали на улице. Как знать? А возможно, видел Лурса в его собственном доме, раз…

Побледнев как мертвец, напрягшись всем телом, юноша бросал вокруг растерянные взгляды, словно искал помощи.

А Лурса вдруг заметил, что уже вошел в роль, даже свирепо вращает глазами!

— Что вы… Что вам…

И не смог докончить фразы! У мальчишки перехватило дыхание! Лурса видел, как судорожно заходил кадык над небесно-голубым галстуком.

Старик Жорж удивленно поднял голову.

— Дайте-ка мне книгу, молодой человек!

— Какую книгу, месье?

— Любую. Какая вам понравится…

— Покажите месье последние новинки! — счел необходимым вмешаться хозяин.

Мальчишка засуетился и только чудом не свалил на пол стопку книг. Он действительно был совсем мальчишка! Ему и девятнадцати не было, вернее всего, семнадцать. Худенький, как до времени выросший цыпленок. Настоящий петушок, который мнит себя солидным петухом!

Значит, это он, сидя за рулем машины…

Лурса что-то проворчал себе в усы. Он злился на себя за то, что думает обо всех этих вещах, даже за то, что интересуется ими. Почти двадцать лет он продержался молодцом и вдруг из-за какой-то дурацкой истории…

— Ладно! Давайте эту! Завертывать не стоит!

Говорил он сухим, злобным тоном.

— Сколько с меня?

— Восемнадцать франков, месье. Сейчас я вам дам обложку.

— Не стоит.

Выйдя из магазина, он сунул книжку в карман и почувствовал жажду. Он с трудом узнавал улицу Алье, а ведь в Мулэне она считалась главной. К примеру, возле лавки оружейника, которая ничуть не изменилась, вырос огромный «Магазин стандартных цен» с нестерпимо яркими фонарями, выплеснувший избыток товаров даже на тротуар, а в самом магазине на полках рядом с сырами лежали ткани и стояли патефоны.

Чуть дальше, там, где улица незаметно шла под уклон, над тремя витринами, выложенными мрамором, он прочел: «Колбасная Дайа».

Этот Дайа тоже бывал в его доме с Доссеном и всей их шайкой.

Может быть, среди тех, кто суетится у прилавка колбасной, находится сейчас и Дайа-сын? Продавщицы, все в белом, очень молоденькие, носились взад и вперед с непостижимой быстротой… Вон какой-то человек в тиковом пиджачке в полоску и в белом фартуке… Да нет же! Этому рыжеватому детине без шеи на вид лет сорок… Может быть, другой рыжий, одетый точно так же, как и первый, тот, что рубит от куска мяса котлеты?

Магазин, очевидно, процветал, и Лурса удивился, как такой небольшой городок способен поглотить столько колбасных и мясных изделий!

В каком баре, сказал Дюкуп, они встречались? Лурса не записал названия. Помнил только, что это неподалеку от рынка, и углубился в узкие улочки мрачного квартала.

«Боксинг-бар»! Именно он! Небольшое решетчатое окно украшали незатейливые занавесочки в деревенском стиле. Совсем маленькое помещение, два коричневых столика и с полдюжины стульев, высокая стойка.

В баре было пусто. Шагая тяжело, по-медвежьи, Лурса хмуро и подозрительно разглядывал фотографии артистов и боксеров, приклеенные прямо к стеклу зеркала, слишком высокие табуреты, смеситель для приготовления коктейлей.

Наконец за стойкой появился человек, словно выскочил из театрального люка, да, пожалуй, так оно и было, потому что, чтобы войти сюда из соседней комнаты, приходилось нагибаться и пролезать в узкое отверстие.

Был он в белой куртке, дожевывал что-то на ходу и, неприветливо поглядев на адвоката, прогремел, схватив салфетку:

— Что угодно?

Знал ли он Лурса? Был ли он в курсе дела? Несомненно…

Несомненно также, что это явно подозрительная личность, очевидно бывший боксер или ярмарочный борец, о чем свидетельствовал перебитый нос и какой-то чересчур плоский лоб.

— Есть у вас красное вино?

По-прежнему усердно двигая челюстями, боксер взял бутылку, поднес ее к свету, чтобы посмотреть, сколько осталось вина, и наконец с равнодушным видом налил клиенту. Вино на вкус отдавало пробкой. Лурса не завел разговора, не задал ни одного вопроса. Так он и удалился, прошел быстрым шагом мрачный квартал и вернулся домой в убийственном настроении.

Он сам не помнил, как поднялся по лестнице и очутился на втором этаже. Он зажег карманный фонарик, чтобы осветить себе путь, и тут только, почувствовав в кармане какую-то постороннюю тяжесть, сообразил, что это книга.

— Идиот! — буркнул он вслух.

Ему не терпелось как можно скорее очутиться в своем углу, запереть на ключ обитую клеенкой дверь…

На пороге кабинета он нахмурил брови и спросил:

— Что это вы здесь делаете?

Бедный комиссар Бине! Никак он не ждал подобного приема. Он испуганно поднялся, согнулся в три погибели, рассыпался в извинениях. Сюда, в кабинет, его привела Жозефина, когда еще не стемнело. И ушла, бросив на произвол судьбы, а комиссар так и остался сидеть здесь, держа на коленях шляпу, сначала в сумерках, потом в полном мраке.

— Я считал, что обязан поставить вас в известность… Особенно учитывая, что все произошло у вас в доме…

Но Лурса уже снова вступил во владение своим кабинетом, своей печуркой, своим бургундским, своими сигаретами, заполняя все своим собственным запахом.

— Ну, что вы такое обнаружили? Не угодно ли?

— Не откажусь.

Тут он явно промахнулся, потому что Лурса предложил бургундского только из вежливости и сейчас тщетно рыскал по кабинету в поисках второго стакана.

Бине поспешил заверить:

— Я только так сказал… Ради бога, не беспокойтесь…

Но для Лурса это было делом чести, он решил во что бы то ни стало отыскать стакан, хотя бы даже пришлось идти в столовую. Там он и взял стакан, налил вино чуть ли не угрожающим жестом.

— Пейте!.. Так о чем вы говорили?

— О том, что хотел поставить вас в известность. Может быть, вы будете нам полезны. Нам только что звонили из Парижа. Тот человек опознан. Это довольно опасный субъект. Некто Луи Кагален, по кличке Большой Луи. Могу прислать вам копию его дела. Родился он в департаменте Канталь, в деревне. В семнадцать лет, вернувшись с пирушки, он ударил своего хозяина заступом и чуть не убил только за то, что хозяин упрекнул его в пьянстве. Из-за этой истории он находился с семнадцати до двадцати одного года в исправительном заведении, где вел себя не самым лучшим образом, и после выхода на свободу неоднократно имел неприятности с полицией, вернее, с жандармерией, так как предпочитал подвизаться в сельской местности.

Еще один, нашедший приют под кровом Лурса! В двадцати метрах от кабинета, где Лурса чувствовал себя хозяином. И никогда ему даже в голову не приходило, что…

— Думаю, господин Дюкуп сам допросит по очереди молодых людей. Я повидался с доктором Матре, который охотно сообщил мне все нужные сведения. Он подтвердил, что как-то вечером, вернее, ночью, поскольку был уже час пополуночи, за ним зашел Эдмон Доссен и провел его в этот дом, потребовав сохранения профессиональной тайны. Большой Луи был довольно серьезно ранен, его сшибло машиной, которую угнала веселящаяся компания. Доктор приходил сюда еще трижды, и всякий раз его встречала мадемуазель Николь. Дважды с ней был вышеупомянутый Эмиль Маню…

Он уже опять был прежний равнодушный Лурса, грузный, с водянистым взглядом.

— А теперь я хочу поговорить с вами о самом главном. Как вы видели, Большой Луи, без сомнения, был убит в упор пулей из револьвера калибра шесть тридцать пять. Я нашел в комнате гильзу. Но мне не удалось обнаружить револьвер.

— Убийца унес его с собой! — сказал Лурса как о неоспоримом факте.

— Верно. Или спрятал! Все это очень неприятно.

И комиссар поднялся.

— Думаю, что мне незачем сюда больше приходить, — произнес он. — Но если вы хотите, чтобы я держал вас в курсе дела, то…

Лишь минут через пять после его ухода Лурса проговорил вслух:

— Странный субъект!

И добавил:

— В сущности, что он здесь делал? На что намекал?

Он оглядел письменный стол, печурку, початую бутылку вина, сигарету, дымившуюся на краю пепельницы, кресло, на котором сидел толстяк-комиссар, потом, словно с сожалением оторвавшись от этой привычной обстановки, открыл дверь и с глубоким вздохом пустился на поиски.

Но как только он подошел к парадной лестнице, кто-то поднялся со стула ему навстречу, кто-то, кто ждал его, очевидно, уже давно, подобно тому как комиссар полиции поджидал его в кабинете.

Лурса не сразу узнал Анжель, горничную, которую накануне прогнала Николь. Правда и то, что сейчас на ней была темная шляпка, синий английский костюм, кремовая шелковая блузка, подчеркивавшая ее мощный бюст, да к тому же еще она чудовищно размалевала себе все лицо — щеки чем-то лиловато-красным, а ресницы не то черным, не то синим.

— Соблаговолит она меня принять или нет?

И тут же на лестничной площадке разыгралась сцена, столь неожиданная, что Лурса почти ничего не понял. Опять обнаружилось нечто, о чем он и не подозревал, — грубость, тошнотворная вульгарность этой вдруг распоясавшейся девицы, которая хоть и недолго, но все же жила под его кровом, прислуживала ему за столом, стелила ему постель.

— Сколько вы мне дадите?

И так как он не понял, она продолжала:

— Надеюсь, еще не успели налакаться? И то верно, сейчас еще не время! Да не пяльте на меня глаза, не воображайте, что вам удастся меня запугать, да и вашей дочки, как там она ни пыжится, я тоже не боюсь. Меня голыми руками не возьмешь! Подумайте только, сажусь в поезд, еду к себе домой отдохнуть. Живу у родственников, и что же происходит: являются жандармы и уводят меня, словно воровку какую-нибудь, не сказав, в чем дело! А в суде меня целый час продержали в коридоре, даже поесть не успела! А все по милости вашей шлюхи-дочери. Будьте уверены, я им все выложила…

Даже независимо от смысла слов, хотя Лурса в них почти не вслушивался, его поразило само неистовство этой скороговорки, где звучали злоба и презрение той, которую до сегодняшнего дня он видел только в черном платье и белом фартучке.

— Я знаю, как на это смотрят в деревне, там ни за что не поверят, что жандармы могут зазря человека забрать! Если начнут справки наводить, всегда найдутся соседи, которые захотят мне напакостить. Вы люди богатые и можете заплатить, хоть живете как свиньи какие-нибудь…

«Как свиньи»… Это слово поразило его… Он огляделся вокруг, будто впервые увидел свое запущенное жилье.

— Сколько же вы мне дадите?

— А что вы сказали следователю?

— Не беспокойтесь, все как есть сказала! О том, что здесь творилось. Да ведь если кому рассказать, ни один разумный человек не поверил бы, пока не случилась эта история… Поначалу я даже подумала, уж не чокнутые ли вы оба… Вернее, все трое, потому что ведьма Фина вам тоже под стать… Вот уж карга, прости господи! Но это не мое дело… А вот насчет пирушек наверху с молодыми людьми, которым спать бы тихонько у себя дома…

Может быть, лучше заставить ее замолчать? Конечно! Но к чему? Любопытно послушать! Лурса с интересом смотрел на нее, стараясь понять, откуда такое неистовство.

— И еще святош разыгрывают! И еще сахар и масло на кухне проверяют. И еще если кофе чуть не такой горячий, выговоры дают! А водку глушат почище любого мужика! Из подвала бутылками тащат! Заведут патефон и пляшут до четырех утра!

Значит, был и патефон! И танцы!

— А потом мне же за ними прибирай!.. Хорошо еще, если не наблюют на пол! Хорошо еще, если в постели не валяется какой-нибудь проходимец, который, видите ли, не смог до дома добраться!.. Веселенькие дела, ничего не скажешь! А с прислугой обращаются как…

Лурса вскинул голову. Ему почудился слабый шорох. В тускло освещенном коридоре позади Анжель он заметил фигуру дочери, которая вышла из своей спальни и, неподвижно стоя, слушала.

Он молчал. Анжель все больше распалялась.

— Если желаете знать, что я говорила ему, следователю то есть, — хоть он под конец и пытался мне рот заткнуть, — так я, не стыдясь, повторю: так вот, я сказала, что всех их пора в тюрьму упрятать, и вашу дочку заодно. Одна беда — есть люди, которых не смеют тронуть… Спросите-ка у вашей красотки, что это они таскали в свертках… А еще лучше возьмите-ка у нее ключ от чердака, если только она его найдет… А насчет того, кого они укокошили, может, они и правильно сделали, потому что он ничуть не лучше их. Ну, наслушались? Хватит, может?.. Чего вы на меня так уставились?.. Раз вы мне причинили такой ущерб да я еще сколько времени зря потеряла, вы должны дать мне тысячу франков…

Николь по-прежнему стояла неподвижно, и отец подумал, вмешается она в разговор или нет.

— А вы заявили следователю, что намерены требовать с меня деньги?

— Я предупредила его, что хочу получить возмещение… По тому, как со мной говорили, я поняла, чем все кончится! «Не болтайте лишнего», «будьте благоразумны», «поскольку следствие еще не закончено»… И пошел, и поехал… Потому что у этих молодых людей папаши богатые да знатные!.. Рано или поздно дело замнут, что ж, тем хуже для того бедняги, который сдуру дал себя укокошить… Ну как?

— Я сейчас дам вам тысячу франков.

И даст не потому, что ее боится. И уж совсем не для того, чтобы заставить ее замолчать. Их беседа стоит тысячи франков.

Он направился в кабинет за деньгами, а заодно выпил стакан вина. Когда он вернулся к Анжель, она снова победоносно уселась на стул.

— Спасибо! — проговорила она и, сложив деньги, сунула их в сумочку.

Может быть, она уже раскаялась в своих словах? Во всяком случае, она украдкой поглядывала на Лурса.

— О вас-то лично не скажешь, что вы плохой человек, зато…

Она не закончила своей мысли. Без сомнения, потому, что не знала, что хочет сказать. И, кроме того, при ней сейчас были деньги. Как знать? Никому нельзя верить!

— Не беспокойтесь, я сама закрою дверь.

Он остался стоять в коридоре и глядел на дочь, которая находилась меньше чем в пяти метрах от него, сегодня она была в светлом платье. Если она не ушла сразу в свою спальню, значит решила, что он с ней заговорит.

Он и хотел заговорить. Даже раскрыл было рот.

Но что он ей скажет? И как?

Заговорить он не осмелился. Как-то смутился. Слишком многое от него еще ускользало. Должно быть, Николь поняла это так же хорошо, как и отец, потому что, закрыв дверь, исчезла.

А куда он направлялся, когда случайно встретил в коридоре эту фурию Анжель? Пришлось сделать усилие, чтобы вспомнить. В сущности, он просто без цели бродил по дому.

Что имела в виду Анжель, говоря о чердаке? И о каком чердаке, собственно, шла речь, так как у них было целых четыре, даже пять чердаков в разных частях дома. А свертки? С чем?

Тут только он отдал себе отчет, что в его кабинете уже несколько минут надрывается телефон, но мысль о том, что надо снять трубку, пришла ему в голову не сразу, да и то потому, что этот звонок раздражал его.

Он снова вернулся в кабинет, где все было неизменно и незыблемо, где даже сам беспорядок был его родным беспорядком.

— Алло… Что? Марта? Что вам нужно?

Сестра! Странно, что она не позвонила раньше, она, возлежащая в шезлонге на своей великолепной вилле в стиле модерн…

— Если вы будете одновременно говорить и плакать, предупреждаю, что ничего не разберу.

И как только могло получиться, что эта высокая дама, бледная и изысканная, болезненная, томная, вялая, будто подкошенный цветок, — как могло получиться, что она его родная сестра!

— А мне какое дело! — сказал он, садясь в кресло и наливая себе стакан вина.

Так он ответил сестре, сообщившей, что ее сына только что вызвал к себе следователь.

— Что вы там мелете? Я?

Просто восхитительно! Сестрица упрекает его в том, что корень зла в нем, что виноват он, так плохо воспитавший свою дочь. И еще что-то…

— Чтобы я просил за?.. Да ни за что на свете!.. В тюрьму? Ну так вот, я считаю, что это им не повредит… Послушайте, Марта… Слушайте, Марта… Слушайте же, говорю я вам… Вы мне осточертели, слышите? Да, да! Именно так! Покойной ночи!

С ним не случалось такого уже давно, так давно, что он даже смутился. Он только что испытал гнев, здоровый хороший гнев, гнев этот приятно пощипывал кожу, шел из самой глубины его существа. Шумно выдохнув воздух, он буркнул:

— Вот еще…

Он не сразу выпил очередной стакан. Даже не был уверен, действительно ли ему так уж хочется оглушить себя алкоголем, как обычно.

Ставни еще не были закрыты. За стеклами, казавшимися атласно-голубыми, виднелись язычки газа, фасады, мостовые, прохожие.

Вдруг он вспомнил улицу Алье. Но не решился спросить себя, хотелось ли ему снова побывать там, смешавшись с толпой, побродить в ярком свете «Магазина стандартных цен» или перед роскошной колбасной.

В котором часу закрывается книжный магазин Жоржа? Молодой человек в плаще, Эмиль Маню, скоро кончит работу. Интересно, что он будет делать? Куда направится?

Если бы только он мог поговорить с Николь…

Должно быть, всех их мучил неотвязный страх, всех их — и сына колбасника, и банковского служащего, и этого идиота Доссена, которого каждое лето посылают лечиться в горы, потому что у него, как и у мамаши, деликатное здоровье, а папаша тем временем, разъезжая по делам, кутит с девицами.

Но больше всех, должно быть, сходит с ума Рожиссар, который с первых шагов своей судейской карьеры живет под страхом могущих быть неприятностей.

Что ж, неприятности у него уже есть! Должно быть, держит со своей супругой военный совет в их пошлой спальне.

Почему Лурса вдруг вытащил из кармана смятую бумажку, положил ее перед собой на письменный стол и разгладил кончиками пальцев?

…Доссен… Дайа… Детриво… Маню…

А как звали того, убитого? Луи Кагален, по кличке Большой Луи!

Зажав перо в своей огромной лапище, Лурса вписал и это имя рядом с прочими, потом подумал, что гораздо забавнее было бы написать его красными чернилами.

Все-таки он выпил. Может быть, хоть это поможет. Потом старательно стал подкладывать уголь в печурку, проверил ключ в замке, помешал золу и делал все это не без задней мысли. Было бы неплохо повторить все свои вчерашние жесты, жить так, как вчера, когда еще ничего не произошло, не позволить себя вовлечь, потому что…

Почему, в сущности?

Дверь открылась без стука. Это была Карла, как и всегда, злобная, надутая.

— Там внизу вас ждет молодой человек, хочет с вами поговорить.

— А кто он?

— Он мне своего имени не сказал, но я его знаю…

Карла замолчала, ожидая вопроса.

— Кто же он?

— Месье Эмиль…

Эта чертова Фина произнесла «месье Эмиль», словно леденец разгрызла. Бесполезно расспрашивать, что она о нем знает, очевидно, это ее любимчик, она грудью готова защищать его от своего грубияна-хозяина.

— Эмиль Маню?

Она поправила Лурса:

— Месье Эмиль… Примете его?

Месье Эмиль в своем бежевом плаще одиноко шагал по плиткам плохо освещенной прихожей, изредка задирая голову и поглядывая на чугунную лестницу, где наконец появилась Жозефина.

— Можете войти! — объявила она.

Лурса для большей уверенности налил себе стакан вина, но выпил его чуть ли не украдкой.

IV

— Садитесь!

Но тот, к кому Лурса адресовал эти слова, был в таком напряжении, что не мог заставить себя сесть. Он взлетел сюда одним духом, будто стремясь опередить самого себя, и застыл, натолкнувшись на внезапно возникшую перед ним реальность: жарко натопленная комната, старый бородач с опухшими веками, сидевший в кресле.

— Я пришел вам сказать…

И тут, сам того не желая, возможно, в силу внутреннего протеста против чего-то, Лурса заорал:

— Да садитесь же, черт вас побери!

Конечно, неприятно разговаривать сидя, когда собеседник стоит, однако это еще не причина, чтобы так орать. Молодой человек, как громом пораженный, с ужасом глядел на Лурса, даже не подумав взять стул. На нем был бежевый плащ грязноватого цвета; такой оттенок со временем приобретает одежда, которая не один сезон висит на улице перед магазином готового платья. Поношенные ботинки, очевидно, уже не раз побывали в руках сапожника.

Неожиданно поднявшись с места, Лурса сам пододвинул кресло своему собеседнику и, облегченно вздохнув, снова уселся.

— Вы пришли мне сказать?..

Юноша смешался. Как только его прервали, запал его кончился, он совсем сник. Но, однако, самообладания не потерял. В нем удивительно уживались униженность и гордыня.

Хотя Лурса сердито глядел на незнакомца, тот не отвернулся и, казалось, всем своим видом говорил: «Только не воображайте, что вы меня запугали».

Но губы его дрожали, и дрожащими пальцами он теребил край фетровой шляпы.

— Я знаю, что вы думаете, знаю, почему вы приходили сегодня в книжную лавку…

Он первым пошел в атаку, простодушный и в то же время замкнутый, и в его устах фраза эта означала примерно следующее: «Пусть вы адвокат, пусть вы пожилой человек, пусть живете в особняке и пытаетесь меня запугать, я сразу все понял…»

А Лурса тем временем старался вспомнить, был ли он в свое время таким же худеньким, костлявым, с жиденькими икрами, с выступающим кадыком, с хмурым взглядом, готовый каждую минуту взорваться. Интересно, что испытывал он в ту пору при виде сорокапятилетнего мужчины — уважение или страх?

Голос Эмиля Маню прозвучал твердо, когда он заявил:

— Это не я убил Большого Луи!

Теперь он с трепетом ждал ответа врага, а Лурса тем временем старался изобразить на своем хмуром лице улыбку.

— А откуда вы знаете, что Большого Луи убили?

И тут же понял, что слишком поторопился, совершил промах. Газеты, точнее, единственная выходившая в Мулэне газета еще ничего не сообщила о ночном происшествии. Соседи, если они и видели карету морга, стоявшую у подъезда дома Лурса, не знали точно, что случилось.

— Потому что знаю!

— Вас кто-то известил?

— Да… Я недавно получил от Николь записку.

Видно было, что он решил заранее действовать в открытую, и во взгляде его явно читалось: «Вы сами видите, я ничего от вас не таю! Можете шпионить за мной, как сейчас шпионите, можете следить за каждым моим движением…»

И, желая дать доказательство своей искренности, он вынул из кармана записку:

— Вот! Прочтите!

Это действительно был четкий почерк Николь: «Большой Луи умер. Следователь мучил меня в течение двух часов. Я сказала ему все о происшествии и о наших сборищах и назвала имена».

И все. Ни обращения, ни подписи.

— Когда я приходил в книжную лавку, вы уже получили эту записку?

— Да.

— Значит, вам ее принесли?

— Принесла Фина. Она всем нам разнесла записки…

Итак, Николь сразу же после допроса, который учинил ей Дюкуп, села и хладнокровно написала пять или шесть записочек!.. И Карла бегала по всему городу, чтобы поскорее вручить их адресатам!..

— Вот чего я не могу взять в толк, молодой человек: почему вы пришли именно ко мне, да, да, ко мне, чтобы сообщить, что не вы убили Большого Луи?

— Потому что вы меня видели!

Теперь он открыто бросал вызов Лурса и смотрел на него таким напряженным взглядом, что адвокату даже стало не по себе.

— Я знал, что вы меня видели и что, возможно, даже узнали. Поэтому-то вы и пришли в книжную лавку. Если вы сообщите об этом полиции, меня арестуют…

Сейчас перед Лурса был взрослый мужчина, нервный, страстный, и эта удивительная двойственность, уживавшаяся в юнце, совсем сбила адвоката с толку. Но уже через минуту нижняя губа Эмиля дрогнула, как у ребенка, готового разреветься, лицо обмякло, и Лурса невольно подумал, что просто грешно принимать этого мальчика всерьез…

— А если меня арестуют, моя мать…

Боясь расплакаться, он сжал кулаки, вскочил с кресла и с ненавистью поглядел на этого человека, пытавшегося его унизить, медленно потягивавшего — в такую минуту! — вино.

— Я знаю, что вы мне не верите, знаю, вы отправите меня в тюрьму, и моя мать лишится учеников…

— Потише! Потише! Вина не желаете? Ну, как угодно. Почему вы говорите о матери, а не об отце?

— Отец давно умер.

— А кем он был?

— Работал чертежником у Доссена.

— Где вы живете? Вы живете вдвоем с матерью?

— Да. Я единственный сын. Живем мы на улице Эрнест-Вуавенон…

Новая улица, в новом квартале, неподалеку от кладбища, новенькие чистенькие домики, где ютится мелкий люд. Молодой человек, видимо, ненавидит эту улицу Эрнест-Вуавенон, стыдится, что живет там; это чувствовалось даже в тоне, каким он произнес ее название. Гордый юноша! Он даже переиграл, спросив:

— А вам-то что до этого?

— Я ведь просил вас сесть…

— Извините!

— Если я видел именно вас спускающимся по черной лестнице, мне было бы интересно знать, что вы делали на третьем этаже. Незадолго до этого вы вышли из спальни Николь. Полагаю, вы собирались идти домой?

— Да.

Как бы повел себя сам Лурса в восемнадцать-девятнадцать лет, если бы очутился в подобном положении? Ведь, в конце концов, мальчуган разговаривает с отцом Николь, с отцом, который знает, что в полночь этот самый мальчуган вышел из спальни его родной дочери!

Но именно сейчас, когда разговор дошел до самого опасного пункта, Маню вдруг успокоился.

— Я хотел спуститься и выйти в тупик, но как раз в эту минуту, когда я был уже на лестнице, раздался выстрел. Сам не знаю, почему я не бросился бежать, а поднялся наверх. Кто-то вышел из комнаты Большого Луи…

— Вы видели убийцу?

— Нет. В коридоре было темно.

Он так старался глядеть прямо в лицо адвокату, что, казалось, твердил про себя: «Вы же видите, я не лгу! Клянусь вам, я его не узнал».

— Ну а потом что?

— Должно быть, тот мужчина меня увидел или услышал мои шаги…

— Значит, это был мужчина?

— Думаю, что да.

— А не могла это быть, предположим, Николь?

— Нет, ведь я только что попрощался с ней на пороге ее спальни…

— А что сделал этот мужчина?

— Бросился бежать по коридору. Потом вошел в одну из комнат и заперся на ключ. Я испугался и стал спускаться…

— Даже не попытавшись узнать, что случилось с Большим Луи?

— Да.

— Вы сразу же и ушли?

— Нет. Я остался на первом этаже и слышал, как вы подымаетесь.

— Значит, кроме вас, в доме находилось еще одно постороннее лицо?

— Я говорю правду!

Потом добавил скороговоркой:

— Я пришел просить вас, если только еще не поздно, никому не говорить, что я был здесь. Матери и без того много горя… А главное, все это свалится на нас… Мы небогаты…

Лурса не шевелился, свет от лампы, стоявшей рядом на письменном столе, как бы вставил его в оправу мрака, и от этого он казался еще шире, еще массивнее.

— Я хотел вам сказать также…

Эмиль Маню шмыгнул носом, потупился, потом вдруг быстро вскинул голову, и в этом движении снова почувствовался вызов.

— Я собирался просить у вас руки Николь… И если бы всего этого не произошло, я сумел бы добиться положения…

Он весь был в этом: деньги, положение, мучительный комплекс неполноценности, бремя, против которого он боролся всеми силами, но так неуклюже, что то и дело начинал дерзить.

— Вы рассчитывали уйти из книжной лавки Жоржа?

— А вы думаете, что я всю жизнь буду приказчиком?

— Ясно! Ясно! И вы, без сомнения, собирались переехать в Париж…

— Да, собирался.

— И делать там дела?

Эмиль Маню уловил насмешку в голосе адвоката.

— Не знаю, какие я делал бы дела, но, надеюсь, сумел бы устроиться не хуже других…

Так и есть! Ну вот он, этот болван, еще и разревелся!.. И виноват в этом Лурса, который не сумел подойти к нему по-человечески, теперь он уставился на мальчишку, и в его больших глазах читалась досада и невольная жалость.

— Я люблю Николь… Николь меня любит…

— Так я и думал, раз она принимает вас ночью в своей спальне.

Лурса не мог сдержаться. Это было сильнее его. И однако, он отлично понимал, что в представлении этого юноши он настоящее чудовище — одна уж обстановка кабинета чего стоила…

— Мы поклялись друг другу, что поженимся…

Обшарив все карманы, он вытащил носовой платок, ему удалось вытереть глаза, высморкаться, отдышаться, и тут только он решился посмотреть на Лурса.

— Как давно вы знаете Николь?

— Очень давно… Она часто приходила к нам в магазин менять книги.

— Там вы и познакомились?

— Нет… Я ведь простой приказчик!

Опять! С каким трудом он переносит свою жалкую участь.

— А потом о ней говорила мне мама… Мама к вам ходит… После смерти отца она преподает музыку и только поэтому смогла дать мне образование… Николь очень часто отменяла уроки, мама поэтому о ней и говорила. Николь в одиннадцать часов утра еще спит…

В иные минуты, как, например, сейчас, он, очевидно, был способен говорить вполне миролюбиво, откровенно.

— А в их компанию меня ввел Люска…

— Что это еще за Люска?

— Разве вы не знаете магазин его отца? Это напротив мужской школы… Там продают игрушки, шары, конфеты, удочки… А сын служит приказчиком в «Магазине стандартных цен»…

Почему упоминание мужской школы и торговца шарами заставило Лурса задуматься? В его время напротив школы не было магазина Люска; там на маленьком столике раскладывала свой товар славная женщина, тетушка Пино, торговавшая леденцами и винными ягодами…

Если бы в кабинете не сидел этот молодой человек, Лурса, возможно, подошел бы к зеркалу поглядеть на себя, потому что вдруг с удивлением почувствовал жесткую щетину, густо покрывавшую щеки и подбородок.

— Итак, с кем же познакомил вас этот самый Люска? И где?

— У Джо.

— А кто это Джо?

— Бывший боксер, он содержит «Боксинг-бар» у рынка…

Самое волнующее во всем этом было то, что сейчас Лурса жил как бы в двух различных планах. Само собой разумеется, Лурса был здесь, сидел за письменным столом, заполняя своим объемистым задом все кресло, перебирая неухоженными пальцами бороду. Справа от него стояла бутылка вина, позади была печурка, вдоль стен — книги, все привычные предметы на положенных местах.

Однако он впервые осознал, что он здесь, что он — Лурса, что ему сорок восемь лет и что он такой грузный, такой бородатый, такой неопрятный! И слушает то запинающуюся, то торопливую речь молодого человека, лишь украдкой поглядывая на него.

«Я тоже был таким же худым», — думал Лурса.

Но у него, Лурса, не было друзей. Он жил один. Источником его увлечения были идеи, философы и поэты. Возможно, от этого и пошло все зло. Он попытался представить себя таким, каким был, когда ухаживал за Женевьевой, представить себя с ней рядом.

А между тем Эмиль Маню, который и не подозревал, в каких эмпиреях витает мыслью его собеседник, продолжал рассказывать:

— Я явился туда в тот вечер, когда произошел случай с машиной. Ужасно я невезучий. Это у нас в семье. Мой отец умер в тридцать два года…

Лурса с удивлением услышал свой собственный вопрос:

— От чего умер?

— От воспаления легких, а заболел он в воскресенье, когда мы ходили на праздник авиации и вдруг начался дождь…

Кто же еще умер от той же болезни? Брат Женевьевы, но он был моложе, ему не исполнилось и двадцати четырех, а случилось это вскоре после женитьбы Лурса.

Сигарет на столе не оказалось, и это раздражало Лурса. Ему почудилось, что то время, когда с ним еще была Женевьева, и сегодняшний день разделяет вовсе не бездна, а стоячее болото, грязная лужа, в которой он барахтался и барахтается и поныне.

Ну нет, дудки! Вон, оказывается, куда увлек его этот нервозный, окоченевший от гордости мальчишка.

— Вы угнали машину, которая вам не принадлежала?

— Эдмон сказал, что они всегда так поступают, когда Дайа не может взять грузовичок…

— Ах так! Значит, обычно вы разъезжали на грузовичке колбасника?

— Да! Их гараж далеко от дома, и отец Дайа не знал, что мы берем грузовичок.

— Стало быть, родители вообще ничего не знали! А что вы делали у Джо?

— Эдмон учил меня играть в покер и экарте…

Еще одна особа, в данном случае его сестрица Марта, обомлеет, узнав, чем занимался ее сынок! Пожалуй, самое невероятное, что в этой истории замешан Эдмон Доссен — хрупкий, высокий юноша с нежным румянцем, с девчоночьими глазами, трогательно ухаживающий за больной матерью.

— Эдмон был главарем?

— Пожалуй… Хотя, собственно говоря, у нас вообще главаря не было, но…

— Понятно!

— Так как я был новичок, они меня напоили. Потом сказали, что мы поедем на машине в «Харчевню утопленников»…

— Разумеется, Николь была с вами?

— Да.

— В сущности, с кем она была особенно близка? Ибо законно предположить…

Эмиль вспыхнул:

— Не знаю… Сначала я тоже думал… Но он поклялся головой матери, что между ними ничего нет…

— Кто же это?

— Доссен… Просто это была игра… Обоим хотелось, чтобы этому верили… Они нарочно вели себя и разговаривали так, словно были близки…

— Вы угнали первую попавшуюся машину?

— Да… У меня есть права… хотя пользуюсь я ими нечасто… И так как у нас нет машины, то практики мне тоже не хватает… Шел дождь… А на обратном пути…

— Минуточку! А что вы делали в этой самой харчевне?

— Ничего… Когда мы приехали, было уже заперто… Это маленький ресторанчик на самом берегу… Хозяйка встала с постели и подняла своих девочек…

— Там и девочки тоже есть?

— Всего две… Ева и Клара… По-моему, они не такие, как вы подумали… Впрочем, я сначала тоже так думал… Эдмон пытался мне это внушить… Мы танцевали под патефон… А пили только пиво и белое вино, больше там ничего не было… Ну вот мы и решили…

— Продолжить пирушку здесь?

— Да.

Хотя внешне поведение Лурса ничуть не переменилось, Эмиль, однако, почувствовал, что ему можно сказать все.

— Я даже не знаю, как произошел несчастный случай. Еще в «Боксинге» они заставили меня выпить ерша… А в харчевне я пил белое вино… Когда я хотел затормозить машину, было уже поздно… Меня вырвало… Тогда за руль сел Дайа, и, по-моему, им пришлось помочь мне взойти…

— Взойти сюда наверх?

— Да… Я заснул… И проснулся в четыре часа утра, когда доктор уже ушел…

— А Николь?

— Она не спала и сидела возле меня. Все уже разошлись по домам, за исключением Большого Луи, его положили в постель, и он на нас так смотрел… Мне было ужасно стыдно… Я попросил прощения у Николь и у этого человека, ведь я тогда еще его не знал…

Эмиль снова поднялся, видимо испугавшись, что наболтал лишнего и теперь уж наверняка попал в ловушку, расставленную адвокатом.

Но тут ход его мыслей внезапно переменился, и он заявил решительным тоном:

— Если полиция за мной придет, я успею покончить с собой!

Откуда у него вдруг такие мысли? Почему он снова весь как-то сжался, продолжая свою исповедь?

— Сам не знаю, зачем я вообще к вам пришел. Возможно, просто по глупости… Но прежде чем уйти, я хочу попросить у вас разрешения сказать два слова Николь…

— Да сядьте вы!

— Не могу… Простите меня, пожалуйста, но я пережил страшный день. Мама ни о чем не догадывается… И однако, уже целые две недели она очень беспокоится, так как я возвращаюсь домой поздно… Разве это моя вина, скажите?

Уж не надеялся ли он, что Лурса станет его утешать? Очень возможно, что и так. И вовсе это у него не от цинизма. Тут обдуманного намерения нет. Во всей этой истории он видел лишь себя, себя одного, вернее, себя и Николь, что одно и то же, ибо Николь существовала только в связи с ним.

Разве Лурса, когда его бросила жена…

Привычным жестом он опрокинул стакан вина; и снова подумал, почему в связи со всеми этими мальчишескими историями он все время возвращается мыслями к самому себе. Только сейчас он это заметил. В течение целого часа он думал в первую очередь о себе, а не об Эмиле, Николь и их дружках. В голове у него все смешалось, как будто могла существовать какая-то связь между событиями сегодняшнего дня и теми, давно отошедшими в прошлое.

Ничего общего! Ничего похожего! Вовсе он не был бедным, как этот Маню, не был евреем, как Люска, не был таким хилым, как его племянник Доссен. Он не ходил в «Боксинг-бар» и не развлекался, выдавая двоюродную сестру за любовницу.

Его и этих молодых людей разделяло не только то, что принадлежали они к разным поколениям.

Он был одиноким, вот кем он был. Только сейчас ему открылась истина! Даже подростком он был одинок из гордости. И думал, что можно остаться одиноким, живя вдвоем… А потом в один прекрасный день вдруг обнаружил, что дом его пуст…

Но почему ему было так неприятно чувствовать под пальцами жесткую щетину бороды?

Неужели надо признаться самому себе, что им овладело некое чувство, до ужаса напоминавшее обыкновенное унижение?

Может быть, оттого, что ему уже сорок восемь лет? Оттого, что он опустился, ходит грязный? Или пьет?

Он не хотел об этом думать. Уже дважды до него долетали удары колокола, извещавшие о часе обеда, а он даже не пошевелился.

В длинном коридоре прозвучали чьи-то шаги, кто-то повернул ручку двери. Потом спохватился и постучал.

— Кто там?

— Это я.

Ровный голос Николь. Лурса открыл дверь. Ясно, дочь уже знает, что Маню у него в кабинете. Карла, конечно, не преминула сообщить ей об этом.

Поэтому-то, черт возьми, она так спокойна, поэтому-то так аккуратно уложила свои белокурые волосы, собранные тяжелым узлом на затылке, поэтому так безмятежен ее взгляд и даже не порозовела ее матовая кожа!

— Я не хотела вас беспокоить…

Она подошла к юноше, протянула ему руку:

— Добрый день, Эмиль.

Выходило, что чуть ли не он, Лурса, здесь лишний.

— Добрый день, Николь! Я во всем признался твоему отцу…

— И хорошо сделал!

Они были на «ты»! Даже Карла, дувшаяся на весь божий свет, и та называла его месье Эмиль… Они, именно они, были близкими в этом доме. Это они образовали союз! Это они — семья!

И не его, отца, а Эмиля спросила Николь:

— Ну, что же вы решили?

Лурса повернулся к ним спиной, ибо не был уверен, что выражение лица не выдаст его, а он не желал давать им повод торжествовать над собой. Оставался единственный способ с честью выйти из положения — налить себе стакан вина и выпить. Почему его жест вызывает в них брезгливое чувство? Разве сами-то они не пьют?! Ведь их шайка только тем и занималась, что пила напропалую и танцевала под патефон.

Уж не ищет ли он себе оправдания? Никто на него и не собирался нападать. А раз он повернулся к ним спиной, так и осталось невыясненным, что именно выразили их лица — брезгливость или простое неодобрение.

Правда…

Да, да, вся правда в том, и он вынужден это признать, что в течение этого часа, может, с самого утра, а возможно, уже очень давно его тяготило одиночество! В конце концов оно превратилось в какой-то тоскливый страх, приобрело приторный вкус стыда.

Один во времени и пространстве! Один с самим собой, наедине с этим грузным, плохо ухоженным телом, с этой неаккуратно подстриженной бородой, с этими большими глазами, по которым сразу видно, что он страдает печенью, наедине со своими какими-то прогорклыми мыслями и с бургундским, от которого его подчас мутит.

Когда он обернулся, лицо его, как и всегда, кривила недобрая усмешка.

— Чего же вы ждете?

Они, бедняжки, и сами не знали, чего ждут! Эмиль окончательно растерялся, и только спокойствие Николь помогло ему обрести равновесие.

— Можно, я провожу его донизу? — спросила дочь.

Лурса только молча пожал плечами.

Они не успели сделать по коридору и десяти шагов, а он уже подошел к зеркалу и уставился на свое отражение.

— Алло!.. Это вы, Гектор?

Опять Зануда!

— Я просто с ума схожу от волнения. Не заглянете ли вы ко мне хоть на минутку?.. Шарль по делам в Париже. Я постаралась объяснить ему по телефону, что случилось, но он раньше завтрашнего дня приехать не сможет…

Лурса был неумолим. Пусть сестра хоть в ногах у него валяется, пусть корчится от страха, он даже пальцем не пошевелит. А его раздушенный зятек, конечно, в эту самую минуту обедает с девочками в отдельном кабинете!

— Послушайте, Эдмон еще не вернулся… Я боюсь говорить об этом по телефону… Как, по-вашему, нас не подслушивают?

Лурса нарочно ничего не ответил.

— До сих пор он сидит у следователя… Дюкуп мне только что звонил… Вернее, я просила об этом Рожиссара, просила, чтобы меня держали в курсе дела. Кажется, допрос еще не кончен… Дюкуп не сообщил мне никаких подробностей, но дал понять, что все гораздо серьезнее, чем ему казалось поначалу, и что дело будет трудно замять.

— Ну и что? — спросил он, нарочно усиливая хрипоту в голосе.

— Но, Гектор…

— Что?

— Ведь все произошло в вашем доме. Это Николь… Короче, если бы вы следили за ней… Извините, пожалуйста… Нет! Я вовсе не это хотела сказать… Поймите, я совсем больна от волнения. Я вынуждена была лечь в постель и вызвала врача.

Она и так вызывала врача три-четыре раза в неделю по любым пустякам: то у нее был истерический припадок, то просто не знала, как убить время…

Болезни для нее то же самое, что красное вино для ее родного брата!

— Послушайте, Гектор!.. Сделайте над собой усилие… Приезжайте ко мне сейчас… Вернее, будьте милым…

— Я не милый!

— Да замолчите! Я сама знаю, какой вы! Но не могу же я в моем теперешнем состоянии идти в суд. Зайдите за Эдмоном и приведите его, если допрос уже кончился. Я так боюсь, что он наделает глупостей! Приведете его домой и, кроме того, дадите мне совет… Вернее, дадите совет ему…

Ответит он или нет? Во всяком случае, он что-то буркнул. Потом положил трубку и продолжал стоять у письменного стола, сердито хмурясь, потому что по-прежнему чувствовал себя чужаком.

Уходя, Николь не закрыла за собой дверь. Он прошел по коридору, заглянул в столовую, где за столом уже сидела дочь.

Николь поднялась, как по сигналу, открыла дверцу подъемника:

— Суп, Фина!

Она избегала глядеть на отца. Что она о нем думает? Что сказал ей Маню, когда она провожала его до двери? Какими были их прощальные объятия?

Вдруг он почувствовал усталость. Его плоть тосковала, как по утрам, до первого стакана вина.

— Какой сегодня суп? — спросил он.

— Пюре гороховое.

— А почему в таком случае нет гренков?

Фина забыла сделать гренки! А ведь к гороховому супу полагаются гренки! Он вспылил:

— Ясно, носится по городу, разносит молодым людям записки, где же ей заниматься кухней! И само собой разумеется, никто не позаботился нанять новую служанку.

На него взглянули удивленные глаза Николь. Впервые за много лет он проявил интерес к хозяйственным делам и сам не заметил этого.

— Я уже нашла служанку, она придет завтра утром.

Тут он чуть было не взорвался. Оказывается, несмотря на все, что произошло, несмотря на допрос, записки, которые она успела разослать, несмотря на то, что их дом полон полиции, несмотря… несмотря ни на что, она, видите ли, еще позаботилась найти новую горничную вместо Анжель.

— А откуда она? — подозрительно осведомился Лурса.

— Из монастыря.

— Как? Как? Откуда?

— Она работала в монастыре прислугой. А теперь она обручена… Зовут ее Элеонора…

Не мог же он в самом деле злиться из-за того, что их новая служанка зовется Элеонорой!

Он принялся за еду, но, не кончив тарелки, вдруг заметил, что со свистом втягивает суп, сидит, низко нагнувшись над столом, громко отдувается, как плохо воспитанные дети или крестьяне.

Он покосился на Николь. Она не глядела в его сторону. Привыкла к этому! Ела она аккуратно, думая о чем-то своем.

И тут он поспешно, даже слишком поспешно снова уткнулся в тарелку, потому что без всяких видимых причин с ним случилось нечто идиотское, невероятно идиотское, в чем он сам не разобрался и что не должно было случиться: у него вдруг защипало в глазах, лицо вспухло.

Хорошенький, должно быть, у него вид!

Но ведь эти поганые ребята…

— Куда вы идете, отец?

Она назвала его отцом! Не папой же его называть! Только этого недоставало! Он был просто не в состоянии сразу ответить на ее вопрос. Швырнув скомканную салфетку на стул, он направился к двери.

И только на пороге ему удалось выдавить из себя:

— К тете Марте! Уф!

Но самое невероятное было то, что он действительно надел пальто и пошел к Марте.

V

У него было такое впечатление, будто он погружается в самую гущу жизни. Он делал давно забытые жесты и движения, возможно, делал их всегда, но как-то не отдавая себе в этом отчета, — например, зябко поднял воротник пальто, поглубже засунул руки в карманы, наслаждаясь холодом и дождем, тайной, которую хранили эти улицы, все пятнистые, все блестящие от света.

Еще спешили куда-то прохожие, и он даже подумал: куда идут все эти люди? Как давно ему не доводилось вечерами выходить из дома? На улице Алье прибавились новые огни, и кинотеатр помещался не там, где прежний, извещавший о начале сеанса непрерывным дребезжанием звонка.

Лурса шагал быстро. Пока еще он поглядывал на людей и предметы искоса, словно стыдясь своего любопытства. С первого раза он не сдастся. Он бормотал что-то себе под нос. Когда он позвонил у двери дома Доссенов — сплошное стекло и чугун, — к нему уже вернулась обычная озлобленность, и она сверкнула в презрительном взгляде, которым Лурса смерил одетого наподобие бармена, в белую курточку, дворецкого, бросившегося снимать с посетителя пальто.

— Где сестра?

— Мадам в малом будуаре. Не угодно ли месье следовать за мной?

А что, если взять и не вытереть ног, просто так, из протеста против этого белоснежного холла, против всей этой новизны, этого модерна, против всей этой кричащей роскоши? Конечно, он этого не сделал, но все-таки подумал.

Затем зажег сигарету, а спичку кинул на пол.

— Входите, Гектор… Закройте дверь, Жозеф… Когда месье Эдмон вернется, попросите его пройти прямо ко мне.

Лурса уже весь ощетинился, как кабан. Он не любил сестру, хотя она ничего худого ему не сделала. Он сердился на нее за ее страдающий вид, за ее вялую и тусклую элегантность, а может быть, еще и за то, что она вышла замуж за Доссена, живет в этом особняке и держит великолепно вышколенную прислугу.

Но тут не было зависти. Доссены не богаче его самого.

— Садитесь, Гектор… Как мило с вашей стороны, что вы пришли… Вы не заглянули по дороге в суд? Что вам, в сущности, известно? Что вам сказала Николь? Надеюсь, вы заставили ее все сказать…

— Ничего я не знаю, кроме того, что они в моем доме убили человека!

В эту минуту он спрашивал самого себя, почему он так не любит Доссенов, и не находил достаточно убедительного ответа. Конечно, он презирал их за тщеславие, за особняк, который они себе построили и который стал смыслом их жизни. Сам Доссен со своими усиками, пропахшими ликером или духами сомнительных дам, был в его глазах олицетворением счастливого болвана.

— Неужели вы, Гектор, хотите сказать, что это дети…

— Очень похоже…

Она поднялась с кушетки, забыв о своих болях — после рождения Эдмона у нее вечно ныл живот.

— Вы с ума сошли! А если вы шутите, так это просто гнусно. Вы же знаете, я вся дрожу. И звонила я вам потому, что не в силах одна справиться со своей тревогой. Вы пришли ко мне! Это целое событие! Но вы, оказывается, пришли лишь затем, чтобы цинично заявить, что наши дети…

— Вы, по-моему, хотели знать правду?

В сущности, если бы в свое время ничего не произошло, теперь его жене — ибо тогда он имел бы жену — было бы почти столько же лет, сколько Марте. Интересно, поддались бы и они тоже поветрию, охватившему в последние годы все богатые семьи Мулэна, построили бы себе новый дом или нет?

Трудно сказать. Кроме того, глядя на сестру, он думал разом о множестве вещей. Особенно остро он чувствовал, что не может представить себя женатым, возможно, даже отцом других детей, не знает, чем бы он занимался все эти годы.

— Послушайте, Гектор! Я знаю, что вы не всегда бываете в нормальном состоянии. Возможно, вы сегодня уже выпили. Но поймите, сейчас не время сидеть взаперти в своей грязной норе! В том, что произошло, есть доля и вашей вины. Если бы вы воспитали свою дочь как полагается…

— Послушайте, Марта, вы меня позвали для того, чтобы ругать?

— Да, если только таким путем вы сможете осознать свой долг!.. Эти дети не несут ответственности… В каком другом доме они могли собираться ночами и вытворять глупости?.. Знаете, о чем я думаю? Действительно ли вы не были в курсе всего, что у вас творилось?.. А теперь вы не хотите пальцем пошевелить… Вы же адвокат… В суде вас жалеют, но уважают, несмотря ни на что…

Она так и сказала — «несмотря ни на что!». Сказала, что его жалеют.

— Не знаю, похожа ли Николь на свою мать, но…

— Марта!

— Что?

— Поди сюда…

— Зачем?

Чтобы дать ей пощечину! Он и дал, и сам не меньше сестры удивился своему жесту. И проворчал:

— Поняла?

Впервые с тех пор, как они стали взрослыми, он обратился к ней на «ты».

— Я ведь не интересуюсь ни твоим супругом, ни…

И замолчал. Замолчал вовремя. Неужели же он, который презирает их всех — и этих, и тех, — он, у которого хватило силы восемнадцать лет просидеть в одиночку в своем углу, в своей норе, прибегнет к подобным аргументам? Возьмет да и крикнет сестре, что ее муж, вечно находящийся в разъездах, обманывает жену на каждом шагу, что весь город это знает, она сама это знает и что ее вечные недомогания и плохое здоровье их Эдмона дружно приписывают застарелой дурной болезни?!

Он неуклюже тыкался по комнате в поисках своей шляпы, забыв, что ее взял дворецкий. Марта плакала. Трудно было сейчас представить себе, что обоим уже за сорок, что оба они, что называется, люди рассудительные.

— Вы уходите?

— Да.

— И не дождетесь Эдмона?

— Если будут какие-нибудь новости, пусть придет ко мне завтра утром.

— Вы выпили?

— Нет.

Просто он злился; и особенно его злило, если хорошенько разобраться, то, что впервые он задал себе вопрос: «Почему целых восемнадцать лет я жил как медведь?» Он даже спросил себя, действительно ли в этом повинна Женевьева, то, что она ушла к другому и что он страдал от их разрыва.

Разве в его студенческой комнатке в Париже не царил тот же беспорядок, что и в его теперешнем кабинете, та же подозрительная обжитость? Уже в те времена он жадно вгрызался в книги, целыми часами читал и перечитывал поэтов и философов, с каким-то стыдливым удовольствием принюхиваясь к собственным запахам.

Очутившись в холле, он вырвал шляпу из рук дворецкого, обернулся, снова смерил его презрительным взглядом и тут же подумал: «Интересно, за кого этот тип меня принимает!»

Правда заключалась в том, что он никогда не пытался жить. И понял он это только сейчас, когда вылез из своей норы в город, и, пожалуй, еще удивительнее было то, что ему не хотелось возвращаться домой; он снова принялся бродить по улицам.

Так же как он искоса следил за дворецким сестры, Лурса приглядывался теперь к скользившим мимо теням прохожих, к силуэтам людей, казавшихся особенно таинственными в пропитанной дождем полутьме.

Интересно, что во всем этом узрела его сестрица? Ясно: все, кроме правды. Она сказала, что его, видите ли, жалеют! Считают оригиналом, несчастненьким. Почему уж тогда не просто босяком?

А он их всех презирает, ненавидит, всех подряд! Всех этих Дюкупов, Доссенов, Рожиссаров и иже с ними, тех, которые воображают, что они живые люди, только потому…

От его пальто пахло мокрой шерстью, и в бороде, как жемчужинки, поблескивали капли дождя. Когда он добрался до улицы Алье, держась, сам не зная почему, поближе к домам, он решил, что похож на пожилого господина, боязливо пробирающегося в подозрительный притон.

Он прошел мимо пивной. Стекла запотели, но все-таки было видно, как в зале, среди клубов табачного дыма, одни посетители сражаются в бильярд, другие в карты; и Лурса вспомнил, что никогда не был способен вписаться вот так в чужое спокойное существование. Он завидовал этим людям. Завидовал всем, кто жил вокруг него, рядом с ним, завидовал незнакомым прохожим, которые шагали мимо, шли куда-то.

Завидовал Эмилю Маню! Трепещущему, как туго натянутая струна, издерганному, до того нервному, что мучительно было следить за слишком частыми переменами его лица; этому Маню, то говорившему о своей любви, то о смерти, недоверчиво и пристально приглядывавшемуся к Лурса, умолявшему его, готовому тут же вновь перейти к угрозам!

Эмиль Маню с дружками проходил по этим улицам в тот же час. И Николь с ними! День за днем, час за часом они придумывали себе приключения.

А родители тем временем притворялись, что живут, украшали свои дома, заботились о выправке слуг, о качестве коктейлей, беспокоились, удался ли им званый обед или партия в бридж.

Вот Марта заговорила о своем сыне. Полно, да знает ли она его? Совершенно не знает! Не знает так же, как Лурса еще накануне не знал своей дочери!

Дойдя до «Боксинг-бара», он, не колеблясь, открыл дверь и отряхнул мокрое пальто.

Небольшая комната, освещенная неярким светом ламп, была почти пуста. На столике дремала кошка. Около стойки хозяин с двумя женщинами играл в карты; с первого взгляда Лурса догадался, что обе его партнерши принадлежат к той ночной породе дам, которые выползают на улицу только с наступлением темноты.

Никогда он не думал о том, что такие существуют в их Мулэне. Он сел, скрестил ноги. Джо, положив на стол карты и недокуренную сигарету, подошел к нему:

— Чем могу служить?

Лурса заказал стакан грога. Джо поставил воду на электрическую плитку и, пока вода грелась, украдкой поглядывал на клиента. Женщины тоже смотрели на него, посасывая сигареты. Кажется, одна из них собиралась испробовать на Лурса свои чары, но Джо махнул ей рукой, как бы говоря, что ничего, мол, не выйдет.

Кошка громко мурлыкала. В баре было удивительно спокойно. Даже шаги прохожих не были слышны.

— Может, вы хотите со мной поговорить, месье Лурса? — спросил Джо, поставив перед посетителем стакан грога.

— Вы меня знаете?

— Когда вы заходили сюда после полудня, я сразу решил, что это вы. Я ведь слышал, понимаете?

И он машинально кинул взгляд на стоявший в углу столик, за которым, очевидно, и собиралась вся компания.

— Разрешите?

Он присел рядом с Лурса. Женщины покорно ждали.

— Просто удивительно, что полиция до сих пор меня не допросила. Прошу заметить, я к этому делу никакого касательства не имею. Напротив, если кто и мог их утихомирить, так только я один! Но сами знаете, как в их годы…

Джо чувствовал себя вполне непринужденно, — видно, он был способен беседовать таким же развязным тоном и со следователем или даже с судьей.

— Не говоря уже о том, что они больше трепались, чем делали… Хотите знать мое мнение? Так вот: все эти гангстеры из кинокартин им голову вскружили. Поэтому-то они и держались так нахально, как будто и впрямь блатные. Но если вы думаете, что я хоть столечко в этом замешан, то ошибаетесь… Ну что, разве я не прав?

Джо заговорил полным голосом, очевидно обращаясь к двум своим дамам:

— А что я вам всем говорил?.. Сколько раз предупреждал, что рано или поздно у меня из-за них будут неприятности. Когда они слишком напивались, я отказывался им подавать… В тот вечер, когда они привели с собой мальчишку-новичка, Эмиля, и когда он умолял меня, чтобы я дал ему денег под залог его часов, я двадцать франков ему дал, а от часов отказался… Оно и понятно, в мои-то годы…

Должно быть, содержателя «Боксинг-бара» заинтриговал Лурса, который так не походил на тот образ, какой Джо себе составил. Интересно, что тут нарассказывали о нем мальчишки? Должно быть, изобразили его безнадежным пьяницей и скотиной!

Джо улыбнулся чуть ли не фамильярно:

— Но больше всего меня удивило, что вы ничего не слышали… Иногда они торчали у вас в доме до пяти часов утра… Так что я начал уже подумывать…

— Что вы выпьете?

Джо подмигнул. Еще немного, и он бы дружески толкнул Лурса локтем в бок, и тот ничуть бы не рассердился, напротив!

— Пожалуй, стаканчик мятной… Уважаете мятную?

Проходя мимо девиц, Джо им подмигнул. Одна девица тут же поднялась, одернула юбку и тем же движением поправила под юбкой штанишки, которые, очевидно, были ей узки и впивались в ляжки.

— Пойду пройдусь, — заявила она.

Через несколько минут Лурса и боксер остались вдвоем в баре, где стояла клейкая, как сироп, тишина.

— Хотите знать мое мнение? Мне ведь виднее, чем многим другим. Не то чтобы они мне исповедовались, потому что я не любитель… Но собирались здесь почти каждый вечер… Я слышал их разговоры, хотя виду не показывал. Так вот, к примеру, ваша барышня и месье Эдмон, я пари готов держать — между ними ничего не было… Даже больше скажу: уверен, что месье Эдмон женским полом вообще не интересуется… Меня в таких делах не проведешь… Он слабосильный… И поклясться готов, из робких… А робкие — они отчаянные… Ну а мальчишка…

Мальчишка — это, конечно, Эмиль Маню, и Лурса понравилось, что боксер говорит о нем с симпатией.

— Уже в первый вечер я хотел посоветовать ему уйти. А также и еще одному, они называли его Люска, он с утра до вечера торчит на улице, торгует с лотка от «Магазина стандартных цен». Вы меня поймите хорошенько… Месье Эдмон и тот тип, который время от времени сюда заглядывал, вот только имя его забыл, словом, сын одного промышленника, — они могут себе позволить валяться в постели, вставать хоть в полдень… А потом, если и случится худое, родители тут как тут… Но когда приходит мальчишка не бог весть какой раскормленный, да и дома, видать, у них с деньгами негусто… Такие-то и стараются не отстать и даже перегнать прочих… Этот Эмиль, он никогда, видать, и вина-то не пил, по лицу было заметно… На следующий день они сюда не явились, но через два дня месье Эдмон мне рассказал, что они сшибли какого-то человека и он лежит у вас в доме… Хотите верьте, хотите нет, но я им сразу заявил, пусть идут в полицию…

Минутами Лурса приходилось делать усилия, чтобы убедить себя, что это он сидит здесь, слушает рассказ Джо, что ему хочется слушать еще и еще, даже задавать вопросы.

— А Большого Луи вы знали?

— Нет. Но я о нем слыхал. И сразу все понял. Тип, надо сказать, не особенно приятный, под стать всем деревенским бродягам. Словом, такие, как он, способны удушить девчонку, если она попадется им одна в лесу, или пришибить старика из-за какой-нибудь сотни франков… Да вы такие вещи лучше меня знаете, ведь вы адвокат. Зря они сдрейфили, лучше бросили бы его на обочине… А когда его поместили у вас, в порядочном доме, когда он увидел, что все эти юнцы с ума от страха сходят, а ваша дочка за ним ухаживает, как сиделка, ну, конечно, он решил этим воспользоваться!.. Еще бы, прямо на золотую жилу напал! И чего только он от них не требовал…

Свойским жестом он протянул Лурса сигарету, поднес зажигалку.

— Единственное, что я могу вам сказать, что у всех у них было тяжело на душе. Они уже не дурачились, как раньше… Иногда шушукались между собой, а стоило мне подойти, сразу замолкали… Только ведь это не мое дело. Разве не так? А вот насчет того, как они рассчитывали от него отделаться… потому что нельзя же в самом деле держать покойника в вашем доме… По-моему, они собирались оттащить его к реке… Да что там! Лучше будет, если я вам все скажу. Так вот, немного за полдень месье Эдмон заглянул после лекции ко мне. Он и всегда-то бледный, а в тот раз был просто зеленый, а глаза ввалились, как у роженицы. Я даже засомневался, давать ли ему вина или нет. «Тут один дурака свалял, — говорит он мне. — А эти кретины все принимают всерьез». Я надеялся, что он еще что-нибудь сообщит, и уставился на него. Но, видно, он здорово торопился. «Неприятностей не оберешься. — Это он уже с порога сказал и даже вздохнул. — Особенно при такой матушке, как моя…»

Карла, говоря о Маню, ласково называла его «месье Эмиль». Джо Боксер, говоря о Доссене, называл его «месье Эдмон», потому что тот был сыном богача, владельца завода сельскохозяйственных машин, а возможно, также считал его главарем, ведь Эдмон всегда платил за всю компанию.

Лурса вникал в слова Джо, как в текст книги. Он копался в них, жадно выискивая мельчайшие крупицы правды.

Видно, Джо уже успел привыкнуть к своему клиенту, к его мохнатой большой голове, к его водянистым глазам, потому что, поднявшись, предложил на сей раз по собственному почину:

— Разрешите повторить?

Он подал грог и снова без церемонии уселся рядом с Лурса.

— Нынче днем я все время ждал, когда вы придете меня порасспросить. А потом решил: раз тут замешаны молодые люди из лучших семей, дело замнут… Однако говорят, что месье Эдмона вызывали в суд.

— А кто вам сказал?

— Сказал тот, что из банка… Как же его звать? Ах да, Детриво… Вот уж чего я не могу взять в толк, почему он с ними связался… Вы его знаете?

— Нет.

— Высокий такой, тощий… Правда, в их годы все худые, один только колбасник жирный. Но этот банковский хоть и тощий, но на них не похож — в очках, волосы на пробор, и уж до того чинный, до того стеснительный, прямо на нервы действует… Говорят, что его папаша тридцать лет кассиром работает в том же банке… Можете себе представить, какой у них начнется тарарам! Он и так совсем голову потерял…

— Кто, отец?

— Нет, сын… Примчался сюда на велосипеде сразу же, как кончил работу. Думаю, что он получил записочку…

Записочку от Николь, черт побери! Никого не забыла, пришлось их Карле побегать по городу!

— …Он боялся возвращаться домой. Спросил меня вроде бы и не про себя, насчет парижской полиции, скоро ли она обнаружит в случае надобности человека… Я ему посоветовал не удирать, сказал, что через несколько месяцев все равно найдут…

Возможно, боксер вдруг почувствовал смутную тревогу, уж слишком невозмутимо спокоен был Лурса.

— Скажите, вы сами этим делом займетесь? Говорят, когда вы выступаете в суде, дело почти наверняка выиграно, только выступаете вы нечасто. Во всяком случае, если я понадоблюсь вам как свидетель… Конечно, у меня, как и у всех нас, грешных, были в прежние годы неприятности с полицией, но со времени последней амнистии я перед законом чист как стеклышко… Они и заикнуться об этом не имеют права.

Лурса не мог заставить себя встать и уйти. Он злился, что сидит здесь, слушает, и в то же время весь внутренне дрожал от возбуждения, как ребенок, которому рассказывают захватывающую сказку, и, как бы ни была она длинна, ему все мало.

— А что такое их «Харчевня утопленников»? — спросил он, подавляя в себе желание заказать четвертый стакан грога.

Глаза у него уже пощипывало. Ему было жарко. Не следовало бы нынче вечером пить лишнего.

— Откровенно говоря, ничего особенного. Просто они выдумывали невесть что. К примеру, если они встречали у меня какого-нибудь незнакомого парня, они тут же сочиняли, будто это опасный рецидивист… А то уверяли, что за ними следит полиция, и посылали меня поглядеть, нет ли кого на улице. Думаю даже, что все они накупили себе револьверов, только не посмели пустить их в ход.

— Однако один все-таки осмелился и пустил в ход! — прервал его Лурса.

И где?! У него в доме! Под его кровом! И никто в их городе Мулэне, а он еще меньше, чем прочие, не подозревал, что существует группа молодежи, живущая своей особой, отличной от других жизнью.

Эдмон был ласков со своей мамочкой, ласков, как девчонка, об этом постоянно твердила Марта, ставя сына в пример… А вечером…

— Сколько я вам должен?

— Шестнадцать франков… Я посчитал вам, так сказать, как другу, как им… А по-вашему, тот, кто стрелял… сойдет это ему с рук, то есть найдут смягчающие?

Джо говорил со знанием дела, только старался избегать кое-каких слов, видно, был стреляный воробей.

— В последнее время здорово придираются… В Руане казнили парня, а ему и девятнадцати не было…

На углу улицы Лурса натолкнулся на одну из тех двух девиц; раскрыв зонтик, она прогуливалась взад и вперед по тротуару, ковыляя на высоких каблуках, и, заметив адвоката, фамильярно бросила: «Покойной ночи!»

Он взбунтовался, не пожелал возвращаться домой, в свою конуру, где увяз, как в болоте, на целых восемнадцать лет. И сделал нечто совершенно неожиданное. Очутившись на площади Алье и увидев проезжавшее мимо пустое такси, он окликнул шофера:

— Знаете кабачок, который называется «Харчевня утопленников»?

— Это не со стороны старого почтамта?

— По-моему, да.

— Значит, вас туда везти?

Шофер, с виду добродетельный отец семейства, испытующе оглядел клиента и наконец соизволил открыть дверцу.

— Туда и обратно получится шестьдесят франков.

Сколько же времени он не пользовался такси, особенно ночью? Вряд ли он даже помнил своеобразный запах ночных улиц, пригороды, новый квартал за кладбищем, где жил Эмиль Маню со своей матерью.

— Что-то горит! — проговорил шофер, оглянувшись.

Тлел окурок, который Лурса кинул на коврик и плохо притоптал каблуком.

— А знаете, боюсь, что там уже все улеглись…

Лурса попалась частная машина давнишнего выпуска, где водитель не отделен от пассажира. Чувствовалось, что шофер не прочь поболтать. «Дворники» с противным скрипом ползали по ветровому стеклу. Время от времени их ослеплял свет фар встречных машин.

— Подождите-ка, кажется, поворот здесь… Признаться, нечасто сюда приходится ездить…

В конце разбитой дороги, метрах в двухстах от фермы с выбеленными известью стенами, они заметили поблескивавшую ленту реки, низкий болотистый берег и трехэтажный дом, откуда падал свет.

— Вы там долго задержитесь?

— Не думаю.

Он прочел все на свете, все переварил, все передумал, старался день за днем, год за годом решить все вопросы, которые ставит перед собой человечество, и не умел сделать того, что умеет любой, — войти в кабачок, сесть за стол.

Откровенно говоря, он даже не подозревал, что существуют подобные места, и продвигался поэтому как-то боком, подозрительно оглядываясь вокруг.

Однако пресловутый кабачок оказался обыкновенным кафе, много опрятнее, чем обычные пригородные заведения, со своими выкрашенными масляной краской стенами, с многоцветными рекламами и со стойкой из лакированной сосны.

Кабачок, неизвестно почему, производил впечатление скорее частного дома, хотя тут, как и полагается, стояли в ряд столики, а на полках красовались бутылки. Здесь было как-то чересчур мирно, даже интимно, словно на кухне у хозяев средней руки. Окна были плотно прикрыты занавесками кремового цвета.

За одним из столиков сидел посетитель, мужчина средних лет, и Лурса принял его за торговца зерном или птицей. Впрочем, еще у входа он заметил грузовичок с потушенными фарами.

Рядом с торговцем сидела молоденькая девушка, и, когда адвокат открыл дверь, ему почудилось, будто торговец быстро отдернул руку от зада девицы.

Теперь они вдвоем уставились на Лурса и ждали, заинтригованные или раздосадованные. А он уселся за столик, снова отряхнул свое тяжелое намокшее пальто.

— Что прикажете? — спросила, подходя к нему, девушка.

— Грога.

— Очаг уже потушили, а газа у нас нет. Может, возьмете стаканчик рома?

Она открыла крашеную дверь и крикнула, закинув голову к площадке лестницы:

— Мама! Ева!..

Потом вернулась к своему кавалеру, положила локти на стол и улыбнулась ему со всей любезностью, на какую только способен человек, падающий с ног от желания спать.

— Ну, что же вы ему ответили? — полушепотом спросила она, по-видимому продолжая прерванный разговор.

Дверь, ведущая внутрь заведения, так и осталась открытой. А там, в темноте, Лурса разглядел смотревшую на него женщину, очень худую, лет сорока; верно, она уже собиралась ложиться, так как в волосах у нее торчали бигуди.

Их взгляды встретились, и женщина отступила в темноту, исчезла, очевидно, поднялась на второй этаж, где сразу же затопали над головой Лурса по крайней мере две пары ног. Только минут через пять появилась Ева, до того похожая на сидевшую за столиком девушку, что Лурса сразу догадался, что это сестры, и, когда она подошла к нему, его обдало приторным запахом только что поднявшейся с постели женщины.

— Что вы заказали?

— Ром, — бросил Лурса.

— Стакан или рюмку?

Он заказал стакан. Все здесь вызывало его любопытство. Ему ничего не хотелось упустить. Он пытался представить себе компанию молодых людей и Николь… Эмиля Маню, который в тот вечер приехал с ними сюда в первый раз и напился…

За Лурса наблюдали. Старались угадать, зачем он явился. Ева подала ему ром, но присесть рядом не посмела. С минуту она постояла у столика, потом отошла к стойке, а торговец птицей тем временем вытащил из кармана кошелек:

— Сколько я вам должен?

— Уже уходите?

Торговец молча указал глазами на Лурса, как бы желая сказать: «А стоит, по-вашему, оставаться?»

Она ласково улыбнулась, проводила его до дверей, даже вышла на крыльцо, где, должно быть, быстро клюнула своего кавалера в щеку, позволила себя обнять.

Когда она вернулась в зал, с нее уже слетело прежнее оживление, но она все же попыталась из последних сил быть любезной и даже кинула в сторону Лурса:

— Ну и погодка!

Потом спросила:

— Вы не здешний? Вы коммивояжер?

Сестры были не уродливые, скорее даже миловидные, но уж очень бесцветные.

— До чего пить хочется, Ева! Не закажете ли мне, месье, лимонаду?

Лурса определенно казалось, что время от времени мамаша этих барышень заглядывает из темноты в полуоткрытую дверь, поэтому он сконфузился, словно его поймали на месте преступления.

— За ваше здоровье! Может, вы и для Евы стаканчик закажете? Выпей чего-нибудь, Ева…

Кончилось тем, что обе сестры очутились за его столиком; он не знал, о чем с ними говорить, и таращил глаза. Девицы обменивались понимающими, весьма красноречивыми взглядами. А он, видя это, догадался, чего от него ждут, и окончательно смутился.

— Сколько с меня?

— Девять франков пятьдесят… У вас мелочи нет?.. Вы на машине приехали?

Шофер, сидя за рулем, поджидал его и сразу тронул машину.

— Ну как, видно, не вышло?.. Я вас предупреждал, но поди знай… Кто хочет выпить и похохотать или девчонок немного пощупать, это еще можно… А вот насчет всего прочего…

Тут только Лурса отдал себе отчет, что к его смущению примешивается чувство известной гордости: как-никак, его сочли человеком, который едет за несколько километров в пригород, едет в специальное заведение, чтобы пощупать девочек.

Он сам бы не мог объяснить, почему к этому мимолетному ощущению гордости примешалось вдруг воспоминание о его сестре Марте. Он увидел, как она стоит в своем блекло-зеленом одеянии, а он бьет ее по щеке. Ему хотелось, чтобы она сейчас на него посмотрела…

— А много туда народу ездит? — спросил он и нагнулся, чтобы расслышать ответ шофера.

— Ездят больше завсегдатаи, которые воображают, что в один прекрасный день им удастся… Ездят молодые люди целыми компаниями. Этим хочется пошуметь, и в городе, в тамошних кафе, они не смеют…

В новом квартале, где были проложены еще не все улицы и где жил Эмиль Маню, уже потухли огни. А в «Боксинг-баре» за спущенными занавесками можно было разглядеть два темных силуэта.

— Куда везти?

— Да не важно куда… Высадите хотя бы здесь, на углу…

Как гуляка, который вопреки здравому смыслу желает затянуть уже окончившийся праздник, Лурса старался продлить сегодняшний вечер, он шел, изредка останавливаясь и вслушиваясь в шум отдаленных шагов.

На их улице стояли большие дома, похожие на его собственный особняк, и он ненавидел эти дома, как ненавидел тех, кто живет в них, как ненавидел собственную сестру, Доссена, Рожиссара и его супругу, Дюкупа и помощника прокурора — всех этих людей, которые не сделали ему ничего плохого, но которые находились по ту сторону баррикады, где, в сущности, было и его место, там, где он находился бы сейчас, если бы жена его не сбежала с неким Бернаром, если бы он восемнадцать лет не просидел сиднем в своем кабинете, если бы случайно не открыл кишение жизни, о чем он и не подозревал, не обнаружил жизни, существовавшей отдельно от той официальной, показной жизни города, не разглядел бы наконец совсем иные существа, о чем он тоже не подозревал; в частности, собственную дочь Николь, не испугавшуюся следователя и разославшую записочки по всему городу, Джо Боксера, поставившего ему угощение, Эмиля Маню, который то хорохорился, то рыдал — всех, включая этого хилого Эдмона Доссена, наделавшего хлопот своему хлыщу-папаше и своей утонченной мамочке; вплоть до банковского служащего, сына образцового кассира, которого он еще не видел и который — вот кретин! — решил скрыться в Париже, и этого Люска, торгующего на улице от «Магазина стандартных цен»…

Тут только он обнаружил, что забыл ключ от входной двери. Он позвонил, хотя отлично знал, что Карла побоится пойти отворить, и Николь, верно, спит сном праведницы.

На всякий случай он свернул в тупик и, обнаружив, что черный ход, как и всегда, не заперт, вошел в дом.

Вошел с таким ощущением, будто он сам отчасти принадлежит к их шайке.

VI

Все было как в сказке: лежа в постели со спутанной бородой, которая подрагивала от мощного храпа, как пырей на ветру, он, очевидно, казался огромным, огромным и злым, настоящий Злой Людоед.

А она, Карла, вошедшая на цыпочках в кабинет, разглядывавшая с порога хозяина, была Фея-хлопотунья, которая обегала весь город, лишь бы спасти свою любимицу Принцессу, разнося записки на улицу Алье, к Люска, к Детриво, к Доссену, Фея, суровая ко всем людям, но на редкость добрая к той, кому отдала свою жизнь.

Лурса невольно улыбнулся. Эта мысль пришла ему в голову как раз в ту минуту, когда Фина ковыляла к его постели, с любопытством поглядывая на хозяина. Как знать? Когда он лежал по утрам вот так, вяло вытянувшись во весь рост, в сущности совсем беззащитный, возможно, ее не раз подмывало отомстить ему иным способом, а не просто корчить по его адресу гримасы?

Опять шел дождь, он понял это сразу. К тому же с вечера он забыл закрыть ставни в кабинете.

— Что это, Фина?

— Письмо.

— И вы решили разбудить меня ради письма?

— Его жандарм принес и сказал — срочное.

Он отметил про себя, что у Фины усталый, угрюмый вид, что вся она какая-то пришибленная. Сейчас ей было не до их ежеутренних мелких перепалок, она явно ждала, когда он распечатает конверт.

— Что-нибудь плохое? — спросила она.

— Прокурор просит меня зайти сегодня утром в суд.

Вот, должно быть, удивилась Карла, увидев, что он, пренебрегши ритуалом утреннего вставания, сразу же вскочил с постели и быстро оделся.

— Мадемуазель встала? — спросил он, застегивая брюки.

— Она уже давно ушла.

— Сколько сейчас времени?

— Около одиннадцати. А мадемуазель ушла, когда еще десяти не было.

— Вы не знаете, куда она пошла?

Сейчас оба с молчаливого уговора как бы заключили перемирие. Фина ответила не сразу, она подозрительно оглядела Лурса, но, очевидно, решила, что лучше сказать правду.

— За ней приходила мать месье Эмиля.

— Мать Эмиля Маню?

И Фина ответила жестко, так, словно в этом был виноват Лурса:

— Его сегодня утром арестовали.

Итак, пока он лежал в постели, потел, дрых, как огромный мохнатый зверь… Лурса видел в окне тускло-зеленое небо, мокрую пустынную улицу, молочницу с мешком на голове, пересекавшую мостовую, зонтик, завернувший за угол, и каменные стены домов в расплывчатых пятнах сырости.

Стояло глухое, грустное время года, пожалуй, еще более грустное, чем белесый зимний холод, и было ветрено, как в День Всех Святых. Он представил себе новый квартал у кладбища, новые длинные улицы. Как же называется их улица? Ах да, улица Эрнест-Вуавенон! И названа она не в честь какой-нибудь местной знаменитости, а просто по имени владельца этого участка.

И живут там люди, которые, пока он лежит в постели, сморенный сном, подымаются на рассвете, выходят навстречу этой сырости и едут на работу в город, по большей части на велосипеде.

Как и когда за ним пришла полиция? Безусловно, раньше восьми часов, чтобы схватить Эмиля Маню, пока он не уехал в книжный магазин. Должно быть, на углу стоял полицейский, и соседи поглядывали на него, приподняв занавески.

А госпожа Маню тем временем готовила завтрак, Эмиль одевался…

Как бы желая добить хозяина, Карла, глядя куда-то в сторону, бросила ему самый тяжелый упрек:

— Он пытался себя убить…

— Что? Хотел покончить жизнь самоубийством? Чем?

— Револьвером.

— Он ранен?

— Да не вышло у него… Осечка… Когда он услышал, что полицейские говорят с его матерью в коридоре, он побежал на чердак и там…

Стены в их коридоре, конечно, выкрашены под мрамор, Лурса был в этом уверен, перед каждой дверью половичок, а эти скоты из полиции, которые всегда кажутся почему-то слишком громоздкими, непременно оставляют на паркете следы своих мокрых сапожищ.

Фина начала оправлять постель. Лурса снял с вешалки свое не просохшее после вчерашней ночи пальто, взял котелок. На дворе стоял пронизывающий холод, как в пещере, и иной раз среди множества совершенно одинаковых капель, барабанивших по крышам домов, попадались какие-то особенно крупные и злые.

Итак, первой мыслью госпожи Маню было пойти за Николь. Чтобы ее упрекать? Конечно нет! И тем не менее в глубине души она, мать этого мальчика и к тому же стоящая на общественной лестнице бесконечно ниже, чем Лурса, она, госпожа Маню, не может не считать Николь ответственной за эту катастрофу.

Как, должно быть, стыдно было ей идти по своей улице, по своему кварталу! Она шла и плакала, говорила сама с собой вслух! Умоляла Николь вмешаться.

И обратно они шли вдвоем. Шли защищать Эмиля, оставив его, спящего Людоеда, под охраной Карлы.

Тут только Лурса понял смысл письма, полученного от прокурора, письма, которое не было, в сущности, официальной повесткой:

Дорогой друг,

мне сообщили, что вас невозможно поймать по телефону. Не соблаговолите ли вы срочно зайти в прокуратуру?

Жду вас.

Письмо было подписано Рожиссаром, и Лурса отметил, что прокурор постарался написать письмо как можно суше.

Адвокат вовсе не собирался хорохориться. И не думал о том, как должен себя вести. Однако, когда он проходил через приемную, где толпились посетители и его коллеги адвокаты в мантиях, он против собственной воли зашагал с таким видом, с каким идет человек, которого ждут враги и который решил ввязаться в бой. Ссутулившись, засунув руки в карманы, он, тяжело ступая, стал подниматься по лестнице.

Не доходя до лестничной площадки, он заметил двух женщин, которые сидели на скамейке, прислонившись к выкрашенной в неопределенно-зеленый цвет стене; так как он поднимался, ему сначала бросился в глаза подол черной юбки и ботинки на пуговицах, принадлежавшие госпоже Маню, матери Эмиля; она держала в руке носовой платочек, а ее соседка, которой могла быть только Николь, сжимала эту руку с платочком не столько нежным, сколько машинальным жестом.

Госпожа Маню не плакала, но, видно, уже наплакалась вволю, и в глазах ее застыло растерянное выражение. Тут же ждал своей очереди какой-то старичок, а на соседней скамейке между жандармами сидел бродяга.

Лурса поднялся на самый верх, прошел мимо двух женщин, даже не оглянувшись на них, без стука открыл дверь прокурорского кабинета.

Он удачно избежал сцены в коридоре, и то уж слава богу! В полутемном кабинете находились двое — на фоне окна видны были два темных силуэта, и оба обернулись одновременно, как по команде.

— Наконец-то! — не удержался Рожиссар, направляясь к письменному столу и подвигая себе стул.

Вторым оказался Дюкуп, какой-то особенно крысоподобный, и Лурса заметил, что оба с умыслом стараются держаться подальше от него, иначе им пришлось бы подавать ему руку.

— Садитесь, Гектор. Держу пари, что я вас разбудил.

При всем желании Рожиссар не мог обращаться к Лурса иначе, как по имени, коль скоро они состоят в родстве и даже росли вместе. Зато он отыгрался за это послабление, подпустив шпильку в конце фразы. С той же целью он принял важный вид и с преувеличенным вниманием стал копаться в бумагах, словно перед ним находился обычный преступник, которого следует поначалу хорошенько запугать.

А Дюкуп остался стоять в позе постороннего зрителя, которому известен весь ход спектакля и который заранее предвкушает удовольствие.

— Я очень огорчен тем, что произошло… Даже больше чем огорчен… Я не желаю от вас ничего скрывать и прошу вас не разглашать того, что я вам сейчас скажу: вчера вечером я позвонил в министерство и попросил у них совета, заметьте, впервые за все годы моей работы!

Весь этот город, все эти крыши, которые сечет дождь, мокрые следы на полу в кулуарах суда, две женщины на скамейке… А Эмиль? Ясно, в каком-нибудь мерзком закутке этой твердыни правосудия он ждет допроса в обществе полицейского.

— Разумеется, я вызвал вас неофициально. Мы с Дюкупом считаем необходимым с вами проконсультироваться или хотя бы держать вас в курсе дела. Так вот, вчера Дюкуп долго допрашивал сына Доссена, и я сам присутствовал на допросе, вернее, на части допроса. Вы его знаете, ведь он ваш племянник… Признаюсь, мне от души жаль беднягу… Я не раз с ним встречался у них в доме на обедах… Он производил на меня впечатление хрупкого, болезненного юноши, удивительно нежного, даже руки и глаза у него девичьи… В кабинете Дюкупа, который, надо сказать, вел допрос весьма деликатно, ваш племянник проявил прямо-таки болезненную чувствительность, так разнервничался, что я уже думал было вызвать врача. Сначала он долго не сдавался, а потом заговорил…

Реакция Лурса на это сообщение была столь неожиданна, во всяком случае неожиданна для обоих его собеседников, что они удивленно на него взглянули и умолкли: адвокат поднялся, снял пальто, повесил его в знакомый стенной шкаф, вынул из кармана пачку сигарет, снова сел на стул и, положив себе на колени записную книжку, тряхнул правой рукой с зажатым в ней карандашом, чтобы грифель встал на место.

— Разрешите?

Те двое обменялись тревожным взглядом, не зная, как объяснить такое поведение, скрыта ли в нем угроза.

— Полагаю, вы сами понимаете: то, что я вам сообщаю, станет известно через несколько часов всему городу, ибо невозможно замять дело, раз помимо всего прочего совершено убийство. Министерство придерживается моего мнения: во всей этой драме Эдмон Доссен лишь статист и, если хотите, в известной мере жертва. Я его понимаю, особенно теперь, когда я имел случай убедиться в его необыкновенной впечатлительности. Так вот, несколько молодых людей из хороших семей, и не только из хороших, посещали маленький бар возле рынка; и в числе прочих сын колбасника, сын одного…

— Знаю! — прервал прокурора Лурса.

— В таком случае вы, очевидно, знаете также, что ваша дочь являлась как бы центром этой группы, а ваш дом был их штаб-квартирой. Я в отчаянии, и не только из-за вас, но и из-за всех нас, так как скандал отзовется на всем высшем обществе Мулэна. Согласитесь, что в суде будет достаточно трудно убедить наших милейших присяжных, будто эта шайка молодежи могла собираться ночами в доме, танцевала там под патефон и напивалась, а хозяин дома…

Дюкуп, видимо взявший на себя роль публики, одобрительно закивал.

— Все это не зашло бы столь далеко, если бы три недели назад в их группу не попал новичок, некто Маню, который в первый же вечер предложил угнать машину — если вам угодно, одолжить ее на время у владельца, — дабы вся компания могла продолжать веселиться в некоем пригородном кабачке… Замечу, кстати, что Эдмон Доссен вел себя во всей этой истории самым достойным образом; надеюсь, вам известно, что именно он взял на себя неблагодарную роль позвонить доктору Матре и потребовал от него сохранения профессиональной тайны…

Самое любопытное было во время рассказа прокурора обнаруживать в памяти полузабытые воспоминания детства, особое выражение лица, манеры Марты. Лурса померещилось, что он и сейчас слышит ее голос в ответ на родительский вопрос, кто из них двоих нашкодил: «Гектор!»

А так как уже тогда Марта была болезненной и такой же нервной, как теперь ее сынок, родители не осмеливались ей перечить. Однако это не мешало ей бросать на брата торжествующий взгляд, в котором ясно читалось: «Опять я их провела! А ты влип!»

Рожиссар Жердь с приличествующей в подобных обстоятельствах миной продолжал:

— Я вынужден был заняться одной из сторон вопроса, который неизбежно станет публичным достоянием. Другими словами, я пытался установить, каковы были на самом деле отношения между Доссеном и Николь… И уверен, что Эдмон не солгал и что между ними ничего не было… Просто они развлекались, разыгрывая перед друзьями и незнакомыми людьми комедию близости, делали вид, что они любовники; но это была только игра. Простите, что я касаюсь таких вещей. Но не думаю, что так же было и с вышеназванным Маню… Присутствие раненого в вашем доме стало превосходным поводом для ежевечерних встреч… И я имею все основания полагать, что раненый дурно влиял на молодого человека… Словом, у меня сложилось вполне определенное мнение… Надеюсь, вы признаёте за мной наличие известного опыта в вопросах криминалистики. Маню принадлежит к разновидности экзальтированных юнцов, которых при желании можно превратить или в святых, или в каторжников, поскольку у них нет ничего за душой и они с величайшей легкостью воспринимают чужие импульсы… Все прочие забавлялись более или менее невинно, а он внес в эту игру достаточно опасную струю реального действия… Конечно, Доссен не мог сформулировать это так же четко, но таков подтекст его признаний… С появлением Маню сборища приняли совсем новый характер, и члены группы замышляли даже вылазки, целью которых был настоящий грабеж… Допустим, что главная вина падает на Большого Луи, о котором продолжают поступать самые неприятные сведения… В связи с этим вам небезынтересно будет узнать, что в течение двух недель, которые Большой Луи провел под вашим кровом, он отправил несколько почтовых переводов общей суммой на две тысячи шестьсот франков в деревню некоей девице, от которой имеет троих детей и которая проживает где-то в Нормандии… Копии этих переводов обнаружены… Я поручил тамошнему прокурору произвести проверку в Онфлэре и допросить эту женщину; в случае надобности я дам распоряжение доставить ее сюда. Все это — увы! — приводит нас к тому, что в моих глазах является бесспорной истиной, и Дюкуп, которому я благодарен за проявленные им во время следствия такт и беспристрастность…

Лурса кашлянул. Только кашлянул, и больше ничего, и рассеянно продолжал штриховать рисунок, который набросал в своей записной книжке.

— …Этот Маню, попав под влияние Большого Луи и действуя по его указке, вынужден был совершать нечистоплотные поступки, ибо, по словам Доссена, эти две тысячи шестьсот франков могли быть добыты только им, Маню… Испугался ли Маню в конце концов? Или Большой Луи стал предъявлять непомерные требования?.. Так или иначе, он решил его убрать…

И добавил торжественным тоном, так, словно Лурса не был в курсе дела:

— Я велел арестовать Маню сегодня утром. Сейчас он здесь. Через несколько минут я рассчитываю начать допрос…

Рожиссар поднялся, подошел к окну и выглянул на улицу.

— Самое огорчительное во всем этом деле то, что ваша дочь сочла своим долгом сразу же примчаться сюда вместе с матерью этого юноши. Сейчас обе они сидят в коридоре… Впрочем, вы сами их, должно быть, видели… Дюкуп попытался вмешаться, попросил, разумеется неофициально, вашу дочь не афишировать себя до такой степени, но ответа не получил… В данных обстоятельствах, если мне предложат выступить в роли обвинителя, трудно будет объяснить…

Лурса поднял голову.

— Почему вы не арестовали мою дочь? — отчеканил он удивительно безмятежным тоном.

— Ну, пока до этого еще не дошло. Тем не менее я велел вас вызвать. Хотел поговорить с вами, сразу ввести в курс дела. Ваше положение в городе несколько особое. Вас уважают, ибо каждый знает, до какой степени пагубно отразились на вас известные несчастные события… Вам прощают ваши странности и…

При этих словах Лурса вдруг вспомнил, что ничего еще не пил утром.

— …Впрочем, нет нужды уточнять… Конечно, было бы значительно лучше, если бы Николь получила другое воспитание, если бы за ней приглядывали, как за всеми девушками… и…

Лурса снова кашлянул. Те двое переглянулись почти тревожно. Конечно, они ждали иного: что им придется иметь дело или с униженным, разбитым человеком, который будет их умолять, или с разбушевавшимся пьяницей, которого без труда можно осадить.

— У вас есть доказательства против Эмиля Маню?

— Во всяком случае, достаточно сильные подозрения. В ночь убийства он был в вашем доме. Ваша дочь в этом призналась. Она чуть ли не хвасталась тем, что большую часть вечера он провел в ее спальне…

Раз этого Лурса ничем не проймешь, будем говорить начистоту.

— Поняли наконец, в чем дело?

— Мне очень хотелось бы присутствовать при допросе Эмиля Маню.

— Вы намерены защищать его в суде?

— Еще не знаю.

— Послушайте, Гектор…

Прокурор сделал знак Дюкупу, и тот вышел из комнаты с самым независимым видом, затем прокурор приблизился к Лурса и заговорил вполголоса:

— Мы с вами родственники… Моя жена ужасно удручена всей этой историей… Ваша сестра Марта звонила мне сегодня утром… Эдмон слег… Его положение внушает самую серьезную тревогу, так как он находится в состоянии сильнейшей нервной депрессии. Шарль вернулся из Парижа нынче утром и тоже мне звонил… Излишне говорить, что он без злобы не может слышать вашего имени… Утром все чуть было не уладилось… Когда полиция пришла за Маню, он улизнул на чердак и попытался покончить с собой… Или револьвер отказал, или, находясь в лихорадочном состоянии, Маню забыл спустить предохранитель… А может быть, решил разыграть комедию, что тоже не исключено… Так или иначе, если бы произошел несчастный случай, нам легче было бы замять дело… То, что он виноват в убийстве, не подлежит никакому сомнению, тем более что попытка самоубийства выдала его с головой… Но давайте предположим на минуту, что, желая отомстить, он втянет в это дело вашу дочь, Эдмона и всех их друзей… Согласитесь, что весь город, ваши родные и друзья достаточно долго уважали ваше желание жить в одиночестве и молчали о ваших маниях, пристрастиях и чудачествах… Теперь создалось серьезное, я бы сказал, даже трагическое положение…

Лурса, закурив сигарету, сказал:

— Нельзя ли ввести Маню?

Однако он был взволнован. Но совсем не так, как им хотелось. Лурса волновался, как мальчик на первом любовном свидании; и знай те двое об этом, они задохлись бы от злости.

Он ждал Маню! Ему не терпелось увидеть его вновь! Он завидовал Карле, которая накануне бегала по всему городу, разнося записки от Николь! Завидовал своей дочери, сидевшей на скамейке в суде в обществе жандармов и воров, рядом с плачущей матерью; завидовал дочери, которая невозмутимо бросала вызов всем тем, кто нарочно шнырял взад и вперед, глядя на нее с жалостью и любопытством.

С ним произошло нечто удивительное, неожиданное, настоящее потрясение! Он вылез из своей берлоги! Вышел в город, на улицу!

Он вдруг увидел Николь за обедом, Николь, которая за неимением горничной сама поднималась и принимала блюда у подъемника, ставила их на стол, не проронив ни слова.

Он видел Маню… Слышал Джо Боксера… Он посетил эту подозрительную харчевню с двумя девицами, за которыми из-за приоткрытой двери следит их матушка в халате…

Ему захотелось…

Было чудовищно трудно не только произнести это вслух, но даже сформулировать свою мысль про себя, тем более что все это было для него непривычно и он боялся смешных положений.

Он не осмелился докончить: «захотелось жить». Может быть, лучше сказать: «захотелось драться»? Это, пожалуй, точнее. Встряхнуться, стряхнуть солому, приставшую в логове, подозрительные запахи, въевшиеся в кожу, всю непереносимую прогорклость своего я, которое слишком долго томилось между четырех стен, уставленных книгами…

И броситься вперед…

Сказать Николь, сев за стол против нее, сказать сейчас же, непринужденным, даже легкомысленным тоном: «Не бойся!»

И пусть она поймет, что он такой же, как они, что он с ними, а не с теми, другими, что он со своей дочерью, с Карлой, с Эмилем, с этой матерью, дающей уроки музыки.

Сегодня он еще не пил! Он отяжелел, зато чувствовал себя сильным, прекрасно владел собой.

Он поглядывал на дверь. Его сжигало нетерпение. Он ловил шумы, различал шаги полицейских в длинном коридоре, приглушенный крик госпожи Маню, ее рыдания; видимо, она пыталась броситься на шею сыну, но ее оттолкнули…

Наконец-то… В щелку двери просунулась жестко очерченная физиономия полицейского в штатском, который взглядом спросил прокурора и, получив столь же молчаливый ответ, по знаку Рожиссара ввел молодого человека…

Рожиссар, который каждый год отправлялся на поклонение святым местам в Лурд[7] и в Рим в блаженной надежде зачать ребенка, заговорил так, как полагается говорить прокурору:

— Господин следователь задаст вам несколько вопросов, но ваши ответы записываться не будут, так как этот допрос неофициальный. Можете поэтому говорить совершенно искренне, что я от души вам и советую…

Почему первым среди всех присутствующих мальчуган заметил именно Лурса? Именно Лурса искали его живые быстрые глаза с первой же минуты, когда его ввели в кабинет прокурора, где царил официальный полумрак.

И Лурса невольно отпрянул, смущенный и опечаленный. Да, опечаленный, ибо он сразу почуял, что Эмиль сердит на него, что именно его юноша считает ответственным за все случившееся. Даже, пожалуй, более того! Казалось, он говорит: «Я приходил к вам и чистосердечно признался во всем. Расплакался перед вами. Сказал все, что было у меня на сердце. И вас, вас я встречаю здесь. Это из-за вас меня арестовали, из-за вас, который…»

Эмилю не предложили стула. Роста он был среднего, брючина на правом колене была забрызгана грязью. Хотя он старался овладеть собою, руки его тряслись.

Лурса завидовал ему. Даже не так его восемнадцати годам, как его способности приходить в такое полное отчаяние и, стоя здесь почти в полуобморочном состоянии, считать, что вся вселенная рухнула, знать, что мама плачет, Николь ждет и никогда не заподозрит его ни в чем дурном, что Карла приняла его, только его одного, в сердце свое, хотя, казалось бы, вся ее неистовая любовь уже давно отдана Николь.

Его любят! Любят безудержно! Любят безоговорочно! Пусть его мучат, пусть его осудят, пусть казнят, все равно три женщины всегда будут верить в него!

Что он сейчас чувствовал? Он, должно быть, весь напрягся, чтобы не повернуться к Лурса, чтобы глядеть прямо на Дюкупа, который сидел теперь за письменным столом, в то время как прокурор шагал по кабинету.

— Как вам уже сказал господин прокурор…

— Я не убивал Большого Луи!

Эти слова взорвались, как бомба, неудержимо и смятенно.

— Попрошу меня не прерывать… Как вам уже сказал господин прокурор, сейчас идет не официальный допрос, а скорее частная беседа…

— Я не убивал!

Он схватился рукой за край письменного стола: стол был красного дерева, обтянутый зеленой кожей. Возможно, ему отказали ноги. Только он один замечал этот письменный стол, это тусклое окно, куда заглядывал день, которого все они не видели, не желали видеть.

— Не хочу идти в тюрьму!.. Я…

Он повернулся всем телом к Лурса, и во взгляде его горело безумное желание броситься на адвоката и расцарапать ему физиономию.

— Это он, это он вам сказал…

— Успокойтесь! Прошу вас…

Прокурор положил руку на плечо Эмиля. А Лурса понурил голову, его жгло настоящее горе, какое-то смутное неопределенное чувство стыда за то, что он не сумел внушить доверие этому мальчугану.

Впрочем, и Николь тоже. И Карле. И уж разумеется, этой несчастной матери, мимо которой он только что прошел!

Он их враг!

— Это я попросил месье Лурса присутствовать при разговоре, учитывая особое положение, в каком он очутился. Убежден, что вы не отдаете себе в этом отчета. Вы молоды, импульсивны. Вы действовали безрассудно и, к несчастью…

— Значит, вы думаете, что это я убил Большого Луи?

Он задрожал всем телом, но не от страха, Лурса сразу об этом догадался, а от жестокой тоски, от сознания, что тебя не поймут посторонние, что ты один против всех, ты загнан, окружен, отдан на растерзание двум коварным чиновникам в присутствии какого-то Лурса, который сейчас казался юноше огромным злобным зверем, притаившимся в углу.

— Неправда! Я воровал, верно! Но и другие тоже воровали.

Он заплакал без слез, только лицо его исказила гримаса, с непостижимой быстротой сменившаяся десятком других, так что на него больно было смотреть.

— Меня не имеют права арестовывать одного!.. Я не убивал!.. Слышите? Я не…

— Ш-ш! Тише, тише…

Прокурор испугался, что крики Эмиля услышат в коридоре, хотя дверь кабинета была обита войлоком.

— Меня увели из дома в наручниках, будто я…

Неожиданно для всех присутствующих Дюкуп ударил по столу разрезальным ножом и машинально прикрикнул:

— Молчать!

Было это до того неожиданно, что пораженный Маню замолчал и тупо уставился на следователя.

— Вы находитесь здесь, чтобы отвечать на наши вопросы, а не для того, чтобы разыгрывать непристойную комедию… Вынужден призвать вас к благоразумию…

Эмиль, нетвердо стоявший на своих по-мальчишески тонких ногах, пошатнулся, над его верхней губой и на висках заблестели капли пота. Шея его сзади напоминала цыплячью.

— Вы не отрицаете, что позаимствовали, — видите, как вежливо я с вами говорю, — чужую машину, чтобы отвезти своих приятелей за город. Машина принадлежала помощнику мэра, и по вашей неопытности или потому, что вы находились в состоянии опьянения, произошел несчастный случай.

Насупив брови и хмуря лоб, который прочертили три складки, Эмиль вслушивался в слова следователя, но ничего не понимал. Слова доходили до него с трудом, были просто набором звуков, лишенных всякого смысла, даже слово «машина» не дошло до сознания. Фразы были слишком длинные, Дюкуп слишком спокоен, слишком сух и прям, слишком подозрителен.

— Нужно заметить, что до того дня, вернее, до той ночи о юношах, ставших впоследствии вашими друзьями, в городе не было никаких разговоров и у них не было никаких неприятностей.

Эмиль снова оглянулся. Его взгляд встретился со взглядом Лурса, который сидел в самом темном углу кабинета около камина в стиле ампир.

Маню по-прежнему ничего не понимал. Барахтался в какой-то жиже. Искал точки опоры. Взгляд его говорил: «Что вы еще выдумали?»

— Обернитесь ко мне и соблаговолите отвечать на вопросы. Давно вы работаете в качестве продавца в книжном магазине Жоржа?

— Год.

— А до того?

— Учился в школе.

— Простите, простите! А не работали ли вы некоторое время в агентстве по продаже недвижимого имущества на улице Гамбетты?

На сей раз мальчик яростно оглядел их всех и крикнул:

— Да!

— Не скажете ли вы нам, при каких обстоятельствах вы ушли из агентства?

Мальчишка вызывающе вскинул голову. Он весь словно застыл, с головы до ног.

— Меня выгнали! Да, выгнали! Точнее, господин Гольдштейн, плативший мне двести франков в месяц при условии, что я буду разъезжать по их делам на своем собственном велосипеде, выгнал меня потому, что в так называемой малой кассе оказалась недостача в двенадцать франков.

— Или около того. В малой, как вы выражаетесь, кассе хранились деньги, которые Гольдштейн выдавал вам на марки, на заказные отправления, на мелкие канцелярские расходы. В течение известного времени он терпеливо следил за вами, отмечал все ваши расходы на посылки, ваши траты и так далее. Таким образом, он поймал вас с поличным… Вы мошенничали с марками и с расходами на транспорт.

Наступило молчание, долгое, давящее. Дождь не унимался. И тишина, царившая в коридоре за дверью, почему-то казалась еще более пугающей, чем здесь, в кабинете прокурора.

Рожиссар движением руки остановил Дюкупа, и тот понял, что не стоит задерживаться на мелочах.

Но было уже слишком поздно. Следователь колко и настойчиво спросил:

— Ну, что же вы нам скажете?

Молчание.

— Полагаю, что вы признаетесь?

Тут трое мужчин почти физически увидели вздох Маню, шедший из самой глубины легких; потом он выпрямился, медленно обвел присутствующих глазами и отчеканил:

— Больше я ничего не скажу!

Взгляд его задержался на лице Лурса, и в нем промелькнула тень колебания, сомнения — возможно, потому, что большие глаза адвоката были еще печальнее, чем всегда.

VII

Через полчаса по зданию суда разнесся слух, что Лурса будет защищать Эмиля Маню. Он еще сидел в кабинете прокурора. Дверь все время оставалась закрытой, только раз Рожиссар покинул комнату — он обещал жене позвонить в половине двенадцатого и, не желая говорить из кабинета, ходил в соседнее помещение.

— Он чуть ли не умолял мальчишку, чтобы тот согласился взять его защитником! — сказал месье Жердь своей не менее длинной супруге, находившейся на другом конце провода.

Прокурор явно преувеличивал. Правдой было лишь то, что описываемая им сцена прошла довольно-таки нелепо, и повинны в этом были в равной мере все присутствующие. Рожиссар с Дюкупом растерялись, когда юноша рассвирепел и отказался отвечать на их вопросы. Они отошли к окну и стали вполголоса совещаться. Вернувшись к столу, Дюкуп объявил:

— Я считаю своим долгом сообщить вам, что по закону вы можете уже сейчас вызвать сюда своего будущего адвоката и потребовать его присутствия при дальнейших допросах…

Понятно, что при слове «адвокат» Маню машинально взглянул на Лурса. Просто по ассоциации идей. Однако Лурса чуть ли не покраснел. Возможно, ему еще удалось бы скрыть свои чувства от людей взрослых. Но не от этого мальчугана, потому что те чувства, которые сейчас владели им самим, были столь же наивными и столь же бурными, как чувства ребенка.

Он буквально сгорал от желания защищать Эмиля! И так как он знал, что желание это светится в его глазах, он отвернулся.

Маню ему не доверяет. А раз не доверяет…

Те двое, Рожиссар и Дюкуп, ничего не поняли, потому что реакция Эмиля была чисто мальчишеская, не как у взрослого, но он, Лурса, решил, что понимает, так как хотел понять. Эмиль насторожился. Он думал: «Возможно, из-за него меня и взяли… Он сердится, что я скомпрометировал его семью… Он в родстве со всеми этими людьми…»

И он произнес вслух, стараясь поймать взгляд своего партнера по игре:

— Я выбираю господина Лурса!

Это означало: «Вы видите, я ничего не боюсь! Мне нечего скрывать! Я и сам еще не знаю — враг вы мне или друг. Но сейчас, когда я доверился вам, доверился по доброй воле, вы не посмеете меня предать!..»

Прокурор и следователь переглянулись. Дюкуп озабоченно почесал авторучкой кончик своего длинного носа. А Лурса просто сказал:

— Согласен… Полагаю, господа, что в таком случае после опознания личности обвиняемого вы дадите мне время изучить дело. Давайте отложим допрос на завтра.

Прокурор вызвал секретаря.

Когда Лурса вышел из прокурорского кабинета, до Николь и госпожи Маню уже дошла новость. Они обе одновременно поднялись со скамейки. Николь поглядела на отца с любопытством, только с любопытством. Она еще не понимала. И предпочитала выжидать.

Но трудно было требовать такой же выдержки от матери Маню.

Вся публика в приемной могла видеть их троих — в центре Лурса, поглядывавшего вокруг с каким-то странным выражением. Некоторые нарочно замешкались, чтобы на него посмотреть.

У госпожи Маню были красные, заплаканные глаза, в руке она комкала носовой платочек. Подобно всем несведущим в вопросах правосудия, она засыпала Лурса вопросами:

— Раз его не обвинили, почему же его не выпускают? Как же можно держать в тюрьме человека, когда против него нет никаких доказательств? Все это те, другие, господин Лурса! Поверьте мне, я его знаю и говорю, что его втянули другие…

Кое-кто улыбался. В глазах адвокатов зрелище их коллеги, на которого насел клиент, всегда немного комично. Поэтому-то они стараются избегать публичных сцен.

А он, Лурса, продолжал стоять здесь словно нарочно. Госпожа Маню тоже была чуточку смешна, смешна и трогательна, как-то удивительна жалка, минутами трагична.

— До последнего времени мальчик даже из дома никогда не выходил… В конце концов, если хотите, это я виновата в том, что произошло… Я ему каждый день твердила: «Эмиль, разве можно после работы безвыходно сидеть в комнате? Ты слишком много читаешь… Пойди подыши свежим воздухом, повидайся со своими сверстниками». Мне хотелось, чтобы его друзья заглядывали к нам вечерком, играли в какие-нибудь игры…

Время от времени она, несмотря на свое волнение, бросала на Лурса чересчур проницательные взгляды; несмотря ни на что, она не доверяла ему, как, очевидно, не доверяла любому, даже сыну.

— Он начал по вечерам уходить с Люска, и мне это определенно не понравилось… Потом стал возвращаться все позже и позже, да и характер у него изменился. Я не знала, куда он ходит… Иногда он спал в ночь всего часа три…

Слушал ли ее Лурса? Он смотрел на Николь, которая с некоторым нетерпением ждала конца этих излияний. Смотрел на тонкое лицо матери Маню, которая считала своим долгом время от времени всхлипывать.

— Если это ему поможет, не стесняйтесь с расходами… Мы люди небогатые. У меня на руках свекровь… Но ради него я соглашусь до конца моих дней сидеть на черством хлебе…

Молодой стажер изредка слал корреспонденции в одну парижскую газету. Не снимая мантии, он сбегал за фотографом, который жил напротив здания суда. И оба внезапно возникли перед Лурса, причем фотограф был вооружен огромным аппаратом, каким снимают новобрачных или банкеты.

— Разрешите?

Госпожа Маню приняла достойный вид. Лурса даже бровью не повел. Когда съемка окончилась, он сказал Николь:

— Проводите госпожу Маню до дому. Дождь, по-моему, стал еще сильнее. Возьмите такси…

Он был уже почти с ними, но они еще не приняли его в свой круг. Особенно чувствовалось это за завтраком, который подавала Карла, поднявшаяся для такого случая из кухни. Новая горничная, которая явилась нынче утром, не подошла, по крайней мере по словам Фины.

Фине так не терпелось узнать все подробности, что она, подавая на стол, не переставала расспрашивать Николь. Не то чтобы она не доверяла Лурса. Тут, возможно, крылось нечто более серьезное, чем недоверие. Она просто не знала его и боялась, как бы он не навредил!

— А что он сказал?

— Да ничего не сказал, Фина. Я его видела только мельком. Он выбрал отца своим адвокатом…

А отец ел, пил, и рядом с ним, по обыкновению, стояла бутылка бургундского. Он охотно вмешался бы в беседу, да застеснялся. Однако заметил:

— Я увижусь с ним сегодня в тюрьме… Если вы, Николь, хотите ему что-нибудь передать…

— Нет… Или, вернее, скажите ему, что полицейские сделали у них обыск, но ничего не обнаружили…

Самое удивительное было то, что Карла теперь вертелась возле Лурса, как пес возле нового хозяина.

— А в котором часу вы с ним увидитесь? — спросила Николь.

— В три…

— А мне нельзя его повидать?

— Сегодня нет. Завтра я направлю просьбу судье…

Все получалось пока что неловко, как-то неуверенно.

Но, пожалуй, еще показательнее, чем все эти разговоры, был один факт, до того мелкий, что даже Фина ничего не заметила, хотя именно он свидетельствовал о том, что в доме повеяло чем-то новым.

Лурса выпил примерно полбутылки. А обычно к этому времени он уже успевал выпить целую и доканчивал ту, что ему ставили на стол. Когда Лурса потянулся за бутылкой, Николь взглянула на отца. Он почувствовал ее взгляд, понял, что он означает… На миг его рука застыла над столом. Но все же он налил себе вина, налил меньше четверти стакана, будто устыдясь чего-то.

А через несколько минут он прошел к себе в кабинет, где сегодня утром даже не успел поставить греться бургундское.

Все тот же промозглый холод, тюремный двор, коридоры, надзиратель, куривший длинную вонючую трубку.

— Добрый день, Тома.

— Добрый день, господин Лурса. Давненько я не имел удовольствия вас видеть. Вы к тому молодому человеку пришли, если не ошибаюсь? Где вам угодно его видеть, в приемной или у него в камере? Он рта не раскрыл с тех пор, как его сюда доставили, даже от еды отказался.

В городе по случаю хмурой погоды уже зажгли фонари, в витринах вспыхнул электрический свет. Лурса с кожаным портфелем в руках последовал за Тома, который отпер дверь под номером 17 со словами:

— Подождите-ка здесь. Я сейчас уведу другого.

Эмиля поместили в камере для двоих. И, увидев его соседа, адвокат недовольно нахмурился. Судя по всему, в напарники Эмилю попался завсегдатай мест заключения, типичная шпана, растленный субъект, которому, вероятно, поручили прощупать новичка.

Маню сидел в своем уголке. Оставшись наедине с Лурса, он только чуть-чуть поднял голову и взглянул на адвоката. Стояла тишина, особенно гнетущая, потому что тюрьма находилась в центре города, а его дыхание сюда не долетало; тишину прервало лишь чирканье спички по коробку, так как Лурса собирался закурить.

— Не хотите сигарету?

Отрицательное покачивание головы. Но уже через секунду Эмиль протянул за сигаретой руку и неуверенно произнес:

— Спасибо!

Обоих смущало это свидание с глазу на глаз, особенно остро ощущал неловкость Лурса; желая сбросить оцепенение тишины, он спросил:

— Почему вы пытались покончить с собой?

— Потому что я не хотел идти в тюрьму.

— Однако сейчас вы в тюрьме и сами могли убедиться, что не так страшен черт, как его малюют. Впрочем, долго вы здесь не останетесь. Кто убил Большого Луи?

Он явно поспешил. Маню откинул голову таким резким движением, что адвокату почудилось, будто он готовится к прыжку.

— Почему вы меня спрашиваете об этом? Вы, должно быть, думаете, что я знаю? Может, вы тоже считаете, что убил я?

— Я убежден, что не вы. И надеюсь это доказать. Но если вы мне не поможете, боюсь, мне это, к несчастью, не удастся…

Смущало Лурса не то обстоятельство, что они сидят вдвоем в этой плохо освещенной камере, а отчетливое сознание, что ставит он вопросы не потому, что так велит профессиональный долг, а скорее из любопытства.

Если бы еще речь шла об обыкновенном, так сказать, безличном любопытстве. Но ему хотелось знать все, чтобы приблизиться к их компании, войти в нее самому.

Впрочем, слово «компания» ничего не объясняло; просто свой порядок вещей, своя жизнь в ходе общей жизни, чуть ли не особый город в городе, своя особая манера мыслить и чувствовать, крохотная щепотка человеческих существ, которые, подобно некоторым планетам в небесах, следуют по своей собственной таинственной орбите, нисколько не заботясь о великом мировом порядке.

Именно потому, что некий Эмиль, потому, что некая Николь очутились вне установленных людьми правил, их так трудно было приручить. Лурса мог сколько угодно вращать своими большими водянистыми глазами, крутить головой, как медведь или, вернее, как бородатый морж…

— Можете ли вы сказать, через кого вы свели знакомство с шайкой?

— Я уже вам говорил — через Люска!

Итак, Маню, несмотря на свой растерянный вид, все-таки сохранил здравый смысл, ибо помнил все, что наговорил в запале адвокату, хотя, казалось, тогда совсем потерял хладнокровие.

— Вам сообщили правила, принятые шайкой, и всякие там пароли?

Лурса пытался припомнить собственное детство, но ему пришлось заглянуть в свое прошлое много дальше, за пределы возраста Эмиля, ибо в восемнадцать лет он был уже одинок.

— Существовал устав…

— Писаный?

— Да… Его хранил в бумажнике Эдмон Доссен… Он, должно быть, его сжег…

— Зачем?

Очевидно, юноша счел этот вопрос нелепым, так как вместо ответа молча пожал плечами. Но Лурса не пал духом, наоборот, он решил, что все же добился успеха, и снова протянул Эмилю портсигар.

— Полагаю, что этот устав составил Доссен?

— Мне об этом не сообщили, но это вполне в его характере.

— Что в его характере? Организовывать общества?

— Усложнять жизнь! Разводить писанину! Он заставил меня подписать один документ насчет Николь…

Тут требовался бесконечно деликатный подход. Одно неловкое слово — и Маню опять уйдет в свою раковину. Лурса не решился приставать к нему с расспросами. И попытался обратить все в шутку:

— Контракт?

И мальчуган, не поднимая глаз от бетонного пола, ответил:

— Он мне ее продал… Вам этого не понять… Это входило в правила… По уставу ни один член группы не имел права отнять у другого женщину без его согласия и без особого возмещения…

Он покраснел, только сейчас догадавшись, что для чужого уха все это звучит чудовищно и ужасно. И однако, это была чистая правда!

— И за сколько же вы ее купили?

— Я обязался уплачивать пятьдесят франков в месяц в течение года.

— А Эдмон? Значит, он был предыдущим владельцем?

— Так, по крайней мере, он пытался представить дело, но я отлично видел, что между ними никогда ничего не было…

— Полагаю также, что мой племянник Доссен сжег и эту бумажку… С ваших слов получается, вроде он был у вас главарем…

— Он и был!

— Итак, речь шла не о простых встречах друзей, но о настоящей организации. Как же она называлась?

— Банда «Боксинг».

— Джо Боксер входил в нее?

— Нет… Устав он знал, но не хотел мешаться в такие дела, потому что у него патент…

— Не понимаю…

— Ну, если бы его взяли, у него отобрали бы патент… Так как он рецидивист…

Лурса не улыбнулся, услышав это столь неожиданное в устах Эмиля слово. За стенами тюрьмы на город уже, должно быть, спустилась ночь. Порой из коридора доносились размеренные шаги надзирателя.

— У вас были определенные дни для сборищ?

— Мы встречались каждый день в «Боксинг-баре», но эта явка была необязательной. Только по субботам все обязаны были собираться в баре и приносить…

Он замолчал.

— Что приносить?

— Если я скажу вам все без утайки, вы сохраните профессиональную тайну?

— Я не имею права говорить что-либо без вашего разрешения.

— Тогда дайте мне еще сигарету… У меня их отобрали. Не только сигареты, но и все, что было в карманах. И шнурки от ботинок тоже.

Он готов был разреветься. Еще секунду назад он говорил вполне здраво, а сейчас, увидев свои ботинки без шнурков, проведя рукой по распахнутому вороту сорочки, он судорожно дернул шеей, еле сдерживая рыдания.

— Будьте мужчиной, Маню! — произнес Лурса почти без иронии в голосе. — Вы говорили, что каждую неделю члены группы должны были приносить…

— Какой-нибудь украденный предмет! Вот что! Я не желаю лгать! Я знал, когда Люска обещал свести меня с ними, что у них это принято…

— Откуда вы это знали?

— Мне говорили.

— Кто?

— Почти все молодые люди в городе были в курсе дела… Подробностей они, конечно, не знали… Но говорили, что существует шайка…

— Вы давали клятву?

— Письменно.

— Полагаю, что вам надо было пройти через какое-то испытание?

— Как раз та машина… Если бы оказалось, что я не умею водить, я должен был бы пробраться в пустой дом, просидеть там час и вернуться с какой-нибудь вещью…

— С любой?

— Предпочтительно с какой-нибудь громоздкой, чтобы трудно было ее вынести. Это как бы состязание… Самым простым считалось стащить что-нибудь с прилавка… Люска однажды принес тыкву весом в десять кило…

— А что вы делали с добычей?

Эмиль насупился и молчал.

— Полагаю, что все это сносилось ко мне в дом?

— Да, на чердак!

— До того как вы вступили в шайку, сколько времени продолжались такие налеты?

— Должно быть, месяца два… не знаю точно… По-моему, этой игре Эдмон научился на каникулах в Экс-ле-Бэне, там несколько человек развлекались такими делами…

Лурса не раз спрашивал себя, как могла установиться такая близость между Николь и ее кузеном Эдмоном. А все оказалось так просто! Правда, удивляться начал он еще в отдаленную эпоху — кажется, дня три тому назад, — когда еще безвылазно сидел в своей берлоге.

Его сестра Марта как-то сообщила письмом, что сняла в Экс-ле-Бэне виллу, и спрашивала, не отпустит ли он погостить к ним Николь.

Николь провела там месяц, и Лурса не беспокоился о ней, вообще не беспокоился, жила ли она дома или уезжала.

Значит, вот какими играми в Экс-ле-Бэне развлекались юноши и девушки из хороших семейств, пока их родители посещали водолечебницы и казино!

— Эдмон приносил много вещей?

— Однажды он принес серебряное ситечко для кофе из пивной на улице Гамбетты. Другой раз начался спор, так как Детриво заявил, что будет брать потихоньку вещи только у себя дома, а по-настоящему не желает воровать, боится… Тем не менее, когда Большой Луи заговорил о полиции, даже признался, что находится не в ладах с правосудием и не желает, чтобы его снова забрали, именно Эдмон хвастался тем, что мы делали…

— Все это происходило в маленькой комнатке на третьем этаже?

— Да… Эдмон слишком уж умничал, все раздувал… Это в его стиле… Уверен, что Большой Луи стал требовать денег только из-за него… Он утверждал, что из-за несчастного случая, то есть из-за нас, он не может работать, а жена ждет почтовых переводов… Сначала он потребовал тысячу франков и велел принести их на следующий день…

— Вы устроили складчину?

— Нет! Все от меня отступились!

— И кто же достал эту тысячу?

— Я…

Теперь он уже не плакал, а просто отвернулся к стене, потом вдруг, повинуясь внутренней потребности, взглянул с вызовом прямо в глаза адвокату:

— А что я мог, по-вашему, сделать? Все твердили, что виноват я, что я нахвастался, будто умею водить машину… Из-за Большого Луи я каждый вечер мог видеться с Николь… Я все вам должен говорить, верно? Ведь вы мой адвокат… Вы сами захотели! Да, да! Я это сразу почувствовал… Не знаю, почему вы так поступили, только вам захотелось! Теперь пеняйте на себя! Если бы я мог убежать с Николь, не важно куда…

— А она, что она говорила по этому поводу?

— Ничего не говорила.

— А где вы взяли тысячу франков?

— Дома… Мама еще не знает… Я рассчитывал рано или поздно возвратить… Я знаю, где у мамы лежат деньги: в бельевом шкафу, в старом папином бумажнике…

— А остальную сумму?

— Какую остальную?

— Две тысячи шестьсот франков?

— Кто вам о них сказал?

— К сожалению, приобщено к делу. Полиция обнаружила почтовые переводы, которые Большой Луи посылал своей подружке…

— А где доказательства, что это я их посылал?

— Приходится предполагать, что вы.

— Люска дал мне взаймы четыреста франков… А остальные… Рано или поздно вы все равно узнаете, потому что, когда он будет сводить счета… Я не знал, что делать… Большой Луи мне угрожал, говорил, что предпочтет во всем покаяться полиции и нас всех засадят в тюрьму. Вы знаете господина Тестю?

— Рантье с Оружейной площади?

— Да… Это наш клиент… Он покупает много книг, особенно дорогие издания, мы их для него выписываем из Парижа… Так вот, Тестю пришел в магазин, когда господин Жорж поднялся на минуточку к себе выпить чаю — он всегда в четыре часа пьет чай… и заплатил по счету… Тысячу триста тридцать два франка… Я их взял… Я рассчитывал вернуть их до конца месяца…

— Каким образом?

— Не знаю. Я бы нашел средство… Не могло же так длиться вечно… Клянусь, я не вор! Впрочем, Эдмон был в курсе…

— В курсе чего?

— Я объявил ему, что не желаю до бесконечности быть козлом отпущения… Пускай и другие мне помогут… Если бы они не напоили меня в тот день…

Отдаленные гудки автомобиля прорезали густой пласт тишины, напомнив обоим, что рядом лежит небольшой городок и каждый житель здесь убежден, что знает, чем живет его сосед.

Почему именно сейчас Лурса вспомнил о Судейском клубе? Никакого отношения к их разговору это не имело. Несколько лет назад судьи и адвокаты — было это в ту эпоху, когда бридж только-только начал проникать в провинцию, — решили создать свой клуб, так как в городе клуба бриджистов еще не существовало.

В течение нескольких недель все сколько-нибудь значительные обитатели Мулэна получали циркуляры и приглашения. Был даже создан временный комитет, и Дюкупа выбрали генеральным секретарем.

Потом избрали постоянный комитет под председательством Рожиссара и одного генерала. Почему именно генерала? И под клуб купили особняк на углу авеню Виктора Гюго.

Лурса обнаружил свое имя в списке членов клуба не потому, что он дал согласие, а потому, что зачисляли подряд всех влиятельных лиц Мулэна. Он даже получил роскошно изданные бюллетени клуба.

Но и в тишь его кабинета, где он отгородился от мира, доходило эхо споров, которые вспыхивали каждый раз, когда вставал вопрос о приеме новых членов. Кое-кто настаивал, чтобы прием в клуб был ограничен, чтобы в него входили только сливки мулэнского общества. Другие, напротив, в целях пополнения бюджета предлагали более демократический статут.

Судейские оспаривали у адвокатуры почетные места; три заседания были посвящены вопросу о приеме некоего хирурга, делавшего пластические операции, причем одна половина членов клуба требовала его принять, а другая отвергала его кандидатуру.

Дюкуп, все еще находившийся на посту генерального секретаря, последовал примеру прокурора, когда тот с доброй половиной своих соклубников вышел из состава правления после одного особенно бурного заседания.

Потом о клубе забыли, и вспомнили всю эту историю только через несколько недель, в тот самый день, когда поставщики предъявили свои требования, и тут лишь обнаружилось, что главный распорядитель подписывал довольно странные счета…

Правда и то, что дело чуть не дошло до суда; от каждого члена клуба пришлось потребовать определенной денежной жертвы, на что многие ответили отказом.

— Скажите-ка, Маню…

Он чуть было не сказал: Эмиль.

— Мне необходимо знать всех членов вашей, как вы выражаетесь, шайки… Большой Луи никогда не говорил, что его намеревается посетить кто-нибудь из его друзей или сообщников?

— Нет!

— А о том, что его любовница собирается приехать в Мулэн?

— Нет!

— Между вами обсуждался вопрос о том, что надо как-нибудь от него отделаться?

— Да.

Надзиратель постучал в дверь, приоткрыл ее:

— Вам пакет, господин адвокат… Принес из прокуратуры рассыльный…

Лурса разорвал конверт и прочел несколько строк, напечатанных на машинке:

«Прокурор имеет честь сообщить мэтру Лурса, что некий Жан Детриво исчез из родительского дома со вчерашнего вечера».

Все запутывалось окончательно! И как на грех, он, Лурса, за восемнадцать лет отучился понимать чужую жизнь.

Однако он что-то чувствовал… Ему казалось, что надо сделать еще одно усилие, и он ухватит все эти… все эти…

— Детриво… — произнес он вслух.

— Что, что?

— Что вы думаете о Детриво?

— Он наш сосед… Его родители построили дом на нашей улице.

— А как он попал в шайку?

— Сам не знаю… Он очкарик… Всегда хотел быть всех хитрее или, как он говорил, всех объективнее. Он такой бледный, тихий…

— Из прокуратуры мне сообщили, что он исчез.

Маню задумался, и забавно было видеть, как этот взрослый мальчуган размышляет; даже лицо его стало по-мужски напряженным.

— Нет! — сказал он наконец.

— Что нет?

— Не думаю, что это он… Он воровал зажигалки.

Лурса утомили эти постоянные усилия, которых требовала от него беседа. Потому что приходилось расшифровывать каждую фразу, словно стенограмму или написанное кодом письмо.

— Не понимаю, — признался он.

— Это было легче всего… Он покупал в табачном магазине сигареты, а там на прилавке выставлены зажигалки… Он нарочно ронял несколько штук на пол… Потом извинялся, поднимал их, а одну клал себе в карман…

— Скажите, Маню…

Он снова чуть было не назвал его Эмилем. Чуть было не задал вопрос, который не следовало задавать. Он хотел спросить: «Каким все-таки побуждениям повиновались вы, идя на воровство?»

Нет, нет! Слишком глупо! Он понял это, еще в сущности ничего не поняв; он барахтался между внезапными вспышками озарения и противоречиями.

— И все-таки был один из вашей компании…

— Да.

— Кто?

Молчание. Маню по-прежнему глядел в пол.

— Не знаю.

— Доссен?

— Не думаю… Или тогда…

— Что тогда?

— Тогда он боялся бы…

Впервые за весь сегодняшний день Лурса почувствовал, что ему недостает обычной порции вина. Он устал. Обмяк.

— Вероятно, завтра к девяти часам утра вас отведут в суд. Попытаюсь увидеться с вами до допроса. Если не удастся, я, во всяком случае, буду присутствовать. Не спешите с ответом. В случае надобности открыто спрашивайте у меня совета. Думаю, что следует сказать всю правду о воровстве…

Он понимал, что Маню разочарован, да и Лурса чувствовал разочарование, сам не зная почему. Очевидно, потому, что хотел ускорить ход событий, надеялся одним махом проникнуть в тот неведомый мир, существование которого он лишь предчувствовал.

Да и Эмилю он не сказал ничего определенного. Когда дверь за адвокатом закрылась, тот оказался во власти все той же растерянности…

Правда, дверь в камеру тут же открылась снова. Это вернулся адвокат.

— Да, я совсем забыл! Я немедленно сделаю заявление, чтобы к вам в камеру поместили кого-нибудь другого. Этот — «наседка». Но не доверяйте и тому, кто придет на его место.

Может быть, все это потому, что между ними существует разница почти в тридцать лет? Словом, контакта не получилось! Выйдя из ворот тюрьмы под дождь, Лурса, прижимая к левому боку портфель, поглядел на язычки газа, на отблески фонарей, на улицу, где у перекрестка двигалась плотная толпа.

Справа находилось маленькое бистро, откуда некоторым заключенным приносили обед. Лурса вошел.

— Красного вина…

Сейчас было самое время выпить. Он был растерян, чуть ли не с тоской вспоминал свой кабинет с его устоявшимся одиночеством.

Трактирщик в вязаной фуфайке молча глядел, как Лурса пьет вино, и наконец спросил:

— По-вашему, много народу втянуто в это дело? Верно ли, что почти все молодые люди из хороших семей состояли в шайке?

Итак, весь город был уже в курсе дела.

— Налейте еще…

Вино было густое, терпкое, лиловатое.

Лурса расплатился. Для первого раза он слишком долго пробыл на воле, слишком много общался с людьми. Разве выздоравливающий человек может с первого же дня ходить, не отдыхая, с утра до вечера?

Вновь очутившись на улице, он, однако, заколебался — ему захотелось снова зайти в суд, без всякой на то причины, просто чтобы вдохнуть воздуха, которым дышит враждебный лагерь.

Часть вторая

I

Лурса поднял голову, исподтишка поглядел на дочь, встал с кресла и пошел помешать в печурке, которая временами, особенно когда налетал шквальный ветер, начинала фыркать. Он чувствовал, что Николь, старательно склонившаяся над папками, наблюдает за ним, даже не скосив глаз, что она как бы держит его на кончике невидимой нити, и все-таки направился к стенному шкафу, открыл его, взял бутылку рома.

— Тебе не холодно? — неловко буркнул он.

Она ответила, что не холодно, и в голосе ее прозвучали одновременно упрек и снисхождение. Уже несколько раз он ставил бутылку на место, не налив себе рома, и только глубоко вздыхал от усталости.

— Последняя ночь!.. А завтра…

Было уже за полночь, и город был пустынный, небо светлое, но какое-то безжалостно-светлое, по улицам гулял ветер, вздымая с мостовой тонкую снежную пыль.

Ставни в кабинете он не закрыл, и на всей их улице, во всем их квартале окошко Лурса было единственным живым пятнышком.

Они приближались к концу туннеля, туннеля протяженностью в три месяца. Утром первого января уже рассеялась тяжелая скуфья сырости, давившая на город. Кончились эти липкие ночи, когда невольно держишься поближе к домам, а с крыш падают капли, и все бело-черное и блеклое, как офорт.

Ночи стали такие длинные, что от прожитого дня ничего не оставалось в памяти, кроме слабо освещенных лавчонок, запотевших окон, подбитых мраком улиц, где каждый прохожий становился загадкой.

— До чего ты дошла? — спросил Лурса, садясь и шаря вокруг себя, чтобы отыскать пачку сигарет.

— До шестьдесят третьей! — ответила Николь.

— Тебя не клонит ко сну?

Она отрицательно покачала головой. Шестьдесят три папки из девяноста семи! Девяносто семь папок стопкой лежали здесь, на письменном столе, одни — разбухшие от бумаг, другие — совсем плоские, в них подчас хранилась всего одна-единственная страничка.

Посреди каминной доски на бесцветном листке календаря выделялись огромные черные цифры: воскресенье 12 января. И так как было за полночь, уже наступил понедельник 13 января, другими словами, наступил этот день.

Возможно, для других он ничего не значил. Но для Лурса, для Николь, для Карлы, для горничной, для некоторых людей в их городе и вне его, понедельник 13-го был концом туннеля. В восемь часов утра наряд полиции выстроится на ступеньках здания суда и будет проверять пропуска, которые были розданы не щедро. Тюремная карета доставит Эмиля Маню, который за это время успел еще похудеть, но возмужал и которому мать на той неделе купила новый костюм; Лурса в раздевалке наденет свою мантию, с ней немало повозилась Николь, выводя жирные пятна.

— Разве нет второго допроса Пижоле? — удивилась Николь, наморщив лоб.

Кто знает, кто такой Пижоле? Они! Они да еще несколько человек, которые так долго корпели над этим делом, что могли бы объясняться между собой на непонятном для других языке.

— Был лишь один допрос, от двенадцатого декабря, — не задумываясь, ответил Лурса.

— А я почему-то вбила себе в голову, что должно быть два допроса…

Пижоле — сосед Детриво — жил сейчас в родном городе на ренту; в свое время он играл вторую или третью скрипку в Парижской опере. Сосед Детриво и, следовательно, живет на одной улице с Маню.

«Я с ним незнаком… Знал только, что чуть подальше, через несколько домов, кто-то дает уроки игры на фортепьяно… Что касается Детриво, то я мог их наблюдать в их же саду из своего окна… Разумеется, летом. Когда они сидели в столовой, ко мне доносился гул голосов… Недостаточно отчетливо, чтобы разобрать… Только изредка словечко-другое… Зато я слышал, как у них открывали или запирали дверь… Я никогда не засыпаю раньше двух часов ночи… Привык в театре… Читаю в постели… Замечал, что кто-то у Детриво возвращается очень поздно, так что иногда даже просыпался от стука».

Все это было, так сказать, предисловием к вопросу, поставленному следователем Дюкупом:

«Вы помните ночь с седьмого на восьмое октября?»

«Чудесно помню».

«Что дает вам основание утверждать это столь категорически?»

«Одна деталь: после полудня я встретил своего приятеля, который, по моим расчетам, должен был находиться еще на Мадагаскаре…»

«А почему вы думаете, что это было именно седьмое?»

«Мы вместе пошли в кафе, что случается со мной редко. Там, в кафе, прямо передо мной висел большой календарь, и я как сейчас вижу цифру семь… С другой стороны, я уверен, что в этот вечер кто-то из Детриво вернулся в два часа ночи, как раз тогда, когда я собирался погасить свет…»

Девяносто семь папок! Девяносто семь человек, подчас самые неожиданные фигуры, уже переставшие быть индивидуальностью — полицейским, девушкой из кафе, продавцом из «Магазина стандартных цен», клиентом книжной лавки Жоржа, — уже превратившиеся в частицу огромного дела, которое в последний раз листала Николь.

В восемь часов утра Эмиль Маню, обвиняемый в убийстве Луи Кагалена, по кличке Большой Луи, совершенном 8 октября вскоре после полуночи в особняке, принадлежащем Гектору Лурса де Сен-Мару, адвокату, сядет на скамью подсудимых, и начнется суд.

В течение трех месяцев, пока длилось следствие, небо, не переставая ни на час, проливало слезы, город был грязный и серый, и люди сновали взад и вперед по улицам, словно муравьи, спешившие по каким-то своим загадочным делам.

На столе Лурса лежали девяносто семь папок из грубого желтоватого картона и на каждой фиолетовыми чернилами были написаны фамилии.

Но день за днем, ночь за ночью, час за часом каждая папка, каждый листок оживали, становились мужчиной или женщиной, имеющими свое занятие, свое жилище, свои недостатки или пороки, свои мании, свою манеру говорить и держаться.

Вначале их была всего жалкая горсточка: Эдмон Доссен, которого родители послали в санаторий в Швейцарию, сын колбасника Дайа, Детриво, которого в конце концов обнаружили в Париже на Центральном рынке, где он без гроша в кармане бродил вокруг повозок с овощами в надежде, что его позовут разгружать их… Потом Люска, которого каждый божий день можно было видеть на улице возле «Магазина стандартных цен», где шла распродажа и где он торговал грубыми охотничьими сапогами…

Потом Груэн, который редко встречался с членами шайки, но все же состоял в ней и который был сыном генерального советника!

В течение трех месяцев — за исключением последних недель — Эмиля Маню каждое утро под конвоем двух жандармов доставляли из тюрьмы в суд, и дни заключения текли так же медленно, как в книжной лавке Жоржа, были так же до мелочей регламентированы.

Хотя Дюкуп отлично знал, что подследственный понадобится ему не раньше десяти или одиннадцати часов, он требовал, чтобы Маню был в его распоряжении уже с восьми утра. В этот ранний час в коридоре суда еще горел свет и уборщицы мыли полы.

Маню вводили в крошечный чуланчик, который отвели специально для него: грязные стены, скамья и в углу помятые ведра и щетки. Один из жандармов уходил выпить кофе и возвращался с газетой в руке, а от усов его попахивало ромом. Потом уходил второй. Свет электрической лампочки бледнел. Над головой раздавались шаги: значит, явился Дюкуп, раскладывает бумаги, передвигает кресло, устраивается поудобнее и сейчас велит вызвать первого свидетеля…

Возможно, и есть в городе люди, которые еще живут иными мыслями, у них свои заботы, свои планы; но для нескольких человек весь мир в какой-то мере застыл восьмого октября после полуночи.

«Вы Софи Штюфф, содержательница кабачка в местечке, называемом Клокто?»

«Да, господин следователь».

«Вы родились в Страсбурге и вступили в брак с неким Штюффом, служившим в отделе городской очистки… Оставшись вдовой с двумя дочерьми, Евой и Кларой, вы жили сначала в Бретиньи, где работали поденщицей… Вы сожительствовали с неким Труле, который вас бил и на которого вы подавали жалобу…»

Речь шла о кабатчице, хозяйке «Харчевни утопленников». Всего пять страниц, включая допрос обеих дочек. Но он, Лурса, он ездил в харчевню три-четыре раза, любовался портретом покойного Штюффа, тупо взиравшего на свет божий, любовался и прочими фотографиями, в частности — обеих дочек еще в младенческом возрасте и даже этого самого Труле, который был жандармом и колотил свою сожительницу.

«Кто из всей этой шайки был наиболее активным? Кто обычно платил за остальных?»

«Месье Эдмон, конечно!»

Один лишь Лурса знал через Николь, что каждый перед попойкой вносил свою долю Эдмону!

«Танцуя, он сдвигал каскетку на ухо и не выпускал изо рта сигареты. Он приносил пластинки с „жава“, потому что тогда у нас их еще не было. Держался он очень прямо и уверял, что так принято на танцульках…»

«Он за вами не ухаживал?»

«Он делал вид, что нас презирает. — (Это показания Евы, младшей сестры.) — Называл нас шлюшками. Притворялся, что верит, будто у нас, в нашем доме…»

«Что в вашем доме?»

«Ну как это вы не понимаете? Думал, что у нас в доме на верхнем этаже есть специальные комнаты и мы ходим туда с любым… Стоял на своем, да и только…»

«И он ни разу не пожелал туда подняться?»

«Нет… Зато колбасник…»

«Что он такое делал, этот колбасник?»

«Вечно нас хватал… Как мы его ни отталкивали, он снова за свое брался… Если не ко мне приставал, то к моей сестре, а то и к маме… Ему только бы женщина!.. А сам гоготал!.. Рассказывал всякие мерзкие истории…»

Дюкуп и Лурса теперь уже не здоровались за руку. Когда Лурса входил в кабинет следователя во время допроса Маню или для того, чтобы присутствовать при очной ставке, оба холодно обменивались любезностями.

«Прошу вас… Нет, сначала вы… Если высокоуважаемый защитник…»

Лурса, казалось, приносил с собой в здание суда в складках одежды, в щетине бороды, даже в своих ужимках и гримасах, даже в больших своих глазах след того странного затхлого мира, куда он в одиночестве погружался на долгие часы и откуда возвращался с новой добычей, с новым, еще незнакомым накануне именем и тут же заводил новую желтую папку.

Это он обнаружил Пижоле! Это он чуть ли не силком привел к следователю жирного господина Люска, Эфраима Люска с такими необъятными ляжками, что он даже ходил раскорякой.

Торговец игрушками, устрашенный близостью правосудия, бормотал: «Я думал, мой сын просто влюблен. Я так и сказал его матери. Мы оба очень волновались…»

Комиссар Бине тоже шнырял по всем закоулкам города и порой приводил нового свидетеля.

Теперь груда папок лежала здесь, на письменном столе Лурса, печурка временами вспыхивала, и Николь старалась сидеть особенно прямо, чтобы отец не заметил, как клонит ее ко сну.

Это она добровольно взяла на себя обязанности отцовского секретаря, что-то отмечала, сопоставляла показания, часы, минуты, сортировала бумаги, клала их каждый день на угол стола, всегда на один и тот же. Как-то, обмолвившись, отец сказал ей «ты».

Работа продолжалась главным образом по ночам, когда только они двое бодрствовали в доме, на их улице, а возможно, и во всем городе, и Лурса, вздыхая, косился на стенной шкаф, где хранилось вино.

Ибо теперь он брал из погреба только одну бутылку красного и растягивал ее на целый день! Иногда ему удавалось схитрить, он выбирался из здания суда через боковую дверь, входил в бистро и заказывал божоле.

Сначала он дал себе обещание брать только один стакан. Потом как-то неосмотрительно показал хозяину на пустой стакан, и тот налил еще вина, а с тех пор подавал ему вторую порцию, не дожидаясь заказа.

Но теперь он никогда не был пьян! Ни разу! Даже наоборот! Но вот сегодня, чтобы не притупились зубы, ему требовалась дополнительная порция алкоголя.

— Я отмечу противоречия в показаниях Берго, — сказала Николь, подчеркивая фразу жирной красной чертой. — Он уверяет, что двадцать первого октября Эмиль приходил к нему, чтобы продать часы… А судя по материалам, это не могло быть раньше четырнадцатого или пятнадцатого… Берго ошибся на целую неделю…

Берго! Еще один, о чьем существовании Лурса раньше и не подозревал! Редко-редко кто заходил, да и то случайно, в его часовую мастерскую, такую узенькую, что с улицы ее трудно было заметить; к тому же она была расположена очень неудачно — между мясной и бакалейной лавками, за рынком.

Берго… Огромный, дряблый, с отвислым животом… Берго, от которого вечно разило прогорклым маслом и который, казалось, впервые в жизни решился покинуть свою тихую заводь, где ржавели старые будильники, разобранные часовые механизмы и поддельные побрякушки…

Однако он жил! И другие тоже! И их имена, произнесенные вслух, звучали уже не как обычные имена!

Как раз когда дочь упомянула Берго, Лурса, сам того не желая, нашел определение своему собственному состоянию: в эту минуту он был подобен ученому, посвятившему годы и годы какому-нибудь монументальному труду, скажем, исследованию в десяти томах о жесткокрылых или о Четвертой династии…

Все было здесь, на его письменном столе! Вместе с именами, которые для большинства людей или ничего не значат, или значат очень мало.

Берго… Пижоле… Штюфф…

Для него они были исполнены смысла, жизни, трагедии! Стопка возвышалась, как колонна, и…

Он снова поднялся и, стараясь не замечать взгляда дочери, открыл стенной шкаф и налил себе чуточку рома.

Ибо теперь, когда все было кончено, требовалось сохранить веру. Никак нельзя по выходе из туннеля вновь попасть в зубья будничной рутины…

Но существовал Большой Луи, разумеется — мертвый Луи, живой он не представлял никакого интереса.

И еще тот, кто его убил.

И тот, кто его не убивал: Эмиль, который то весь сжимался, то сидел как оглушенный, иногда вскипал от гнева, заходился в настоящей истерике и вопил в кабинете Дюкупа:

— Я же вам говорю, что я не виноват… Вы не имеете права!.. Вы грязный тип!..

Грязным типом он обзывал вылощенного до блеска Дюкупа! Иногда он говорил, как и все, интересовался подробностями.

— А много будет народу? Правда, что из Парижа приедут журналисты?

Дюкуп в конце концов устал и, воспользовавшись рождественскими каникулами, укатил в горы отдохнуть.

От всего этого подступало к горлу, душило. Иной раз Лурса начинало казаться, что он живет не среди людей, а среди их теней.

Уже трижды после начала событий отец и сын Дайа, колбасники, затевали драку, колотили друг друга руками, ногами.

— Ты меня не запугаешь! — кричал сын.

— Ах ты, грязный ворюга!..

— Будто сам воровать не умеешь!

Приходилось вмешиваться посторонним. Один раз вызывали даже полицию, так как папаша разбил сыну в кровь губу.

А к Детриво, которого отыскали в Париже и который ни за какие блага мира не соглашался возвращаться в Мулэн, потому что, по его словам, он там умрет от стыда, уехал его отец, кассир. Оба они порешили, что юноша, не дожидаясь призыва, немедленно поступит на военную службу.

Теперь он служил в интендантстве Орлеана и ходил в чересчур длинной шинели, очевидно, все такой же — в очках и с прыщами на физиономии.

Четыре допроса и одна очная ставка с Маню.

«Сам не понимаю, как я мог это сделать! Я дал себя завлечь… Я всегда отказывался красть деньги, даже у родителей…»

Историю с кражами потушили. Отец Эдмона Доссена расплатился за всех. Торговцам дали отступного, и те не подали жалобы. Местная газета молчала.

Тем не менее в городе было несколько человек, на которых при встрече оборачивались. Можно было даже сказать, что существует два города, два Мулэна: один живет неизвестно зачем, без смысла и цели, и другой, для которого дело Маню было как бы неким стержнем, весь в тайниках мрака, полный самых неожиданных персонажей; вот их-то Лурса и извлекал на свет божий, а затем заводил новую папку с именем одного из них на обложке.

— Не слишком ли ты будешь завтра усталой?

Николь насмешливо улыбнулась. Разве когда-нибудь показывала она при посторонних хоть малейшую усталость или уныние? Она сбивала с толку именно тем, что всегда оставалась сама собой, невозмутимая, упрямая; казалось, даже в округлых линиях ее лица и фигуры было что-то вызывающее.

Николь не похудела. Никуда не поехала на рождественские каникулы. Каждый вечер отец, вернувшись из суда, заставал дочь у себя в кабинете в неизменно ровном расположении духа.

Она взяла последнюю папку, лежавшую поодаль от других, где находился всего один листок дешевенькой почтовой бумаги, какую продают в бакалейных лавочках. Почерк был женский, неинтеллигентный, чернила водянистые, такие обычно бывают на почте или в кафе, перо плохое, так как вокруг букв синели чернильные брызги.

Месье, вы совершенно справедливо утверждаете, что Маню не виноват. Не расстраивайтесь из-за него. Я знаю, кто убил Большого Луи. Если Маню осудят, я назову убийцу.

Письмо пришло по почте на второй день Рождества, и все розыски, в частности те, которые проводились полицией по требованию Лурса, не дали результатов.

Сначала он подумал об Анжель, прежней их горничной, которая приходила его шантажировать и которую Лурса чуть было не заподозрил в убийстве Большого Луи.

Анжель устроилась работать в кафе «Невере». Он специально ездил туда, чтобы получить образчик ее почерка.

Оказалось, не она.

Тогда Лурса вспомнил о подружке Большого Луи, об этой женщине, что жила в окрестностях Онфлэра и которой покойный посылал деньги. Тот же результат!

Полиция искала адресата в обоих публичных домах Мулэна, потому что нередко убийца, не зная, кому открыть душу, пускается в откровенности с девицами.

Дюкуп утверждал, что это грубая шутка, если не дурно пахнущий маневр защиты.

Ждали второго письма, ибо те, что шлют такие послания, редко ограничиваются одним.

И вот нынче ночью — было уже без десяти час — Николь и Лурса вдруг вскочили с места, переглянулись; в передней изо всех сил зазвонил колокольчик…

Лурса быстро вышел из кабинета. Спустился по лестнице, прошел через прихожую, нащупал засов.

— Увидел свет, вот и решил… — раздался голос, и Лурса сразу его узнал.

В переднюю ввалился Джо Боксер и пророкотал:

— Можете уделить мне минуточку для разговора?

Лурса десятки раз заглядывал вечерами в «Боксинг-бар», но Джо никогда еще не переступал порога их дома и поэтому первым делом с невольным чувством любопытства огляделся вокруг. В кабинете он поздоровался с Николь и остановился в нерешительности, не зная, сесть ли ему или лучше постоять.

— Боюсь, что я сделал глупость, — проговорил он, присаживаясь на самый краешек письменного стола. — Вы сейчас меня отругаете и будете совершенно правы…

Он взял сигарету из протянутой Лурса пачки, оценивающим взглядом оглядел стопку папок.

— Вы сами знаете, как бывает вечерами в бистро… то густо, то пусто… Сегодня, например, сидели мы вчетвером. Помните Адель, полное ее имя Адель Пигасс, такая косоглазенькая, она обычно стоит на углу нашей улицы… Живет она с ярмарочным борцом, с Жэном из Бордо, и он тоже с ней пришел… Потом явилась Гурд, толстуха, — у той особая клиентура, та больше по солдатам… Сели мы играть в карты, чинно-благородно, просто чтобы провести время… Сам не знаю почему, я вдруг сказал: «А адвокат славный малый. Он дал мне пропуск…» Потому что вас мы промеж себя зовем адвокатом. И тут Адель спрашивает, какой пропуск, не в суд ли… И просит, не могу ли я и ей тоже пропуск достать. Я отвечаю, что это, мол, очень трудно, потому что всем хочется попасть… Вот тут-то у нас вышла перепалка.

«Мог бы, — говорит, — позаботиться о друзьях».

«Взяла бы, — говорю, — да и попросила сама…»

«Уж если кому идти в суд, так не тебе, а мне…»

«Интересно знать, почему это?»

«Потому!»

Представляете? А игра идет!

«И ты бы встала в восемь часов, чтобы идти в суд?»

Я, конечно, очень удивился, потому и спросил.

«Ясно, встала бы!»

«Так она тебе и встанет, — заворчал Жэн. — Давайте играть, нельзя ли без разговорчиков?!»

«Раз я сказала, значит так я и сделала бы… Если бы я хотела получить пропуск, мне бы его скорее, чем кому другому, дали!»

«Интересно узнать, почему это?»

«Да еще в первом ряду!»

«Может, прямо с судьями сядешь?»

«Со свидетелями!»

«Во-первых, свидетели сидят не в первом ряду, а в соседней комнате. А во-вторых, какой из тебя свидетель…»

«Только потому, что не хочу свидетелем быть…»

«Потому что тебе сказать нечего».

«Да ладно, давайте играть…»

«Чего ты выдумываешь?!»

«Я? Я выдумываю?»

И пошло. Жэн на нее так странно глядит. Надо сказать, что Адель не ломака какая-нибудь. Кончили игру. Я поставил им по последнему стаканчику. Тут Адель объявляет:

«За здоровье убийцы!»

«А ты хоть знаешь убийцу?»

«Еще бы не знала!»

«Ну? Ну?»

Тут Гурд вздохнула:

«Неужели вы не видите, что Адель просто похваляется?»

А я, сами понимаете, вот прямо чувствую, что Адель не такая, как всегда. И подзадориваю ее. Я-то знаю, как с ней надо обращаться. Сделал вид, что не верю.

«Конечно, я его знаю! Знаю даже, куда он закинул свой револьвер…»

«Куда?»

«Не скажу… Вечером, когда он уже не мог молчать…»

«Ты с ним спала, что ли?»

«Три раза…»

«А кто он?»

«Не скажу».

«Ему не скажешь, а мне скажешь!» — это Жэн говорит.

«А тебе и подавно».

Тут я свалял дурака. Уж больно разгорячился. Напомнил Адель, что она мне должна кругленькую сумму и еще что летом, когда ей нечего было есть, так я кормил ее сэндвичами и денег не брал…

«Если ты мне скажешь…»

«Не скажу!»

Хлоп! Это я не удержался и влепил ей пощечину! Крикнул, что глаза бы мои на нее не глядели, что она дрянь неблагодарная, что она… Мне так хотелось узнать, что я начал ее крыть, сам уж не помню, чего наговорил… И под конец выставил за дверь, а заодно и Жэна, потому что он встал на ее сторону… А ведь Жэн знает, что мне есть что про него рассказать… Ну, словом, это уж другая история, и что Жэн наделал — это нас с вами не касается… Так вот оно и вышло!.. Остались мы с Гурд, сидим, смотрим друг на друга, и думаю я, правильно ли я сделал. Тут я решил, раз завтра эта штука начинается, может быть, вы еще не спите…

— Вам ее почерк известен? — спросил Лурса, открывая самую тощую папку.

— Не знаю, умеет ли она вообще писать. Подождите-ка. Ах да! Два раза она писала у меня письма в санаторий, где находился ее сын… У нее, видите ли, пятилетний сынишка в санатории… А вот почерка ее не знаю.

— Где она живет?

— Рядом со мной, в доме тетки Морю, у старухи во дворе четыре комнаты, и она сдает их по неделям.

Лурса подошел к стенному шкафу и украдкой, почти против воли, отхлебнул глоток рома.

А через четверть часа он уже следом за Джо входил в темный коридор покосившегося домишки. Посредине, на выщербленном полу коридора, стояла непросыхающая лужа. В мощеном дворе — ведра, помойные баки, белье, развешанное на проволоке.

Джо постучал в дверь. Внутри зашевелились. Сонный голос спросил:

— Кто там?

— Это я, Джо!.. Мне нужно срочно поговорить с Адель.

Отвечавший, должно быть, лежал в постели.

— Ее дома нет.

— Значит, она еще не возвращалась?

— Возвратилась и снова ушла.

— С Жэном?

— Откуда я знаю с кем?

Над их головой открылось окошко. Из него выглянула голова, особенно странная потому, что луна освещала только одну половину лица, — голова Гурд.

— По-моему, Жэн ждал ее в коридоре… Ты, Джо, здорово их напугал!..

— Мне нужно с ней поговорить, — негромко сказал Лурса.

— Скажи, а мы у тебя подождать не можем?

— Комната у меня не убрана…

Они поднялись по неосвещенной винтовой лестнице. Навстречу им вышла Гурд в пестром халатике с керосиновой лампой в руке.

— Простите, господин Лурса, что я вас так принимаю… У меня до вас гости были, дважды, ну и…

Она затолкала ногой под кровать эмалированное биде.

— Разрешите, я лягу? Здесь такой холодище…

— Я хочу задать вам один вопрос… Вы работаете примерно в том же районе, что и Адель… Может быть, вам известно, какие молодые люди ходили к ней?

— До или после?

У Лурса невольно вырвался вопрос:

— После чего?

— После Большого Луи! Словом, после всей этой истории! До, я знаю, к ней заходил месье Эдмон… И даже… Постойте-ка, вам я могу сказать… У него это было в первый раз… Он хотел сделать опыт… Кажется… Словом, трудно было, поняли?

— Ну и после?

— Вот не знаю… Она рассказала мне, что он даже ревел от злости и дал ей сто монет, только бы молчала.

— Вы никогда не видали ее с кем-нибудь другим?

— Подождите-ка… Дайте подумать… Нет! Ведь мы устраиваемся так, чтобы друг другу не мешать… Да и гости стараются проскользнуть незаметно…

— А вы не знаете, куда она могла уехать?

— Она ничего не сказала. Знаю только, что у нее в Париже есть замужняя сестра… Живет где-то около Обсерватуар… Она консьержка… Есть у нее и брат, он жандарм, но где — мне неизвестно…

Дюкупа разбудил ночью телефонный звонок, и он даже подскочил в постели. Потом позвонили комиссару полиции. Полицейских сняли с постов, их разослали повсюду, кого на мотоцикле, кого пешком. В три часа утра вышел из дому и сам комиссар Бине.

Этой ночью усиленные посты стояли у вокзала, у автобусных остановок, дожидаясь отправки первого утреннего автобуса, а во всех отелях у приезжих проверяли документы.

В восемь часов утра в суде открылись двери; у подъезда под ледяным небом ждали двести человек, напор которых еле сдерживали полицейские.

II

Это было неизбежно, однако он сердито насупил мохнатые брови: госпожа Маню ухитрилась пробраться в каморку, где под охраной двух жандармов сидел ее сын. И самое нелепое во всем этом было то, что Лурса почудилось как бы веяние первого причастия или свадебной церемонии. Все эти люди с покрасневшими от холода носами шагали, засунув руки в карманы, под ледяным ветром в одном и том же направлении как раз в тот час, когда зазвонили к мессе… Пропуска, которые полагалось предъявлять при входе, адвокаты в мантиях, сновавшие взад и вперед, хоть и без толку, но с важно-озабоченным видом… Наконец, сам Маню, во всем новом с головы до пят, в новой темно-синей паре, которую мать сочла более парадной, в новых лакированных туфлях, которые пахли магазином и поскрипывали на ходу… Уж не она ли собственноручно приладила ему галстук-бабочку в горошек?

И сама она тоже нарядилась, как на праздник, даже чуть-чуть надушилась. И плакала, не плача, — такая у нее была привычка. Она бросилась к адвокату, и он на мгновение испугался, что она прильнет головой к его груди.

— Доверяю вам его, господин Лурса! Доверяю вам все, что мне осталось в этом мире!

Ну ясно, ясно! Если бы дело затянулось еще хоть немного, если бы, например, встал вопрос о кассации, он непременно возненавидел бы ее всеми силами души. Слишком уж она хорошая! Всего в ней слишком: и скромности, и достоинства, и прекрасного воспитания, и чувствительности!

Но, с другой стороны, как же ее не жалеть? Она вдова. Она небогата. Она трудилась, чтобы воспитать сына. Подавала ему только самые лучшие примеры, и все-таки он здесь, на скамье подсудимых…

Ей следовало бы быть героиней трагедии, и действительно временами она была бесконечно трогательна, когда вдруг без всяких причин терялась, забывала, где она и что происходит вокруг, тоскливо озираясь, как заблудившийся в лабиринте города ребенок.

Лурса недолюбливал ее. Что поделаешь? Он был уверен, что Эмилю было тошно в их маленьком, слишком опрятном домике на улице Эрнест-Вуавенон.

— Вы надеетесь на благополучный исход, господин Лурса?

— Безусловно, мадам! Безусловно!

Началась суета. Каждый боялся что-нибудь забыть. Председатель суда, уже облаченный в красную мантию, время от времени приоткрывал дверь, ведущую в зал, стараясь определить, тепло там или нет, потому что все окна затянуло изморозью и в помещение проникал серо-стальной зимний свет.

Лурса заглянул в комнату для свидетелей и увидел Николь, со спокойно-благоразумным видом сидевшую на самом краешке скамейки.

Полиция еще не разыскала ни Адель Пигасс, ни Жэна из Бордо. У Дюкупа был скверный вид, красные, как у кролика, глаза, он вообще не мог похвастаться здоровьем, а после телефонного звонка Лурса так и не уснул до самого утра.

— Суд идет!

Лурса с развевающимися рукавами мантии пробирался к своему месту с такой свирепой физиономией, что казалось, будто он сейчас что-то глухо прорычит. Он положил перед собой девяносто семь желтых папок с чувством какого-то зловещего удовлетворения и поглядел в зал, поглядел на судей, на публику, ощущая трепет в каждой жилке.

Приступили к отбору присяжных.

— Нет отвода со стороны защиты?

— Отвода нет.

Джо Боксер был здесь и сидел в первом ряду с видом ближайшего родственника. Перешли к вызову свидетелей, но зал еще не утихомирился.

— Дело, которое мы рассматриваем сегодня, — печальным голосом объявил председатель, — весьма щекотливого свойства, и предупреждаю публику, что не потерплю никаких инцидентов и при малейшем шуме прикажу очистить зал.

Господин Никэ, вот как его зовут! Еще в те времена, когда был жив отец Лурса, господин Никэ посещал их дом. Пожалуй, ни у кого не было столько доброй воли, как у него. Ее было даже с избытком, и голубые, как у ангела, светлые глаза господина Никэ призывали всех в свидетели его благородных усилий.

К несчастью, у него имелся подбородок, необыкновенный подбородок, и рот тоже не как у всех. Подбородок был равен по объему всей остальной физиономии и к тому же какой-то неестественно плоский, а вечно полуоткрытый рот шел от уха до уха. Это было уже настоящим физическим недостатком, потому что, когда господин Никэ задумывался или печалился, люди, не знавшие его, могли подумать, будто он смеется, смеется сардоническим, если не идиотским, смехом.

— Предупреждаю господ присяжных, что прокурор отвел одного из главных свидетелей обвинения — Гектора Лурса де Сен-Мара, чтобы он мог выступить в качестве защитника подсудимого. Впрочем, его свидетельские показания фактически бесполезны, ибо подсудимый не отрицает тех показаний, которые в начале следствия дал господин Лурса де Сен-Мар…

Все взгляды обратились к адвокату, и он, как медведь в зоологическом саду, медленно повернулся к публике, словно почуял, что она сгорает от любопытства.

А Эмиль, сидевший на скамье подсудимых между двух жандармов в своем синем костюме, с галстуком-бабочкой в белый горошек, и впрямь походил на первопричастника, во всяком случае выглядел непростительно молодым; иногда, набравшись храбрости, которую, казалось, он черпал где-то на полу, куда упорно были устремлены его глаза, он бросал тоскливо испуганный взгляд на толпу, выискивая знакомые лица.

В зале было холодно, несмотря на скопление людей, и, так как заседания суда должны были продлиться по меньшей мере дня три, председатель мимоходом пообещал присяжным, что он сам лично проследит за тем, чтобы в помещении установили временную печку.

Чтение обвинительного акта. Допрос Эмиля, который отвечал односложными фразами, не спуская глаз со своего адвоката.

Потом весь ощетинившийся Лурса.

— Господин председатель, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами я вынужден просить суд отложить судебное заседание. Одна женщина сегодня ночью заявила, что ей известен убийца Большого Луи.

— Где эта женщина?

— Полиция ее сейчас ищет. Я прошу, чтобы любыми средствами ей был вручен вызов в суд, а пока что…

Начались бесконечные прения. Посоветовались с Рожиссаром, и тот велел вызвать Дюкупа.

— Разумеется, поиски будут продолжать, и девица по имени Адель Пигасс будет доставлена сюда в ближайшее время. Таким образом, ничто не помешает начать допрос остальных девяносто семи свидетелей… Введите первого свидетеля!

Первым вышел Дюкуп, который в течение часа с четвертью подробно докладывал о ходе следствия.

«Восемнадцать лет. Уже замечен в мелких кражах у своих первых хозяев… Склонен к одиночеству, характер обидчивый… До того дня, когда он вступил в группу „Боксинг-бар“, эта группа не привлекала к себе ничьего внимания… Он напивается… Из бахвальства угоняет машину у почтенного человека… Ибо Маню непомерно тщеславен, недоволен жизнью, словом, такие становятся бунтарями… Обычные развлечения, которым предаются юноши его лет, кажутся Маню менее увлекательными, чем перспектива втереться — и через черный ход! — в аристократический дом, о чем он давно мечтал…»

Дюкуп резал, как остро отточенный перочинный нож, поджимал губы, время от времени поворачивался к Лурса.

«…Его ответы, его поведение продиктованы той же гордыней, даже притворная попытка покончить с собой в момент ареста не что иное, как желание вызвать интерес к своей особе…»

Лурса невольно взглянул на Эмиля Маню, и на губах у него промелькнула неопределенная улыбка.

Все это правда, он сам это почуял! Мальчишку грызет сознание своей неполноценности…

Однажды, когда Лурса отправился на улицу Эрнест-Вуавенон побеседовать с госпожой Маню, Эмиль при их встрече спросил адвоката, горько усмехнувшись:

— Она показывала вам акварели? Наш дом забит ими сверху донизу… Это было увлечением моего отца… Все вечера, все воскресные дни он разрисовывал почтовые открытки…

Помолчав немного, он, очевидно, почувствовал потребность пояснить свои слова:

— В моей спальне есть умывальник — таз и кувшин, расписанные розовыми цветами… Только я не имею права ими пользоваться — вдруг разобью… И, кроме того, при мытье летят брызги… Словом, я поставил на белый деревянный столик простой эмалированный таз и положил на пол кусочек линолеума.

Все причиняло ему страдания: и купленный по дешевке плащ мерзкого цвета, и туфли, к которым уже раза два-три подбивали подметки, и тон матери, невольная почтительность, с какой она говорила о богатых людях и о молоденьких девушках, своих ученицах.

Он страдал, обслуживая у Жоржа бывших своих школьных товарищей, страдал, когда каждое утро приходилось обметать метелочкой пыль с книжных полок.

Страдал, что сидел взаперти в магазине с утра до вечера, страдал, так как жизнь текла мимо и он наблюдал ее лишь сквозь витрину.

Страдал, видя, как в одиннадцать часов юноши вроде Эдмона Доссена с учебниками под мышкой возвращались с занятий и, прежде чем отправиться завтракать, раз пять-шесть пробегали по улице Алье.

А ведь приходилось еще работать рассыльным, шагать по всему городу с огромными пачками книг, звонить у дверей клиентов господина Жоржа, и слуги иногда давали ему на чай!

Дюкуп сказал не все. Ему неизвестны были эти подробности.

«Бунтарь… Обидчивый…»

И этого хватало! И еще одно замечание, отягчающее вину: «А ведь он имел перед собой только добрые примеры…»

Лурса поискал глазами глаза Эмиля. Ну конечно, только добрые примеры! Как же иначе, черт побери!.. Достаточно поглядеть на портрет его отца, такого кроткого, такого всем довольного, хотя багровый румянец на скулах и узкие плечи выдавали его неизлечимый недуг.

Чертежник на заводе Доссена, выпускающем сельскохозяйственные машины, он величал себя: «Начальник технической службы». Родом он был из Капестана. Отец его умер, осталась только мать.

Когда отец Эмиля скончался, пришлось, как и прежде, высылать старой госпоже Маню на жизнь двести франков в месяц, и старушка писала на своих визитных карточках: «Эмилия Маню, из Капестана, живет на ренту».

А разве мать Эмиля не велела выгравировать на медной дощечке: «Преподавательница музыки», хотя не имела диплома и могла дать детям лишь первоначальные навыки игры на пианино и самые поверхностные знания молоденьким девушкам, глубоко равнодушным к музыке!

А их бифштексы! Эмиль как-то раз намекнул на эти самые бифштексы: крохотные, тонюсенькие кусочки мяса… Сопровождаемые к тому же традиционной фразой: «Ешь, тебе нужно набираться сил…»

Что тут мог понять Дюкуп? Да и все сидящие в зале.

«Следствием установлено, что вплоть до нынешней осени Эмиль Маню имел только одного друга, вернее, приятеля — Жюстена Люска, сына торговца, который работает как раз напротив книжной лавки Жоржа, где служит Маню… Они вместе учились в городской школе… Следует заметить, что Маню считался прекрасным учеником, легко усваивал все предметы, всегда имел отличные отметки… Люска же по причине его рыжей шевелюры, его фамилии, его настоящего имени Эфраим и восточного происхождения отца травили одноклассники…

Два мальчика, два различных уже в ту пору темперамента… Люска, кроткий, терпеливый, молча сносил насмешки, даже самые грубые, если не жестокие…»

И это правда! Только Дюкуп, разумеется, опять ничего не понял! А правда в том, что Люска, стремясь постичь тайны коммерции, нанялся продавцом в «Магазин стандартных цен», торговал, нисколько этим не стесняясь, прямо на тротуаре, был, как говорится, зазывалой; а ведь это еще более унизительная и трудная работа.

Одевался он плохо, но не обращал на это внимания. Ему говорили, что от него воняет совсем как в лавке его папаши, и он не спорил. Владельцы «Магазина стандартных цен» запрещали своим уличным продавцам носить пальто, что, по их мнению, придало бы молодым людям вид жертв, и им приходилось зимой поддевать под пиджак два свитера.

«Нам удалось установить, что именно Маню настаивал, чтобы его товарищ ввел его в вышеуказанную группу молодых людей, которых можно было бы назвать, правда не без романтического преувеличения, „золотой молодежью“ нашего города… В тот вечер шел дождь, и в восемь часов тридцать минут Маню ждал Люска под большими часами, служившими вывеской господину Трюфье на улице Алье… Люска пришел с запозданием, так как у его матери, что случалось нередко, начался сердечный припадок…

Молодые люди направились в „Боксинг-бар“, где должны были встретиться с членами группы, ибо именно в этом баре происходили их сборища…»

Лурса, который, казалось, задремал под звук голоса следователя, медленно поднял голову, так как Дюкуп перешел к самому щекотливому пункту.

«Поскольку жалоб не поступало, поскольку никакого ощутимого вреда вышеупомянутая группа не причиняла, следствие не сочло необходимым останавливаться на некоторых поступках и действиях ее членов… Допустим, что эти молодые люди подверглись тлетворным современным веяниям, что на них оказали пагубное влияние известная литература, фильмы, некоторые примеры, бороться с которыми у них не хватало моральных сил…»

И Дюкуп докончил мысль, гордясь своей утонченностью: «Мы не помним той эпохи, когда романтизм требовал, чтобы молодые люди были непременно больны чахоткой… Самые пожилые из нас еще помнят те времена, когда идеалом молодежи был кавалерийский офицер, потом уже почти на нашей памяти пришла эпоха „прожигателей жизни“, „клубменов“. А сейчас мы живем в эпоху гангстеризма, и не следует удивляться тому, что…»

Лурса не мог отказать себе в удовольствии буркнуть в бороду:

— Болван!

Слишком это было легко! Было это и верно, и неверно! Впрочем, один только он знал это, один он, неповоротливый, тяжеловесный, чудовищно реальный среди всей этой нежити.

Сегодня утром он не выпил ни капли. Он ждал перерыва, чтобы сбегать в бистро напротив суда и залпом проглотить два-три стакана красного вина; время от времени он впустую растравлял свое презрение и злобу, и отсюда, как ему казалось, шла горечь, та, что мучила его по утрам.

Когда он сам был молод, он вряд ли даже знал о существовании таких юношей, как Эмиль Маню, бедных, нетерпеливых, стесненных в каждом своем движении.

Да и замечал ли он вообще хоть что-нибудь? Он жил как в трагедии, среди накала благородных чувств, и когда полюбил, то полюбил всем своим существом, так что уже не оставалось места ни для сомнений, ни для мелочных расчетов.

Не удивительно ли, что он думает о таких вещах здесь, в этом зале, который существовал уже в те времена и видел целую череду подобных дел?

А он вот ничего не видел! Город и тогда был такой, как сейчас, так, видно, Мулэну на роду написано, — с Рожиссарами, с Дюкупами, с Мартой, с элегантным уже и тогда Доссеном, с подозрительными кварталами, с барами вроде «Боксинга», с мелькающими женскими тенями на тротуарах.

А он, Лурса, жил в некоем идеальном мире, где было поровну науки и любви. Или, вернее…

Он любил! Чего там! Любил всей душой, самыми потаенными ее уголками. А раз так, какая надобность выказывать свою любовь, зачем это внешнее, всегда смехотворное, проявление чувств?

Он целовал жену и запирался в своем кабинете, виделся с ней за обедом. Она ждала ребенка, и он был счастлив. У него родилась дочь, и три-четыре раза в день он заглядывал в детскую.

Если пользоваться языком Дюкупа, то была «традиционная» эпоха. Сам город был ясен и прост, как будто его построил ребенок из детского «Конструктора». Суд, префектура, мэрия и церковь! Судьи, адвокаты! Крупная буржуазия, а внизу люди, которых он не знал, которые отправляются поутру в контору или в магазин, затем торговцы, которые с грохотом открывают на заре ставни лавок.

Эта эпоха для него лично кончилась на следующий день после бегства Женевьевы с Бернаром!

И вместо того чтобы кричать и стенать, он стер все одним махом, как стирают мел с грифельной доски.

Кругом одни дураки! Целый город дураков, ничтожных людей, которые не знают даже, зачем живут на белом свете, и которые тупо шагают вперед, как быки в ярме, позвякивая кто бубенчиком, кто колокольчиком, привешенным к шее.

Город стал лишь декорацией, лепившейся вокруг небольшого логова, которое он населил своей собственной жизнью, своими запахами, своим презрением к роду человеческому; его кабинет — и за стенами кабинета как бы ничья земля, no man’s Land, дом, постепенно приходивший в упадок, где росла маленькая девочка, ничуть его не интересовавшая…

Судьи? Болваны! И к тому же в большинстве рогоносцы!

Адвокаты? Тоже болваны, а некоторые просто сволочи!

Все до одного!

Доссены, которые положили жизнь на то, чтобы их дом был самым красивым в городе, и Марта, которая ввела в моду дворецких в белых перчатках, хотя они перевелись в городе еще задолго до войны.

Рожиссар, который ездит по святым местам в надежде, что умолит небеса послать ему ребенка — разумеется, длинного, тощего младенца, как он сам и его супруга.

Дюкуп, который рано или поздно станет важной персоной, ибо делает все, что для этого нужно.

Добрая печурка, красное, темно-красное вино и книги, все книги на свете. Таков был мир Лурса. Он знал все! Он все прочел! Он имел право насмехаться над людьми, сидя один в своем углу.

— Сборище болванов!

Он охотно добавлял:

— Зловредных болванов!

И вот, словно пламя пожара охватило дом, и там обнаружился целый выводок мальчишек…

Потом по их следам он стал бегать по городу…

Он открывал людей, запахи, звуки, магазины, свет, чувства — людскую магму с ее кишением, жизнь, отнюдь не похожую на трагедию, и охваченных страстями дураков, неожиданные, непонятные взаимоотношения между людьми и вещами, сквозняки на перекрестках и запоздалого прохожего, лавочку, которая бог знает почему еще не закрыта ночью, нервного молодого человека, ожидающего под большими часами, знакомыми всему городу, своего приятеля, чтобы тот повел его навстречу будущему…

Время от времени он с ворчанием шевелился, и все глаза обращались к нему, и в первую очередь глаза Дюкупа, который боялся потерять нить, хотя выдолбил свою речь наизусть.

Никто не понимал, что он, Лурса, делает здесь, ибо, по общему мнению, он должен был бы, воспользовавшись благовидным предлогом, уехать путешествовать или сказаться тяжелобольным. Сестра ему прямо об этом заявила. Она-то ведь больна. И ее сын болен, и так серьезно, что ему необходим швейцарский климат.

Сам Доссен тоже приходил к Лурса, и Рожиссар разговаривал с Лурса не только на правах родственника, но и как лицо официальное.

По сути дела, он, сидевший сейчас на скамье защиты, он сам почти подсудимый. Что он будет делать, когда речь зайдет о его собственной дочери?

Ибо речь о ней рано или поздно зайдет. Дюкуп уже подбирался к этой теме маленькими зигзагообразными ходами.

«…Все свидетельствуют о том, что молодые люди были скорее неосторожны, чем злонамеренны, что после несчастного случая, происшедшего по вине Эмиля Маню, они ни на минуту не собирались бросить раненого на дороге, хотя положение для них создалось угрожающее… К несчастью, и тут мы не можем сказать ничего в пользу подсудимого, которого, по его собственному признанию, в этот момент тошнило где-то на обочине дороги и который ни в чем не отдавал себе отчета…

Мадемуазель Лурса делом доказала свое самообладание и мягкосердечие. Она дала согласие принять раненого у себя в доме…»

А его, Лурса, подмывало выкрикнуть наподобие одного маньяка, которого он видел на каком-то митинге, куда случайно попал: «Неправда!»

И если он не сказал этого вслух, то его презрительная поза была достаточно красноречива.

Неправда это! Все неправда! Не мягкосердечие и даже не самообладание! Ибо теперь он знал цену этому самообладанию, которое все приписывали его дочери. Он знал теперь, что приходит оно к ней на помощь именно в минуты наибольшей растерянности.

Правда прежде всего в том, что все они были пьяны. Он расспрашивал каждого по очереди… И каждый лишь с трудом мог припомнить, что делали другие. Шел дождь, видимость была плохая. Они даже не знали в точности, что произошло. «Дворники» продолжали двигаться по стеклу. Эмилю показалось, будто он увидел кровь, он вцепился в ствол дерева, и его начало рвать.

Навстречу им проехал автомобиль, и, так как их машина стояла посреди дороги, шофер крикнул им:

— Идиоты!

Большой Луи зашевелился. Тогда они еще не знали, кого сшибли; но как раз при красном свете задних фар они увидели какого-то человека, он задвигался, присел на корточки, пытаясь встать, половина лица его была залита кровью, глаза блуждали, а одна нога странно откинута.

— Не уезжайте! — раздался голос. — Не смейте уезжать! Помогите мне…

Правдой было то, что если они подошли к нему, то лишь для того, чтобы заставить его замолчать.

— Загубили меня, гады! — простонал тот. — Теперь везите меня куда-нибудь… Только не в больницу… И только не в полицию, слышите?! Кто вы такие? Дерьмо! Сосунки!

Вот что было в действительности! Он сам ими командовал. Дайа, колбасник, потащил его к машине с помощью Детриво, который держал раненого за ноги и то и дело ронял очки. О Маню все забыли. Он свалился под дерево, и его тоже пришлось нести, вталкивать в машину, мокрого, грязного.

Сейчас, во время допроса Николь, они узнают все! Она не говорила о своем мягкосердечии. Она просто ответила на вопрос:

— …Это он! Это он велел нам пойти за доктором, но не велел ничего сообщать в полицию. Эдмон уже заметил у него татуировку.

— А кто пошел за доктором?

— Мы решили, пусть идет Эдмон, потому что он знаком с врачом…

Они выслушают также и доктора Матре. Его свидетельские показания здесь, в папке № 17.

«Сначала я решил, что при раненом находятся только мадемуазель Николь и ее двоюродный брат Доссен. Потом я заметил, что дверь соседней комнаты полуоткрыта. И только под конец я обнаружил, что там находится целая группа молодых людей, которые умирали от волнения и страха. Один из них лежал прямо на полу, и я посоветовал дать ему выспаться, потому что он был сильно пьян…»

Бедняга Матре, который пользовал лучшие семьи города и у которого был торжественно-благородный вид героев Жюля Верна!

«Мне хотелось установить поведение каждого из них в течение этой ночи», — продолжал Дюкуп, у него совсем застыли руки, и время от времени он щелкал пальцами, желая их согреть.

Неправда! Этого потребовал он, Лурса!

«Мадемуазель Лурса выказала исключительное мужество и, по словам доктора Матре, вела себя как настоящая сиделка…»

Черта с два! В подобных обстоятельствах Николь продолжает жить по инерции, машинально, что и позволяет ей сохранять видимость спокойствия.

«Эдмон Доссен, будучи весьма встревожен, попросил совета у врача, которого тот не мог ему дать… Он сам сейчас об этом скажет…»

Что скажет? Что это, мол, не его вина. Что он готов был уплатить стоимость содержания раненого в больнице. Что предлагал просить за Большого Луи одного депутата, друга своего отца…

И наконец, Детриво, который то и дело терял очки, видел всю эту сцену своими близорукими глазами и судил о ней своей жалкой головой!

Пусть кто-нибудь спросит Лурса: «А вы действительно ничего не слышали?»

Он даже не будет ссылаться на то, что у них длинные коридоры, лестницы, что в доме два крыла; он скажет: «Я был пьян, господа!»

Что тоже не совсем правда. Он был таким же, как и все прочие вечера, когда его засасывало одиночество, — разомлевший, вялый, неуклюжий.

Присяжные старались придать себе равнодушный и серьезный вид, потому что в зале у каждого было много знакомых. Публика ждала конца выступления Дюкупа и выхода главных актеров. Иногда кто-нибудь потихоньку подходил, шептал два слова на ухо Рожиссару, который сидел в прокурорском кресле, поставив перед собой коробочку с мятными лепешками.

Все эти появления означали: «Еще не нашли!»

Не нашли девицу Пигасс! Ибо здесь Адель превратилась в девицу Пигасс!

Взгляд Рожиссара в сторону Лурса: «Нет… Ничего нового… Еще нет… Очень сожалею».

У Дюкупа пересохло во рту, и говорил он уже не так гладко. Со своего места ему не видно было Лурса, но и на расстоянии чувствовал он его собранную в кулак волю и мефистофельскую ухмылку.

«Именно этой ночью, в четыре часа утра, подсудимый завязал отношения с мадемуазель Лурса, которая ухаживала за ним так же, как и за раненым…»

Они сделали буквально все, лишь бы избавить Лурса от позора. Умоляли не появляться в суде — не только ради него самого, но и ради всей семьи, ради его коллег адвокатов, ради всех тех, что в Мулэне считаются порядочными людьми!

А он предпочел выставить себя на всеобщее обозрение!.. Если бы они еще знали, чему он улыбнулся именно в эту минуту… Да тому, что, собираясь в суд нынче утром, он чуть было не поддался искушению и не сбрил бороду! Вот была бы комедия! Явился бы перед ними свежевыбритый, с аккуратно расчесанной шевелюрой, в крахмальном безукоризненном воротничке!

«Восемнадцатого октября, во время третьего допроса, обвиняемый сообщил нам, что через посредство своего приятеля Люска вошел в чужую ему среду и что его побудила к этому любовь к мадемуазель Лурса… Таким образом, пытаясь объяснить свое поведение той ночью, он уверяет, что, проснувшись и чувствуя себя еще больным, он пустился в длинное страстное объяснение…

Мадемуазель Лурса со своей стороны заявила нам:

— Ему было стыдно за все происшедшее и за испачканную одежду… Он умолял меня его простить. Он был очень взволнован… Признался, что хотел только одного — ближе познакомиться со мной…»

Дюкуп, так же как и свидетели, не имел права пользоваться написанным материалом. Поэтому он временами закрывал глаза, стараясь точно вспомнить заранее приготовленную фразу, какую-нибудь свою отметку, документ.

«Установлено, что в дальнейшем Маню бывал в доме так часто, как только позволяли обстоятельства. Я не беру на себя смелость утверждать, что он цинично воспользовался этим происшествием, которое послужило прекрасным извинением его частых визитов…

Однако…»

Неправда! Никогда Дюкупу не было восемнадцати лет, никогда он не знал, что такое любовь и наваждение, от которых спирает в груди! Да и сам Лурса тоже. Но Лурса все-таки удалось вдохнуть аромат чужих восемнадцати лет!

«Начиная с этого времени он приходит каждый вечер, вернее было бы сказать — каждую ночь, и иногда возвращается домой к матери не раньше трех часов утра… Он пробирался, как вор, через черный ход, выходящий в тупик…»

Неправда! Вовсе не как вор!

Лурса минутами был так далек от этого судилища, что несколько раз совал руку в карман за сигаретами, готов был зажечь спичку.

«На мои вопросы о его отношениях с мадемуазель Лурса он цинично ответил:

— Я не намерен сообщать подробности моей личной жизни…

Однако он не отрицал, что воспользовался интимностью, которая неизбежно создалась в результате этой драмы, и что часто пробирался в спальню к молодой девушке».

Лурса предупреждали: «Вы сделаете задачу суда еще более трудной, чем она есть… Ваше присутствие наверняка вызовет скандал!»

И в самом деле, вся публика глядела на него, и он глядел на нее своими большими глазами, самодовольно усмехаясь в бороду.

— При малейшем нарушении порядка я прикажу очистить зал! — крикнул председатель, когда в зале поднялся шум и шепот любопытства.

А Дюкуп, у которого горело лицо и мерзли руки, продолжал: «Спустя двенадцать дней разразилась драма… Установить, чем были эти двенадцать дней для обычных посетителей дома, и являлось задачей следствия…»

Для Лурса все было много проще! Его печурка! Его бургундское! Книги, которые он наудачу снимал с полки, прочитывал три или пятьдесят страниц, стакан, куда он подливал вино, и этот добрый теплый дух, который, казалось, исходил от него самого, сливался с ним, его он вдыхал, засыпая.

«Переходя к вопросу об отношениях между обвиняемым и мадемуазель Лурса, бесполезно…»

Верно! Верно! Они были любовниками! Если уж говорить точно, стали ими на третий же день! И с тех пор пошло! Эмиль любил ее страстно, лихорадочно, с гордостью и даже с каким-то отчаянием. А Николь, надо полагать, покорило это неистовство чувств.

Они любили друг друга. Они способны были сжечь дотла весь город, если город восстанет против их любви.

Прочие, те, что способствовали их встречам, сами того не зная — все эти Эдмоны, Дайа, Детриво, Люска и сын генерального советника Груэн, — были лишь простыми статистами, стесняющими фигурантами.

Еще более стесняющими, чем Большой Луи, который имел в их глазах хотя бы то преимущество, что служил как бы алиби, извинением, поводом для частых визитов Эмиля…

Началось все это с такой сильной и острой ноты — именно из-за драмы, автомашины, крови, — что любовь сразу же достигла своего пароксизма…

А этот Дюкуп с его бледной мордочкой режет перед судьями эти чувства на тоненькие ломтики.

Впереди и чуть слева от Дюкупа в прокурорском кресле сидел Рожиссар, направо — особенно беспокоивший, хоть и невидимый ему Лурса, а напротив маячила гигантская пасть председателя Никэ, который делал все, что мог, и даже записывал что-то…

«Подхожу к трагической ночи и…»

Лурса почувствовал неодолимую жажду. Он приподнялся, протянул руку жестом школьника, просящегося по малой нужде, и прогремел:

— Предлагаю сделать перерыв…

Конец его фразы заглушили шаги, грохот стульев и скамеек.

III

После перерыва каждый не без удовольствия вернулся на уже обжитое место. Публика переглядывалась. Люди кивали друг другу вежливо или заговорщически лукаво, а председатель Никэ был непомерно горд тем, что за такой рекордно короткий срок в зале успели воздвигнуть монументальную печь и даже вывели в окно трубу. Правда, печка немного дымила, но можно считать, что дымит она потому, что ее только что разожгли.

Словом, каждый устраивался с комфортом, врастал в процесс.

— Если защита не возражает, мы решили первым выслушать свидетеля Детриво, так как ему надо немедленно возвращаться в полк…

Детриво пробирался на свидетельское место, на каждом шагу прося прощения у тех, кого он потревожил; людей набралось множество, и адвокаты стояли во всех проходах.

Председатель был явно доволен и раскрывал рот еще шире, еще страшнее, чем обычно. Он оглядел присяжных, своих помощников, прокурора на прокурорском месте с таким видом, будто перед ним сидели его самые лучшие друзья, и, казалось, всем своим видом говорил: «Признайтесь, что все идет неплохо! Особенно с тех пор, когда поставили печку…»

А вслух он произнес отеческим тоном, обращаясь к Детриво:

— Не робейте, приблизьтесь…

В суконных штанах защитного цвета могли бы поместиться три таких зада, как у бывшего банковского служащего, а ремень, затянутый слишком высоко, заминал гимнастерку глубокими складками и перерезал талию так, что молодой человек походил на детскую игрушку «дьяболо».

— Повернитесь к господам присяжным… Вы не родственник подсудимого, не состоите у него в услужении? Поклянитесь говорить правду, одну только правду… Подымите правую руку…

Лурса невольно улыбнулся. Он глядел на Эмиля Маню, а тот, не замечая, что за ним наблюдают, буквально обмер при виде своего бывшего приятеля. В эту минуту в глубине зала началась суматоха. Детриво-отец закрыл руками лицо, зарыдал и в этой театральной позе, долженствующей выразить стыд и отчаяние, стал пробираться к выходу, не в силах вынести трагическое зрелище.

Толпа, пропустив его, сомкнулась, председатель заглянул в дело:

— Итак… Вы были приятелем Эмиля Маню… Вы были в их группе в ночь, когда произошел несчастный случай?

— Да, господин председатель…

Вот уж кого не надо учить, как отвечать судьям! Ни твердить ему, что свидетель должен держаться просто и скромно!

— Итак!.. — (Без этого «итак» господин Никэ затруднялся начать фразу.) — Итак, вы знали подсудимого до этого памятного вечера?

— Только с виду, господин председатель.

— Итак, только с виду! Если не ошибаюсь, вы живете на одной улице? Значит, вы не были ни друзьями, ни даже приятелями?

Казалось, председатель сделал сногсшибательное открытие, с таким ликующим видом продолжал он допрос:

— Итак, поскольку вы оба работали в центре города, разве не случалось вам выходить из дому в один и тот же час?

— Я ездил на велосипеде, господин председатель.

— На велосипеде!.. Но ведь у вас не было никаких моральных или иных причин не встречаться с Эмилем Маню?

— Нет… Почему же…

— Какое впечатление произвел на вас обвиняемый, когда вы познакомились с ним в «Боксинг-баре»?

— Никакого, господин председатель.

— Он не показался вам робким?

— Нет, господин председатель.

— Итак, вы ничего особенного в нем не заметили?

— Он не умел играть в карты…

— А вы его научили? Какой же вы его научили игре?

— Экарте. Его учил Эдмон и выиграл у него пятьдесят франков…

— Вашему другу Эдмону, очевидно, очень везло?

И свидетель простодушно ответил, но тут же сбился, смущенный реакцией публики:

— Он передергивал.

Впервые после перерыва послышался смех публики, и с этой минуты она пришла в самое благодушное настроение.

— Ах так! Передергивал! А часто он передергивал?

— Всегда. И не скрывал этого.

— И вы все-таки играли с ним?

— Мы хотели разгадать его трюки…

Рожиссар и сидевший слева от него помощник прокурора переглянулись, ибо помощник этот славился по всему Мулэну карточными фокусами. А председатель тщетно пытался угадать, что за молчаливый диалог происходит за его спиной.

— Полагаю, что вы много выпили в тот вечер?

— Как и всегда.

— То есть? Сколько приблизительно?

— Пять или шесть рюмок.

— Чего?

— Коньяку с перно…

Новый взрыв смеха волной прошел по залу и затих в глубине. Один только Эмиль не улыбнулся, он слушал, уперев подбородок в сложенные на барьере руки и не спуская глаз с приятеля.

— Кто предложил отправиться в «Харчевню утопленников»?

— Не помню.

Но Эмиль Маню вдруг зашевелился, что явно означало: «Лгун!»

— Это подсудимый первый заговорил о том, что надо… ну, скажем, взять на время машину? Итак… Каким образом вы устраивались в другое время?

— Дайа возил нас на грузовике своего отца. А в этот вечер на грузовике поехали в Невер за свиньями…

— Так что Маню счел нужным угнать первую попавшуюся машину?

— Возможно, его подбили на это…

— Кто подбил?

— Все понемногу…

Детриво хотелось быть по-настоящему честным. Он и старался быть таким. Сам чувствовал, что трусит, что ему следовало бы сказать: «Мы стали над новичком насмехаться. Заставляли его пить. Дразнили, что ему не угнать машину…»

— Короче, подсудимый довез вас до «Харчевни утопленников». А что произошло там?

— Там мы пили белое вино… У них ничего другого не было, только белое вино и пиво… Потом танцевали…

— Маню тоже танцевал? С кем?

— С Николь.

— Если не ошибаюсь, в этой харчевне с таким странным названием были еще две девушки — Ева и Клара. Что вы с ними делали?

Вопрос был смелый, и председатель ужасно возгордился, что его задал, но и перепугался.

— Так просто, дурачились…

— И ничего больше?

— Я лично, во всяком случае, ничего больше себе не позволил.

— А ваши приятели?

— Не знаю… Я не видел, чтобы кто-нибудь подымался наверх…

Снова смех, улыбки; только Эмиль и Детриво не усмотрели в этих словах ничего особенного. Это был их язык, и они говорили о хорошо знакомых им вещах.

— Итак, я не буду просить вас рассказывать о самом инциденте, о котором нам исчерпывающим образом сообщил нынче утром господин следователь. Полагаю, что вы часто бывали у мадемуазель Лурса?

— Да, часто.

— Пили и танцевали? А вы не боялись, что вас застигнет на месте отец этой девушки?

Самое любопытное было то, что Детриво поглядел на Эмиля, как бы спрашивая у него совета: «Что отвечать?»

А председатель продолжал:

— Пойдем дальше! Присутствие Большого Луи в доме внесло изменения в привычки вашей группы?

— Мы боялись.

— Ага! Боялись! Боялись, разумеется, того, что Большой Луи устроит скандал?

— Нет… Да… Мы его боялись!

Лурса глубоко вздохнул. Болван несчастный этот председатель! Совсем ничего не понимает! Разве сам он не помнит своих детских страхов? Мальчишки играли в гангстеров, и вот в их компанию затесался настоящий гангстер, здоровая скотина с татуировкой, он и в тюрьме сидел, и, возможно, совершил не одно преступление!..

Большой Луи пользовался этим, разрази тебя гром! Он им такого про себя нарассказал, чего и не бывало! А они, фанфароны, хвастались перед ним своими мелкими кражами!

— Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать, так как это очень важно. Возникал ли у вас вопрос о том, чтобы отделаться от Большого Луи и каким способом отделаться?.. Я спрашиваю, говорили ли вы об этом на ваших сборищах, или, может быть, дома, или в «Боксинг-баре», или еще где-нибудь?

— Да, господин председатель.

— А кто говорил?

— Не помню. Просто говорили, что он будет всю жизнь нас шантажировать, что в нашем лице он напал на золотую жилу, что он вечно будет требовать от нас денег…

— А говорили о том, что его надо убить?

— Да, господин председатель.

— Так-таки хладнокровно обсуждали этот вопрос?

Да нет, вовсе не хладнокровно! Лурса энергично задвигался на скамейке. Все это бесполезно, раз никто не желает вникнуть в разговоры и лексикон этих мальчишек! Если они даже обсуждали план убийства в мельчайших подробностях, все равно это ничего не значило! Они выдумывали разные драмы просто для забавы, вот и все!

— Мэтр Лурса… Вы хотите задать вопрос свидетелю?

Он, очевидно, заметил, что Лурса ерзает на скамье.

— Да, господин председатель… Мне хотелось бы, чтобы вы спросили, кто из них, кроме Маню, был влюблен в Николь!

— Свидетель, слышали вопрос? Прошу вас, не смущайтесь. Я понимаю, что создалось не совсем обычное положение, но вы должны видеть в мэтре Лурса только защитника подсудимого. Отвечайте.

— Не знаю.

— Разрешите, господин председатель? До появления Маню кто был обычным кавалером Николь?

— Эдмон Доссен…

— Другими словами, он старался прослыть ее любовником, а на деле им не был, не так ли? Это, в сущности, входило в игру! Но был ли еще кто-нибудь влюблен, по-настоящему влюблен в Николь?

— Думаю, что Люска…

— Делал ли он вам соответствующие признания?

— Нет! Он вообще неразговорчив…

— Ваша шайка распалась оттого, что произошел несчастный случай и в доме лежал раненый?

Детриво молчал, а Лурса добавил:

— А может быть, скорее из-за того, что у Николь появился настоящий любовник?

В глубине зала началась толкотня, так как задним тоже хотелось видеть. Детриво не знал, что ответить, и опустил голову.

— Всё, господин председатель.

— Больше вопросов нет? Господин прокурор?

— Вопросов больше нет!

— Никто не возражает, если свидетель отправится в свой гарнизон? Благодарю вас.

Все заранее знали, что рано или поздно придется коснуться таких вопросов, но господин председатель все-таки почувствовал, что его начинает лихорадить.

— Введите мадемуазель Николь Лурса… Прошу прощения, господин адвокат.

Вместо того чтобы постараться стать как можно незаметнее, Лурса еще больше раздулся!

— Клянитесь говорить только правду, одну только правду. Подымите правую руку, скажите: клянусь. Вы заявили полиции, а потом на следствии, что вечером седьмого октября подсудимый находился в вашей спальне…

— Да, господин председатель.

Николь смотрела на него любезно, просто, с великолепным самообладанием.

— Поднимались ли вы вдвоем навестить раненого?

— Нет, господин председатель. Я ходила к нему одна в девять часов, относила ему ужин.

— Следовательно, посещения Маню не были связаны с уходом за Большим Луи?

— Нет, господин председатель.

— Хорошо, на ответе не настаиваю… В этот вечер вы не ждали никого из ваших приятелей?

— Никого! Они уже несколько дней ко мне не приходили.

— И вам известно, почему не приходили?

— Потому что знали, что мы предпочитаем быть одни.

Присутствующие наблюдали за Лурса, пожалуй, еще с большим любопытством, чем за Николь, и Лурса внезапно захотелось им улыбнуться.

— В котором часу Эмиль ушел от вас?

— Около полуночи. Я настояла, чтобы он вернулся домой пораньше и лег спать, так как у него был усталый вид.

— И это вы называете рано ложиться?

— Обычно он уходил в два-три часа ночи…

Рожиссар вертел в пальцах карандашик и разглядывал его с бесконечным интересом.

— Вы говорили о Большом Луи?

— Точно не припомню, но думаю, что нет.

— Когда Маню расставался с вами на пороге вашей спальни, он решил немедленно отправиться домой. Однако несколько минут спустя ваш отец видел, как он спускался с третьего этажа. Это верно?

— Совершенно верно.

— А что, по вашему предположению, Маню делал на третьем этаже?

— Он вам об этом сказал. Он услышал шум и пошел посмотреть.

Судья вполголоса спросил что-то у своих помощников. Все трое пожали плечами. Взгляд в сторону Рожиссара, который потряс головой, взгляд в сторону Лурса…

— Спасибо… Можете быть свободной…

Николь слегка нагнула голову, как бы в поклоне, с самым непринужденным видом села рядом с отцом и тут же взялась за свои обязанности секретарши. Председатель кашлянул. Рожиссар чуть не сломал свой карандашик. В глубине зала снова произошло движение, хотя никто толком не знал, чем оно вызвано…

— Введите следующего свидетеля… Эдмон Доссен… Клянитесь… правду… правду… правую руку… к присяжным… Клянитесь… Здесь приложено медицинское свидетельство, удостоверяющее, что вы только что перенесли серьезную болезнь и что в связи с вашим состоянием вам прописан щадящий режим…

Эдмон действительно был бледен, как-то по-женски бледен. Он знал это. И играл на этом. Не испытывая ни малейших угрызений совести, он взглянул прямо в лицо Маню.

— Что вы знаете об этом деле? Повернитесь лицом к господам присяжным. Говорите громче…

— Пришлось вернуть все вещи, как в Эксе…

— Вы имеете в виду Экс-ле-Бэн, где вы играли в ту же игру, назовем ее условно «в гангстеры», и где вы возвращали похищенные предметы?

— Их просто клали каждое утро у источника, и полиция их находила… В Мулэне мы решили собрать сначала побольше трофеев… Главным образом потому, что в нашем распоряжении был целый этаж…

— В доме вашего дяди, не так ли? Как относился к вашему поведению подсудимый?

— Он все принимал всерьез… Я первый сказал остальным, что из-за него у нас будут неприятности…

Казалось, Лурса не слушает. Минутами он будто спал, скрестив на груди руки, опустив голову, и помощник судьи, не выдержав, толкнул председателя локтем.

— Как по-вашему, был ли подсудимый напуган ходом событий?

— Он совсем с ума сходил… Особенно когда Большой Луи стал требовать денег.

— Вам известно, что он воровал эти деньги?

Ответа на вопрос не последовало. Николь, порывшись в папках, вытащила какой-то листок и протянула отцу.

— Один вопрос, господин председатель… Не будете ли вы так добры спросить свидетеля, имел ли он отношения с девицей Пигасс, которую пока что безуспешно разыскивает полиция?

— Вы слышали вопрос? Отвечайте.

— Да… То есть…

— Много раз? — настаивал Лурса.

— Всего один…

Печка по-прежнему дымила. Стрелки медленно переползали по желтоватому циферблату часов, висевших над головой судьи.

И по-прежнему, как въедливое мурлыканье, все те же формулы, все те же слоги, повторенные десятки раз, уже потерявшие всякий смысл, ставшие простым припевом:

— Повернитесь к господам присяжным… Вопросов у защиты нет?

Лурса вздрогнул от неожиданности, так как думал совсем о другом. Думал о том, что его племянник Эдмон не доживет до старости, что ему осталось жить всего года два-три.

Почему? Да просто так показалось! Он глядел на племянника большими затуманенными глазами. Такой взгляд бывал у Лурса, когда он проникал в самую суть вещей.

Вопрос? Какой вопрос? Все это бессмысленно! Целая груда желтых папок полна ими, вопросами и ответами. Самыми разнообразными, включая времяпрепровождение Эдмона вечером седьмого октября.

Он просидел в «Боксинг-баре» примерно до полуночи. Вернулся к себе домой, и Детриво проводил его до подъезда.

Может быть, это была правда, может быть, нет, этого установить не удалось…

Если Эдмон убил Большого Луи…

Он на это способен! И Детриво тоже! Все они вполне на это способны, без всяких побудительных мотивов, просто потому, что таково логическое завершение игры!

Даже Эмиль!..

Почему Лурса ни разу не приходило в голову, что стрелял в Большого Луи Эмиль? Вот он сидит напротив, он снова весь напрягся, с ненавистью глядит на Доссена младшего!

Должно быть, он возненавидел Эдмона с первого же дня, потому что Эдмон был богат, потому что он был главарем их шайки, потому что он держался с Николь как собственник, потому что он принадлежал к влиятельной семье — словом, десятки разных потому что!

И Доссен его тоже ненавидел. Но совсем по противоположным причинам…

Однако все это можно довести до сознания пошляков-присяжных и судей не с помощью дурацких вопросов и ответов.

— Когда вы узнали, что Большой Луи убит, вы тотчас же заподозрили Эмиля Маню?

— Не знаю…

— Не подозревали вы в убийстве других ваших товарищей?

— Не знаю… Нет… Не думаю…

После допроса молодых людей дело пойдет быстрее. Но председатель старался выполнять свою миссию как можно тщательнее.

— Только сейчас ваш приятель Детриво сказал, что не может без стыда и сожаления думать о том, что позволил увлечь себя на столь опасный путь. А вы?..

И Эдмон бросил:

— Я сожалею…

Не то что Детриво, который заранее приготовил свою маленькую речь и с видом кающегося грешника шпарил ее наизусть: «Я сожалею о том, что я сделал, и стыжусь, что покрыл позором свою семью, где видел только добрые примеры… Прошу простить мне все то зло, которое я мог причинить и причинил… я… я…»

Еще целый час длилось заседание, уже при желтоватом свете больших ламп, освещавших только трибуну; в углах, как в церкви, залегла густая тень, и лишь отдельные лица светлыми пятнами выступали на общем темном фоне.

Анжель в комнате для свидетелей обливала грязью семейство Лурса, пронзительным голосом сообщала желающим мерзкие истории о папаше, о дочке и даже о Карле, которая хмуро забилась в уголок.

Когда публика стала расходиться с тем характерным шарканьем, какое обычно раздается в церкви после окончания торжественной мессы, каждый с удивлением, как что-то незнакомое, ощутил за стенами суда привычный уличный воздух, свет уличных фонарей, знакомые шумы, скользкие мостовые, автомашины, прохожих, продолжавших жить мирной будничной жизнью.

Джо Боксер поплелся за Лурса:

— Ума не приложу, куда она могла деться! Я повсюду ее искал. Не удивлюсь, если она вообще смоется… А вы что на этот счет скажете? По-моему, до сих пор все шло не особенно скверно?

Карла на обратном пути забежала в магазин купить что-нибудь к обеду, так как не успела ничего приготовить. Весь дом пропитала тишина, звонкая пустота.

Они не знали, что делать, за что взяться. Они уже отключились от судебного процесса, но еще не включились в обычную жизнь.

Николь села обедать. Несколько раз Лурса ловил на себе взгляд дочери, и, хотя он догадывался, о чем она думает, он предпочитал, чтобы она не заговаривала с ним.

Ибо уже давно ей случалось вот так поглядывать на отца, с любопытством, с каким-то иным, пока еще робким чувством, которое не было целиком благодарностью, не было еще любовью, но которое можно было бы определить как некую смесь чувств, где преобладает симпатия, а возможно, и восхищение.

— Что вы будете делать нынче вечером? — спросила она, вставая из-за стола.

— Ничего… Пойду лягу.

Это была неправда. И Николь слегка встревожилась. Он знал, что она встревожена и чем именно встревожена. Но не мог же он ни с того ни с сего пообещать ей, что бросит пить!

К тому же ему было необходимо выпить в одиночестве, запереть дверь, покурить, помешать в печурке, необходимо было садиться, вставать, ворчать, растрепать бороду и шевелюру.

Он слышал, как Николь трижды подходила к двери кабинета, чтобы послушать, чтобы успокоиться.

А он кружил по комнате… Среди этих мальчишек был один, был наверняка один, который вошел в комнату к Большому Луи и выстрелил…

И этот один знал, что убийца он и что Эмиль невиновен! Знал вот уже несколько месяцев! Его допрашивали наряду с другими, он отвечал, каждый вечер ложился в постель, спал, просыпался, встречал новый день, который нужно прожить!

Иногда вечерами, надеясь вырваться из круга назойливого одиночества, он бродил по улицам, приближался к другой тени, к Адель Пигасс, и шел за ней в ее зловонную каморку, чтобы заняться любовью.

И каждый раз он был на волосок от того, чтобы сказать ей все…

Но он сдерживался. Потом приходил снова. Снова сдерживался и в конце концов сдался.

Каким тоном он рассказал ей всю правду? Хвастался? Хихикал? Играл в цинизм? Или, напротив, не скрывал страха?

Что касается его, Лурса, он не в силах даже…

А ведь он смотрел им прямо в глаза: в глаза Детриво, который страстно желал всем угодить, в глаза Доссена, счастливого тем, что из-за болезни ему удалось уйти от ответственности.

Казалось, Эдмон говорил: «Вы же видите, что я слабый, что мне недолго жить… Ну вот я и развлекался… Это ведь никому не мешало!..»

Завтра утром будут выслушаны свидетельские показания колбасника, затем Люска, отец которого после всех этих ужасных событий таял как воск.

В церквах зазвонили колокола. Адель со своим Жэном была где-то здесь, они спрятались, затаились, потому что их, несомненно, предупредили о розыске.

Десятки раз Лурса подымался, шел к стенному шкафу, наливал в стакан несколько капель рому, с каждым разом увеличивая порцию, и наконец лег с неотвязным чувством, что нужно сделать последнее, легчайшее усилие, но что сделать его как раз невозможно.

Рожиссары радовались от души. Два заседания суда прошли благополучно. Кое-какие щекотливые вопросы удалось лишь слегка затронуть. Медведь вел себя вполне пристойно, да и Николь проявила относительную сдержанность. Шли оживленные переговоры по телефону. Доссену хотелось узнать, не может ли завтра произойти какой-нибудь неожиданный инцидент. Марта бодрствовала в спальне сына, так как у Эдмона слегка поднялась температура. Люска заперся на ключ в своей комнате, которая была не настоящей комнатой, а чем-то вроде гаража или сарая, стоявшего посреди двора.

А госпожа Маню молилась, одна во всем своем доме, молилась, потом плакала, потом пошла проверить, хорошо ли заперта дверь, так как ей было страшно, потом поплакала еще немного и, уже засыпая, пробормотала вполголоса что-то, словно убаюкивая свою боль.

В восемь часов утра по улицам снова двинулся кортеж, мужчины, женщины группами стекались к зданию суда, люди узнавали своих соседей по скамьям, и если еще не раскланивались, то уже обменивались неопределенно любезными улыбками.

Эмиль был все в той же синей паре, в том же галстуке. Вид у него был более замкнутый, чем накануне, возможно, потому, что он очень устал.

А Джо Боксера Лурса не обнаружил в комнате свидетелей, хотя ему полагалось бы находиться там, ибо сегодня утром была его очередь.

— Суд идет!

«…следующий свидетель… говорите правду… правду… спода… сяжные…»

Допрашивали Дайа, в коричневом костюме, с веснушчатым лицом, с коротко подстриженными, как у новобранца, волосами. Этот ничего не воспринимал трагически, и, должно быть, в зале сидело немало его приятелей, так как он то и дело оборачивался и все подмигивал кому-то.

— Вы работаете в колбасной у вашего отца и на следствии показали, что несколько раз вам случалось брать из кладовой окорока…

И парень хвастливо подтвердил:

— Если бы я сам об этом не сказал, никто бы в жизни не заметил!

— Вы также брали деньги из кассы?

— Как будто другие стесняются!..

— Простите, не понимаю…

— Я говорю, что все берут из кассы… Отец, дядя.

— По-моему, ваш отец…

— Никогда счет не сходился, каждый вечер мать орала. Какая разница, чуть меньше, чуть больше!..

— Вы познакомились с обвиняемым в «Боксинг-баре» в тот вечер, когда произошел несчастный случай…

Вдруг Лурса вздрогнул. Какой-то человек, добравшийся только до третьего ряда и, видимо, безнадежно застрявший, так как адвокаты в мантиях загородили все проходы, делал ему отчаянные знаки.

Лурса его не знал. Человек еще молодой и, по-видимому, принадлежащий к окружению Джо Боксера.

Лурса встал и направился к нему.

— Срочное дело! — шепнул незнакомец, протягивая через плечи адвокатов смятый конверт.

И пока продолжался допрос колбасника, Лурса, вернувшись на свое место, прочитал записку, но даже бровью не повел, чувствуя на себе тревожный взгляд Рожиссара.

«Я их нашел. С нашей стороны было бы не особенно шикарно втягивать их в это дело, так как Жэн, оказывается, кое в чем замешан, а я и не знал. Я пристал к Адель, и она сказала мне, кто он. Это Люска. Это он пришил голубчика. Найдите возможность его присобачить, не подводя девчонку.

Я в комнате свидетелей. Но ни слова никому! Вы обещали мне все делать честно!»

Председатель вытянул голову, стараясь разглядеть лицо Лурса. Казалось, бедняга со своим массивным подбородком и ртом, словно прорезанным ударом сабли, сардонически смеется.

— Не хотите ли вы, мэтр?..

— Простите, вопросов не имею!

— А вы, господин прокурор?

— Вопросов не имею. Возможно, было бы разумнее для ускорения хода дела и чтобы не злоупотреблять терпением господ присяжных…

…следующий свидетель…

Еще один взгляд через головы судей на окончательно пришибленного Эмиля Маню.

— Эфраим Люска, называемый Жюстеном… клянитесь… всю правду… скажите: клянусь… обернитесь… господам присяжным… Вы познакомились с подсудимым… Простите! Из дела явствует, что вы знали его очень давно, коль скоро вы вместе учились в школе…

Печка дымила. Дым бил прямо в лицо девятого присяжного, ел ему глаза, и присяжный отмахивался носовым платком.

Лурса, положив локти на стол, уткнув подбородок в ладони, прикрыл глаза и не шевелился.

IV

Стоявшие с ним рядом в глубине зала его не знали. Возможно, они смутно догадывались, что принадлежит он к той породе людей, что лежат прямо на полу в коридорах ночных поездов, на вокзалах, терпеливо ждут в полицейском участке, пристроившись на самом краешке скамейки, или безуспешно пытаются объясниться с гостями на невозможном французском языке; к тем, кого высаживают на границах, на кого покрикивает начальство, и, быть может, именно поэтому у них обычно красные, испуганные, как у серны, глаза.

Возможно, просто потому, что от его вельветовой куртки дурно пахло, все его сторонились? А он, казалось, ничего не замечал. Он смотрел прямо перед собой не то вдохновенно, не то ошалело, терпеливо снося толчки соседей то справа, то слева. Лицо его украшали пышные висячие усы — с такими усами изображали до войны на картинках болгар; его нетрудно было представить себе в каком-нибудь национальном костюме, с металлическими пуговицами из золотых монет на куртке, в фасонных сапожках, с серьгой в ухе, с бичом в руке…

А вот бедняга-председатель Никэ со своей физиономией, как бы расколотой надвое линией рта, ужасно походил на циничную и крикливую марионетку, которой манипулирует чревовещатель.

Что это он сказал, председатель? Лурса прислушался. Отдельные фразы бессознательно запечатлевались в его мозгу.

Он поглядывал на человека, затиснутого напором толпы в дальний угол; тот с трудом сохранял равновесие, стоя на цыпочках за плотными рядами адвокатов в мантиях.

«…отец родился в Батуме в…»

Ведь это же занесено в дело! В папке Люска… Люска-отец родился в Батуме, у подножия Кавказских гор, в городе, где смешалось двадцать восемь различных национальностей. Что носили его предки — шелковый халат, феску или тюрбан? Так или иначе, наступил день, когда он покинул Батум, как раньше его отец покинул, вероятно, какой-нибудь другой край. Когда ему было лет десять, семья жила уже в Константинополе, а два года спустя — в Париже, на улице Сен-Поль!

Он был смуглый, маслянистый, почти липкий. А его отпрыск, конечный продукт этого брожения, Люска-младший, топтавшийся у барьера, был рыж, и курчавая его шевелюра окружала голову наподобие нимба.

— Я познакомился с Эдмоном Доссеном как-то вечером, когда играл на бильярде в пивной на площади Республики.

Можно поручиться, что председатель тоже ломает себе голову над вопросом, каким образом смиренный Люска, продавец-зазывала «Магазина стандартных цен», мог втереться в блестящее окружение Эдмона. Знатные вельможи нуждаются в придворных. Доссен был своего рода знатным вельможей, и преклонение этого рыженького уроженца Востока, должно быть, льстило его барству. Тот смеялся, когда требовалось смеяться, все одобрял, вился ужом, улыбался, сносил любые капризы Эдмона…

— А когда это было?

— Прошлой зимой…

— Повернитесь к присяжным, не бойтесь… Говорите громче…

— Прошлой зимой…

Лурса нахмурился. Пожалуй, добрых пять минут он глядел на отца, оттиснутого вглубь зала, думал только о нем, пытался перечувствовать все…

Потом с таким видом, будто его только что разбудили, Лурса нагнулся к Николь и шепнул ей несколько слов. Пока она рылась в папках, адвокат смотрел на молодого Люска, удивляясь, что допрос еще не кончен, и старался определить или угадать, как человек, опоздавший к мессе, что же сейчас происходит.

— Верно, — подтвердила Николь. — Это как раз вы заставили вызвать его в суд…

Лурса поднялся. Не важно, что он прервал чью-то фразу.

— Прошу прощения, господин председатель… Я установил, что в зале есть свидетель, которого еще не заслушивали…

Понятно, все взоры устремились в зал. Публика завертелась на скамейках, оглядывая собственные ряды. И самое удивительное было то, что отец Люска со своими кроткими, испуганными глазами тоже обернулся вместе со всеми прочими, делая вид, что речь идет не о нем.

— Кого вы имеете в виду, мэтр Лурса?

— Эфраима Люска-старшего… которому полагалось бы находиться в комнате свидетелей.

Сын тем временем стоял у перил и почесывал себе нос.

— Эфраим Люска!.. Кто пропустил вас в зал? Каким образом получилось, что вы не находитесь в комнате свидетелей?.. Откуда вы вошли?..

И человек с большими кроткими глазами неопределенным жестом указал на одну из дверей, хотя было очевидно, что войти через нее он не мог. Снова он стал жертвой рока! Он сам не понимал ни почему он здесь, ни как сюда попал и стал пробираться сквозь толпу, бормоча себе что-то под нос, по направлению к комнате свидетелей, где ему полагалось быть.

— Вернемся к нашим баранам…

Господин Никэ процитировал эту знаменитую фразу машинально, не глядя на сына Люска, и с удивлением услышал взрыв смеха; только взглянув на курчавое руно свидетеля, он понял причину общего веселья.

— Вопросов нет, господин прокурор?

— Я хотел бы только спросить свидетеля, который знал подсудимого со школьной скамьи, считал ли он его откровенным и жизнерадостным мальчиком или скорее обидчивым?

Вначале Эмиль Маню, зная, что за ним наблюдают, не решался быть самим собой. Но теперь он забыл о публике, сидевшей в зале, и временами лицо его кривила непроизвольная гримаса. Как раз в эту минуту он вытянул вперед шею, чтобы лучше видеть Люска, и лицо его приняло мальчишеское выражение, с каким один школьник задирает другого.

Люска тоже повернулся к Эмилю, и взгляд его был еще мрачнее, чем взгляд его школьного товарища.

— Скорее, обидчивый, — отчеканил он.

Эмиль насмешливо хихикнул! Еще немного, и он призвал бы суд в свидетели, таким неслыханным и чудовищным показалось ему нахальное утверждение Люска, что он был обидчив. Он с трудом удержался, чтобы не встать с места, не запротестовать вслух.

— Насколько я вас понял, вы хотите сказать, что он был завистливым… Не торопитесь отвечать… Маню, как и вы, жил в скромных условиях… Многие ваши одноклассники были не так далеки друг от друга по своему имущественному положению. В таких случаях часто возникают различные кланы… Рождается зависть, которая легко переходит в ненависть…

Тут послышался голос Маню, который начал было:

— Да что ты там…

Но председатель прикрикнул:

— Молчать! Дайте говорить свидетелю!

Впервые с начала процесса Маню взбесился от злости и готов был призвать весь зал в свидетели такой неслыханной наглости. Не в силах сдержаться, он продолжал что-то ворчать, и председатель повторил:

— Молчать! Только свидетель имеет слово…

— Да, господин председатель…

— Что да? Означает ли это, как сказал господин прокурор, что ваш товарищ был завистлив?

— Да…

Тут заговорил Рожиссар:

— Судя по вашим прежним заявлениям, подсудимый — впрочем, он сам это подтверждает — просил вас познакомить его с вашими приятелями… Припомните-ка хорошенько… Не было ли поведение Маню в отношении Эдмона Доссена вызывающим с первого же вечера, то есть с того вечера, когда произошел несчастный случай?

— Чувствовалось, что он его не любит!

— Хорошо! «Чувствовалось, что он его не любит». Выражал ли он свою неприязнь более откровенным образом?

— Он обвинил Эдмона, что тот передергивает…

Временами казалось, что Эмиль не выдержит и перепрыгнет через перила, отгораживавшие его от публики, до того он был напряжен.

— А что ответил Доссен?

— Что это правда, что он самый из всех нас умный и что Маню, если только сумеет, пусть тоже передергивает…

— В течение последующих дней вы часто виделись с Маню? Если не ошибаюсь, вы оба работали на одной и той же улице?

— Первые два-три дня.

— Что?

— Он со мной разговаривал… Потом, когда у него с Николь все пошло хорошо…

Хотя на брюках у него не было складок, все заметили, как дрожат его колени, словно Люска била лихорадка.

— Продолжайте… Мы стараемся установить истину.

— Он перестал интересоваться нами, и мной в том числе…

— Короче, он достиг цели! — отрезал Рожиссар, самодовольно выпрямляя стан. — Благодарю вас. Больше вопросов не имею, господин председатель…

Лурса медленно поднялся с места.

Первые же его слова были началом боя:

— Не может ли свидетель сказать, сколько отец давал ему карманных денег?

И когда Люска живо повернулся к адвокату, сбитый с толку этим вопросом, Рожиссар сделал знак председателю.

Но Лурса уточнил:

— Господин прокурор требовал от свидетеля не точных, вполне определенных сведений, а, так сказать, сугубо личного мнения. Да позволит он мне в свою очередь осветить личность Эфраима Люска, называемого Жюстеном…

Не успел он закончить фразу, как Люска стремительно произнес:

— Мне не давали денег! Я сам их зарабатывал!

— Чудесно! Разрешите узнать, сколько вы зарабатывали в «Магазине стандартных цен»?

— Примерно четыреста пятьдесят франков в месяц.

— Вы оставляли их себе?

— Из этой суммы я давал родителям на питание и стирку триста франков.

— Сколько времени вы работаете?

— Два года.

— Есть у вас сбережения?

Он злобно бросал свидетелю вопросы прямо в лицо. Рожиссар снова беспокойно шевельнулся в кресле и наклонился с таким расчетом, чтобы председатель мог услышать его слова, произнесенные вполголоса.

— Больше двух тысяч франков, — буркнул Люска.

Лурса с удовлетворенным видом повернулся к присяжным:

— Свидетель Эфраим Люска имеет больше двух тысяч франков сбережений, а ему только девятнадцать лет. Работает он всего два года.

И снова злобно спросил:

— А одеваться вам приходилось на оставшиеся сто пятьдесят франков?

— Да.

— Значит, вы одевались на эти деньги, и тем не менее вам удавалось откладывать примерно по сто франков в месяц… Иными словами, у вас не оставалось на личные расходы и пятидесяти франков… Может быть, вы тоже умеете передергивать в покер?

Люска растерялся. Он не мог отвести глаз от этого мастодонта, от этой лохматой физиономии, от этого рта, откуда, как пушечные ядра, вылетали вопрос за вопросом.

— Нет…

— Стало быть, в покер вы играли честно! Может быть, вы воровали деньги из кассы родителей?

Даже Эмиль и тот оцепенел от изумления! Рожиссар соответствующей мимикой старался показать, сколь ненужным, если не просто скандальным, считает он этот допрос, и жестами умолял председателя вмешаться.

— Я никогда не воровал у родителей…

Председатель стукнул по столу разрезальным ножом, но Лурса не слышал.

— Сколько раз вы кутили с Доссеном и его приятелями? Не знаете? Попытайтесь припомнить… Хотя бы приблизительно. Тридцать раз? Или больше? Сорок? Что-нибудь между тридцатью и сорока? И вы пили наравне с другими, полагаю? То есть больше четырех рюмок за вечер…

Голос председателя прозвучал одновременно с вопросом Лурса, и Лурса, мгновенно утихомирившись, повернулся к нему.

— Господин прокурор обратил мое внимание на то, что вопросы свидетелю можно ставить только через председателя… Поэтому прошу вас, мэтр Лурса, соблаговолите…

— Слушаюсь, господин председатель… Не сделаете ли вы величайшее одолжение узнать у свидетеля, кто за него платил?

И председатель явно неохотно повторил вопрос:

— Потрудитесь сказать господам присяжным, кто за вас платил?

— Не знаю…

Люска не спускал полные злобы глаза с адвоката.

— Не спросите ли вы, господин председатель, платил ли его приятель Маню за себя?

Рожиссар требует, чтобы все формальности были соблюдены! Пожалуйста! Теперь председателю придется, как попугаю, повторять чужие вопросы.

— …вас спрашивают, платил ли за себя Маню?

— Платил ворованными деньгами!

Всего десять минут назад зал был спокоен, даже чуточку угрюм. Но вот публика почуяла, что идет бой, хотя она даже не заметила его начала. Никто не понял, что именно произошло. Присутствовавшие оторопело глядели на адвоката, который вскочил с места, как дьявол, и громовым голосом задавал какие-то пустяковые вопросы.

Черты лица Эмиля обострились. Возможно, он начал что-то понимать?

А тем временем Люска со своей нимбообразной шевелюрой внезапно почувствовал себя ужасно одиноким среди всей этой толпы.

— Мне хотелось бы знать, господин председатель, были ли у свидетеля подружки или любовницы.

Вопрос, повторенный устами господина председателя, прозвучал совсем нелепо.

В ответ последовало злобное:

— Нет!

— Чем это объяснялось: робостью, отсутствием интереса или природной бережливостью?

— Господин председатель, — протестующе начал Рожиссар, — думаю, что подобные вопросы…

— Вы предпочитаете, господин прокурор, чтобы я задавал их в иной форме? Хорошо, поставлю точку над «и». До того как Эмиль Маню вошел в шайку, был ли Эфраим Люска влюблен в Николь?

Молчание. Сидевшие ближе увидели, как Люска судорожно проглотил слюну.

— Один из свидетелей сказал нам вчера, что Люска был влюблен… И сейчас вы убедитесь сами, что этот вопрос немаловажен. Задавая вопросы, я пытаюсь установить, что Люска был девственником, скупцом и человеком скрытным… У него не было приключений, так же как у его приятеля Доссена, который только несколько недель назад обратился к профессионалке с просьбой просветить его…

Гул протеста. Но Лурса не сдавался, он стоял на своем. Тщетно председатель стучал по столу разрезальным ножом.

— Отвечайте, Люска!.. Когда через несколько дней после смерти Большого Луи вы заговорили на углу улицы Потье с девицей Адель Пигасс, впервые ли вы тогда имели сношения с женщиной?

Люска не шелохнулся. Только побледнел и уставился в одну точку широко открытыми немигающими глазами.

— Девица Пигасс, которая посещала «Боксинг-бар» и занималась своей профессией на улочках, прилегающих к рынку, упоминалась здесь не раз и, надеюсь, сейчас выступит на суде в качестве свидетельницы…

— Больше вопросов нет? — рискнул спросить господин Никэ.

— Еще несколько, господин председатель. Не соблаговолите ли вы спросить у свидетеля, почему он вдруг почувствовал необходимость сблизиться с этой девицей и посещал ее несколько раз?

— Слышали вопрос?

— Я не знаю, о ком идет речь…

Эмиль уже не сидел, он почти стоял. Вцепившись обеими руками в барьер, он так сильно наклонился вперед, что его ляжки не касались скамейки, и жандарм даже придержал его за локоть.

— Не спросите ли вы у свидетеля…

Лурса не договорил. Рожиссар снова обратился с протестом…

— Прошу прощения! Не окажете ли вы мне, господин председатель, величайшее одолжение спросить у свидетеля, в чем он как-то ночью, лежа в постели с вышеупомянутой девицей, ей признался?

Следовало держать его все время, каждую секунду, на прицеле своего взгляда. Мгновенная передышка — и он, чего доброго, оправится. В нем чувствовался как бы прилив и отлив, падение и взлет, то он весь напрягался, свирепый и жестокий, то, растерянный, искал опоры вовне.

— Не слышу ответа, господин председатель…

— Говорите громче, Люска…

На этот раз Люска глядел на Эмиля, на Эмиля, который громко и тяжело дышал, весь нагнувшись вперед, словно собираясь перескочить через препятствие.

— Мне нечего сказать… Все это неправда!..

— Господин председатель… — попытался еще раз вмешаться Рожиссар.

— Господин председатель, я прошу дать мне возможность спокойно продолжать допрос… Соблаговолите спросить свидетеля: правда ли, что вечером седьмого октября, когда Маню, услышав выстрел, поднялся на третий этаж, Люска успел проскользнуть на чердак, где ему пришлось просидеть несколько часов, так как обратный путь был отрезан следователем и полицией?

Маню сжал кулаки с такой силой, что, должно быть, почувствовал боль. В зале никто не шевелился, и Эфраим Люска, он же Жюстен, был всех неподвижнее, недвижим, как неодушевленный предмет.

Все ждали. Никто не нарушал его молчания. А сам Лурса, стоя с вытянутыми руками, казалось, гипнотизировал его.

Наконец голос, идущий откуда-то издалека, произнес:

— Я не был тогда в доме.

Послышался дружный вздох публики, но это не был вздох облегчения. В воздухе пахло нетерпением, насмешкой. Все ждали, обернувшись к Лурса.

— Может ли свидетель подтвердить нам клятвенно, что в тот вечер он был у себя дома, в постели? Пусть он повернется к Эмилю Маню и скажет ему…

— Тише! — вне себя завопил председатель.

Никто не проронил ни слова. Только в глубине зала раздавалось нетерпеливое шарканье ног.

— Поскольку вы не смеете взглянуть в лицо Маню…

Тут он взглянул. Повернулся всем телом, вскинул голову. Эмиль не выдержал, рывком вскочил и крикнул с искаженным лицом:

— Убийца! Подлец! Подлец!

Губы его тряслись. Всем показалось, что в припадке нервного напряжения он сейчас заплачет.

— Подлец! Подлец!

И все увидели, как задрожал тот, другой, по-прежнему один среди огромного пустого пространства. Казалось, слышно было даже, как лязгают его зубы.

Сколько времени продолжалось ожидание? Несколько секунд? Несколько долей секунды?

Потом неожиданным для всех движением Люска бросился ничком на пол, обхватил голову руками и зарыдал навзрыд.

Непомерно огромный рот, прорезавший лицо председателя, нелепый рот паяца, казалось, безмолвно смеется.

Лурса медленно опустился на место, нащупал в кармане мантии носовой платок, утер лоб, глаза и шепнул мертвенно-бледной Николь:

— Не могу больше!

Все было омерзительно — и господин председатель, надевший шапочку, предварительно спросив о чем-то своих помощников; и красные и черные мантии, выпархивающие из зала; и присяжные, неохотно удалившиеся на совещание, словно их приковало к себе зрелище тела, распростертого на полу у ног двух адвокатов и одной адвокатессы, белокурой до неестественности.

Эмиль, которого уводили, уже совсем ничего не понимал, он тоже обернулся несколько раз, встревоженный и потрясенный.

Лурса сидел на своем месте, неуклюжий, хмурый, физически больной от всей той ненависти, которая благодаря ему всплыла со дна на поверхность, всей этой не просто людской ненависти, а ненависти юношей, куда более острой, куда более мучительной, более свирепой, ибо выросла она на почве унижения и зависти, из-за вечной нехватки карманных денег, из-за рваных ботинок!

— Значит, по-вашему, дело пошлют на доследование?

Лурса вскинул большие глаза на своего коллегу адвоката, задавшего ему вопрос. Разве его, Лурса, это касается? В судейской комнате стоял шум. Кликнули на выручку опытных судей. Дюкуп метался в беспокойстве.

В зале осталась только публика, боявшаяся потерять места, она сидела не шевелясь и глядела на пустые скамьи судейских, где не было теперь никого, кроме Лурса с дочерью.

— Вы, должно быть, хотите подышать немного свежим воздухом, отец?

Зря она это! Ну и ладно! Ему хотелось пить, чудовищно хотелось! И плевать, что его увидят, когда он в своей мантии ввалится в бистро напротив…

— Правда, что Люска признался? — спросил его хозяин, подавая стакан божоле.

Ясно, признался! И отныне все потечет, как ручей: признания, подробности, включая те, которых у него не спросят, которых предпочли бы не слышать!

Неужели они не поняли, что когда Люска бросился на пол, то причиной тому была усталость, страстное желание покоя? И если он заплакал, то потому, что почувствовал облегчение. Потому что теперь он уже мог не быть наедине с самим собой, со всей этой грязной правдой, которую знал только он и которая приобретет иное качество, качество драмы, подлинной драмы, такой, какой представляют ее себе люди.

Покончено раз и навсегда с болезненным гнетом, с этим ежеминутным унижением, а главное — покончено со страхом!

Знал ли он хоть то, почему убил? Это уже не имело никакого значения! Все переиначат. Переведут на пристойный язык.

Будут говорить о ревности… О загубленной любви… О ненависти к сопернику, который отбил у него Николь, хотя сам он и заикнуться не смел о своей любви…

Все это станет правдой! Почти прекрасной!

А ведь до этой минуты Люска, оставаясь один и медленно перебирая свои воспоминания, испытывал лишь болезненную зависть бедного юноши, зависть Эфраима Люска, даже не зависть бедного к богатому, к Доссену, которому он добровольно согласился служить, а зависть к такому же, как он, к тому, кого он сам ввел в их круг, к тому, кто продавал книги в магазине напротив и кто перешел ему дорогу, не заметив этого…

— Все то же самое! — вздохнул Лурса.

Который час? Он представления не имел. Его поразило зрелище похоронной процессии, двигавшейся по улице. На тротуаре стояли судейские, адвокаты в своих мантиях… А позади катафалка шли люди, одни тоже в торжественном облачении, другие в трауре. И оба лагеря с любопытством переглядывались, как служители двух различных культов.

Дебаты в судейской комнате все еще шли, то и дело звонили по телефону. Красные мантии вихрем носились по коридорам. Хлопали двери. На все обращенные к ним вопросы жандармы пожимали плечами.

Лурса — на усах у него поблескивали лиловатые капли вина — заказал еще стакан. Вдруг кто-то тронул его за локоть:

— Отец, вас зовет председатель…

Догадавшись, что Лурса не расположен идти на зов господина Никэ, Николь с мольбой поглядела на отца:

— Только на минуточку!

Он допил третий стакан и стал шарить в карманах, ища мелочь.

— Заплатите потом, господин Лурса… Ведь вы еще зайдете к нам?..

V

Бедная Карла! Как она старалась придать своей уродливой физиономии чуть ли не заискивающее выражение!

— Месье должен выйти к столу… Месье должен что-нибудь скушать…

Ей удалось даже не огорчиться, хотя на письменном столе открыто стояли две бутылки, весь пол был усеян окурками и в кабинете царила обычная для дурных дней гнетущая атмосфера.

Лурса взглянул на нее, зеленовато-бледный, нелепый:

— Хорошо… Нет… Скажите им, Фина, что я устал…

— Месье Эмиль с матушкой так хотят вас поблагодарить…

— Хорошо… Ладно…

— Значит, я им скажу, что вы сейчас выйдете?..

— Нет… Скажите… Скажите им, что я увижусь с ними как-нибудь на днях.

Николь, ждавшая в столовой, сразу все поняла, взглянув на Карлу. Она с трудом выдавила улыбку и обратилась к госпоже Маню:

— Прошу вас, не обращайте внимания. Отец все это время ужасно много работал… Он не такой, как другие…

Эмиль счел необходимым заявить:

— Он спас мне жизнь!

Потом добавил просто:

— Молодец!

Госпожа Маню, беспокоившаяся лишь об одном — как бы получше держаться за столом, — держалась слишком хорошо, слишком напряженно, слишком торжественно.

— Как мило с вашей стороны, что вы пригласили нас обедать… Хотя я, пожалуй, впервые в жизни так счастлива, но боюсь, что в нашем маленьком домике нам вдвоем с Эмилем в этот вечер было бы грустно…

Ей хотелось плакать, хотя причин для слез словно бы и не было.

— Если бы вы только знали, как я исстрадалась! Когда я подумаю, что мой сын…

— Но все ведь кончено, мама!

На Эмиле был все тот же синий костюм, все тот же галстук в горошек. Карла кружила вокруг стола, щедро накладывала Эмилю кушанья с таким видом, словно хотела сказать: «Ешьте-ка! После всего, что вы натерпелись в тюрьме…»

Временами Николь прислушивалась. Маню заметил это и почти заревновал. Он чувствовал, что она не следит за разговором, что думает она о другом, о том, кого здесь нет.

— Что с вами, Николь?

— Ничего, Эмиль…

Как раз в эту минуту она пыталась припомнить, были ли они с Эмилем до всего случившегося на «ты» или на «вы». Ей казалось, что сегодня произошло что-то ни с чем не сообразное.

— Вы ему сказали, что я уезжаю в Париж?

— Да…

— А что он об этом думает?

— Что это очень хорошо.

— А он разрешит вам приехать ко мне, разрешит нам пожениться, когда я создам себе положение?

Почему он так много говорит, и говорит слишком определенно? Она прислушивалась. Но слышно было лишь завывание ветра в каминной трубе да деликатное постукивание вилки о тарелку, вилки, которую госпожа Маню из утонченности держала кончиками пальцев и из тех же соображений подчеркнуто бесшумно жевала пищу.

— Я думаю, как ему удалось это открыть и главное — заставить того признаться…

Подали телятину. Она оказалась пережаренной. Карла извинилась, но ей пришлось все делать одной, она нынче выставила прочь очередную горничную, которая позволила себе дурно отозваться о мадемуазель.

— Разрешите, я отлучусь на минутку?

Николь поднялась, быстро вышла из столовой и остановилась в неосвещенном коридоре, услышав, как хлопнула дверь кабинета и сразу же вслед за этим раздались неверные шаги отца. Она отступила и забилась в темный угол, а он прошел совсем рядом мимо Николь, как проходил раньше десятки раз, не подозревая о ее присутствии.

Действительно ли он ничего не заметил? Почему же в таком случае он приостановился, замедлил шаг? Он тяжело дышал. Он всегда так дышал, потому что слишком много пил. Он спустился по лестнице, надел шляпу и пальто, на ощупь открыл задвижку.

Николь, не шевелясь, постояла в своем углу еще немного. Потом ей захотелось улыбаться, потому что она была счастлива, и она вошла в столовую.

— Подавайте сыр, Фина.

Он брел по улицам, занимая собой почти весь тротуар, и сам не знал, куда идет. Мысль уйти из дому пришла ему как раз в ту минуту, когда он подкладывал в печурку уголь. Он вдруг остановился, огляделся вокруг и почувствовал себя чужим среди этой обстановки, бывшей как бы неотъемлемой частью его самого. Книги, сотни, тысячи книг и спертый воздух, такое ничем невозмутимое спокойствие, что слышно даже течение собственной жизни…

Он шагал, тяжело отдуваясь, делая вид, что не знает, куда идет. Он даже подхихикивал, вспоминая эти две Жерди — Рожиссара и его супругу, — которым, должно быть, сейчас не до смеха; своего зятя Доссена и свою сестрицу Марту, которая, наверное, уже велела вызвать доктора Матре.

Он пересек улицу Алье, очутился около пивной, где играли на бильярде. Сквозь матовое стекло не видно было игроков, но слышался треск шаров, можно было даже угадать, удачен удар или нет.

Здесь играл на бильярде Эфраим Люска…

И их лавка была на месте, узенькая, как щель, в правом крыле дряхлого дома со старомодными жалюзи, которые опускались до самого тротуара.

Оттуда просачивался свет. В лавке было темно, но дверь, ведущая на кухню, которая служила супругам Люска одновременно столовой и спальней, была открыта, и из нее пробивался этот пучок света.

Из дома напротив вышел юноша и со счастливым лицом зашагал к кинотеатру.

Не мог же Лурса подглядывать в замочную скважину, не мог постучать в дверь, не мог сказать торговцу с болгарскими усами: «Если разрешите, я охотно возьмусь…»

Нет! Хватит! Его не поймут! Сочтут за безумца! Нельзя браться за защиту человека, которого ты сам сразил тяжелым ударом! Человека? Даже не человека! Крупицу человека! Крупицу драмы…

Он прошел мимо полицейского, который вздрогнул и пожал плечами, увидев, что адвокат вошел в «Боксинг-бар».

Интересно, с какой целью, по мнению полицейского, пошел в бар Лурса?

— Я так и думал, что вы придете, но сегодня вас не ждал… Хочу вам объяснить насчет той записочки, что вам передал… Месяца два назад Жэн натворил каких-то дел в Ангулеме, и, если бы его сейчас взяли, тогда… Сами понимаете! Жаль, что мне не удалось послушать, как вы громили молодого Люска… Говорят, просто страшно было на вас смотреть… Что прикажете подать?.. Нет, сегодня моя очередь… Когда месье Эмиль придет сюда, я и ему тоже бутылочку поставлю — не простую, а шампанского, ведь мальчуган оказался просто молодцом…

Возможно, потому, что Лурса слишком долго жил в одиночестве, он не сразу свыкался с чужой обстановкой. Чтобы почувствовать себя непринужденно, ему требовалось выпить.

А потом он подумал, что ему лучше сидеть, скажем, в «Харчевне утопленников»: все шоферы его знали, столько раз возили его туда ночью.

Но и там ему было не лучше. Однажды даже, проходя мимо ярко освещенного по случаю приема гостей дома Доссенов, он с трудом отогнал шалую мысль: «А что, если войти и объявить, что я хочу сыграть с ними в бридж?»

Но он предпочитал заходить в тупичок и пить вино со старухой, у которой снимала комнату Гурд и куда возвратилась Адель Пигасс, убедившись, что ее Жэн благополучно перешел границу.

Все эти люди отличались тем, что говорили мало. Выпиваешь стаканчик. Глядишь прямо перед собой. Слова здесь звучат особенно веско, потому что их говорят скупо, и тот, кто их произносит, знает почти все, что можно знать.

Адель после отъезда Жэна, от которого она получила открытку из Брюсселя, пошла в гору, зато дела в «Боксинг-баре» стали хуже, и Джо подумывал приобрести себе на ярмарке балаган.

Вечерами казалось, что улицы, чересчур узкие улицы, проходят где-то под землей, под городом, и Лурса чудилось, будто он пробирается глубоко под чужими жизнями и до него доносится лишь приглушенное их дыхание.

Но самое неприятное было то, что Карла решила после свадьбы мадемуазель Николь отправиться с ней в Париж.

Тогда придется ему самому управляться с девицами типа Анжель или со старыми служанками вроде тех, что работают у кюре!

Следователь, уже не Дюкуп, а другой, назначенный на место Дюкупа, без конца твердил:

— Лурса? Безусловно, никто не знает нашего города так хорошо, как он…

И поскольку собеседник обычно подымал на него строгий взгляд, следователь поспешно добавлял:

— Жаль, что такой светлый ум…

И в последующем бормотании можно было различить лишь самый конец фразы, одно только слово:

— …алкоголь…

Совсем так, как господин Никэ, подобно марионетке, которой орудует чревовещатель, твердил тогда на суде: «…клянитесь также… спода… дымите руку… ернитесь… одам… сяжным…»

Люска получил десять лет. Мать его умерла, а отец по-прежнему торгует шарами в своей лавчонке, где запахи стали словно бы еще гуще.

Пятицветная блестящая открытка, изображающая извержение Везувия, гласила:

Сердечный привет и поцелуй из Неаполя.

Николь, Эмиль

Эдмона Доссена поместили в дорогой санаторий. Детриво дослужился до старшего унтер-офицера. Дюкуп переехал в Версаль, Рожиссар отправился на три дня в Лурд в качестве санитара-добровольца. Доссен-отец все так же кутит с девицами в роскошных публичных домах. Дайа-сын женился на дочке торговца удобрениями.

Адель и Гурд по-прежнему поджидают на углу улицы клиентов.

А перед стаканом красного вина сидит в бистро совсем один Лурса, пока еще сохраняя достоинство.

1940

Примечания

1

Перевод Н. Брандис, Э. Шрайбер

2

Биб — от французского слова bibezon — соска.

3

Вы говорите по-английски? (англ.)

4

Семейном пансионе (ит.).

5

CAPES — во Франции удостоверение, дающее право преподавать в средней школе.

6

Перевод Н. Жарковой

7

Лурд — французский городок в Пиренеях, где в 1858 году четырнадцатилетней местной жительнице Бернадетте Субиру явилась Дева Мария. С тех пор Лурд стал популярным местом паломничества.

Content

Жорж Сименон
Поезд из Венеции
(сборник)

Поезд из Венеции

Часть первая

I

II

III

IV

Часть вторая

I

II

III

IV

Неизвестные в доме

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть вторая

I

II

III

IV

V

Примечания