Сьюзен Уолтер

Почти мертвы

Вранье дело милое, потому что к правде ведет.

Федор Достоевский

Susan Walter

Good as Dead

Copyright © Susan Walter, 2021

This edition published by arrangement with Laura Dail Literary Agency, Inc and Synopsis Literary Agency

В оформлении переплета и внутреннем оформлении использована фотография © Forrest9 / Shutterstock.com. Используется по лицензии от Shutterstock.com.

© Рокачевская Н.В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть 1

Холли

Три месяца назад

Очнувшись после вязкого сна без сновидений, я несколько секунд не могла сообразить, где нахожусь. Я не испугалась. По крайней мере, поначалу. Такое уже случалось — на раздвижном диване у бабушки с дедушкой, в незнакомом мотеле во время поездки к озеру Биг-Беар. Где я? Ах да, теперь вспомнила. Первые сумбурные секунды, когда я просыпаюсь не в своей постели, не пугают. Обычно.

Но на этот раз все было по-другому. Открыв глаза, я увидела белизну — белые стены, простыни, жесткая синтетическая подушка под коленом. Что у меня с коленом? Я закрыла глаза. Думай, Холли… думай. Я услышала приглушенный шепот в темноте и звяканье колец от занавесок по штанге. В комнате тошнотворно воняло. Каким-то антисептиком с примесью смерти и грязных подгузников. Я узнала этот запах. Я его ненавидела. В последний раз он означал срочное кесарево сечение, к счастью, я выжила.

И внезапно я все поняла. Еще секунду назад я бродила впотьмах, но теперь поняла. Понимание было как удар под дых. Я вскрикнула. Невыносимая боль. Как будто тысячи рук рвали мою кожу, пока не отодрали от кости. Я осознавала, что вою, но не могла остановиться. Потому что вспомнила.

Вспомнила все.

Глава 1

Сначала я заметила цветы. Масса цветов всех расцветок изящно огибала фасад дома. Я задумалась, не придется ли сажать их каждый год заново. И отметила для себя, что нужно это выяснить.

Дом оказался больше, чем я ожидала. Хорошо, что не пришлось выбирать его самой, я бы постеснялась выбрать этот. Высокая входная дверь была ярко-красной. Над ней на улицу смотрели два одинаковых слуховых окошка, похожие на большие глаза с изогнутыми бровями. Подъездная дорожка изгибалась у крыльца, чтобы приезжать и уезжать, не разворачиваясь. Вместо обычного асфальта она была вымощена серым клинкером, его узор напоминал открывающиеся молнии. Я не могла решить, нравится мне это или вызывает головокружение.

Подошел Эван и открыл мне дверцу машины. Я его не поблагодарила. Я никогда не благодарила Эвана. Авария произошла не по его вине, но это не значило, что я обязана быть с ним любезной.

Саванна, моя дочь-подросток и единственная причина, по которой я не приняла за один присест весь викодин, полученный в больнице, смотреть дом не поехала. Сказала, что устала, но, конечно, на самом деле просто не захотела. Я тоже не хотела видеть Эвана, но мы все на это согласились, так что нет смысла оттягивать. Помимо Эвана и его жуткого босса только Саванна знала, почему я здесь, смотрю на этот прекрасный дом. Дом, который я не могла бы себе позволить, вот-вот станет моим, стоит мне лишь кивнуть.

— Как тебе? — спросил Эван, хотя я еще даже не успела выйти из машины.

Наверное, он примерно одного со мной возраста. Или чуть старше. Максимум сорок. Интересно, женат ли он? Кольца он не носил.

— Мне нравятся цветы, — ответила я.

— Великолепно, правда? Естественно, у вас будет садовник.

Естественно. Эван часто произносил это слово. Естественно, мы обо всем позаботимся. Если у тебя есть вопросы, естественно, звони в любое время. По выходным он иногда надевал выцветшую бейсболку с эмблемой Йеля. Очевидно, он окончил этот университет. Интересно, на чем он специализировался? На целовании задниц? Это он умел отлично.

Я пошла к двери в дом. Колено не гнулось, но я старалась не хромать, шагая по неровной каменной дорожке. Я прошла двухмесячный курс физиотерапии, но Эван сказал, что можно добавить сеансы, если я захочу. Естественно.

Он проводил меня до крыльца. Точнее, просто навеса, чтобы можно было открыть дверь, не намокнув под дождем. У двери стояла маленькая деревянная скамейка. Выглядела она как будто только что из магазина. Интересно, она прилагалась к дому или ее поставил сюда мистер Лизоблюд?

Эван протянул мне ключ.

— Будь добра.

Он улыбнулся мне. Интересно, о чем он думает? Вряд ли он мне сочувствует, уж точно не сейчас. Наверное, считает меня самой везучей стервой на планете. Когда у тебя куча денег, все можно купить. Я тому доказательство.

Я взяла у него ключ и отперла дверь. Тяжелый язычок замка громко лязгнул, отодвигаясь. Я не знала точную ширину двери, но помню, как подумала, что через нее можно и рояль затащить — огромный, в форме раковины, как в модных отелях и роскошных универмагах «Нордстром».

Сучковатые деревянные полы были цвета корицы, под стать запаху внутри. Кремовые стены и шторы цвета имбирного пряника вызывали ощущение, будто я нырнула в пряный чай с молоком. Все было настолько идеально, что у меня выступили слезы. Меня буквально захлестнуло счастье, смешанное с горем и стыдом.

Я скинула туфли и потопала через большую прихожую, под люстрой в виде колеса и лампочками размером с теннисные мячики. И где такие берут? Как вообще я буду их менять?

Столовая — да, тут есть столовая! — была прямо как из «Аббатства Даунтон», с толстым деревянным столом и восемью стульями с высокими спинками. Еще четыре стула — ужин для двенадцати персон, фу-ты ну-ты, — стояли у серванта. Интересно, нет ли в нем китайского фарфора? Я не осмелилась взглянуть.

Я продолжила осмотр и прошла на кухню. Там был остров, и около него только три стула, но место еще как минимум для шести. Хотя вряд ли мне понадобится больше трех. У меня никого нет, кроме Саванны, и я не собираюсь принимать гостей за завтраком. Будь у нас нормальная семья, наверное, мы ели бы в нише со стеклянными стенами и видом на мощные сосны.

Еще там была гостиная, которой я вряд ли буду пользоваться, и кабинет со встроенными книжными шкафами, которые мне не нужны. Они будут выглядеть по-дурацки, если я их не заполню, так что придется либо держать дверь закрытой, либо пристраститься к чтению.

Лестницу на второй этаж покрывал ковер, но я все равно поднималась очень медленно. Физиотерапевт велел не нянчиться с коленом — чтобы нога стала сильнее, нужно превозмогать боль. Но я все же слегка оперлась на перила, отметив, какие они гладкие и широкие.

Наверху было три спальни. Первые две обычного размера, правда, к ним примыкали ванные и балконы, поэтому они казались больше. А хозяйская спальня находилась в конце коридора. Я распахнула дверь и застыла на пороге.

Я знала, что там будет большая двуспальная кровать, что-либо другое в таком пространстве смотрелось бы глупо. Но у меня никогда в жизни не было такой огромной кровати. Это было одновременно роскошно и жестоко.

У подножия кровати стоял сундук для одеял. А чуть подальше — диванчик в стиле шебби-шик напротив камина, обрамленного стеклянной мозаикой, напоминающей разбитое лобовое стекло. Скорее целая квартира, а не спальня, и я задумалась, что мне делать с двумя гардеробными, если я теперь одна. Хватит ли выделенных мне денег, чтобы заполнить их новой одеждой? И зачем она мне?

Я села на кровать и посмотрела на стеклянную дверь, ведущую на балкон, больше похожий на террасу. Там был коврик из искусственной травы и два шезлонга. И вид на деревья и небо. Я невольно задумалась… Что это? Дом мечты или личная тюрьма?

А моих секретов хватит, чтобы заполнить весь этот огромный дом.

Эван

Три месяца назад

На тротуаре уже собрался народ. Это была узкая улица в спальном районе, с одноэтажными домами-коробками, разбросанными среди видавших виды оштукатуренных многоэтажек. Над моей головой на проводах качалась пара кроссовок. Кто-то однажды сказал — мол, это значит, что здесь продают наркотики, но не знаю, стоит ли этому верить. Ведь если этот парень знает, то и наркоконтроль тоже в курсе, верно?

Я припарковал «Рендж Ровер» на безопасном расстоянии и пошел дальше пешком. Я осмотрел зевак: голоногая парочка в одежде для пробежки, пожилая дама с тележкой для покупок, женщина в сарафане, темных очках, сандалиях и с татуировками на руках, и три подростка, которые наверняка должны быть в школе.

Еще несколько зрителей таращились из дверей и с террас. Всего я насчитал девятерых. Один из них, темноволосый мужчина в новеньком спортивном костюме, направил на обломки телефон, вероятно, надеясь привлечь подписчиков в «Твиттере» видеозаписью с места кровавого происшествия. Вряд ли он известный блогер, но такие записи быстро разлетаются по всему интернету, поэтому я держался от его камеры подальше.

Я направился к полицейскому в форме, охраняющему место происшествия. В нескольких шагах от него по диагонали стояла «Скорая» с открытой задней дверью — готовилась принять пациента. А потом я опустил взгляд.

Меня тут же затошнило. Теперь я понял, зачем покойников накрывают тканью. Несомненно, этот человек погиб мгновенно. Его голова была похожа на сдутый баскетбольный мяч, а ноги согнуты как у тряпичной куклы, словно вместо костей мягкая набивка.

Я попятился, запутался в собственных ногах и чуть не рухнул на двух фельдшеров, которые клали на носилки женщину.

— Простите, — промямлил я.

Сквозь порванную блузку женщины виднелась обнаженная грудь. Колено на одной ноге забинтовано. Повязка на голове уже промокла от крови. Ее веки слегка подрагивали, словно она то теряла сознание, то приходила в себя. Одна рука сжималась и разжималась, будто пытаясь схватить что-то, неожиданно исчезнувшее с привычного места.

— Простите, — сказал я полицейскому в форме, стоящему ближе всех к телу. Мой голос дрожал, но не по тем причинам, о которых он наверняка подумал. — Женщина… Я… — Я запнулся. Мне не хотелось лгать полицейскому, однако нужно выудить из него информацию, которой он вряд ли поделится с посторонним. — Кажется, я знаю эту семью. Я хочу помочь, чем смогу. — В какой-то степени так и было. Я и правда хотел кое-кому помочь. Я же не сказал, что хочу помочь жертве. — Как ее зовут? Просто хочу убедиться, прежде чем… — Прежде чем что? Господи, что я несу? — Прежде чем свяжусь с…

Коп посмотрел на меня. На латунной табличке значилась его фамилия — Келлог, что ж, ему подходит — румяными щеками и вздернутым носом он напоминал мультяшных героев из рекламы хлопьев «Келлог». Я вспомнил ребят из моей школы, которые хотели стать полицейскими. Не сказать чтобы они были отличниками, зато могли испоганить мне жизнь, так что задирать их было бессмысленно.

— Мы сами сообщим родным, — поспешил ответить он и отвернулся.

И тут я понял, что у меня проблемы. Потому что я не сумею взять все под контроль, не зная ее имени.

Щелк-щелк. За моей спиной фельдшеры разложили носилки, как гигантский аккордеон. Они уже собирались вкатить женщину в «Скорую». Я запаниковал. Обстоятельства складывались не в мою пользу.

— Куда вы ее увозите? — спросил я женщину-фельдшера, когда она начала толкать носилки в машину. — В какую больницу?

— В Пресвитерианскую в Тарзане, — отозвалась она, а потом задала вопрос, заставший меня врасплох: — Хотите поехать с нами?

Вопрос был настолько неожиданный, что я чуть не проговорился.

— Нет, я поеду на своей машине, — сказал я, подкрепляя ее догадку, что знаком с жертвой.

— Возьмете ее вещи?

Она сунула руку под простыню и достала нечто столь чудесное, что и ангелы бы запели, если б существовали.

— Да, спасибо, — ответил я.

Я протянул руку, и в порыве глупости она отдала мне женскую сумочку.

И моя первая проблема разрешилась.

Глава 2

— Я взял на себя смелость обставить тут все, — сказал я Холли, вручая ей ключ. — Не уверен, что для этого дома подойдет твоя мебель.

Я нервничал, хотя представления не имел почему. За десять лет работы с Джеком я принимал сенаторов и кинозвезд, даже одного наследного принца — людей с куда более взыскательным вкусом, чем у Холли Кендрик. И все же в ушах у меня почему-то стучал барабан.

— Ты сам все выбирал? — спросила она, не глядя на меня.

Вопрос показался мне странным.

— Нет, — ответил я.

Конечно же, я солгал. Мне не хотелось, чтобы она узнала, сколько часов я провел в магазине, выбирая образцы тканей, открывая и закрывая ящики в попытке убедиться, что они удобные. Холли и так считала меня слюнтяем, я не хотел все усугублять.

— Можно мне осмотреться? — спросила она.

— Естественно. Это же твой дом. — Я мог бы на этом и закончить, но добавил: — Если, конечно, он тебе понравится.

Уж в этом я не сомневался. Как он может ей не понравиться? Дом находится в самом центре модного района Калабасас, как она и просила, на одной из лучших улиц. По сравнению с ее унылой квартиркой это же просто Букингемский дворец. И все же мне хотелось, чтобы она решила, будто может выбирать, и если ей не понравится этот дом, мы просто выйдем и найдем другой. Хотя, вообще-то, и такое возможно.

Она подошла к ярко-красной входной двери и вставила ключ в замок. Ее фигура с узкой талией и роскошными, идеально округлыми бедрами была словно из другой эпохи. Родившись на пятьдесят лет раньше, она стала бы моделью в стиле пин-ап. И хотя слишком броский макияж и отросшие темные корни волос придавали ей дешевый вид, сзади светлые волнистые волосы идеально дополняли фантазию, от которой я заставил себя отмахнуться.

— Я подожду снаружи, — бросил я ей вслед.

Мне хотелось пойти с ней, посмотреть, как она проводит пальцами по отполированной каменной столешнице и сверкающей нержавеющей стали. Увидеть, как ее лицо озаряется при мысли, что все это теперь принадлежит ей, только ей. Но больше всего мне хотелось увидеть ее улыбку. За три месяца нашего знакомства она ни разу не улыбнулась. По крайней мере, мне.

— Не торопись, — сказал я ее затылку.

Дверь за ней закрылась с решительным хлопком.

Стоял великолепный летний день. Яркое солнце и освежающий ветерок. В Нью-Гэмпшире, где я вырос, такие дни были столь редки, что, если вдруг наступали, мы упрашивали учителей провести уроки на улице. Учителя тоже так скучали по солнцу, что часто соглашались.

В Нью-Гэмпшир я больше никогда не возвращался. Ждать меня там было нечему и некому. Ну и ладно. Здесь, в солнечной Калифорнии, я нашел собственную версию семьи. «Бич Бойс» были правы насчет калифорнийских девчонок. Я не сразу привык к тому, что спортивный бюстгальтер можно носить вместо майки, но теперь могу этому только радоваться.

Я опустился на деревянную скамейку, которую купил за девяносто девять долларов, и тут же понял, почему она так дешево стоила. Я молча обругал себя. Обычно я подхожу к выбору тщательнее. Кое-как все-таки усевшись, я стал ждать.

На другой стороне улицы у себя в гараже возился мужчина. В потрепанных ливайсах и винтажных конверсах он выглядел как типичный киношник. В этом районе их полно. Такие люди никогда не взрослеют. Можете назвать меня старомодным, но я не стану полагаться на человека, который надевает на работу футболку с изображением рок-группы и кроссовки, не подходящие ни для одного вида спорта. Он заметил меня и помахал. Казалось неправильным махать в ответ, но все-таки я это сделал. Скоро он узнает, что я здесь не живу. Надеюсь, это все, что он узнает.

Когда открылась дверь, я вздрогнул. Я ожидал, что осмотр займет больше времени, что Холли будет рассматривать каждую деталь. И меня это разочаровало.

— Пожалуйста, скажи декоратору, что он отлично поработал, — сказала Холли без намека на улыбку.

Я не сомневался, что у нее очаровательная улыбка. Но вряд ли я когда-нибудь ее увижу.

Холли пошла к машине. Я заметил, что она хромает.

И внезапно понял — что бы мы ни делали, этого все равно будет мало.

Энди

Три месяца назад

Черт, черт, черт, черт! Почему я не выехал раньше? Я знаю почему. Потому что одного часа должно хватить, чтобы проехать шестнадцать миль, черт бы их побрал. Но это же Лос-Анджелес, быстрее долететь до луны, чем проехать здесь шестнадцать миль. А я просто упрямый осел, не желающий с этим мириться.

Я выместил всю свою ярость на руле, сжимая его с такой силой, что побелели пальцы. Стекающий пот щекотал позвоночник, пробираясь к выемке между ягодицами. За последние десять минут я не продвинулся и на три шага. Даже во время апокалипсиса, когда все ринутся на улицы одновременно, не будет такой пробки. А сейчас — вот, пожалуйста.

Я посмотрел на часы и быстро прикинул. Если я сверну с шоссе на ближайшем повороте и проеду по жилому району, то прибавлю в пути еще миль пять, но хотя бы не буду торчать тут, маринуясь в собственном поту.

Решения, решения… Я высунул голову в окно. Для мая стояла чудовищная жара с беспощадным солнцем и без намека на ветерок. По другую сторону ограждения шоссе обрамлял ряд пальм, напоминающий тюремную решетку, они издевались надо мной своим безжалостным однообразием. Давным-давно пальмы навевали мне образы тропических пляжей и коктейлей, но сейчас их безумная неподвижность выводила из себя.

Я посмотрел на телефон, размышляя, не позвонить ли и сказать, что я опаздываю, но если каким-то чудом я приеду вовремя, то буду выглядеть как паникер и вызову раздражение. А если не позвоню или позвоню в последнюю минуту, меня сочтут плохо воспитанным. Ох, ну почему я не выехал пораньше?

Я позвонил в офис своего агента. Трубку взял ее помощник.

— Поверить не могу, что говорю это, — начал я, — но, кажется, я опоздаю.

Он молчал, как будто и сам не мог в это поверить.

— Хотите, чтобы я туда позвонил? — спросил он, даже не скрывая свое потрясение.

— Стойте! — сказал я, и железная хватка на руле уступила место надежде. — Я опять еду! — Я нажал на педаль газа. — Не звоните им, возможно, я успею. Простите! И спасибо!

Я молча помолился богам дороги (пожалуйста, только бы не встали, только бы не встали!) и переключился на вторую передачу, а потом и на третью. Если я продолжу ехать с этой скоростью, то еще успею вовремя. Если, конечно, не будет очереди на въезде и если от парковки недолго идти. Территория студии может тянуться и на десять кварталов. Если парковка далеко, я пропал.

К воротам я подъехал за четыре минуты до назначенного времени. Очереди на въезд не было (аллилуйя, мать твою!), но ситуация с парковкой оказалась дерьмовая. От офисов руководства меня отделяло шесть съемочных площадок, и я обругал себя за то, что не надел кроссовки. Я припарковался на месте, зарезервированном для кинофургонов, откуда машину могли и отбуксировать. И побежал.

На встречу я прибыл с румяной, как у хрюшки, физиономией, а на больших пальцах и пятках уже взбухали мозоли. Секретарша секретаря спросила: «Не хотите что-нибудь выпить? Минеральной воды, капучино?», но после спринтерского забега я не доверял собственному желудку.

— Только воды, пожалуйста, — ответил я в надежде, что она не заметит выступивший у меня на лбу пот.

Мой агент приложила максимум усилий, чтобы устроить эту встречу. Не хочу бросаться именами, но человек, с которым я встречаюсь, и впрямь большая шишка, в Голливуде таких зовут «тройная угроза» — актер, продюсер и даже иногда режиссер. Он редко встречался со сценаристами, но ему явно понравился сценарий, который я написал для Клуни, и, если знакомство пройдет удачно, я буду работать с ним над следующим блокбастером.

От святилища приемную отделяла перегородка из плексигласа. Внутри ярко освещенного террариума в отдельных закутках сидели лощеные миллениалы, вглядываясь в экраны компьютеров или еще как-то пытаясь выглядеть занятыми. Сразу за ними находился кабинет босса. Я сразу понял, что это его кабинет, потому что увидел его силуэт на фоне большого эркерного окна с видом на площадку. Не знаю, почему это меня взбудоражило, я ведь знал, что он там работает. Но когда я увидел этого человека в его стихии, осознал, что через несколько минут буду сидеть напротив, дышать тем же воздухом, мои свежие мозоли на мгновение перестали пульсировать.

— Вот, пожалуйста.

Секретарша секретаря передала мне стакан воды. Никто больше не выдает бутылки из страха показаться неэкологичными. Она также вручила мне салфетку, которой я осторожно промокнул лоб, как только секретарша повернулась ко мне спиной.

Я похромал по ковру из коровьей шкуры к кожаному дивану цвета денег. Оглядел стену с кинопостерами — их было пять, и все хиты, — ощущая немой восторг от того, что прямо по ту сторону сидит легендарный киномагнат, которому стоит лишь кивнуть, и я смогу отправить обоих детей в колледж. И он хочет со мной работать! Мне нужно только не свалять дурака в те пятнадцать минут, которые он мне выделил. Как сказала мой агент, с этим справится даже дурак вроде меня.

Прошло десять минут, потом еще десять. Я опоздал всего на три минуты — о чудо! — уж конечно, этого мало, чтобы он передумал со мной встречаться. Прошло еще пять минут. Я уже собрался звонить своему агенту, как подошла секретарша секретаря. На ее лице застыло страдальческое выражение.

— Простите, — извинилась она. — Случилось кое‑что неожиданное. Сегодня встречи не будет.

И весь мой восторг лопнул, как воздушный шарик на день рождения.

Пока меня провожали обратно через приемную, я посмотрел в сторону офиса большого босса, но он закрыл жалюзи, и я не увидел, с кем он решил встретиться вместо меня. Да это все равно не имело значения. Мне просто дали под зад коленом.

Когда я шел к машине, экран телефона вспыхнул. Звонила Лора, мой агент. Наверняка хотела узнать, как все прошло. Я сбросил входящий вызов. Через мгновение телефон снова загудел. На этот раз звонила Либби, моя жена. Эта работа была позарез нужна мне. Нам. Я не ответил, и включился автоответчик.

По дороге мимо трейлеров и съемочных площадок я вспоминал эпизод из «Семейки Брэди», моего любимого сериала в детстве. Кто-то из семейки хотел увильнуть от свидания, не задев чувства парня — должно быть, Марша, потому что Синди была еще мала, а с Джен никто не хотел встречаться. Весь первый акт Марша мучительно размышляла, как бы не обидеть парня, и наконец сказала то же самое — «случилось кое-что неожиданное». Тогда я услышал эту фразу в первый раз, а во второй — десять минут назад. Парень Марши, как и любой человек хотя бы с одной извилиной, понял, что это означает: «Ты мне не нравишься». Я не помню, чем закончилась серия, но мне было очень жаль парня и стыдно за Маршу, самую милую из трех сестер, уж она-то должна была вести себя приличнее.

Наконец, я доплелся до парковки. Ноги просто отваливались. Мозоль на левой пятке лопнула и протекла сквозь носок, испачкав стельку остроносых оксфордов. К счастью, машина была на месте. Я дохромал до нее, залез внутрь и в уединении темной скорлупы салона снял окровавленный ботинок, и, хоть я никогда в жизни в этом и не признаюсь, заплакал.

Глава 3

— Ты познакомился с новыми соседями? — спросила Либби с порога гаража, уперев руки в бока.

Прозвучало это скорее как обвинение, чем как вопрос. В изгибе ее безупречных бровей читалось раздражение. Если дам положительный ответ, она спросит: «А почему меня не познакомил?», — если отвечу «нет», последует: «А почему?»

— Я помахал мужу, — ответил я, припоминая мужчину, сидящего на деревянной скамейке, широко расставив ноги, потому что его крупная фигура не умещалась на узких деревянных досках. — Они, похоже, торопились, — солгал я в надежде, что вранье избавит меня от потока «Почему ты не сделал то-то и се-то».

— Им столько всего привезли, — сказала она, как будто удивляясь, что люди переезжают в новый дом и привозят вещи. — Похоже, вся мебель новая!

Она была права, за последние несколько дней к дому постоянно подъезжали грузовики — мебель для спальни, ковры, посудомойка и стиральная машина. Я не знал наверняка, нормально ли это, когда пара среднего возраста покупает все новое, может, это просто выводит из себя — мы-то за десять лет даже телевизор новый не купили. Я поразмыслил над вариантами. Молодожены? Карьера пошла в гору? Или просто приехали издалека и решили не тащить все с собой?

— Интересно, сколько они заплатили за дом? — высказала свои мысли Либби, а я задумался, с чего вдруг ее это волнует. — Чем больше, тем лучше, — добавила она.

Мы не говорили о продаже дома, но я внезапно понял, что она думает об этом уже какое-то время. А я-то считал, что она потащила меня смотреть «великолепный традиционный дом с тремя спальнями и свежим ремонтом», который выставили на продажу, только ради развлечения.

Я повозился с пылесосом в надежде, что она поймет намек и вернется в дом. Идея превратить гараж в столярную мастерскую пришла мне в голову случайно, но оказалась гениальной. Теперь я мог уходить из дома, не растрачивая выделенное мне «личное время». Я не особо мастеровитый столяр, но мне нравятся мои поделки — книжный шкаф для девочек, табурет для кладовки. Я даже переделал все карнизы в столовой. Этот проект я растянул на целый великолепный месяц. А в те редкие дни, когда мы пользовались столовой, я мог похвастаться делом своих рук.

— Что они за люди? — спросила Либби.

Если бы я не знал ее пятнадцать лет, вопрос показался бы туманным. Но я точно знал, о чем она спрашивает. У них есть деньги? А связи? Знакомство с ними может быть полезным? Это ведь Лос-Анджелес. А я занимаюсь кино.

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Он был в костюме.

Конечно, это могло означать что угодно. Адвокат? У меня уже есть адвокат. Агент? Тоже есть. С другой стороны улицы я не мог разобрать, хороший костюм или дешевый, из тех, что продают «два по цене одного». Может, он вообще работает в обувном магазине.

— Ну, раз они могут себе позволить этот дом за цену, которую за него просили, значит, дела у них идут хорошо. — И на этом она могла бы остановиться, но не сдержалась: — Лучше, чем у нас.

Это был удар под дых. Конечно же, она права. Тот дом был нам не по карману. К счастью, и наш был вполне неплох. Хотя о нашем браке такого не скажешь.

Я часто размышлял о жизненном цикле брака. Сказки, которые я читаю дочерям, всегда заканчиваются свадьбой. Путь к ней долог и тернист, да еще и злые сводные сестры чинят препятствия, пытаясь разлучить принца и принцессу. А потом — «и жили они долго и счастливо». Сказочникам не интересно, что будет дальше. Они либо верят, что у героев все идет гладко, «пока смерть не разлучит их». Либо же знают, что брак гораздо сложнее и сказочного в нем немного.

Я помню времена, когда не мог наглядеться на жену. Я любил возвращаться к знакомым разговорам, в знакомую постель, к знакомому сексу. Любил ее смех. Любил, что она смеется часто и вольно. Но больше всего любил ее оптимизм. Я занимался рискованной карьерой киносценариста, а она считала, что это круто, и не сомневалась, что однажды мы разбогатеем. Но мы не разбогатели. И Либби быстро поняла — нет ничего крутого в том, что ты не знаешь, когда придет следующий гонорар. Но все стало еще хуже, когда я совсем перестал зарабатывать.

Запах неудачи преследовал меня повсюду, прокладывал себе путь в каждое «доброе утро», каждое «спокойной ночи», в каждое «что нового?». Как бы ни была разочарована во мне жена, я был разочарован в себе гораздо больше. Я жил с гнетущим чувством, что вот-вот произойдет катастрофа. Один из нас что-то скажет или сделает, подтолкнув другого к разрыву. Я пытался отвлечься, делая табуретки, оттачивая столярные навыки, но знал, что не могу прятаться вечно. В конце концов мне придется признать, что наш брак терпит крах, и смириться с тем, что лучшие дни остались позади. Я думал о Белль и Золушке, уходящих в закат со своими прекрасными принцами. Если они надеялись, что отныне будут жить долго и счастливо, надо бы обрадовать злых сводных сестер — они посмеются последними.

Холли

Три месяца назад

За рулем на телефон я не отвлекаюсь, но как только паркуюсь, проверяю сообщения и почту. Такой у меня пунктик. Конечно, пока я еду из пункта А в пункт Б, ничего глобального не случится, но я всегда залезаю в почту, прежде чем выйти из машины. Не считая того случая, когда начальник прислал мне имейл с просьбой приехать на час раньше, чтобы выписать новые счета нескольким клиентам, я никогда не получала срочных писем. Мне плевать, что в каком-то магазине началась распродажа, а о выигрышах в лотерею по электронной почте не сообщают. Да и в лотереях я не участвую. Как я и сказала — просто пунктик.

У нас было место на подземной парковке, но муж одолжил его соседу, чья сестра приехала из Сан-Диего (На своем новеньком «Камаро»! Как мы могли отказать?), поэтому мы припарковались на улице. Сегодня было жарко, и я пока не выключала двигатель. Кондиционер в стареньком «Чероки» все еще работал «на ура», и мне хотелось насладиться прохладой до последней секунды. У нас в квартире стоял кондиционер, но мы старались не включать его на весь день, потому что он обходился недешево, а ведь еще даже не лето.

Муж обошел машину спереди и постучал в мое окно («Пошли!»), а я подняла указательный палец («Секундочку!»). Он открыл мою дверь, как будто собирался силком вытащить меня из машины. Он до сих пор стригся коротко, по армейской привычке. Ходил к парикмахеру каждую неделю. Я твердила ему, что это напрасная трата денег. Это же простейшая в мире стрижка! Я и сама могу его постричь. И он купил мне машинку. Показал, как выстригать за ушами. Наверное, это было единственное место на его теле, которое я еще не изучила. И я вдруг заревновала к его бывшим парикмахершам — им-то эта территория была известна задолго до меня.

— Проклятый телефон когда-нибудь тебя доконает, — пожурил меня он, вынимая мобильник из моей руки.

— Эй! Я читала имейл из школы нашей дочери!

— Школа может и подождать пять минут, — нахмурился он.

Конечно, может, но мне просто хотелось дочитать.

Он потянулся ко мне. Я вспомнила, как он обычно держал меня за руку. Крепко, но не жестко.

Я вспомнила, как меня вытянули из машины его руки знакомые настолько, что почти были частью меня самой.

Вспомнила, как мы боролись за мой телефон, как муж держал его на расстоянии вытянутой руки, заставляя меня бросаться вперед, как котенок на моток пряжи.

Вспомнила, как он смеялся, игриво и нежно, засовывая телефон в задний карман.

Вспомнила, как он, пританцовывая, стал пятиться от меня, когда я схватила его за зад, словно неловкий подросток на первой школьной дискотеке.

Вспомнила, как плечо отозвалось на нечеловеческой силы удар, вырвавший мужа из моих объятий.

Вспомнила, как скрежетала дверь, когда ее оторвало от машины с таким хлопком, будто разом открыли тысячу бутылок шампанского.

Вспомнила, как здоровенный кусок металла врезался мне в колено, а потом меня крутануло, словно волчок, и я упала на мостовую.

Вспомнила, как горячий асфальт обжег мне щеку, как мне хотелось поднять голову, но я словно забыла, как это делается.

Вспомнила, как время будто замедлилось. Мне было некуда больше спешить. Нечего делать.

Разве что умереть.

Глава 4

День переезда настал слишком быстро.

Я знала, что нет смысла перевозить в новый дом вещи погибшего мужа, но не могла их просто бросить. Эван предложил «заняться ими», но я не хотела, чтобы он трогал вещи моего мужа. Не считая воспоминаний, моих и нашей дочери, эти поношенные кожаные ремни и растянутые спортивные костюмы — все, что от него осталось. И я упаковала их в коробки.

— Куда это поставить? — спросил меня грузчик, стоя у одной из них.

В отличие от коробок с туалетными принадлежностями и постельным бельем, снабженных аккуратными ярлыками, на которых было указано содержимое и место его назначения («кухонные полотенца»/ «кухня»), я не знала, куда деть коробку с обувью покойника, поэтому не подписала ее.

Я подумывала о гардеробной, одной из двух. Но сложить его вещи там — это какая-то нездоровая идея.

— Просто отнесите в гараж, — ответила я.

— Добро пожаловать в наш район! — Наверное, я подпрыгнула, потому что мой новый сосед извинился: — Простите, что напугал. Я живу напротив. Энди.

Он протянул руку, и я пожала ее.

— Холли.

Вот черт. Я и не подумала, что скажу соседям. Я осмотрела его мешковатые джинсы и выцветшую футболку с AC/DC. Так здесь принято одеваться? Как будто косишь под рок-звезду? Я вдруг испугалась, что неправильно оценила район. Я думала, жители Калабасаса заносчивы и держатся обособленно. И что он вообще делает дома в разгар рабочего дня? У него что, работы нет?

— Примите мои поздравления, дом великолепен. Мы… мы с женой прошлись по нему, когда его выставили на продажу, — радостно произнес безработный рокер, словно заявить, что он был у меня в спальне, для него в порядке вещей. — Вы никогда раньше здесь не были?

У меня колотилось сердце. И как скоро он догадается, что я самозванка? Может, уже знает? Наверняка недоумевает, что в таком роскошном доме делает женщина, которая носит джинсы из дешевого универмага.

— Спасибо, — выдавила улыбку я.

И даже улыбка у меня фальшивая.

— Издалека приехали? — напирал он, и мое сердце забилось еще быстрее.

Он точно знает, что я с северной окраины, где стоят многоквартирные дома. Он просто хочет это услышать. Я уже его возненавидела.

— Нет.

Как тебе такое, а? Учусь у дочери-подростка.

— В общем, дайте знать, если что-то понадобится, — бодро произнес он. — Моя жена знает хорошие магазины поблизости.

Он подмигнул мне.

Я постаралась не огрызнуться в ответ. Я что, выгляжу как женщина, которая любит прошвырнуться по магазинам? Или которой необходимо пройтись по магазинам? Скорее, последнее.

— Вы очень любезны, спасибо.

— Мам! — пришла мне на помощь Саванна.

На меня нахлынула волна облегчения, наконец от соседа можно отделаться.

— Это моя дочь. Мне нужно идти. Приятно было познакомиться…

Черт, я уже забыла, как его зовут.

— Энди.

— Энди. Простите.

— Ничего страшного. Холли, верно?

Один-ноль в его пользу.

— Да.

— Еще увидимся, Холли.

Он помахал мне и пересек улицу.

Мой дом был явно лучше, чем у них.

И я понятия не имела, как сумею это объяснить.

Эван

Три месяца назад

Медсестра в выцветшей и заляпанной ярко-розовой форме наконец-то посмотрела на меня из-за стойки. Я чувствовал себя полным идиотом, стоя здесь в костюме почти за две тысячи баксов и держа в руке сумку из кожзама, явно купленную на распродаже. Разумеется, мои ботинки совершенно не подходили к сумке, и я гадал, заметила ли медсестра столь явное несоответствие.

— Чем могу помочь? — спросила она.

У меня заныло в груди. Что это, вина? Я не имел права здесь находиться. Я самозванец и мошенник. Страх? Стыд?

— Холли Кендрик? — спросил я так, словно всю жизнь произношу ее имя, хотя на самом деле делал это впервые.

Я старался не называть ее родственницей или подругой при тех, кого могло бы заинтересовать, зачем я здесь.

Медсестра на секунду задержала на мне взгляд. Я проклинал свой костюм богатого парня. Наверное, я выглядел как директор похоронной конторы. Кто вообще приходит в отделение скорой помощи в костюме?

— Вы член семьи? — спросила она.

К этому я подготовился. Я открыл рот, чтобы извергнуть поток лжи, но прежде чем успел произнести хоть слово, раздался душераздирающий крик. Я решил рискнуть.

— Это Холли, — заявил я с фальшивой уверенностью.

Крик усилился. Началась суета. Медсестры, врачи и интерн с усталыми глазами бросили все дела и поспешили на звук. Из палаты послышались слова утешения. Крики превратились в рыдания. Она жалобно застонала.

— Прошу вас, — взмолился я, немного удивившись тому, что на самом деле встревожился.

Я и не думал, что когда-нибудь услышу такой крик, и на секунду испугался, что не сумею все это выдержать.

Медсестра наконец-то сломалась. Может, ее убедила сумка.

— Последняя койка слева.

Она нажала на кнопку, и автоматические двери, ведущие в палату/отделение, открылись. Я коротко ей кивнул. Палата была почти пуста. Я прошел мимо старика, подключенного к аппарату искусственного дыхания, похоже, пациент бы уже на грани смерти. Через пару кроватей девочка с ногой в гипсе играла на телефоне. Ее родители кивнули мне, и я печально улыбнулся в ответ.

Наконец, я дошел до конца ряда. Шторка вокруг кровати Холли была задернута, и на миг я растерялся.

— Можете на нее взглянуть, но она сейчас спит. Мы не хотели пугать других пациентов, — сказала врач в белом халате и рывком отдернула шелестящую шторку.

И вот я очутился у изножья больничной койки, на которой лежала Холли Кендрик. Из ее водительских прав я выяснил, что ей тридцать семь, но сейчас она была в таком состоянии, что с виду и не догадаешься. Из-под толстой белой повязки на голове выбился локон светлых волос. Никто не потрудился снять с ее глаз яркий макияж, и он размазался, сделав ее похожей на нечто среднее между енотом и грустным клоуном. Ее губы пересохли, а уголки были опущены, как у мертвой рыбины. Глаза были крепко зажмурены, как будто пытались сморгнуть кошмарный сон. Рассматривая ее в таком уязвимом состоянии, я чувствовал себя вуайеристом, хотя на самом деле был куда хуже.

Я знал, что сделать все за один визит никак не сумею, но уйти, даже не установив контакт, тоже не мог. Отрепетированная речь была у меня уже наготове. У меня есть визитки на все случаи жизни — «судебный юрист», «агент по недвижимости», «консультант». Я — корпоративный Джейсон Борн. Но в этот раз я не знал, какая из них пригодится, и поэтому держал под рукой все.

Для начала я бы пособолезновал ее утрате. Например, сказал бы: «Молюсь вместе с вами», но не мог. Я не верю в Бога. И не молюсь. Мне не за кого молиться.

Первый ребенок моего брата умер от СВДС — синдрома внезапной детской смерти. Он нашел холодную и окоченевшую девочку в колыбели. Врачи не знали, чем это объяснить. Очевидно, так просто случается, и все тут. Брат был безутешен. Он спрашивал Бога: «Почему я? Что я такого сделал? Пожалуйста, я буду лучшим отцом, лучшим мужем, только отправь меня обратно в прошлое».

Бог не соизволил отправить его в прошлое. И все же брат не утратил веру. Наоборот, трагедия только укрепила ее. Он пытался понять, что произошло. Его дочь наверняка умерла по какой-то причине. Может, не для того, чтобы его наказать. А чтобы преподнести урок. Да, наверняка так и есть, Бог убил его ребенка, чтобы чему-то научить моего брата. По моему мнению, брат должен был извлечь из этого единственный урок — никакого Бога не существует. Но по его глазам я видел, что ему меня жаль.

Так что сказать женщине, на глазах у которой внедорожник раздробил ее мужу ноги и впечатал его череп в асфальт с такой силой, будто кто-то рассек плоть и кости топором? Соболезную вашей потере? Зачем вообще люди так говорят? Потеря — это самая меньшая из проблем. Сочувствовать надо боли, которая следует за потерей. Потеря — это точка на линии времени, всего лишь короткий миг. А вот горе беспощадно — это тлеющий огонек, разгорающийся даже от шепота. Оно прожигает себе путь в самые глубины души, а потом прорывается наверх как желчь, наполняя легкие, пока не станет трудно дышать. Моя мать умерла через полгода после того, как я окончил юридический факультет. Я не мог дышать целый год.

Я поставил сумку в ногах у Холли, потому что больше ее приткнуть было некуда, и задумался над следующим шагом. Я понимал, что прийти в реанимацию, — наглость, но не мог рисковать, выжидая еще несколько часов. Я подумывал ее разбудить. В больнице пациентов постоянно будят — принять таблетки, снять показания, взять кровь. Обычное дело. Но я не знал, какие лекарства ей дали и будет ли она соображать.

— Вам помочь? — раздался суровый женский голос.

Я обернулся, ожидая увидеть медсестру в розовой форме кого-нибудь из местных волонтеров. Но, к моему удивлению, хотя я и был к этому готов, это оказался кое-кто поважнее.

— Ты, наверное, Саванна, — сказал я так, чтобы это не прозвучало как вопрос.

Я узнал ее по выпускной фотографии из восьмого класса, которую нашел в интернете по пути в больницу.

— Кто вы и что вам надо?

Ее тон был враждебным. Подростки — как дикие животные, повинующиеся инстинктам, способны учуять хищника. Она явно почувствовала, что от меня исходит угроза. И конечно, она права.

Я ответил без колебаний:

— Меня зовут Эван, и я хочу вам помочь.

Ее губы изогнулись в злой гримасе, и на мгновение я подумал, что она меня ударит.

— Вы адвокат?

Я решил не отвечать прямо. Конечно, я адвокат, но, пожалуй, не стоит об этом сообщать. И потому я ответил вопросом на вопрос:

— А что, вам нужен адвокат?

Но моя воинственная юная противница ничего не выдала.

— Думаю, вам лучше уйти.

Я посмотрел на нее, на тесные джинсы и массивные ботинки, на зубы, нуждавшиеся в брекетах, которые ее мать не могла оплатить. «Гугл» сообщал, что Саванне пятнадцать и она почти окончила десятый класс. Десять школьных лет в неблагополучном квартале наверняка научили ее выживать на улицах, но она понятия не имела, как устроен мир. По крайней мере, я так решил.

— У меня есть важная информация для твоей мамы, — сказал я.

И это была почти правда. У меня действительно была информация для Холли. Но куда больше мне нужно было получить информацию от нее. Что она видела? Что помнит? И что собирается с этим делать?

Девочка с упрямым вызовом скрестила руки на груди.

— Она захочет это услышать, — настаивал я.

Мне нужно было поговорить с Холли. И я не собирался уходить из-за какой-то воинственной девчонки.

— Мы знаем все, что нам нужно. — Она помахала своим айфоном. Наверное, я выглядел озадаченным, потому что она разъяснила: — В маминой машине есть видеорегистратор. Он все записал.

Ее слова выбили почву у меня из-под ног. Я застыл с разинутым ртом, слишком ошеломленный, чтобы говорить.

Если Саванна сказала правду, мне понадобится еще одно чудо.

Я вдруг пожалел о том, что не умею молиться.

Глава 5

— Так что, дом теперь принадлежит мне? В смысле, официально записан на мое имя?

Холли перебирала страницы контракта, разложенного на столе перед ней. Я прекрасно понимал ее желание знать, что она подписывает, но ведь она сейчас даром получает дом за два миллиона долларов. Какого черта она тогда так волнуется?

Я объяснил, что дом принадлежит трастовому фонду, она — бенефициар этого фонда, а я — попечитель. Объяснил, что так она не будет платить налоги на собственность — об этом позаботится траст. А еще добавил, что траст также будет выплачивать ей определенную сумму и покроет все расходы, связанные с аварией. Не знаю, устроило ли ее это или просто захлестнули эмоции, но она подписала.

Я подвинул к ней последний документ. Пока она читала его в угасающем вечернем свете, я понял, что мое колено под столом подскакивает, и положил на него руку, чтобы это прекратить.

— А это что значит? — спросила она.

— Соглашение о неразглашении.

Она медленно кивнула.

— Это значит, что я не должна никому говорить, почему вы все оплачиваете.

Я кивнул. Мы уже это обсуждали.

— И Саванна тоже должна подписать, да?

— Именно так.

— Саванна! — крикнула она, а потом покачала головой. — Я не привыкла к такому большому дому. Схожу за ней.

Она отодвинула свой стул. Я заметил, что она поколебалась, прежде чем перенести вес на левое колено. Меня окатило волной стыда. Но мы заключили сделку, и пути назад не было.

Оставшись на кухне в одиночестве, я огляделся. На ручках сверкающей новой техники висели потрепанные кухонные полотенца. Кварцевая столешница была отполирована до блеска. На столе в уголке для завтрака Холли разложила салфетки. Круглые, с веселыми желтыми цветами.

Я вспомнил кухню в доме моего детства в сельском Нью-Гэмпшире. У мамы были такие прямоугольные ламинированные салфетки под тарелки с изображением европейских городов. И я ел, глазея на Эйфелеву башню, Колизей или барселонский храм Святого Семейства. Для меня это был единственный способ побывать в Европе. Не помню, знал ли я тогда вообще, что это реальные места. Я понятия не имел, где и почему мама, которая, насколько мне известно, никогда не покидала штат Нью-Гэмпшир, покупала те салфетки. Может, хотела зажечь во мне искру интереса к миру вокруг. Или просто считала их красивыми. И быть может, именно из-за этих салфеток после окончания Йеля я уехал как можно дальше от Нью-Гэмпшира и как можно быстрее.

— Вы же в курсе, что мне только шестнадцать, да?

В дверях появилась Саванна и сердито уставилась на меня, как принято у подростков. Значит, со дня аварии она уже успела отпраздновать день рождения. Ох уж эти славные шестнадцать. Когда за ее спиной появилась Холли, я не мог не заметить, что у Саванны совершенно другая фигура — крепкая и спортивная, в отличие от плавных изгибов ее матери.

— И все же мы хотим, чтобы ты подписала, — сказал я Саванне. — Ты в числе бенефициаров. Важно, чтобы ты понимала условия.

По правде говоря, я хотел ее припугнуть. Подписав договор, она подтвердит, что осведомлена о причитающихся ей выплатах, и это, как я надеялся, вынудит держать язык за зубами.

Я протянул ей ручку. Саванна взяла ее, и я заметил свежий маникюр. Ногти были покрашены в бледно-серый, только на безымянных пальцах лак был ярко-синего цвета — так делала моя бывшая подруга, любительница тусовок. Похоже, Саванна быстро привыкает к новому образу жизни, и это хорошо. Чем больше она наслаждается роскошью, тем меньше у нее будет желания нарушать договоренности.

Она написала свое имя идеальным каллиграфическим почерком и подвинула бумагу мне. Когда я собирал документы, в дверь позвонили. Мы переглянулись, словно нас застали за ограблением банка.

— Вы кого-то ждете? — спросил я Холли, и она покачала головой.

Мы оба посмотрели на Саванну.

— А что сразу я!

— Единственный, кто знает, что мы здесь живем, это ты, — сказала Холли, глядя на меня.

— А полиции ты новый адрес не давала? — спросил я, пытаясь подавить нарастающую в голосе панику.

— Они и так узнают, где нас найти, — вмешалась Саванна. — Это же полиция.

Моя машина стояла на подъездной дорожке. Я мог бы выскользнуть через заднюю дверь, но если копы уже записали мои номера, будет только хуже. Стоит им копнуть под меня, как они выйдут на Джека. А там — одна догадка, и все выйдет наружу.

Опять прозвенел звонок, а затем послышался стук в дверь.

— Может, мне все-таки открыть? — спросила Холли, и я нехотя кивнул.

Во всем доме горел свет. Ни один толковый, да что там, даже самый жалкий детектив не поверит, что никого нет дома.

Когда Холли направилась к двери, я задержал дыхание. Мы с Саванной остались на месте, а она посмотрела в глазок и открыла — на пороге стояли четверо улыбающихся людей.

— Мы в курсе, что это банально, но наши дочки испекли вам печенье, — объявил мужчина.

Это был хипстер из дома напротив, с женой и двумя детьми. Какое облегчение — вечерние гости Холли оказались не из полиции Лос-Анджелеса, но то, что я позволил соседу увидеть меня здесь во второй раз, было вопиющей неосторожностью. Наши взгляды встретились, и я помахал рукой, закрепив свою связь с этой семьей и этим домом.

— Энди, — сказала Холли соседу, не вопросительно, но не совсем уверенно.

— Точно. А это моя жена Либби и наши дочери Татум и Марго.

Когда Холли улыбнулась младшей, та спряталась за материнской спиной.

— Вы, наверное, совсем вымотались, — сказала жена хипстера. — Так что мы просто заскочили поздороваться. Если вам что-то понадобится, мы всегда рядом.

Жена выглядела лет на сорок, но была в хорошей форме, с пышными распущенными волосами и подтянутыми руками. На ее запястье болтался мужской «Ролекс». Может быть, семейная реликвия? Как бы то ни было, я тут же понял, что она за собой следит.

— Как это любезно с вашей стороны, Либби, — Холли взяла протянутую тарелку.

— Мы не стали добавлять орехи, сейчас ведь никогда не знаешь… — сказала Либби, поглядев на Саванну.

— И с орехами было бы нормально, но спасибо.

Холли выжидающе посмотрела на дочь.

— Да, спасибо, — эхом отозвалась Саванна.

— Это Саванна, — представила ее Холли.

— Привет, Саванна, — поздоровалась женщина.

А потом новые соседи Холли вдруг уставились на меня. Мы не планировали, что придется объяснять мое присутствие, и поэтому я выдавил только:

— Эван.

Я приехал прямо из офиса, и на мне опять был костюм. Хорошо хоть пиджак я оставил в машине. И снял галстук. Я бы предпочел не выглядеть как адвокат, но теперь уже ничего не поделаешь.

После очередного обмена любезностями незваные гости удалились. Но ущерб уже был нанесен. Они видели меня с Холли и Саванной в доме, который купил для них мой босс. Между Джеком и этой семьей стоял только один человек, и этот человек — я.

— Что скажешь им обо мне, если спросят? — поинтересовался я у Холли, когда все четверо удалились в дом напротив.

— Ничего, — резко ответила она, как будто я ее в чем-то обвинял.

Холли явно не станет рассказывать им, что я в буквальном смысле ее сообщник. По крайней мере, не специально.

— Нужно подготовиться на случай, если они начнут задавать вопросы, — напирал я.

— Ну, врать я точно не собираюсь, — сказала Холли. — Хватит с меня лжи.

У меня засосало под ложечкой. Рано или поздно они выяснят, что Холли не замужем и не работает. И тогда возникнут вопросы. Это ведь дорогой дом. И жена соседа явно это заметила.

Холли, похоже, почувствовала мое беспокойство, потому что добавила:

— Здесь кругом одни заносчивые богачи. Они забудут обо мне через неделю.

Я посмотрел на печенье, по кругу разложенное на толстой керамической тарелке. Полиэтиленовая обертка покрылась конденсатом — печенье еще теплое.

— Полагаюсь на тебя, — сказал я, надеясь, что ей можно верить.

Я смотрел, как соседи заходят к себе домой. Холли ошибалась. Они вернутся. Они же оставили тарелку. И у них будут вопросы, которые собьют с толку даже опытного лжеца вроде меня.

Энди

Три месяца назад

Наверное, мне нужен психотерапевт, но любой, кто смотрел «Умница Уилл Хантинг», знает, что психотерапевты сами чокнутые. Да и откуда у меня на это время? Да, я был в депрессии, но тут никакой загадки нет. Прошел почти год с тех пор, как мне в последний раз платили за тексты, мы были на мели, и у меня вообще не было перспектив. Ну и как тут не впасть в депрессию?

Когда-то я работал журналистом-расследователем. Деньги платили смешные, но я работал не ради них. Я писал об удивительных людях — подростке, ложно обвиненном в убийстве, который изучил в тюрьме юриспруденцию и доказал свою невиновность; о семидесятилетнем мужчине, покорившем Эверест; об отце троих детей, инсценировавшем собственную смерть. Я торговал фактами. Но в кинобизнесе главной валютой были фантазии. И я наелся их сполна.

Я из кожи вон лез, чтобы попасть на эту встречу. Ее назначили аж за полтора месяца. Я подготовился, как перед интервью, запомнил такие подробности, которых не знал даже сам дьявол. А потом пришел на встречу, и меня отшили только потому, что «случилось кое-что неожиданное»? Какого черта? Я проклинал себя за это самоедство.

Будь я чуть более просветленным, то увидел бы в этом и светлую сторону. В конце концов, я ведь работал в одной из самых конкурентных отраслей в мире. У меня был влиятельный агент, который предоставил мне доступ ко всем крупным игрокам и внушил, что скоро и я сам стану таким. Но этого так и не произошло. Я прожил в Лос-Анджелесе почти восемь лет, но все еще чувствовал себя ребенком, который стоит перед аквариумом и рассматривает ярких рыб, прижавшись лицом к стеклу. Я пытался полюбить протяженные хайвеи (только не вздумайте называть их автострадами!), бесконечное лето, даже за бейсболистов из «Доджерс» начал болеть, но Лос-Анджелес по-прежнему казался мне очередным приятелем очередного знакомого, здесь не было ничего полностью принадлежавшего мне. Даже моя карьера и та не принадлежала мне полностью. В Голливуде крутятся большие деньги, но их надежно оберегает целая сеть привратников, мастерски морочащих новичкам голову.

Голливудская элита заботится только о своих. По сравнению с ними я был пришельцем из другого мира, и меня скорее терпели, чем воспринимали как дорогого гостя — пускали в дом, но за стол не звали.

Однако Голливуду нужны мечтатели вроде меня, потому что без посторонних не может быть своих. Поэтому время от времени привратники бросают нам кость, чтобы мы и дальше пускали слюни у двери. А мы с голодухи хватаем объедки с их стола, надеясь вступить в игру наравне с ними, похвастать перед всеми заключенной сделкой. Таких, как я, были тысячи, они скреблись в закрытую дверь, но внутрь попадали лишь единицы. В конце концов в прокат выйдет только крошечная горстка фильмов. И я, сценарист почти без принятых сценариев, был частью этого огромного механизма, который не переставал работать, но почти ничего не производил.

Так почему же я просто все не бросил? Эта игра в обхаживания с легкой эрекцией затягивала. Каждый раз, когда мне хотелось сдаться (например, сейчас), прямо перед носом у меня появлялась морковка (например, мегазвезда выказывала интерес к моей идее), и, казалось бы, делов-то — протяни руку и хватай, но не тут-то было. The Eagles были правы на все сто: Голливуд — это «Отель Калифорния»[1]. Хочешь не хочешь, но как только он вцепится в тебя когтями, сбежать уже невозможно.

Лежа той ночью в постели, я думал о будущем. Возможно, в «Нью-Йорк таймс» найдется для меня место, но возвращаться в газету было все равно что отступить. Печатные издания умирают. Деньги, славу и возможность дотянуться до людей в самых дальних уголках земного шара можно получить только через кино. Я хотел, чтобы мои истории разворачивались на большом экране под саундтрек из колонок с объемным звуком, чтобы их на фоне великолепных пейзажей рассказывали актеры, от таланта которых замирает сердце. К тому же я не мог просто позвонить бывшему шефу и попросить работу. Мне нужна была причина — интересная история.

Разумеется, искать ее я не собирался. Но порой интересные истории находят меня сами.

Глава 6

— Хочешь, расскажу кое-что странное? — спросила Либби, когда я присоединился к ней за завтраком.

Для пилатеса она натянула гладкие легинсы, а волосы собрала в высокий хвост. После пробуждения я еще не оделся и был в боксерах и белой футболке.

— Конечно, — ответил я, чтобы ей потрафить.

У Либби были иные представления о странном, нежели у всех остальных. Она считала странным чай с молоком, хотя целая нация, делившая с ней добрую часть генов, пила чай с молоком каждый день.

— Кендрики не числятся владельцами своего дома. Я проверила.

«Что действительно странно, так это то, что ты решила это проверить», — подумал я. Но подыграл ей.

— Хм, — безразлично произнес я. — А кто же владелец?

— Какая-то компания под названием «Счастливый случай», — сообщила она.

— Может, спросишь у них? — невозмутимо продолжал я.

— Это ведь ты у нас журналист-расследователь, — парировала она.

Ага, но мне на них плевать. Однако и эту мысль я высказывать не стал.

— Хорошо тебе позаниматься, — отмахнулся я.

Она откинула хвост и потрусила к машине. Я не мог не восхищаться тем, как она придерживается своих ритуалов даже в трудные времена. Она никогда не пропускала занятия в спортзале, делала макияж даже ради похода в продуктовый магазин, придумывала затейливые блюда, от которых не отказывались даже наши привередливые девочки. Когда я сидел без работы, она становилась раздражительной, но никогда не позволяла себе опускать руки. Когда я раскисал, она сохраняла стойкость, когда я упивался самоуничижением, она оставалась уверенной в себе. Мы были живым доказательством того, что противоположности притягиваются. Можно сказать, она обладала всеми положительными качествами. Самым же большим моим достижением пока что было то, что я сумел ее заарканить.

Я натянул треники и пошел в гараж. Марго нужен был новый письменный стол, и я решил смастерить такой, чтобы влезал под ее кровать-чердак — тоже моих рук дело. Открыв дверь гаража, чтобы впустить немного солнца, я заметил Холли Кендрик — она возилась со скамейкой у крыльца. Я направился к ней.

— Привет, нужна помощь? — спросил я.

— Ой, привет, Энди, — сказала она.

Ее щеки раскраснелись. На ней была розовая майка с глубоким вырезом, и я не мог не отметить великолепную фигуру — полную грудь и тонкую талию. Я постарался не пялиться так откровенно.

— Дурацкая скамейка — просто что-то с чем-то. Стоит кому-то сесть, и она чуть не переворачивается. Я хотела затянуть болты, но у меня нет инструментов.

Я осмотрел основание скамейки и тут же определил, в чем дело.

— С болтами все в порядке. Здесь не хватает опорной перекладины. Поэтому скамейка и шатается. — Я показал, и Холли нагнулась, чтобы посмотреть. Ее декольте оказалось так близко, что я почувствовал, будто нахожусь в дешевом порнофильме. Я сделал шаг назад. — Могу починить, если хочешь. У меня есть все необходимое. Для меня это вроде как хобби.

— Я не хочу тебя беспокоить, — ответила она.

— Да ладно, мне нетрудно, — настаивал я. Она, похоже, колебалась, и я добавил: — Или, если твоему мужу нужны инструменты, могу одолжить ему.

Она поморщилась, словно откусила что-то кислое. Я вдруг осознал неприкрытый сексизм моего предложения и потому сказал:

— Или могу показать тебе, как это делать.

И тогда случилось неожиданное. Она расплакалась. Минуту назад она возилась со скамейкой и вдруг разрыдалась как обманутая героиня из мыльной оперы.

— Просссс… Прости, — заикаясь, пробормотала она между всхлипами.

Крупные слезы катились по ее щекам и исчезали в глубинах декольте. Я подумывал отвести ее к скамейке и усадить, но, учитывая хрупкость конструкции, решил этого не делать. Холли шмыгнула носом, и по ее верхней губе поползла прозрачная сопля. Будь я собственным дедушкой, то спас бы даму в беде, протянув носовой платок. Но, увы, я — это всего лишь я.

— Пожалуйста, не извиняйся, — попросил я. — Это мне нужно извиниться. Я не хотел тебя расстроить, я только хотел помочь…

— Мой муж умер, — выдохнула она.

И я растерялся. Потому что всего два дня назад видел его за кухонным столом в их доме. Наверное, она почувствовала мое смятение, потому что пришла мне на помощь.

— Эван мне не муж. Он просто… — Она замолчала. — Друг. — Она немного подержала меня в напряжении, а потом произнесла: — Он просто помогает нам с Саванной.

Эта фраза показалась мне странной, по-настоящему, не как чай с молоком, но я оставил ее без внимания.

— Проводить тебя в дом? — предложил я. «Вот бы она не была такой красивой, — подумал я, — а то моя жена, которая, кстати, и так только о ней и думает, скоро вернется».

Холли кивнула, а я открыл входную дверь и проводил ее на кухню. На кухонном острове лежала салфетка, и я протянул ее Холли, когда та тяжело опустилась на стул.

— Представляю, что ты обо мне думаешь, — пробормотала она, размазывая сопли по лицу.

— Наверное, тебе очень тяжело, — я уселся напротив.

Когда я был репортером, то много раз брал интервью у людей в стрессовом состоянии. Я знаю, как развязать язык. А теперь во мне еще и разгоралось любопытство.

— Я до сих пор не могу поверить. Это было… — Она поколебалась, словно не знала, как много мне можно рассказать. — Внезапно, — наконец выпалила она.

Может, она хочет выговориться? Я не был уверен.

— Хочешь об этом поговорить?

Она уставилась в пол. Холли напоминала человека, обладающего важной информацией, — ему хочется все выплеснуть, но он боится открыть слишком много. Я слегка надавил, как можно мягче:

— Трудно представить, насколько тебе тяжело.

Она высморкалась и промокнула лицо обратной стороной салфетки.

— Прости. Не стоило мне вываливать это на тебя.

Она встала. Нет, значит, выговориться не хочет.

— Я прихвачу скамейку, — предложил я, и она кивнула.

Странно было оставлять ее в таком состоянии, рыдающей, но обнять ее было бы совсем нелепо. Я коротко махнул на прощание и вышел из дома.

Возвращаясь к гаражу со скамейкой под мышкой, я вдруг подумал, что в наших соседях и впрямь есть что-то странное.

Я проклял свое журналистское любопытство вместе с избытком свободного времени.

Холли

Три месяца назад

Меня поместили в отдельную палату. Саванна сказала, что из окна открывается прекрасный вид, но я этого не видела. Для нее поставили еще одну койку, но дочь чаще всего спала со мной, свернувшись у моего здорового бока и положив голову под мой подбородок. Когда она была так близко, а ее блестящие волосы прижимались к моей щеке, я вспоминала о тех первых месяцах после ее рождения, когда я спала с ней под мышкой, будто с мячом для регби, и вдыхала ее запах, сладкий, как зефир. Только тогда это она была беспомощной, а я ее оберегала. Теперь же все стало наоборот.

Врач сказал, что у меня сотрясение и еще нужна операция на колене. Саванна стояла рядом, когда я подписывала согласие, кивая и уверяя меня, что все будет хорошо. Она принесла мой любимый персиковый смузи, чтобы успокоить раздраженное дыхательной трубкой горло. Саванна следила, какие я принимаю лекарства, и велела медсестрам снять меня с болеутоляющих, чтобы я не подсела на них, как мой покойный брат. Меня пришли навестить несколько человек из стоматологии, где я работала, они принесли цветы, и Саванна поставила их в вазу. Когда ко мне вернулись силы, я испугалась. Я жила как королева, пила разноцветные смузи и ела дорогущие сэндвичи в больничной палате, которая в день стоила больше месячной платы за нашу квартиру.

Я пыталась объяснить Саванне, что мы не можем себе это позволить, но она все отмахивалась.

— Не волнуйся, мам. Поправляйся. Ты мне нужна, у меня больше никого нет.

Она стала бледной как мел, и я знала, что улыбка, которую она натягивает, когда ухаживает за мной, фальшива. И я тоже лгала дочери, уплетая еду, которую она приносила, и постепенно отвыкая от викодина, потребовав вместо него тайленол.

Примерно через неделю Саванна принесла мне косметику. Я решила, что она хочет помочь мне снова почувствовать себя человеком, и поэтому позволила ей замазать тональным кремом мои синяки и нанести на ресницы тушь. Наконец довольная результатом, Саванна отклонилась назад, чтобы осмотреть свою работу, и объявила:

— Тебе надо кое с кем встретиться.

Я натянула халат, и Саванна покатила меня по бесконечным безжизненным коридорам в больничную часовню. Мы редко ходили в церковь — наши воскресенья были отведены для оладий и поездок за продуктами, но, конечно, вполне объяснимо, что сегодня ей захотелось поговорить с Богом.

Она подкатила меня к задней скамье, где сидел мужчина в костюме. Священник? Директор похоронной конторы? Он встал. Высокий, почти на голову выше моего мужа. Его темно-синий костюм слегка блестел, на зауженных брюках были отутюженные складки. У него было лицо капитана футбольной команды: квадратная челюсть и ямочка на подбородке, а кожа такая гладкая, как будто он побрился прямо перед нашим приходом. Мне всегда нравилось, когда мужчина чисто выбрит. Мой муж говорил, что это признак дисциплинированности — гладко выбритый человек, скорее всего, заправляет постель и планирует свой бюджет. Нельзя доверять человеку, который не находит время побриться, твердил он.

— Мама, это Эван, — без всякого выражения сказала Саванна.

Он протянул руку. Я сидела в кресле-каталке, и мне пришлось поднять руку выше головы.

— Привет, Холли, — сказал он с улыбкой — фальшивой, как январский загар.

— Он оплачивает твои больничные счета, — объявила Саванна.

И мужчина не возразил, просто стоял как истукан. Может, он из армии, старый приятель моего мужа, о котором тот никогда не рассказывал? Я слышала, морские пехотинцы заботятся о вдовах погибших товарищей. Тогда эти истории казались мне несколько преувеличенными, но вдруг все наоборот?

— А еще он оплачивал еду, которую я тебе приносила, и пообещал купить нам дом, — продолжила Саванна.

Это было настолько нелепо, что я чуть не засмеялась. Но лицо дочери было серьезным, как приколоченное к стене распятие за ее спиной. Я ждала, что мужчина ее поправит. Но он молчал.

— Я… я не понимаю, — произнесла я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Я посмотрела на Саванну, на ее умело нарисованные стрелки на веках и идеально загнутые ресницы. Макияж придавал ей взрослый вид, и я порой забывала, что она всего лишь ребенок.

— Он нам помогает, — осторожно произнесла она, словно была не вполне уверена.

Ну да, конечно. Я могла бы поверить, что мне с мира по нитке соберут денег на несколько обедов, но на дом? Наверное, она неправильно его поняла. У меня никогда в жизни не было своего дома. А вот у дедушки с бабушкой был. Мы с братом часами бултыхались у них в бассейне (во всех домах в Бейкерсфилде были бассейны), пытались доплыть до противоположного конца, ни разу не вдохнув. Мы думали, что если сумеем проплыть под водой такое расстояние (целых тридцать футов!), то станем неуязвимыми. Пять лет спустя мой брат умер. Такая вот неуязвимость.

— То, что случилось с вами и вашим мужем, — ужасная случайность, — сказал мужчина, так выделяя слово «случайность», что у меня зазвенело в ушах.

Я и не сомневалась, что это была случайность — вряд ли кто-то решил бы «убрать» нас с мужем, не такие мы важные персоны, и типу, одетому с иголочки, нет нужды тыкать мне этим в лицо. Люди с деньгами любят констатировать очевидные факты, словно фактами они становятся, лишь когда звучат из их уст.

— Даже если вы узнаете, кто вел машину, — продолжил он, — это не гарантирует компенсации.

Слово «компенсация» пронзило воздух как звон набата. Дорогой костюм, равнодушное лицо, будто высеченное из камня, разговор о «компенсации», вонь у него изо рта — все встало на свои места: этот человек либо страховщик, либо адвокат. Я подготовилась к потоку лжи, который непременно за всем этим последует.

— Вам нужно найти способ жить дальше, — продолжил он. — И я могу вам с этим помочь.

Два дня назад меня сняли с сильных обезболивающих, и я соображала достаточно хорошо, чтобы понять — он здесь точно не для того, чтобы нам помогать. Я посмотрела на его свежевыбритое лицо и вдруг усомнилась в правоте своего мужа, когда он называл таких людей заслуживающими доверия.

— Почему? — спросила я. — Чего ради вы хотите нам помочь?

И тогда Саванна сказала нечто настолько пугающее, что у меня перехватило дыхание.

— Он знает, кто вел ту машину, мама, — прошептала она. — Он на него работает.

Затылок окатило волной жара. Я почувствовала, как вспыхнули щеки. Все фрагменты головоломки встали на свои места — костюм, визит в больницу, обещание купить дом.

— Если это так, нужно позвонить в полицию, — дрожащим голосом произнесла я.

Но его каменное лицо не дрогнуло.

— Мы с Саванной решили, что есть лучший способ все уладить, — произнес он будничным тоном, словно мы говорили о проказливом ребенке, укравшем конфетку, а не о безжалостном убийце. — Мы выплатим вам очень щедрую компенсацию, и необходимость в долгом судебном процессе отпадет.

Вот оно что. Взятка, настолько очевидная, что поймет даже простофиля вроде меня. Я — девочка по вызову, а он — мой сутенер. Только я торгую не телом, а молчанием, и если буду держать рот на замке, клиент щедро заплатит. Это было так отвратительно, что если б я могла встать, то дала бы ему пощечину. Я чуть не выкрикнула: «Ни за что, мать твою!», но он продолжил:

— Это я вызвал из Стэнфорда хирурга, который оперировал ваше колено, он лучший в своей области.

Я огрызнулась.

— Кто вас об этом просил? Уж точно не я!

И тогда он сделал нечто просто дьявольское. Дернул бровью, указав на Саванну.

Я смотрела на нее, не веря своим ушам. Ее лицо побелело от страха.

— Врач сказал, что, возможно, ты больше никогда не будешь ходить. Я не знала, что делать! — В ее глазах набухли слезы. — Пожалуйста, не злись! — взмолилась она.

И вдруг я снова осознала, что она всего лишь ребенок, а я взрослая.

Я посмотрела на дочь. Все говорили, что она пошла в деда: те же широкие норвежские скулы и идеально прямой нос. Порой, когда она улыбалась или посылала мне воздушный поцелуй, я замечала сходство, но сейчас видела перед собой только мою малышку, невинную, как ягненок на дрожащих ножках.

У меня разрывалось сердце.

— Все будет хорошо, малыш, — заверила я, хотя и сомневалась в этом.

Быть может, пройдут месяцы, прежде чем я снова начну ходить. И даже вылечившись, я не смогу содержать семью на свою жалкую зарплату бухгалтера. У нас нет сбережений, нет финансовой подушки. Мы жили от зарплаты до зарплаты, моей и мужа, а теперь муж погиб. Хуже уже и быть не может.

— Я все объясню, когда вы поправитесь, не здесь, — сказал мужчина. — А пока что все больничные счета будут присылать мне, об арендной плате тоже не беспокойтесь.

И тут я поняла, что мы уже приняли его подарки, согласились на все его условия.

Нас купили с потрохами.

Я посмотрела в лицо человеку, который вполне мог оказаться самим дьяволом, и содрогнулась.

Потому что прямо в этой пустой больничной часовне я заключила с ним сделку, и Бог был этому свидетелем.

Глава 7

— Не злись — проворковала Саванна, войдя в комнату, — но я кое-что тебе купила.

Она вытащила из-за спины хрустящий пакет размером с диванную подушку. Обычно, когда мне делают подарки, я безумно рада. Но сейчас ощущала не радость, а уныние, меня как будто утаскивали вниз. Я знала, что деньги наши и мы имеем полное право их тратить, но это вовсе не значило, будто я была от этого в восторге. Я убедила себя, что у нас не было выбора — одни только больничные счета оказались больше, чем я заработала за всю жизнь, и Эван не преминул мне об этом напомнить. Либо я соглашалась на эту сделку и ненавидела себя всю оставшуюся жизнь, либо отказывалась и вскоре умирала от голода. Я уже начала жалеть, что выбрала первый вариант.

Я взяла из рук Саванны пакет. Внутри лежал еще один, плотный и кремовый, как ванильный молочный коктейль. Это была тканевая сумка с завязками и затейливо переплетенными буквами LV. У меня никогда не было дизайнерских вещей, но даже я знала, что означает LV. Я сурово посмотрела на Саванну.

— Это «Луи Виттон»! — объявила она, как будто я не догадалась.

— Мне не нужна сумка «Луи Виттон», — сказала я, хотя теперь она у меня уже была, никуда не денешься.

— Еще как нужна, — возразила Саванна. — Потому что теперь мы живем здесь! — Рукой она описала в воздухе широкий круг. — И ты должна выглядеть соответствующе. Открой!

Я вытащила сумку из пыльника — именно так называют этот пакет, насколько я знала по eBay, где рассматривала сумки «Луи Виттон». Покупать там я ничего не собиралась, мне просто хотелось помечтать. У меня никогда не хватало смелости зайти в фирменный магазин на Родео-драйв и столкнуться лицом к лицу с заносчивыми продавцами, которые, скажем честно, скорее всего, живут в моем бывшем квартале. Но кто запретит мне глазеть на товары в интернете, тем более занималась я этим по ночам, когда никто не видел.

Каким-то образом Саванна выбрала именно ту модель, которая мне нравилась — «Спероне» в серо-белую клетку. Может, кое-кто все-таки наблюдал за мной по ночам? Сумка-рюкзак с изящными лямками и потайным боковым карманом. Под стать скрытным людям вроде нас.

— Она прекрасна, — сказала я.

Так оно и было. Я никогда в жизни даже не воображала, что когда-нибудь у меня будет подобная.

— Спасибо за подарок.

Я была тронута тем, что дочь пошла за покупками для меня, но внезапный поток дорогих вещей наполнял меня стыдом. Жизнь мужа уж точно стоила больше, чем дизайнерская сумка и дом с тремя спальнями. Я знала, что заслуживаю красивых вещей не меньше, чем любая участница шоу «Настоящие домохозяйки» или голливудская старлетка, но мне не хотелось получать их таким образом. Я воображала, как муж смотрит на меня с небес, разочарованно качая головой, потому что я предпочла деньги справедливости.

— Я и себе купила, — объявила Саванна, вытаскивая еще один пакет. Наверное, на моем лице отразилась тревога, потому что она добавила: — Не волнуйся, не такую, как тебе.

Я волновалась, но не из-за этого.

— Мы не должны вызывать подозрений, — сказала я, и она нахмурилась.

— Ничего подозрительного в дизайнерской сумке для этого квартала нет, мама.

Наверное, она права. Мне хотелось жить в Калабасасе из-за чистого воздуха и хороших школ, но если я стану разгуливать здесь в спортивном костюме из супермаркета, у соседей наверняка появятся вопросы. А если мои друзья с северной окраины начнут удивляться свалившемуся на меня богатству, Эван велел сказать, что мой муж застраховал свою жизнь на кругленькую сумму. В этом нет ничего необычного, заверил он. Правда, друзья ко мне так и не наведались. Я написала знакомым по пятничным танцам и паре мамочек из школы Саванны, что мы переезжаем, и попрощались мы по телефону. О родственниках, которые будут что-то вынюхивать, я тоже не беспокоилась — мой брат умер, а родители фактически отказались от меня, когда я забеременела до свадьбы.

Что касается родственников мужа, у него их было мало — только дедушка и бабушка, которые его воспитали вместо матери, забившей на свои родительские обязанности. Когда он ушел в армию, бабуля и дедуля переехали в Аризону и с тех пор внуком не интересовались. Мы даже открыток на Рождество от них не получали, так что не стали сообщать им о перемене адреса. Мы с мужем и Саванной жили как на острове. Раньше это меня печалило, но сейчас пришлось как нельзя кстати.

— Пожалуйста, будь осторожна, — предупредила я Саванну, глядя на ее вместительную кожаную сумку «Неверфулл». — Нужно ограничить траты.

Я не следила за ее расходами, но видела множество пакетов из магазинов и решила, что пора высказаться по этому поводу. Я понимала, что так она пытается заглушить боль, и не хотела читать ей нотации, разве что пыталась дать ей время подумать и помочь найти способ выразить горе более открыто.

Саванна лишь пожала плечами.

— Как по мне, можно тратить сколько угодно. Всегда можно попросить еще.

Я попыталась представить, что значит это «еще». Яхта? Дом на пляже? Личный самолет? Желания безграничны, всегда есть трещины, которые нужно заполнить, и люди, с которыми ты себя сравниваешь. Но я никогда не стремилась к роскошной жизни. Никогда не смотрела программы, в которых из дурнушек делают красавиц, и не воображала, как щеголяю в дизайнерских туфлях. Мы и так уже получили больше, чем мне требовалось.

— Очень красивая сумка, — сказала я.

— Спасибо.

Мне хотелось добавить что-то еще, например, как я горжусь тем, какая Саванна сильная, но я не могла подобрать слова. Между нами теперь стоял густой туман, и я задыхалась в нем всякий раз, когда открывала рот. Наш маленький остров выдержал немало штормов — позднее возвращение домой, плохие оценки, украденные золотые сережки, — но мы всегда могли поговорить друг с другом о чем угодно. А теперь эта катастрофа выбила почву у нас из-под ног. Мы барахтались в соленой воде, мою дочь стремительно относило от меня течением, а я понятия не имела, как переплыть образовавшийся между нами океан.

Я смотрела, как Саванна складывает вещи в огромную сумку — блокноты, косметику, телефон, кошелек. Мне хотелось, чтобы у нее были красивые вещи, но также хотелось, чтобы она узнала ценность упорного труда, испытала удовлетворение, накопив на желаемое. Приближалось Рождество. Обычно я начинала покупать ей подарки с приходом учебного года. Мне нравилось выпытывать, чего ей хочется, а потом удивлять подарком, который был нам не по средствам, найденным на распродаже в торговом центре или онлайн. А самым желанным подарком для меня было ее лицо, когда она разрывала цветную упаковочную бумагу. И теперь, глядя, как она кладет последние предметы в сумку за две тысячи долларов, я задумалась, зачем богачи вообще дарят подарки на Рождество. Какой в этом смысл, если и так можешь купить все, что хочешь?

Может, это эгоистично, но меня огорчило, что я больше ничего не могу ей дать.

— Смотри! — воскликнула она. — Все влезло!

При мысли о том, какие ценности я прививаю дочери, в горле у меня встал комок. Да, Саванна согласилась на эти условия, пока я была подключена к аппарату искусственного дыхания, но, придя в себя, я могла бы и разорвать сделку. Могла послать Богатея куда подальше, сказать, что уж лучше мы будем жить на улице, чем возьмем его кровавые деньги. Но я этого не сделала. Я слишком боялась того, что случится, когда закончатся деньги и еда, и у нас с Саванной останутся лишь горе и сожаления.

Я вспомнила, как учитель из воскресной школы говорил, что многое в нашей жизни бывает одновременно и благословением, и проклятием: без землетрясений у нас не было бы гор, не случись трагедии первородного греха, люди не обрели бы свободу воли. Так же и с Христом — его распяли, но смерть позволила ему вознестись и обрести вечную жизнь, став нашим спасителем.

Во что превратилась моя жизнь? Нескончаемый банковский счет — это еще какое, черт возьми, благословение. Но вот жить во лжи — самое страшное проклятие.

Мои личные благословение и проклятие тянули меня в разные стороны, как два питбуля, дерущиеся за кость. И с каждым днем чувство, что эти рычащие псы обязательно разорвут меня на куски, лишь усиливалось. Это лишь вопрос времени.

Ну а пока у меня есть «Луи Виттон».

Эван

Три месяца назад

— Выпить хочешь? — спросил меня Джек, наливая себе.

Он любил текилу, и той ночью пил «Патрон сильвер» с ломтиком лайма на кромке бокала.

— Нет, спасибо, — ответил я.

Я часто выпивал с ним во время этих ночных встреч, но, учитывая серьезность происшествия, счел это неуместным.

— Ну, а мне надо выпить, — сказал он и плюхнулся в глубокое кожаное кресло напротив.

Он не был крупным человеком и в огромном кресле выглядел почти ребенком. В пятьдесят лет он находился в отличной физической форме. Рубашки он носил на размер меньше, чтобы ткань обтягивала бицепсы и накачанную грудь. Иногда из-за его плотного расписания мы встречались уже за полночь, пока он занимался в личном спортзале. Я неловко сидел на скамейке с планшетом в руках и вдыхал резкий запах эвкалипта и резины. Но той ночью мы сидели в его кабинете, незаслуженно наслаждаясь уютом итальянских кожаных кресел.

— И как у нас дела? — спросил он.

— Сегодня я поговорил с той женщиной, — начал я.

Я объяснил, что ухватился за возможность повлиять на ее дочь-подростка, когда та вмешалась в переговоры, — в вопросах морали она, похоже, была гибче своей матери. Я намекнул, что вызвать дорогого хирурга, с моей стороны, оказалось просто гениально, ведь дочь явно хотела для матери лучшего. Рассказывать о том, как лежал той ночью без сна, проклиная себя за этот поступок, я не стал — адвокатам положено быть бесстрастными, держать свои чувства при себе.

— Та женщина, Холли, — продолжил я, — немного сопротивлялась, но думаю, она подпишет соглашение.

Джек кивнул и на долгое, трагическое мгновение уставился на свой бокал. Может, ожидал от меня чего-то еще. Когда он наконец заговорил, его голос звучал мрачно.

— Что там было, на месте происшествия? Ну, после…

То, что я оказался там еще до того, как Холли погрузили в машину «Скорой помощи», было не иначе как чудом. Я жил далеко от места столкновения, но случайно очутился поблизости — обедал с местным застройщиком. В Лос-Анджелесе катастрофически не хватает жилья, и Джек попросил меня поискать возможности для инвестиций в доступную недвижимость, ведь, как он любит говорить, нельзя же постоянно думать только о деньгах. Когда мне поступил срочный звонок, я как раз оплатил счет и уже направлялся к машине.

Я описал место происшествия Джеку как можно лучше, не позволяя себе проявлять эмоции. Мужчина, скорее всего, погиб сразу. Женщину сшибло, и она потеряла сознание, получив травму головы.

— Вряд ли она что-то видела, — сказал я. — К тому же у нее сотрясение, даже если она и видела, ее показания будут ненадежными.

Я старался, чтобы мои слова звучали отстраненно, равнодушно, как будто я ставил диагноз. Не только Джек был хорошим актером.

Он кивнул и спросил:

— А свидетели?

До сих пор не обнаружилось ни одного свидетеля, но я все равно с тревогой ждал развития событий.

— Когда я приехал, там было четырнадцать зевак. Видел ли кто-то из них само столкновение, непонятно, но я это отслеживаю.

Я вспомнил про мужчину, снимавшего на телефон, но решил об этом не упоминать. Раз видео до сих пор не разошлось по соцсетям, то это вряд ли уже произойдет.

Джек снова кивнул. Я понимал, что он обеспокоен, как и я. Но я хорошо представлял, кто был на месте происшествия. Я снял толпу на телефон, тщательно фиксируя лица и машины каждого зеваки поблизости. Нам повезло, что в пределах прямой видимости не было банков или государственных учреждений с камерами наблюдения вблизи перекрестка, я это проверил.

— А видеорегистратор? — выдавил он. — Что делать с ним?

Видеозапись — это проблема. Видеозапись в руках малолетней девчонки — проблема уже куда более серьезная. Чертовы подростки чуть ли не каждую минуту своей жизни транслируют в «Снэпчат», «Вотсап» или чем они там пользуются. Если Саванна решит опубликовать запись с регистратора, нам точно не поздоровится.

— Девочка отдала мне камеру с оригиналом записи, но…

Джек остановил меня взмахом руки. Мы оба понимали, что она куда умнее. В наш цифровой век если есть одна копия, то есть и тысяча. Саванна наверняка уже сохранила запись на разных гаджетах и в облаке. Есть только один способ не допустить распространения этого видео — сделать так, чтобы Саванна была довольна.

— Да, понимаю, — сказал Джек. — Глупый вопрос.

Джек провел руками по седеющим волосам. Ему повезло сохранить к пятидесяти густую шевелюру. Он укладывал волосы гелем с запахом апельсина. Я заметил, что он специально взъерошивает передние пряди, чтобы казаться выше. И укладка держалась до сих пор, в отличие от ее обладателя.

Да, мы поступали плохо, но это не делало Джека плохим человеком. Он бывал весьма щедрым, и если его жена находила достойное применение деньгам — убежище для жертв домашнего насилия, кружок по интересам для местных мальчишек, театральная программа в школе, — делал большие и анонимные пожертвования. Он усердно трудился, чтобы устроить свою жизнь и жизнь своей семьи, и не позволит уничтожить все это из-за трагической случайности. Всякое бывает, все совершают ошибки. Но мир от этого не рухнет — ведь у Джека есть я.

— А та женщина… — начал Джек, — она не возражает… ну, в общем, избавиться от видеозаписи?

— Видеорегистратор из машины достала девочка, — сказал я, не ответив на вопрос прямо. — И для нас это большая удача, — добавил я, чтобы напомнить ему — попади видео в руки полиции, все обстояло бы куда хуже.

Конечно, утечка могла произойти и другим путем. Но упомянуть об этом я не осмелился. Джек и без меня знал о потенциальной проблеме, и я предположил, что он сам держит ее под контролем.

Джек поднял на меня усталый взгляд, а потом сказал нечто неожиданное:

— Как думаешь, мы поступаем правильно?

Я не торопился с ответом. То, что мы делаем, неправильно с точки зрения морали и законодательства, мы оба это понимали. Так что он на самом деле имел в виду?

Я тщательно выбирал слова для ответа.

— Думаю, произошла страшная трагедия, и в данных обстоятельствах мы выбрали оптимальную стратегию. Предотвратить дальнейший ущерб — в обоюдных интересах.

Тогда он посмотрел на свои руки и сказал:

— Пока нас не поймали.

Если б я верил в Бога, то наверняка ответил бы, что на все воля Божья. К счастью, я в Бога не верю. Потому что иначе мне пришлось бы смириться с тем, что мы оба попадем в ад.

Глава 8

Я собрал бумаги и сунул их в портфель. Все точки над «i» были расставлены, но в конечном итоге это не имело никакого значения. Наш контракт был лишь пластырем на глубокой ране, за которой нужно тщательно и бесконечно ухаживать. Срок давности по делам о ДТП с летальным исходом в Калифорнии составлял всего шесть лет, но, если б преступление было раскрыто, возникли бы проблемы гораздо серьезнее. Да, это было преступление, я обязан назвать его так. Не само столкновение — это был несчастный случай, — а побег с места происшествия. Под этим скрывалось нечто большее, чем жизнь Джека, это могло затронуть жизнь очень многих людей. Я понимал, почему Джек пытался все скрыть. Но это не означало, что я с ними согласен.

Я позвонил Джеку и сказал, что сделка совершена. Он обрадовался, хотя и не вполне успокоился. Я напомнил ему, что теперь Холли и Саванна виновны в сокрытии преступления наравне с нами. Так или иначе, мы теперь все в одной лодке. Они подписали договор о неразглашении, и если теперь пойдут в полицию, то в буквальном смысле лишатся всего. В этом, естественно, и заключался смысл нашего договора.

В машине по дороге домой я думал о том, как случилось, что я, милый паренек из Нью-Гэмпшира, игравший в лакросс и с отличием окончивший Йель, стал решать чужие проблемы. Понять профессию личного адвоката мои бывшие одноклассники еще могли, но если б они узнали, чем я занимаюсь на самом деле, то пришли бы в ужас.

В свою защиту скажу, что, получив эту работу, я не вполне понимал, в чем она будет заключаться. Я не хотел работать на крупную фирму, каждый день подниматься на одном и том же лифте в офис на последнем этаже и состязаться с коллегами, кто отработает больше сраных часов. Быть помощником чопорного судьи, как некоторые мои однокурсники, мне тоже не хотелось. Я был молод и жаждал перемен. После долгих нью-гемпширских зим мне хотелось пожить в Калифорнии, отдохнуть от холода, оказаться в Ла-Ла-Ленде — хотя бы ненадолго, твердил я себе.

Когда не стало мамы, а брат с головой ушел в детей и Бога, мне и так уже казалось, что меня уносит куда-то течением, так пускай уносит в океан прекрасных людей под вечно голубым небом, решил я. Вначале я работал не только на Джека, время от времени у меня бывали и другие клиенты — руководители объединяющихся компаний, не поделившие что-то партнеры, пара богатых застройщиков, — но потребности Джека постепенно заняли все мое время. С тех пор у меня даже серьезных отношений не было, настолько он загрузил меня работой. Впрочем, чувствовать себя одиноким мне тоже было некогда. Джек и раньше был замешан в мелких скандалах — слухи об интрижке с личной помощницей, союз с коррумпированным политиком, сомнительная сделка с недвижимостью, — но этот случай, безусловно, был худшим. Моя работа заключалась в том, чтобы исправлять, а не судить — в мире и без меня судей хватает. Такой известный человек, как Джек, живет словно под микроскопом — каждый его шаг, каждое слово, даже одежда подвергаются тщательному изучению и критике. Я сочувствовал ему. Иначе не мог бы выполнять свою работу.

Фактически дела с Холли Кендрик были улажены. Мы подписали соглашение, и она взяла на себя обязательство молчать в обмен на богатство, о котором и мечтать не могла. Казалось бы, теперь все могли вздохнуть с облегчением. Но мы все равно ждали, затаив дыхание. Потому что в глубине души знали — это только начало.

Энди

Три месяца назад

— Он сказал, что очень сожалеет, — сообщила Лора, когда я наконец-то ей перезвонил. Мне не хотелось выйти из себя во время разговора с агентом, и поэтому я выждал денек, пока не улучшится настроение. — Он все еще хочет с тобой встретиться, — заверила она. — Может, это даже и к лучшему, теперь он вроде как у тебя в долгу.

Я сильно сомневался, что кто-то из голливудских шишек когда-либо будет чувствовать себя обязанным мне, но промолчал.

— Ладно. Хорошо.

Это все, на что меня хватило. Я гадал, с чего вдруг мне дали второй шанс. Может, с кем-то другим не сложилось?

— Почти все лето он будет на съемках, но мы запланировали встречу в начале сентября, сразу как он вернется, — сказала Лора, и я попытался сделать вид, что доволен.

— Отлично.

Отлично, что он назначил новую встречу. И совсем не отлично, что денег я не увижу еще три месяца. Мой брак уже трещит по швам. А долги по кредитке, и без того огромные, постоянно увеличиваются. Честно говоря, я не представлял, как мы протянем до конца лета. Я уже подумывал заняться кукольной мебелью и продавать ее прямо в гараже. Хотя наш брак вряд ли это выдержит.

Завершив звонок, я одновременно почувствовал облегчение (Он по-прежнему заинтересован!) и стыд, как наркоман, который судорожно ищет «последнюю» дозу. Я и был наркоманом, мой наркотик — работа. Я во что бы то ни стало хотел получить ее, даже в ущерб здоровью, семье и отношениям. У меня екало сердце каждый раз, когда приходила почта. Но как бы трудно ни было смотреть на эти конверты с красным штампом «просрочено», я не был готов жить как простой обыватель. Я хотел быть сценаристом.

Это желание въелось в мое нутро. Даже мои статьи напоминали фильмы. Я создавал сцену («Беда распространялась по офису, как едкий дым»), описывал людей как персонажей греческой трагедии («Победная улыбка мистера Х противоречила его недавним провалам»). Я никогда не осуждал персонажей своих статей, их поведение говорило само за себя: «нервная дрожь колена», «слишком громкий смех», «натянутая улыбка». Прочитав мою статью об информаторе «Викиликс» в выпуске «Санди таймс», Клуни сказал, что она похожа на сценарий фильма. А когда заплатил мне за адаптацию, я был уверен, что нашел свою судьбу. Я проработал над сценарием пять славных лет. Мне и в голову не приходило, что фильм не снимут. Или что моя карьера пойдет под откос.

Я посчитал эту досадную неудачу проверкой моей решимости. Я не мог все бросить. Я построил дом, перевез сюда жену с востока страны. Либби отказалась от всего — многообещающей карьеры, огромного круга друзей, традиций, к которым привыкла — ее доброта была безгранична. Я был обязан добиться успеха, причем большого.

Я должен продать сценарий. После трех лет без работы я наконец-то встретил того, кто может хорошо заплатить и снять фильм. Я просто обязан написать нечто выдающееся специально для него, чтобы он не смог отказаться.

Я поклялся, что целиком посвящу себя работе. Я буду готовиться к этой встрече так, будто от нее зависит моя жизнь.

Потому сейчас от нее и правда уже зависят моя карьера и мой брак.

Глава 9

Я лишь хотел узнать, как он умер. Я не планировал копать глубоко. Меня заинтриговало слово «внезапно», вот и все.

Когда люди «внезапно» умирают, это может означать сердечный приступ, разрыв аневризмы, авиакатастрофу, автокатастрофу или происшествие на море. Он мог покончить с собой (такое частенько случается) или его убили (что бывает очень редко). Или он просто был стар? Холли выглядит достаточно привлекательной, чтобы быть женой богатого старика. В голове мелькали миллионы вариантов, мне просто хотелось знать.

Первым делом нужно было выяснить его имя. Это будет нетрудно. Просто погуглить его жену. Ее фамилия Кендрик — я увидел надпись на коробке для переезда. Наверное, странно, что я замечаю такое, но я как-никак десять лет проработал журналистом-расследователем, и глаз у меня был наметан на детали.

Я ввел в поисковую строку «Холли Кендрик» и просмотрел результаты. У нее не было аккаунтов в соцсетях, но ее имя всплыло в некрологе в газете «Бейкерсфилд Калифорния». «У Кевина Майкла Маккаллума остались родители, Элейн и Мартин Маккаллумы, и сестра, Холли Маккаллум Кендрик». Значит, у нее был брат, и он тоже умер. В любой другой день я заинтересовался бы этим, но сейчас передо мной стояла другая задача. Я пролистал некролог. Никакого упоминания о муже, но, по крайней мере, теперь мне известна ее девичья фамилия.

Я изменил запрос — «Холли Маккаллум» — и попал в точку. Объявление о свадьбе шестнадцатилетней давности. «Холли Маккаллум выходит замуж за свою школьную любовь, Гэбриэла Кендрика. Церемония будет простой… Бла-бла-бла…»

Я набрал в поисковой строке имя покойного мужа. Слишком много Гэбриэлов Кендриков. Я добавил название их школы в Бейкерсфилде, но ничего не нашлось. Я ввел оба имени — и его, и жены. Они не владели собственностью, ни вместе, ни по отдельности (странно) и никогда не делали ничего примечательного (совсем не странно). У него не было аккаунта ни в «Линкедин», ни на «Фейсбуке»[2], ни в других соцсетях. Я мысленно улыбнулся, потому что знал, кто точно есть в соцсетях — Саванна.

Я нашел ее почти сразу же и начал листать страницу вниз — один месяц, второй, третий… — и наткнулся на фотографию молодого человека в синей военной форме, душераздирающая подпись гласила: «Папочка, пусть тебя больше нет, но ты навсегда останешься в моем сердце».

В комментариях на меня обрушился поток печальных эмодзи — сердечки, цветы и грустные лица. Даже не знаю, почему я удивился. Неужели не верил, что отец Саванны на самом деле мертв? Наверное, на работе я научился все подвергать сомнению, даже безудержные рыдания.

Я отметил дату поста, двадцатое мая, и начал листать комментарии.

«Боже, я только что узнала… Просто сердце разрывается … Обнимаю… Как ты?.. Если тебе что-нибудь нужно…»

Трогательный, но лишенный деталей поток. Зато у меня хотя бы появилась примерная дата — двадцатое мая или чуть раньше. Муж Холли умер чуть больше трех месяцев назад. Неудивительно, что она расплакалась, рана еще свежа.

— На что ты там смотришь? — спросила Либби, заглядывая через плечо. Она раскраснелась после пилатеса, под каждой грудью темнел полумесяц пота. Я не слышал, как она вошла. Может, этого она и добивалась.

Наверное, я выглядел подозрительно. Полураздетый безработный муж просматривает «Инстаграм»[3] шестнадцатилетней школьницы. Я должен был писать, обязан писать, а не лазать по аккаунтам несовершеннолетних девушек. Могу представить, какие мысли пульсировали в голове моей жены. «Мой муж — извращенец, ему нравятся девочки-подростки, как же я раньше не замечала?» У нас не было секса больше месяца, и теперь она решит, что именно по этой причине я не настаивал.

Как журналисту, мне постоянно приходилось искать в интернете что-то безумное. Работая над статьей о морском пехотинце, присоединившемся к ИГИЛ[4], я стал специалистом по исламскому экстремизму, пещерам Афганистана и способам производства грязной бомбы. И наверняка попал на карандаш к ФБР. Но осуждающий взгляд жены пугал куда сильнее.

— Холли — вдова, — просто ответил я, поворачивая ноутбук, чтобы она увидела пост Саванны.

Потом я показал еще несколько фото — вот отец танцует с дочерью, а вот вся семья обнимается, Холли посередине, Саванна вся мокрая после забега на школьных соревнованиях.

— Господи, — охнула Либби, наклоняясь ближе. — И давно?

— Около трех месяцев, — я указал на дату. Я рассказал ей о скамейке и признании Холли, сделанном в слезах, постаравшись не упоминать, как вздымалась ее грудь от каждого всхлипа. — Я просто хотел узнать что-нибудь о его смерти, спрашивать было как-то неудобно.

— Да, конечно, — заверила меня Либби, и я почувствовал облегчение. Надеюсь, она тоже. —  Погоди, тогда кто такой Эван?

Холли сказала, что он помогает ей с Саванной. Помню, как подумал, что это странный способ его описать. Но я лишь пожал плечами.

— Она не объяснила.

— Новый мужчина? — предположила Либби, и я покачал головой.

— По ее словам я понял, что нет. Думаю, она бы мне сказала.

Теперь уже Либби покачала головой.

— Ее муж умер всего три месяца назад. Наверное, ей просто стыдно. Может, у них что-то было еще до смерти мужа?

Интуиция подсказывала мне, что это не так, но такое вполне вероятно.

— Да… может быть.

— Ты только взгляни на нее. Она же прямо секс-бомба, — сказала Либби, и я воспринял это как предупреждение: не подходи слишком близко. — Вполне могла подцепить богатенького мужика, — добавила она. Сомнительный комплимент, но я не мог не согласиться.

— Уверен, что скоро мы все узнаем, — я закрыл ноутбук, тем самым показывая, что больше копать не собираюсь.

У меня были и другие дела. До долгожданной встречи с продюсером оставалось всего ничего, и мне нужно было завершить сценарий и проработать еще пару вариантов на случай, если понадобится внести изменения.

Я посмотрел на Либби. Она глядела куда-то в пространство, и я почти слышал, как в ее голове вращаются шестеренки. Она встревожена? Ревнует? Я никогда не замечал за ней ничего подобного, но все когда-то бывает в первый раз.

Мы оба чувствовали что-то неправильное в отношениях Холли и Эвана. Вряд ли они любовники, их жесты были слишком закрытыми, скорее уж как у противников — стулья на разных концах стола, скрещенные на груди руки, редкий зрительный контакт. Но и просто другом Холли его тоже не считала, это она четко дала понять.

Как я подозревал, она что-то скрывала. И дальнейшие события показали, что я прав.

Но это нас никак не касалось. Это не наше дело, и нет причин волноваться.

Однако в этом я ошибался.

Часть 2

Саванна

Три месяца назад

В школу пришел полицейский.

К сожалению, ничего необычного в этом не было. Я бы не сказала, что такое случалось каждую неделю, но очередной разгуливающий по школе коп в форме с блестящей черной портупеей больше не привлекал моего внимания. Обычно полиция появлялась, когда родители кого-нибудь из учеников разводились и никак не могли поделить ребенка. Такой-то и такой‑то лишен опекунства. Такой-то и такой-то нарушил официально установленное расписание поочередной опеки. Такому-то и такому-то судом запрещено приближаться к ребенку. Мы никогда не придавали этому значения. Кем бы ни был этот ребенок, он уже достаточно натерпелся, зачем усугублять ситуацию, глазея на него. Он не виноват, что его родители психопаты. Да и кто знает, кто из нас следующий?

Иногда копы приходили и по другим причинам. Однажды парень принес в школу складной нож и размахивал им, как Люк Скайуокер световым мечом. Иногда причиной были наркотики. Учителям плевать, что ребята употребляют, все знали, что большинство из нас что-то пробовали. Но если кого-то ловили за продажей, учителя вызывали полицию. Так что да, копы приходили не каждую неделю, но часто.

В этот день полицейский стоял во дворе вместе с директором, ковбоем-хиппи мистером Прайсом, и наблюдал, как мы разбегаемся по классам. Перемена длилась всего шесть минут — едва хватало времени, чтобы остановиться у шкафчика и поменять учебники. Следующим уроком у меня была геометрия, и мне нужно было сбегать за калькулятором, так что я спешила по бетонной дорожке, соединяющей классы. Ни один полицейский никогда не обращал на меня внимания, и я с радостью отвечала тем же.

Пока я копалась в шкафчике, ребята вокруг меня внезапно прыснули в стороны, словно рыбки при виде акулы. Это показалось мне странным, и я обернулась посмотреть, в чем дело. Ковбой Прайс стоял в пяти шагах от меня, опустив взгляд, словно рассматривал свой пупок. Коп держался на несколько шагов позади и выглядел таким же угрюмым.

Когда я ездила в машине с мамой и папой и один из них замечал полицейскую машину, они обычно говорили: «Осторожно! Впереди копы!» Как будто полиция — это какой-то опасный зверь. Да, некоторые копы и правда звери. Но я не нервничала в их присутствии. До того дня, когда один из них появился у моего шкафчика.

— Привет, Саванна, — сказал мистер Прайс, сложив руки перед собой, будто служка в церкви. — Ты не могла бы зайти ко мне в кабинет? — добродушно спросил он.

— Я опоздаю на второй урок, — предупредила я, как будто он сам не понимал.

— Ничего страшного, — заверил он.

Мне не понравилось, как на меня смотрит коп, и поэтому я спросила:

— Я в чем-то провинилась?

Директор плотно сжал губы, словно это был очень сложный вопрос. Вместо него ответил коп:

— Нет, мисс. Вы ни в чем не провинились.

Тогда зачем они хотят со мной поговорить? Мне вдруг захотелось сбежать, но куда? Территория школы закрыта, на заборах острые шипы, не выйти и не войти.

— Это касается твоих родителей, — мягко сказал мистер Прайс, и мое сердце камнем ушло в пятки.

— Что с ними? — спросила я.

Он снова поджал губы. И тогда полицейский снял фуражку, а я тут же поняла, что случилось худшее.

Мой калькулятор упал на пол, а колени подогнулись. Я дернулась вперед, как будто меня толкнули в спину.

Меня поймали две пары рук.

Директор опустился рядом со мной на колени и обнимал меня, пока я кричала.

Глава 10

Мне никогда не везло с мальчиками. По вполне очевидной причине. У меня не та фигура, которая притягивает внимание. Моя мама выиграла в генетической лотерее грудь четвертого размера и осиную талию, а я… В шестнадцать я выглядела как Слендермен — высокая, с тощими руками, без бедер и с сиськами, похожими на шарик мороженого. Да, Слендермен в свое время был легендой, но никто в здравом уме не пошел бы с ним на свидание.

Была еще одна причина, по которой я ни с кем не встречалась. Мальчики из моей школы были отстойными. Большинство все время ходили под кайфом, а те, кто хотел учиться, из школы сразу спешили домой, где разговаривали с родными на корейском или армянском, им, скорее всего, со мной даже просто поболтать не разрешили бы.

Так что можно представить мое изумление, когда офигенно симпатичный выпускник, который на следующий год поедет в Гарвард (да, именно в Гарвард), после школьных отборочных для легкоатлетов спросил, какой у меня ник в «Инстаграме». Я занималась бегом с препятствиями. В основном из-за длинных ног и нечеловеческой гибкости. Начинала я с танцев, но родители не могли себе позволить оплачивать уроки балета, а в моей старой школе танцев не было. Поэтому я вступила в команду по легкой атлетике и ко всеобщему удивлению, в том числе и моему собственному, стала там звездой.

В моей новой школе была хорошая команда по легкой атлетике. В гимнастике и танцах, если хочешь чего-то добиться, нужно брать частные уроки у стервозных прима-балерин, которые тычут учениц в живот (втянуть!) и растягивают им ноги, пока девочки не разревутся. И это дорого стоит. А у нас никогда особо и не было денег. Но чтобы выигрывать забеги, красивые ноги ни к чему, важна только скорость. А это бесплатно. Конечно, можно натренировать ноги в тренажерке, но для этого не нужна никакая Светлана, которая когда-то там танцевала в Большом театре. Плюс мы жили на четвертом этаже в доме без лифта, так что мне каждый день выпадала возможность качать квадрицепсы, а еще я все время куда-то опаздывала, так что за раз перескакивала по две-три ступеньки. Это богатым девушкам не нужно бежать на автобус — еще один балл в мою пользу.

Отборочные прошли неплохо. Я была не в лучшей форме и за лето немного растеряла силы, но по-прежнему пробегала стометровку меньше чем за пятнадцать секунд, а триста метров — меньше чем за пятьдесят, что неплохо для моего возраста. Тренера явно впечатлил мой дух соперничества, на котором, в отличие от веса, месяц рыданий у маминой больничной койки никак не сказался.

— Для белой девчонки бегаешь ты быстро, — заметил красавчик, глядя на мои ноги, пока я делала растяжку.

— А ты у нас, значит, расист, — ответила я, притворяясь, что на меня не произвела впечатления копна черных волос, спадающих на небесно-голубые глаза.

— Как тебя зовут? — спросил он, и я помедлила с ответом, разглядывая его.

— А что, хочешь записаться в мой фан-клуб? — спросила я.

Может, я и не ходила на свидания, но много раз репетировала, как их назначать.

— Именно, — серьезно сказал он.

И тогда я ответила.

— Саванна Кендрик, — важно представилась я. — И да, я здесь новенькая, если это следующий вопрос.

— Привет, Саванна. Меня зовут Логан. Я тоже новенький, — он протянул руку. А потом спросил: — Ты в десятом?

Я кивнула.

— А ты?

— Я в прошлом году выпустился, — отозвался он, — но не из этой школы.

Я прищурилась, глядя на него.

— Так ты что же, клеишься ко всем подряд?

Он запрокинул голову и рассмеялся, показав безупречно ровные белые зубы.

— Я же не смогу стать президентом твоего фан-клуба, если к тебе не пристану, — пошутил он. — Я решил передохнуть до поступления в колледж. Я был капитаном команды легкоатлетов. А теперь буду помощником твоего тренера. Но только на добровольных началах. Так что меня не смогут уволить, если я решу за тобой приударить.

Флирт был настолько откровенным, что я растерялась. И совершенно точно покраснела. А он совершенно точно это заметил.

— Это же ты, Саванна Кендрик? — спросил он, показывая свой телефон с моим открытым профилем в «Инстаграме».

— Да, — подтвердила я, внезапно смутившись, что этот красавчик увидит все мои дурацкие посты.

Я прокляла себя и понадеялась, что он не успеет в них покопаться, пока я не сотру самые постыдные.

— Ясно, — сказал он, подписываясь. — Теперь я официально к тебе пристал.

И от его сверкающей улыбки я покраснела до самых ушей.

— Повезло же мне, — хмыкнула я, надеясь, что это прозвучало язвительно.

Хотя в глубине души трепетала от восторга.

Либби

Три месяца назад

Кран в ванной отломился прямо у меня в руке.

К счастью, это случилось, когда я пыталась открыть его, а не закрыть, и я не промокла. К несчастью, мне срочно нужна была вода, потому что отшелушивающая и омолаживающая маска с морской солью и авокадо у меня на лице уже подсохла и тянула уголки рта в стороны, делая меня похожей на печальную игуану.

Я пошла в туалет, открыла кран там (очень осторожно) и смыла маску. Промакивая щеки полотенцем, я заметила, что прямо над плинтусом начали отходить обои. Мы собирались поменять их сразу после того, как въехали. Но все как-то было недосуг. А потом мы прочно сели на мель.

Я старалась не злиться из-за отсутствия денег — у мужа и без того депрессия. С утра до ночи он торчал в мастерской, прячась от собственных переживаний и меня. Он сказал, что никто не объяснил, почему отменили встречу, которая должна была «изменить нашу жизнь», хотя он все равно не поверил бы объяснениям. Сказал, что от таких людей правды не дождешься. Они скажут что угодно, лишь бы не выглядеть засранцами.

Представляю, как тяжело превратиться из репортера, охотящегося за фактами, в начинающего сценариста, которому не открывают даже самых элементарных. Но что-то в этом деле его не отпускало. Он так радовался этой встрече, что репетировал свою речь перед зеркалом, в душе и в машине. Он даже приоделся, чего никогда раньше не делал, в узкие брюки, которые я купила ему в «Банана репаблик» и одну из немногих своих футболок без фотографии какой-нибудь рок-группы из восьмидесятых. Я не видела его в таком приподнятом настроении с тех пор, как Клуни выписал ему чек, ставший первым взносом за этот дом. А это, судя по состоянию нашей ванной комнаты, было уже давно.

Я поковыряла отставший край обоев пальцем и задумалась, не приклеить ли их обычным клеем-карандашом. И вдруг громко рассмеялась над тем, во что превратилась моя жизнь. Я получила докторскую степень по психологии в Колумбийском университете и когда-то была высокооплачиваемым специалистом. И вот, переехав на другой конец страны и родив двоих детей, я превратилась в домохозяйку, пыталась спасти стремительно ухудшающуюся внешность и поддерживала мечту мужа стать голливудской звездой.

У меня были запутанные отношения с жизнью. Я любила Калифорнию и этот район, но мне стоило громадных усилий сюда вписаться. Я старалась, насколько это возможно в домашних условиях, сама делала маски для лица и избавлялась от волос на теле с помощью воска из аптеки, но противостоять неминуемому течению времени без помощи профессионалов было невозможно. А их услуги стоили денег, которых у нас и так не было.

Я нашла клей-карандаш в комнате Татум. Приклеила обои и разгладила их тюбиком. Вот если бы так же просто было разгладить морщины на моем лице. Просто нанести на них клейкую мазь и раскатать. Если б я изобрела нечто подобное, то заработала бы миллионы! Сейчас это казалось мне столь же вероятным путем к богатству, что и успех моего мужа.

Я вернула клей на место и заправила кровать Татум. Вчера ночью она спала со мной, а здесь спал мой муж. Он объявил, что допоздна будет готовиться к важной встрече и не хочет меня будить. Татум была несказанно рада, как и всякий раз, когда папочка работал допоздна. А это случалось частенько. По правде говоря, он вообще редко спал в нашей постели, и Татум могла бы ложиться рядом со мной, когда захочет. Просто мы не всегда ей об этом сообщали.

Мне хотелось помочь мужу добиться успеха на избранной им стезе, но так не могло продолжаться бесконечно. В конце концов мне придется с ним поговорить и потребовать, чтобы он нашел нормальную работу, за которую платят. Но сначала мне нужно починить кран.

Так что я отогнала мысли о нашем катящемся под откос браке и понадеялась, что он не станет таким же жалким, как мое обвисающее лицо и рассыпающийся дом.

Глава 11

Я увидела ее на парковке у супермаркета. Она загружала покупки в «Лексус» — прямо как мой, только новехонький. Я отметила, что у нее люксовая комплектация — хромированные колесные диски и приборная панель из красного дерева, контрастирующая с гладкой, как масло, обивкой песочного цвета. Мы всегда выбирали машины с черным салоном, потому что на нем не так виден износ.

Раз наша новая соседка отправилась за продуктами в десять утра буднего дня, значит, она не работает, как и я. Это время неработающих домохозяек. На парковке кроме нас было еще несколько нянь с детьми.

— Привет, Холли! — поздоровалась я с улыбкой и помахала рукой. От неожиданности она чуть не выронила арбуз. — Прости, не хотела тебя пугать.

Почему она вечно выглядит так, будто ее застали с ложкой в чужом десерте? Она ничего не ответила, поэтому я еще раз представилась:

— Либби. Живу в доме напротив.

— Точно, — сказала она, кивая. — Прости, не ожидала встретить тебя здесь.

Хм… Супермаркет всего в миле от наших домов, ну да ладно.

— Ну, как тебе новый дом? — спросила я, стараясь, чтобы это не прозвучало завистливо.

Мы с Энди заходили внутрь, когда дом выставили на продажу. Предыдущий владелец сумел полностью модернизировать дом, не лишив его исторического шарма, как сообщил дружелюбный риелтор, живущий по соседству, и в кои-то веки он не преувеличивал.

— Нам все очень нравится, — ответила Холли, немного как робот.

Она что, правда такая чопорная или просто не умеет поддерживать разговор? Я не могла не заметить, что она подкрасила корни волос и подстриглась, теперь волосы волнами обрамляли лицо — новая прическа ей очень шла. А вот я уже два месяца не ходила к парикмахеру и закрашивала появившуюся седину краской для волос из интернет-магазина.

— Нам он сразу понравился, — решила я ей польстить, чтобы она стала поразговорчивее. — А кухня — просто умереть можно! Ты любишь готовить?

Мой взгляд остановился на ее покупках — чипсах и диетической кока-коле, и я тут же пожалела, что задала вопрос.

— Я больше люблю печь, но и готовлю неплохо.

— Приходите все вместе к нам на ужин, я настаиваю, — брякнула я.

Да что это со мной? Куда мне устраивать званый ужин, да и девочки в семь часов уже в постели. А по сравнению с ее кухней, с паркетным полом и латунными деталями, моя выглядит как помойка. Но ее новехонькая сияющая машина, стильная свежая стрижка, да еще и тот мужчина, наверное, новый богатенький ухажер сводили меня с ума, я просто умирала от любопытства. А напроситься к ней в гости не могла.

— Мы с Эваном не вместе, — заверила она, и я сделала вид, что поверила. — Или муж вам не сказал?..

Она поковыряла лак на ногтях, а я свои обгрызла подчистую и теперь проклинала себя. Я ненавидела ходить в маникюрный салон. Меня смущало, когда мои руки и ноги массировали трудолюбивые иммигранты, которые, конечно же, нуждались в массаже больше меня. Я старалась не думать о том, что они говорят обо мне на диалектах Юго-Восточной Азии, но от их постоянного кудахтанья чувствовала себя привилегированной белой неженкой, избалованной соплячкой. Не знаю, когда разноцветные ногти идеальной формы стали неотъемлемым признаком респектабельной современной женщины, но, едва начав следить за модными тенденциями в маникюре — круглые ногти, квадратные ногти, какая-то «балерина», французский маникюр, полностью черные, — я быстро утомилась.

— Да, прими мои соболезнования, — сказала я, прекрасно понимая, почему она не признается, что встречается с Эваном — со смерти ее мужа прошло всего три месяца. Но неужели она не понимает, что меня не обманешь? Она сидела с ним за кухонным столом в девять вечера! Может, он еще не переехал, но явно купил этот дом, и эту сумку «Луи Виттон» у нее на плече. — Давай я тебе напишу, и мы обсудим, когда устроить ужин и познакомиться по-настоящему. Дашь свой номер?

Я вытащила телефон и уже приготовилась записывать, но она меня остановила.

— Не хочу показаться невежливой, — начала она, — но мы пока не готовы заводить новых друзей. Я не готова.

А потом хлопнула багажником, словно ставя точку своей отповеди.

Просто немыслимо! Я так разинула рот, что в него могла бы влететь птица. А может, даже и влетела — несколько секунд я не могла ни говорить, ни глотать. Наконец я выдавила:

— Да, конечно.

Она поблагодарила меня за понимание и уехала, а я так и осталась стоять на парковке как ненужный мусор.

Никогда в жизни я не встречала человека настолько грубого и высокомерного, как моя новая соседка. Кто станет отвергать предложенную дружбу? Только тот, кто что-то скрывает, вот кто.

И я решила во что бы то ни стало докопаться, что именно прячет Холли Кендрик.

Джек

Три месяца назад

Тем вечером у моей жены было игривое настроение.

Когда я вошел в спальню, она включила музыку — «Sailing» Кристофера Кросса, классика мягкого рока восьмидесятых, а потом схватила меня за руку и закрутила как моток ниток. Я был не в настроении танцевать, но не мог отказать ей, никогда не мог.

Я встретил Кейт, когда пролил на нее кофе в «Старбаксе» в аэропорту. Меня очаровал ее смех и то, что именно смехом она ответила, когда на нее плеснули горячим кофе, поэтому в самолете я пересел на двадцать рядов назад, чтобы оказаться рядом с ней. Год спустя мы поженились. Произнося речь на нашей свадьбе, мой новоиспеченный тесть назвал тот эпизод счастливым несчастным случаем. Все засмеялись.

Разумеется, чаще всего несчастные случаи остаются несчастными. Мне повезло, что у меня в жизни их было не так много. Катаясь на лыжах, я упал и сломал руку, во время игры в гольф разбил окно мячом и как-то раз дал ребенку с аллергией на орехи печенье, которое его чуть не прикончило. В свое время эти происшествия казались мне настоящими катастрофами. Сломанная рука испортила мне каникулы, новое окно стоило двухнедельной зарплаты, а ребенок, впадающий в анафилактический шок из-за того, что я забыл спросить, можно ли ему орехи, стал едва ли не самым страшным зрелищем в моей жизни. Но рука зажила, банковский счет снова наполнился, а тот мальчишка выжил и съел другое печенье. То были худшие происшествия в моей жизни. Пока не случилось это.

— Ла-ла-ла-ла… — подпевала Кейт, запрокидывая голову к небу.

Пела она ужасно, и в любой другой день я бы засмеялся. Но тогда ее откровенная радость разбивала мне сердце. Я понимал — если она узнает о том, что случилось и как я пытался это скрыть, то счастлива не будет уже никогда.

Обожаю, когда бейсбольные комментаторы говорят: «Могу поспорить, Джо Бэттер хотел бы переиграть эту подачу!» Даже если вы никогда не играли в бейсбол, то понимаете, о чем они. У каждого из нас бывали такие моменты. Если бы я только замахнулся в ту подачу. Если бы только не замахнулся. Я мог бы стать героем. Мог бы спасти команду.

Пока жена прижималась лицом к моей груди и медленно раскачивала меня вправо и влево, в моей голове проносились тысячи «если» — если бы солнце так не слепило глаза, если бы тот грузовик убрался с дороги, если бы та пара вышла из машины раньше или позже, или вообще не вышла. Этой игрой я мог заниматься часами.

Трагедия в том, что как только мы произносим это «если бы», желая все изменить, уже слишком поздно.

Бросок сделан, мяча не вернуть.

Я бы отдал все на свете, лишь бы тот день пошел иначе, но, конечно, как и в случае с неудачным броском, было уже слишком поздно.

И я танцевал с женой, прекрасно понимая, что, возможно, это наш последний танец, но в моем сердце уже не осталось места для других сожалений.

Глава 12

Я в буквальном смысле жил в доме своей мечты. Когда я оглядывался вокруг, то не мог поверить, что все это мое.

Я вырос в небогатой семье, совсем не богатой, но всегда представлял, каким будет мой идеальный дом. Я мечтал о длинной подъездной дорожке, огибающей небольшой холм. В моем воображении она заканчивалась у массивных ворот, увитых цветущей ярко-розовой бугенвиллеей. За воротами бурлил фонтан, привлекающий разноцветных птиц, а иногда и оленя. Я мечтал о такой широкой и влекущей входной двери, что гости будут подходить к ней с такой же радостью, как Чарли к шоколадной фабрике. А в доме на второй этаж будет подниматься величественная лестница с балюстрадой, прямо как из «Унесенных ветром». Я мечтал о доме, где найдется комната для любых целей — кухня, чтобы готовить изысканные блюда, огромная веранда, чтобы принимать гостей, спортзал, кинотеатр и роскошная спальня, сравнимая с номером люкс в «Ритце». И теперь все это было под угрозой. Если мы не сумеем удержать происшествие в тайне, я потеряю все.

В тот вечер мы с Эваном встретились в моем кабинете. Он напоминал скорее охотничий домик, чем офис — с кожаными креслами и медвежьей шкурой вместо ковра. Вдоль стен стояли шкафы с моими любимыми книгами — от Дипака Чопры и Экхарта Толле до винтажных Роберта Ладлэма и Тома Клэнси. Сюда не заходил никто, кроме меня и в редких случаях Эвана, когда мы обсуждали дела у меня дома.

— Меня за это посадят? — спросил я своего адвоката, глядя на подписи Холли и Саванны Кендрик.

Странно было видеть документ, узаконивающий незаконные действия, но я верил, что Эван свое дело знает.

Похоже, он был готов к моему абсурдному вопросу.

— Раскрывать вашу причастность к этому делу не выгодно ни одной из сторон, — ответил он.

Конечно, он прав, но все равно нет никаких гарантий, что «одна из сторон» этого не сделает. Мы заключили гнусную сделку с дьяволом, но если приняли, это еще не значит, что ни у кого не проснется совесть. Чувство вины можно запереть, но жизнь умеет находить способы освободить ее. У одних вина вытекает наружу медленно, просачиваясь в глубокие щели совести, преследуя во сне до самой смерти. У других накапливается, как пар в скороварке, угрожая взрывом. Такое не проходит бесследно. Неизвестно только, кто будет медленно гнить, а кто взорвется.

— Подумайте о семье, — сказал Эван, как будто я нуждался в напоминаниях.

Конечно же, все это ради семьи.

Больше всего меня печалило, что у нас только один ребенок. Я хотел больше детей, но жена тяжело перенесла беременность. У нее выявили hyperemesis gravidarum, а если сказать по-простому, ее постоянно выворачивало наизнанку. Это было ужасно, душераздирающе. Даже большие дозы зофрана, который дают раковым пациентам во время сеансов химиотерапии, не могли унять приступы тошноты. Почти девять месяцев Кейт жила на полу в ванной, склонив голову над унитазом. Бывали дни, когда ей в буквальном смысле хотелось умереть. Смотреть на ее страдания было все равно что стоять прикованным к пожарной машине, пока горит твой дом — самая страшная пытка. Как-то раз она попросила врача ввести ее в искусственную кому и держать так до рождения ребенка. Когда врач отказался, я не знал, что чувствовать, облегчение или разочарование.

Большинству женщин с hyperemesis gravidarum в третьем триместре становится лучше, но Кейт тошнило до девятого месяца. Она отчаянно хотела родить естественным путем, но когда тошнота продолжилась и на тридцать седьмой неделе, я убедил ее сделать кесарево. Мне нужно было уехать из города по работе, и я не хотел оставлять ее в таком состоянии, к тому же эгоистично желал увидеть рождение нашего ребенка, особенно когда начал подозревать, что другого не будет. Делать кесарево сечение по расписанию Кейт не хотела, но ради меня все-таки согласилась.

Нас заранее предупредили, что из-за оперативных родов дети не проходят через родовые пути, и поэтому иногда появляются на свет с жидкостью в легких, но когда наш ребенок не начал дышать, мы все равно запаниковали. Кейт едва успела прикоснуться к малышу, когда его вырвали у нее из рук и стали подключать к аппарату ИВЛ. Младенец пробыл в интенсивной терапии тринадцать дней. И все это время Кейт не отходила ни на шаг от его бокса. Ей не позволяли брать ребенка на руки, и тогда она тайком просовывала пальцы через крошечное окошко в инкубаторе, только чтобы в отчаянии прикоснуться к его ножке. Ребенка слишком рано забрали из утробы, и он по-прежнему оставался частью Кейт, она не могла его отпустить.

Беременность Кейт протекала тяжело, но две недели после рождения ребенка почти ее доконали. В палате интенсивной терапии для новорожденных негде было прилечь, и поэтому она не спала. Туда нельзя было проносить пищу, и поэтому она не ела. Каждые два часа она сцеживала молоко прямо на глазах у тех, кто находился в палате, потому что отказывалась уходить. Я же покинул ее в самые тяжелые дни, потому что по контракту был обязан снимать кино, а Голливуд ждать не станет даже меня.

Бросить ее в таком состоянии — это кошмар. Я поклялся никогда в жизни больше не причинять ей боль. Это соглашение, взятка — называйте как хотите, — я пошел на все это не для себя. Я сумел бы пережить катастрофу. Я делал это ради Кейт. Потому что, ни о чем не подозревая, она тоже сыграла свою роль в случившемся. Я вернул Эвану конверт с договором.

— Заберите его, — сказал я.

Я и раньше просил адвоката разобраться с щекотливыми ситуациями, но до такого не доходило. Работая в Голливуде, я постоянно находился на виду. Если выйдут наружу подробности этого происшествия, моя жизнь будет разрушена. Потому что, каким бы ужасным все ни казалось, правда еще страшнее. И Эван знал, я поставлю на кон что угодно, лишь бы сохранить все в тайне.

— И что теперь? — спросил я, когда он опустил конверт в портфель.

— Будем жить дальше, — просто ответил он.

Я не знал, смеяться мне или плакать. Конечно, мы будем жить дальше, но в глубине души я понимал, что как прежде жить уже не смогу.

Саванна

Три месяца назад

Раньше я никогда не бывала в полицейской машине.

Сиденья были ужасно неудобными, приходилось сидеть прямо, как в церкви. Пахло немытыми подмышками и блевотиной, и я задумалась, скольких людей здесь вырвало. Несколько месяцев назад одна девочка из школы выпила на спор целую бутылку виски, но тогда беднягу увезли на «Скорой», значит, сейчас я, наверное, вдыхаю вонь еще чьего-то неудачного дня.

Между водителем и мной была решетка, напоминающая пожарный выход в нашем доме, с металлическими клетками, как в игре «крестики-нолики», причем в отверстия едва можно было просунуть палец. Пожарная лестница заменяла нам балкон. Я любила сидеть там по вечерам и смотреть на проезжающие машины, прищуриваясь, чтобы их фары расплывались в психоделическом цветном вихре. Но сейчас я была не на пожарной лестнице. Я находилась на заднем сиденье полицейской машины и ехала в больницу, чтобы взять за руку маму, оставшуюся в живых, в отличие от отца.

— Ты там как? — спросил меня полицейский, выворачивая шею.

— Нормально, — соврала я.

Не помню, как долго я рыдала у своего шкафчика, прежде чем мистер Прайс отлепил меня от себя, но к тому времени, когда он посадил меня в полицейскую машину, я уже досуха выплакала все слезы.

Я снова прокрутила в голове слова мистера Прайса. «Твои родители попали в аварию. — Он сделал паузу и добавил какую-то бессмыслицу: — К сожалению, твой отец не выжил». Несколько секунд я искренне ничего не понимала. Это невозможно. Отец не мог умереть. Я видела его утром, он пил кофе из кружки с надписью «Лучший папочка», которую я купила за полцены на следующий день после Дня отца. Папа был большим любителем кофе. Каждое утро он варил целый кофейник и пил черный и безумно горячий кофе. На заставе в афганской долине Коренгал, где он выпил свою первую чашку, не было сливок и сахара, думаю, тогда-то папа и пристрастился к кофе без выкрутасов. А что касается температуры, тут я без понятия.

— Нам нужно поговорить насчет твоего дня рождения, — сказал папа, когда тем утром я села за кухонный стол завтракать. — Тебе ведь будет шестнадцать, нужно устроить что-то особенное.

— Я знаю, что именно, — ответила я, и он пронзил меня взглядом.

— Машину я тебе не куплю, — заявил он, и я, видимо, закатила глаза, как обычно, когда не могла добиться своего.

Вот и все. Я ушла в школу. Даже не попрощалась.

И теперь мистер Прайс говорит, что папа умер? Как такое может быть? Мы даже не закончили разговор. Я и не ожидала, что папа купит мне машину, но это не мешало мне изводить его просьбами. Он уже намекал, мол, когда мама пересядет на что-нибудь поновее и посимпатичнее, вроде «Мини-Купера» или кабриолета, мне достанется «Чероки». На этом джипе я научилась водить. Я даже пометила его парочкой хорошо заметных вмятин на бампере («Бамперы для того и нужны!»). После того как я в третий раз поцарапала мусорный бак за домом («Ну а что, он шире, чем кажется!»), папа установил видеорегистратор, чтобы позже анализировать каждую мою ошибку. Мало того что мне приходилось слушать его нотации в машине («Поворотник мы включаем до поворота! Стоп-линия нужна для того, чтобы останавливаться перед ней!»), папа еще и дома собирался внимательно изучать мой стиль вождения.

Мы установили приложение для видеорегистратора на мой телефон. Папа сказал, это потому что он новее и в нем больше памяти, но я думаю, он просто искал предлог вклиниться в мою сетевую жизнь — узнать, кому я пишу, в какое время и зачем. На самом деле записи с видеорегистратора мы так ни разу и не посмотрели, я даже не была уверена, что он работает.

— Я провожу тебя, — объявил коп, — прямо к твоей маме, хорошо?

Я кивнула. Я не сомневалась, что и сама сумею ее найти, но не собиралась говорить об этом копу.

— Она поправится, — заверил он. — Ее сильно помяло, но, судя по всему, раны не смертельные.

Помяло? Да, наверное, машина на скорости может помять человека, как трактор траву. Я понимала, что он хочет меня подбодрить, но чем больше он говорил, тем сильнее мне хотелось расплакаться. Лучше бы он заткнулся.

— Она жертва, но в то же время и ключевая свидетельница, — продолжал он. — Она должна поправиться и помочь нам поймать виновника!

Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида, и мне пришлось кивнуть. Никогда раньше я не представляла маму в качестве жертвы. Или ключевой свидетельницы. Или вдовы. А теперь, похоже, и представлять не надо было.

Перед нами остановилась машина. Болтливый коп щелкнул рычажком, и пиликнула сирена — прочь с дороги! Я понимала, что он просто выделывается, но мне хотелось побыстрее выбраться из этой вонючей машины, и я с благодарностью принимала все, что этому способствовало.

Я опустила взгляд на телефон. Приложение видеорегистратора находилось в правом нижнем углу экрана. Я вспомнила, как папа спросил, какой поставить пароль. Но не помнила, что ему ответила и ответила ли вообще. Я немного испугалась — вдруг коп спросит, а я не помню?

— Вот и приехали, — заявил он, сворачивая с шоссе. Раньше я никогда не входила в больницу через дверь для скорой помощи. Пятном крови на холодной бетонной стене алели заглавные буквы: «Скорая помощь». Я думала, народу здесь будет побольше, мне казалось, в больницах все, как в медицинских сериалах, и я ожидала увидеть отделение, полное снующих туда-сюда врачей. Но там оказался только один человек, охранник, он сидел на пластиковом стуле, уставившись в телефон, и даже не взглянул на нас.

Машина дернулась и встала на обочине. Я даже не пыталась открыть дверь — ручки все равно не было.

— Секунду, солнышко, — сказал коп, щелкнув ремнем безопасности.

Пока он огибал машину, чтобы меня выпустить, я убрала телефон. Еще будет время рассказать про видеорегистратор, мне не хотелось это делать, пока мама лежит одна на больничной койке.

Он открыл мне дверь, и я, вылезая из машины, подчеркнуто вежливо поблагодарила его. На сверкающей именной табличке значилось «Келлог». Прямо как хлопья для завтрака. Выпирающий пивной живот натянул ткань у нижних пуговиц рубашки, и в получившихся отверстиях виднелись два кругляшка голой кожи. День был душный, и я помню, как подумала, насколько, наверное, паршиво ходить в одежде из полиэстера, особенно когда она тебе мала на два размера.

— Не волнуйся, — сказал Келлог. — Мы найдем того, кто это сделал.

Как только я соображу, как зайти в приложение, я расскажу Келлогу о камере. Он назвал маму «ключевой свидетельницей», а, значит, никто не знал о видеорегистраторе, по крайней мере пока. Запись сразу бы все прояснила. Сотрудник, обнаруживший ее, станет героем, может, даже получит повышение. Келлогу повышение явно не помешало бы — может, хотя бы так ему форму новую выдадут.

Но я ничего не ответила.

И это решение оказалось одновременно гениальным и чудовищно опасным.

Глава 13

— Тебя подвезти? — раздался хрипловатый, но приятный мужской голос, когда я шла с тренировочного поля.

Я обернулась и увидела Логана, знойного помощника тренера. Он прислонился к сверкающему черному джипу, сунув руки в карманы, и не сводил с меня взгляда. Отличная машина для парня, только что окончившего школу. Я заметила на заднем бампере наклейку «Дьяволы» — наверное, команда его бывшей школы. Он перевернул наклейку вверх ногами.

Я пыталась держаться уверенно, надеясь, что он примет румянец на моих щеках за последствия усердной тренировки.

— За мной приедет мама, но спасибо за предложение.

С какой вообще стати ему меня подвозить — выглядела я просто отвратно. Прямые волосы я собрала в низкий хвост и чувствовала, как пропитавшиеся потом пряди облепляют спину паутиной. Уф-ф. Вот бы у меня были миленькие пушистые кучеряшки, похожие на сахарную вату.

— Скажи ей, чтобы не приезжала, — потребовал он. — Скажи, что тренеру нужно поговорить о твоей форме.

О моей форме? Я не знала, то ли мне рассмеяться, то ли поморщиться, но когда он улыбнулся, поняла, — он просто пошутил.

— Ха-ха, прости, это было чересчур, даже для меня.

Его смех напоминал рокот воды на горке в аквапарке, вкрадчивый и будоражащий, а я как будто скользила вниз.

— Она уже едет, — ответила я.

Я послала ей сообщение, как только закончилась тренировка, и никогда бы не стала отменять совместные планы. Мы так друг с другом не поступаем, уж точно не сейчас, даже ради мальчика.

— Значит, завтра, — сказал он. — Я куплю тебе тако, лучшего ты никогда не пробовала.

Он выжидающе посмотрел на меня, и я вдруг испугалась. Блин, он что, приглашает меня на свидание? Меня никогда в жизни не звали на свидания, и я совершенно не понимала, что происходит.

— Ну, может быть, — протянула я, не зная, что ответить.

В конце концов, он же тренер. С тренером вообще можно ходить на свидания?

Подъехала мама. Она купила этот шустрый «Лексус» почти месяц назад, но я до сих пор удивлялась, увидев ее за рулем. Предстояло еще как следует постараться, чтобы она выглядела под стать этой машине. Прическа сделала свое дело, но мама по-прежнему слишком ярко красилась. И эти ее дешевые темные очки давно пора выкинуть.

Я помахала ей («Иду!»), чтобы она не сигналила.

— Мне пора.

— Это твоя мама? — спросил Логан, взглянув на нее, и я поняла, о чем он думает.

Дешевые очки не скрывали ее безупречной кожи и полных губ, да, мама выглядела потрясающе. Люди вечно твердили, что мы с ней ничуть не похожи, и я знала, на что они намекают, но уже давно привыкла и перестала обижаться.

— Нет, но я все равно сяду к ней в машину, — огрызнулась я.

— Рисковая девчонка, это мне нравится, — отозвался он, и я почувствовала, как у меня краснеет шея.

— До завтра, — прокричал он вслед, пока я шла к маминому «Лексусу». — Тако! — напомнил он, как будто за тридцать секунд я могла забыть о его приглашении.

— Посмотрим, — прокричала я в ответ и села в машину.

— Кто это? — спросила мама, пока я застегивала ремень.

Мои щеки вспыхнули. Со смерти папы прошло так мало времени, может, мне еще слишком рано думать о мальчиках? Или мама волнуется, потому что считает, будто я запала на парня, который для меня слишком крут?

— Раньше он занимался бегом, а теперь помогает команде, — объяснила я, тщательно избегая слова «тренер».

О том, что он уже окончил школу, причем другую, я тоже не упомянула. Я и так сгорала от стыда, и мне не хотелось услышать: «Он тебе не подходит».

— Он милый, — заметила мама, и я быстро сменила тему.

— Что на ужин?

Мама готовила каждый вечер. Обычно что-то простое — пасту с соусом, мясной рулет из индейки, какое-нибудь рагу. И готовила она неплохо, правда, в запасе у нее было не больше восьми рецептов, которые она чередовала годами.

— Я думала куда-нибудь сходить, — ответила она. — В какое-нибудь приятное место. Отметим, что ты попала в команду. — Она покосилась на меня. Наверное, я посмотрела на нее так, будто у нее выросло еще две головы, потому что следом она добавила: — Или ты не хочешь?

Мы никогда не ходили ужинать вне дома. Даже после аварии. Особенно после аварии.

— Куда, например? — осторожно спросила я, не зная, что именно в нашей новой жизни означает «какое-нибудь приятное место».

— Я нашла неподалеку неплохой японский ресторанчик, — неуверенно сказала она. — Не какая-то там забегаловка, настоящий ресторан. Столики, стулья, все такое.

Она как будто меня уговаривала, и я кивнула.

— Отличная идея!

Для большинства людей сходить куда-нибудь поесть суши, наверное, обычное дело. Но для мамы, причем именно сейчас, это было просто нечто. Она водила новую машину и носила новую сумку «Луи Виттон», но в остальном жила так, будто нам по-прежнему нужно беречь каждый пенни. Мне пришлось буквально силком затащить ее в парикмахерскую, и она согласилась только потому, что нашла купон на скидку. Ее шкаф был почти пуст, и «особенные» продукты вроде орехов макадамия и итальянского кофе она до сих пор покупала только на распродажах.

— Мне только нужно принять душ, — бодро произнесла я, подчеркнуто демонстрируя свою радость. — Я быстро!

Поначалу я тоже чувствовала себя виноватой из-за того, что трачу деньги папиного убийцы. Первый раз я воспользовалась своей новой карточкой в «Макдоналдсе» — купила картошку и яблочный пирожок. Меня сразу же затошнило, я выбежала наружу, и меня вырвало за деревом. Но наплакавшись до рези в глазах, я разозлилась. Эти деньги — наши. Мы заработали их потом и кровью, и ведрами слез. Два месяца я ненавидела себя, а потом решила, что эти убийцы не заставят меня чувствовать себя преступницей. А значит, я буду тратить их деньги. Когда мама предложила поесть суши, я по глупости подумала, что она наконец тоже пришла к этой мысли.

Мы въехали в свой гараж, совершенно пустой, не считая нескольких неподписанных коробок у задней стены, к которым ни одна из нас не хотела прикасаться. У папы наверняка нашлась бы пара прикольных футболок, которые я могла бы подрезать или завязать, но я не стала искать. Я пока не готова была копаться в его вещах, вдыхать его запах и рыдать, пока не распухнут глаза, и все ради пары дурацких футболок.

Я выскочила из машины и взглянула на маму, потянувшись за рюкзаком. Она по-прежнему держала руки на руле. На ногтях у нее был бледно-розовый лак, а бриллиантовое кольцо съехало набок. Обручальное кольцо она больше не носила, только это, с бриллиантом, потому что он красивый, а красивых вещей у нее было так мало. Ее потухший взгляд меня встревожил, хотя и не знала, по какой причине.

— Теперь это наша жизнь, мам, — мягко произнесла я. И чуть не добавила: «Папе хотелось бы, чтобы мы жили в свое удовольствие», но не стала. Мама все равно в это не поверила бы. И, честно говоря, я тоже. И поэтому я сказала: — Мы должны научиться ей наслаждаться.

— Я и наслаждаюсь, — заверила она. — Просто хочу есть.

Она улыбнулась, и я поняла, что это ложь. И голод, и улыбка. Теперь между нами было столько лжи, что обращать на это внимание больше не имело смысла. Врала она, врала и я.

— Десять минут, — пообещала я и захлопнула дверь.

Я с волнением предвкушала ужин в ресторане. Накрывать стол на двоих после стольких лет втроем было грустно и странно. Но, может быть, теперь мы придумаем новые традиции? Например, будем вместе делать маникюр, ходить в кино, на концерты или даже путешествовать. В свое время мне нравилось печь с мамой хлеб и вместе ходить по секонд-хендам, с ней всегда было весело, она ставила в машине чудну´ю музыку и подпевала, опустив окна. Но сейчас мы можем себе позволить столько всего нового. Может, когда мы снова научимся веселиться, то прекратим друг другу врать.

Открывая кран в душе, я улыбалась — раз мама зовет меня есть суши, значит, все налаживается. Как же я тогда ошибалась.

Либби

Три месяца назад

— Классные часы, — сказала продавщица в готическом прикиде, когда я поставила набитый одеждой мешок для мусора на прилавок.

Комиссионный магазин модной одежды «Студио‑сити» находился на другом конце города, но выглядел так, будто располагался на другой планете.

— Спасибо, — коротко ответила я, посмотрев в ее густо подведенные глаза и ясно давая понять — в отличие от вещей в мешке часы не продаются. Мне нужно было держаться хоть за какие-то остатки прежней жизни, иначе я могла полностью ее потерять.

Она открыла мешок и вытащила первый предмет — темно-синие расклешенные джинсы, вполне годные, только уже вышедшие из моды. Я старалась выглядеть равнодушной, пока продавщица их рассматривала, но когда она отложила их в сторону, сказав «да», у меня все же отлегло от души. Сегодня вечером я удивлю девочек суши на ужин! Сырую рыбу они не едят, но обожают роллы — с авокадо, овощные, сливочную «Калифорнию», а мы давно уже их не ели.

Я пыталась не думать о том, чего еще у нас не было целую вечность и чего не будет в ближайшие месяцы. Приближался мой сороковой день рождения. Я боялась заговорить об этом с Энди. Полгода назад я еще осмеливалась мечтать о сногсшибательном празднике, но сейчас даже о скромной вечеринке не могло быть и речи. Мы едва могли позволить себе пикник на заднем дворе. И я продавала дизайнерские джинсы, когда-то стоившие двести долларов, за двадцать баксов в комиссионке.

— Это «Эрмес» спросила готка, и я кивнула.

Шарф мне подарила мама, но он никогда мне не нравился, и я с облегчением воспользовалась предлогом от него избавиться.

Наши отношения с матерью стали напряженными, особенно с тех пор, как я сказала, что у нас нет денег навестить их летом, и если она хочет повидаться с внучками, ей придется оплатить нам билеты. «У тебя же есть диплом, — удивилась она, когда я пожаловалась на нищету, — выйди из дома и найди работу!»

Но в моем возрасте это не так-то просто, тем более когда один ребенок в подготовительном классе, а другой во втором. Мне не хотелось спихивать на няню то, что мне и самой нравится: по дороге домой из школы выслушивать, как у девочек прошел день, отводить их в парк, на уроки плавания или живописи. А без няни за тридцать долларов в час (с машиной и без единого штрафа) выйти на работу я не смогу. Что я скажу потенциальному работодателю? «Я хочу у вас работать, но мне придется уходить в половине третьего, а по вторникам — в час. Еще по пятницам утром я привожу в порядок класс, поэтому приезжать смогу только к десяти. А еще я не хочу пропускать школьные спектакли и концерты, и не смогу выйти, если дети заболеют, так что можете на меня рассчитывать, но не всегда, ведь дети часто болеют». Еще как часто.

Пусть Энди помогает с девочками, сказала бы моя мать. И он помогал, когда мог. Но у него плавающее расписание и ему нужно работать над сценарием, а это непросто, даже когда не приходится гоняться за детьми.

Уэнсдей Аддамс выудила из мешка платье-пальто и бросила его в стопку «нет», даже не взглянув.

— Это Бетси Джонсон, — попрекнула я.

Пальто стоило триста долларов, а надевала я его только один раз.

— Не сезон, — отрезала она.

И с Бетси было покончено.

Я подумывала сказать мужу, что хочу снова работать, но даже если Энди согласится сидеть с детьми, найти работу мне все равно будет сложно. Я никого здесь не знаю. В практике психолога главное — рекомендации. В Нью-Йорке у меня было много полезных знакомств. Я открыла свою фирму со специализацией на семейном консультировании, три года вела бесплатные семинары и только-только начала обзаводиться платными клиентами. Здесь, вероятно, нашлась бы подходящая должность преподавателя, но меня на нее ни за что не возьмут. Кому-нибудь из знакомых я смогу объяснить, почему целых восемь лет после рождения детей сидела дома, но вряд ли это поймет незнакомец, которому я попытаюсь навязать свои услуги по телефону. А после почти десяти лет простоя я отстала как профессионал. Придется начинать все сначала. В сорок лет. Ужасающая перспектива. Совершенно безрадостная.

Нет, я не стану разговаривать с Энди о своем дне рождения. В последнее время я вообще ни о чем не могу с ним поговорить. Мы почти друг друга не видим. Он встает поздно и пишет. Я встаю рано и отвожу девочек в школу. После рождения детей мы живем в разных вселенных. Он — в своем воображении. Я — на кухне. Мне нравилось быть просто мамой, но, Бог ты мой, я и понятия не имела, что целый день буду заниматься едой. Купить еду, приготовить еду, подать еду, убрать после еды, собрать еду с собой — и так до бесконечности. Домохозяйка живет примерно как дикое животное — охота, кормежка, отдых, повторить. Я была львицей, постоянно искавшей пропитание, пока мой муж-лев отдыхал в своей пещере.

— Напротив есть комиссионка попроще, можете сдать остальное туда, — сказала продавщица, сложила кучку «нет» обратно в пакет и подвинула его ко мне.

— Отлично, спасибо, — поблагодарила я, как будто и впрямь собиралась так поступить. Попроще, конечно. Вот бы моя жизнь была попроще.

— Вам наличными или баллами магазина? — спросила продавщица.

— Наличными.

Она отсчитала деньги — целых сто сорок долларов! Я вздохнула с облегчением — хоть один вечер в моем кармане будет немного наличных. И пусть они закончатся уже после одной поездки в супермаркет, зато девочки будут есть на ужин суши, а какая-то удачливая незнакомка будет носить «Эрмес» вместо меня.

Глава 14

Избыток свободного времени ни к чему хорошему не приводит.

Девочки были еще в школе, лазанья готовилась, а я уже позанималась спортом, приняла душ, сделала прическу, и теперь мне не осталось ничего другого, как беситься из-за того, что мне дала по носу новая соседка Холли Кендрик.

— А вдруг она его убила? — спросила я Энди, когда он оторвался от работы, решив раздобыть что-нибудь на обед. — Может, именно поэтому она и не говорит о нем, потому что она его… Ну, ты понял. — Я показала пальцем пистолет и спустила курок. — Паф! И нету.

— Вполне правдоподобно, — равнодушно отозвался он. — Когда будет готова лазанья?

— Лазанья на ужин, съешь бутерброд. А если серьезно? Через три месяца после смерти мужа у нее новый мужчина и дом за два миллиона долларов? Как так?

— Мы не можем утверждать, что Эван ее мужчина, — заявил Энди, вытаскивая хлеб из морозилки. — Хлеба больше нет? — поинтересовался он, рассматривая замороженную буханку.

Он был любопытен по натуре, но никогда не строил бездоказательных предположений. По прошлой работе он знал, что одно неверное предположение может завести расследование совсем не в ту степь. Он был воплощением аналитического склада ума. Но это не значило, что я не могу его подначивать.

— В хлебнице есть еще, — сказала я.

Я могла бы сделать ему бутерброд сама, я ведь знала, где лежит все, что он любит: маринованные огурцы — в дверце, красный лук — в нижнем ящике. Но я и так все утро готовила (убила на эту проклятую лазанью кучу времени), только что вымыла кухню и не хотела снова разводить грязь.

— Если Эван не ее мужчина, то кто он? — напирала я.

Я знала, что муж не станет строить догадок, но пусть хотя бы поразмыслит над моей теорией.

— Понятия не имею, — начал он. — Например, адвокат, агент по недвижимости, страховщик, друг семьи, психотерапевт, товарищ по обществу трезвости…

— Ладно, ладно, — прервала его я. — Ты прав. Но на кого, по-твоему, он больше всего похож? — Энди уставился на содержимое холодильника. — Я сделаю тебе бутерброд, если скажешь, что я могу быть права, — предложила сделку я.

— В чем права? Что она убийца?

— Ну, а ты как думаешь? — спросила я, оттесняя его с пути и вынимая из ящика красный лук. — Каким образом недавно овдовевшая женщина без работы, без роду-племени очутилась в самом красивом доме нашего квартала? — продолжила я, понимая, что «без роду-племени» — это удар ниже пояса, но вполне допустимый, учитывая, как она со мной обошлась.

— Загадка, — признал он, возможно потому, что я готовила ему бутерброд, и он не хотел меня злить, по крайней мере, пока я не закончу.

— Думаю, у нее с Эваном уже давно была интрижка, — смело заявила я. — Он постоянно тут торчит, а денег у него куры не клюют. Ты видел его машину? — Я знала, что видел. Мой муж все замечает, складирует в памяти мельчайшие детали, чтобы потом использовать их в своих историях. Именно его аналитический ум восхищал меня больше всего, и мне хотелось, чтобы он наконец заработал в полную силу. — И у нее машина новая.

— Хорошо, может, между ними что-то есть, — снизошел он, когда я протянула ему бутерброд. — Спасибо, — сказал он и откусил.

— Она явно что-то скрывает, — указала я. — Убежала от меня, как будто я держала в руке гранату.

И тут в дверь позвонили. Энди жевал бутерброд, поэтому открывать пошла я, решив, что это садовник. Мы уже два месяца ему не платили, неудивительно, что он решил потребовать деньги. Мне нравилось жизнь на холмах, но ухаживать за садом было тяжело. Если мы не обрежем деревья и не уберем сухие ветки, этим займется местная пожарная часть и выставит нам кошмарный счет. Цветниками я занималась сама, каждую неделю подстригала розы и сажала однолетники, а садовник чистил склон от сухой травы и веток, так что нужно дать ему хоть что-нибудь. Я схватила со стола в холле чековую книжку и открыла дверь, уже приготовившись извиняться.

Но это оказался не садовник.

— Привет, Либби, — сказала Холли Кендрик, вручая мне снежно-белую орхидею в горшке цвета оникса. — Вот. Это тебе.

Меня окатило волной стыда.

— Ух ты! Спасибо, — выдавила я, засовывая чековую книжку за пояс, и взяла цветок.

Судя по плотному целлофану и конопляной тесемке, он был из магазина «Джелсонс» на нашей улице. Мне нравилось заходить в цветочный отдел, но даже малюсенькая композиция стоила дико дорого, мне не по карману. Холли купила самую большую орхидею, с десятком бутонов. Я знала, что она стоит почти сто долларов. Я любила украшать дом орхидеями, но тут же задумалась, нельзя ли вернуть цветок в магазин, чтобы расплатиться с садовником.

— Мне очень жаль, что я наговорила тебе гадостей, — начала она. — Я не хотела грубить. Просто столько всего навалилось в последнее время…

— Да, конечно, — отозвалась я.

Горшок у меня в руках казался почти таким же тяжелым, как стыд, давивший мне на грудь.

— Я хотела пригласить тебя на кофе, — предложила она. — У меня в духовке булочки, минут через двадцать все будет готово?

Она произнесла эту фразу как вопрос, и я не сразу поняла, к чему она клонит.

— Ой! То есть прямо сейчас? — уточнила я.

— Или в любое другое время, — поспешила добавить она.

— Обожаю домашние булочки. Мне только нужно закончить кое-что на кухне, — заявила я, не соврав.

Энди никогда не убирал за собой, а я ненавижу возвращаться к груде немытой посуды. — Давай через пять минут?

— Отлично.

Она улыбнулась и пошла обратно. Пока она шла по дорожке, я заметила, что она прихрамывает, как будто у нее не до конца сгибается левое колено. Грудь так сдавило от стыда, что я едва не задохнулась.

Я закрыла дверь. Энди тут же высунул голову из кухни. Он улыбался. И не из-за бутерброда.

— Не начинай, — бросила я, и он засмеялся.

— Если не вернешься через час, я вызову команду захвата, — пошутил он.

— Может, она и не убийца, — сдалась я. — Но я все равно готова поспорить, что цветок мне купил ее новый мужик.

Улыбка Энди стала печальной.

— Прости, что не я, — сказал он.

Судя по его удрученному виду, говорил он искренне.

— Потом расскажу, что да как, — пообещала я, проигнорировав его извинения.

— Не сомневаюсь, — криво усмехнулся он.

И я порадовалась, что у нас наконец появилась тема для разговора, которая не приведет к ссоре.

Джек

Три месяца назад

Первым делом нужно было спрятать автомобиль.

У меня гараж на четыре машины, так что можно было спокойно поставить джип на свободное место, пока мы не сообразим, что делать дальше. Эван сказал, что ближайшие двое суток будут решающими — либо появятся свидетели, либо полиция найдет улики. Он заверил, что «разберется» с пострадавшими, а потом напомнил, что мы можем держать под контролем не все. Поэтому нужно просто выжидать.

Оказавшись в безопасности гаража, я осмотрел машину. Из всех когда-либо купленных машин эта была самая большая — огромный внедорожник с полноценным третьим рядом сидений, а лошадиных сил хватит, и чтобы тянуть яхту. Правда, яхты у меня не было. Я не любитель моря, хотя мне нравилось осознавать, что я могу и яхту перевезти, если понадобится. Обычно я ездил на «Порше 911», малюсеньком кабриолете, который мог бы целиком поместиться внутри джипа. Я поежился при мысли, что произошло бы, если б в аварию попал «Порше».

Я подошел к машине спереди и осмотрел место удара. Передний бампер этого монстра снес «Чероки» дверь, но сам почти не пострадал. Фары даже не треснули, а на капоте или колесе со стороны водителя не было никаких видимых повреждений. Следов красной краски, способных связать оба автомобиля, я тоже не заметил. Впрочем, я никогда не занимался расследованием или сокрытием преступлений. Опытный глаз может заметить то, чего не увидел я.

Если не найдется свидетелей, которые опознают машину, все равно останется вероятность, что на месте аварии обнаружатся улики. Я тщательно осмотрел, не отвалилось ли что-нибудь — эмблема с капота, боковое зеркало, кусочек краски. Они наверняка что-то найдут. Я лишь надеялся, что этого не хватит для опознания конкретной машины, которая приведет ко мне. Потому что, если полиция выяснит, что я на самом деле скрываю, меня посадят уже совсем по другой статье. Я задумался, как долго и тщательно полиция будет искать виновника. Расследования убийств иногда длятся годами. Их уже сдают в архив, и вдруг появляется новая улика или неожиданная догадка. Насколько упорно копы будут работать над этим делом? Каким же я был дураком, решив, что нам все сойдет с рук!

Я вспомнил про дело известного застройщика, убитого в своем доме в Уайт-Плейнс. Детективы опросили его соседей, и один вспомнил, что в то утро видел незнакомую машину, белую «Камри», припаркованную на другой стороне улицы. Его камера видеонаблюдения сняла эту машину. Думаю, в штате Нью-Йорк полно белых «Камри», потому что ее не нашли и два года спустя. Так что дело заморозили.

Не знаю, что сподвигло детектива снова полезть в архив через два долгих года, может, давление со стороны семьи убитого? Или просто скука? Так или иначе, он кое-что обнаружил — крохотную деталь, которую изначально проглядели. В «Камри» был установлен транспондер — плоская белая коробочка, приклеенная к ветровому стеклу и позволяющая машине въезжать на платные шоссе, не останавливаясь на кассе, — плата списывалась автоматически. Узнав о новой примете, детектив просмотрел записи с камер поблизости и проследил путь «Камри» от места преступления до проката автомобилей в трехстах милях оттуда. Потребовалось еще полгода, но преступника нашли, и два года спустя осудили. Когда я об этом читал, убийца ожидал смертной казни в тюрьме строгого режима. И все из-за маленькой белой коробочки.

Не знаю, что выдаст нас, но наверняка что-то может. Вопрос только в том, найдет ли это что-то кто-нибудь.

Глава 15

— Пришел сценарист, которому назначено на десять, — объявила моя секретарша, сунув голову в кабинет. — Раньше времени, — добавила она, показывая, что можно не торопиться.

Я посмотрел на часы. Было только без двадцати десять. На меня это произвело впечатление.

— Пусть войдет, — сказал я, уже готовый взяться за дело.

Мне необязательно приходить в офис каждый день, сценарии я могу читать и дома, но мне нравится бывать в студии. Я занимаюсь кинопроизводством почти тридцать лет и до сих пор влюблен в него. Съемочная площадка похожа на человеческое тело, все внутренние органы — костюмы, декорации, реквизит, свет — работают в гармонии и создают нечто большее, чем сумма частей. Съемка кино — почти что магия, ведь мы в буквальном смысле создаем целые миры, и мне нравилось смотреть, как они оживают.

По контракту студия предоставляла мне офис, персонал и бюджет на покупку и разработку сценариев. Самое забавное в таких контрактах, что, если ты не тратишь деньги, выделенные студией, она сокращает финансирование. Быть экономным контрпродуктивно. Нужно охотиться за лучшими сценаристами, самыми дорогими книгами, самыми крупными звездами, потому что, если в конце года потратишь меньше бюджета, на следующий год его урежут. В отличие от некоторых других продюсеров, теперь мне выделяли больше денег, чем когда предложили подписать контракт шесть лет назад. Я добился кассового успеха как актер, режиссер и продюсер, и студия щедро меня вознаградила. Но уже настал сентябрь, а за год я почти ничего не купил. Чтобы приумножить деньги, нужно было их потратить.

Летом мне было не до сценариев — все три месяца я провел на съемках. Моя команда в это время читала книги и сценарии, встречалась с авторами идей, но без меня дело все равно не двигалось. А до отъезда я был немного занят, пытаясь скрыть убийство.

Нужно было наверстать потерянное время. Я нуждался в новых проектах, а все мои знакомые сценаристы были заняты, так что приходилось искать свежую кровь. Я возлагал большие надежды на человека, которому назначил встречу на сегодняшнее утро. Он был журналистом-расследователем и писал глубокие статьи обо всем на свете. Я прочитал один его сценарий и несколько статей в «Нью-Йорк таймс», и знал, что пишет он красочно и точно. Я надеялся, что он даст мне идею для фильма — подлинную историю, права на экранизацию которой еще не проданы, или готовый сценарий, который еще никому не предлагали.

Деньги студии прожигали дыру в моем кармане, и мне просто необходим был новый проект, который отвлечет меня от мрачных мыслей, а они, учитывая кошмарные весенние события, посещали меня постоянно. В моем офисе стеклянные стены, и я видел, как секретарша ведет посетителя через приемную. Я редко закрывал жалюзи. Мне нравилось видеть персонал. Все они трудились изо всех сил, и их упорство наполняло меня радостью, ведь я мог вознаградить их по заслугам. Но я также хотел, чтобы они всегда могли зайти ко мне, я не какой-то король, запершийся в замке, я служу им так же, как они служат мне.

Через стеклянную дверь я встретился с секретаршей взглядом, и она поняла — можно входить. Едва она потянулась к дверной ручке, как гость уже открыл дверь сам, пропуская женщину вперед. Этот парень мне сразу понравился.

— Эндрю, это Джек, — представила меня секретарша.

Я встал из-за стола и протянул ему руку. Рукопожатие у Эндрю было уверенным. Он был выше меня, что неудивительно — почти все меня выше, — и в хорошей форме. С фигурой бегуна — поджарый, с узкими плечами. Голубые глаза светились умом, а легкая седина во вьющихся локонах внушала доверие.

— Приятно познакомиться, Эндрю. Спасибо, что пришли.

— Пожалуйста, называйте меня Энди, — отозвался он. — Только инспектор по УДО называет меня Эндрю.

Я посмеялся над шуткой и предложил ему сесть. Он сел напротив и когда скрестил ноги, я обратил внимание на его обувь.

— Отличные кеды. А я, представьте, играю в таких в теннис.

— Жаль, я не надел их в прошлый раз, — сказал он.

Я смутился. Это ведь наша первая встреча. Или нет?

— Вы здесь уже бывали? — спросил я, и на его лице вдруг отразилась тревога.

— Нет! Простите… Я… Вышло недоразумение. Путаница с датами. Я перепутал даты.

И тут я вспомнил. Встреча с ним была назначена на тот самый день. Я понятия не имел, что сказала ему секретарша. Так он знает про аварию? Мой пульс участился. Он ведь журналист-расследователь, запоминает все детали, везде сует нос. Я постарался, чтобы мои слова прозвучали непринужденно.

— Я отменил встречу в последний момент, да?

— Нет, что вы, — поспешил ответить он. — Я просто вечно забываю проверить сообщения.

Он пытался меня выгородить. Но я паршиво с ним обошелся, и он не забыл.

— Ну, лучше поздно, чем никогда, — сказал я, рассматривая толстую папку в его руке. — Выкладывайте, что там у вас.

Я всеми силами старался подчеркнуть свою заинтересованность. Хорошо, что я актер, ведь на самом деле ни малейшего воодушевления не испытывал. Чего мне уж точно не надо, так это чтобы о том дне мне напоминал человек, способный собрать все детали воедино. А может, я просто себя накручиваю? Возможно. Но я не мог так рисковать.

Я был готов послушать, о чем там его сценарий, но совершенно точно не собирался иметь с этим парнем никаких дел, как бы хороша ни была его писанина.

Я вежливо его выслушаю, как и обещал его агенту.

А потом больше никогда, никогда его не увижу.

Саванна

Три месяца назад

Медсестра хотела проводить меня к маме, но я отказалась. Не хотела, чтобы кто-то был рядом, когда я потеряю над собой контроль. Она сказала, что с мамой все будет в порядке, что она отдыхает, но как только передо мной открылись автоматические двери в отделение, я все равно чуть ли не бегом бросилась в палату, чтобы увидеть все своими глазами.

Однако, подойдя к маминой кровати, я застыла. Потому что там стоял незнакомец.

Я сразу поняла, что он не врач. Врач не пришел бы на работу в дорогом костюме, ведь пациенты могут заляпать его кровью и рвотой. Если у врача и есть дорогой костюм, он висит дома.

У него не было бейджа, как у административного персонала, значит, он здесь не работает. На секунду я подумала, что он священник. Но священник молился бы, а не нависал над моей мамой как голодный стервятник.

Так кто он и чего хочет? Я шагнула ближе. И тут заметила кое-что у него под мышкой. Господи, да это же мамина сумка! Какого хрена у него оказалась мамина сумка? Если он ее украл, то почему до сих пор здесь торчит? Разве он не должен бежать к выходу?

Я подумала, не позвать ли Келлога, того копа, который меня привез. Судя по его брюху, он наверняка еще где-то здесь, пытается выпросить чашку кофе с кексом в сестринской.

Но я не хотела оставлять маму наедине с этим странным типом ни на минуту.

Он поставил сумку к маминым ногам. Так, значит, он не крадет, а возвращает ее. Но где он ее вообще достал? И почему пялится на маму так, будто хочет съесть ее на обед?

— Вам помочь? — спросила я без капли любезности.

Он развернулся ко мне.

— Ты, наверное, Саванна, — сказал он, пытаясь говорить уверенно, но я услышала в его голосе сомнение.

Пусть гадает, решила я.

— Кто вы и что вам надо?

Я посмотрела на маму. Она спала. Мне хотелось подойти к ней, страшно хотелось, но этот тип в костюме стоял у меня на пути.

— Я хочу вам помочь, — ответил он, и я тут же поняла, кто он такой.

И чуть не врезала ему по яйцам. Нам не нужна помощь от говнюка-юриста, вымогающего деньги. Как только полиция получит видео с регистратора, дело будет раскрыто.

Я помахала телефоном и велела ему отвалить.

— Видеорегистратор, придурок, — сказала я. — У меня есть видео. Так что отвали, нам не нужна твоя помощь.

У меня пока что не было видео, оно не загрузится в телефон, пока я не заберу камеру и не синхронизирую записи, но об этом ему знать необязательно.

Я заметила, как в его глазах мелькнуло изумление. Он ожидал увидеть беспомощную маленькую девочку, а я разрушила его планы получить легкие деньги. Я была уверена, что он уберется, но нет. И тогда я надавила сильнее.

— Мы не станем нанимать адвоката, который выследил нас в больнице. Вы зря теряете время.

Его ответ меня поразил.

— Сколько ты хочешь за видео? — Видимо, по моей реакции он решил, что я не поняла, и добавил: — Я его куплю.

И тут я поняла, что ошиблась. Мистер Дорогой костюм не адвокат по страховым случаям. Он преступник. Есть только одна причина, по которой кто-то решил бы купить эту запись, — он хотел спрятать ее от остальных. Стервятник не собирался наживаться на нашей трагедии, он пытался ее скрыть.

Мой папа стал морским пехотинцем в восемнадцать лет. Он любил рассказывать, как вербовщики пришли в его школу в тот самый день, когда он достиг совершеннолетия. Он понял, что это была «воля Божья», и искренне гордился, что мог послужить своей стране. Отец всю жизнь боролся за правое дело — сначала воевал в Афганистане, а после возвращения домой стал наставником для десятка непутевых детей. Он был настолько правильным и честным, что даже не позволял мне тайком подливать колу из автомата самообслуживания в «Макдоналдсе» в стакан для воды, потому что «кража — есть кража», а мы не воры. Отец всегда был помешан на том, чтобы поступать правильно. И вот к чему это привело. Он лежит в морге, а на его банковском счету не хватит денег и на месячную арендную плату.

Я любила и уважала отца, но не хотела закончить так же.

А он теперь не мог мне помешать.

Я посмотрела на маму. Она спала, но из-за трубок в руке и загипсованной ноги на перевязи ее сон не казался мирным. Мой страх превратился в ярость. Мне хотелось врезать Стервятнику по лоснящейся наглой морде.

Если есть даже малейшая возможность забрать у этого мерзкого типа в модном итальянском костюме все, что у него есть, я ей воспользуюсь!

А значит, нужно заполучить видео, прежде чем это сделают Келлог и его коллеги.

Глава 16

Его поцелуй застал меня врасплох.

Я смотрела на тако. Логан заказал по одному каждого вида, всего шесть, включая веганскую версию с начинкой из лука и перца, не слишком похожую на тако. Еще было два вида с говядиной — с карне асада[5] и каким-то стейком. Я вообще-то всегда думала, что карне асада и есть стейк, но оказалось, они отличаются. А еще с курицей, нарезанной маленькими кубиками, томленой свининой и какими-то жареными кусочками в панировке — повар клялся, что это рыба.

Логан напомнил о нашем «свидании», едва я вышла на поле.

— Подумала про тако? — спросил он, пока я выбирала место для разминки.

Он был в черной синтетической рубашке поло, которая облегала его идеально накачанную и упругую грудь, напоминавшую два выступающих из воды волейбольных мяча. Помню, я подумала, не волосатая ли она. Немного волос на груди — это сексуально. Но если они растут и на спине, это уже мерзко. Мне хотелось встречаться с мальчиком, а не с обезьяной.

Маме я сказала, что несколько девочек из команды после тренировки идут есть тако, и это была почти правда — я ведь не знала, вдруг Логан еще кого-то пригласил. И мы правда собирались есть тако. Мне было немного не по себе оттого, что я бросила маму одну. Мне не нравилось, что она будет ужинать в одиночестве. Но мы переселились в Калабасас, чтобы у меня была нормальная жизнь, и я решила попробовать жить нормально.

Логан привез меня к простому фургону с расставленными вокруг столиками для пикника. Клиенты в основном были мексиканцами. Кроме нас был только один гринго — какой-то парень с гитарой через плечо, он взял тако навынос. Логан сделал заказ по-испански, наверное, хотел произвести на меня впечатление. Я же не стала показывать, что знаю испанский лучше него. В старом квартале я научилась говорить почти свободно и, конечно же, записалась на испанский в школе, чтобы получать халявные пятерки.

Мы выбрали столик в тени, под деревом с бордовыми цветами. День клонился к вечеру — было уже пять часов, но по-прежнему жарко палило солнце, и мои голые руки и ноги стали липкими от пота. Я смотрела на тако со стейком, приправленным резаным луком и щепоткой кинзы, и тут Логан приподнял пальцем мой подбородок и поцеловал меня прямо в губы.

Это был не первый мой поцелуй. Но уж точно самый лучший. Его губы отдавали чем-то цитрусовым, и я вспомнила, как Логан ел лайм, пока мы ждали заказ. Мне он тоже предложил, но я отказалась — слишком кисло. Вот только на его губах лайм был сладким как конфета.

Поцелуй был мягкий и глубокий. Язык Логана нежно, но не слишком напористо скользнул под мою верхнюю губу, и я ответила на поцелуй, по крайней мере, дала понять, что не возражаю. Отстранившись, он коснулся своим носом моего и на несколько секунд задержался, как будто мы Леди и Бродяга, две собаки из мультика. У меня красивый нос, точеный и прямой, как у папы — я часто благодарила его за то, что передал мне хотя бы одну идеальную черту лица.

— Мне хотелось сделать это с той самой минуты, как я тебя увидел, — сказал Логан. Несмотря на избитость фразы, я просто растаяла, потому что чувствовала то же самое. — Я решил, лучше это сделать до того, как мы наедимся лука.

Я пыталась не думать о папе, как он велел бы мне быть осторожной, не спешить, не бросаться в омут с головой. Я всегда закатывала глаза, когда он заговаривал со мной о мальчиках, но сейчас отдала бы все на свете за один такой дурацкий разговор, в этот день или в любой другой.

Логан поднял тарелку, предлагая мне тако. Я выбрала со стейком — розовато-коричневые полоски в разваливающейся кукурузной тортилье. Кажется, это было лучшее тако в моей жизни, хотя вкус тут ни при чем.

Позже, когда Логан вез меня домой, он взял меня за руку и не отпускал целых двадцать минут, пока мы не приехали.

Сжимая его большую и теплую ладонь, впервые после смерти папы я почувствовала себя в безопасности, меня будто снова прикрывали с тыла. Когда он остановился возле моего дома, мы опять поцеловались, пусть изо рта и пахло луком.

— Мне пора, — я отстранилась, чтобы вдохнуть.

Он притворно нахмурился, и я рассмеялась.

— В отличие от тебя, мне нужно делать уроки.

— Когда мы снова увидимся? — спросил он и мягко положил руку мне на бедро.

— Ну… завтра на тренировке? Забыл?

— Нет, как сейчас.

Он провел ладонью по моему бедру, и я с ног до головы покрылась мурашками.

— Когда захочешь, — сказала я.

Он опять меня поцеловал.

— Тогда, может, сейчас? — прошептал он мне в шею.

— Только не сейчас.

И я игриво отстранилась от его губ.

— Я хочу быть твоим парнем, — заявил он. — Ты мне очень нравишься.

Я ничего не ответила, хотя он мне тоже ужасно нравился. Но я все-таки спортсменка, а он — мой тренер. Я уже и так постоянно врала, не хотелось врать еще и об этом.

— А что скажет тренер Купер? — спросила я. — Вряд ли ему это понравится.

Мне нравилась команда по легкой атлетике. В ней я чувствовала себя особенной, частью чего-то большего. К тому же, считая шаги на бегу, я не думала о папе, о том, что его больше нет, или как он был бы разочарован моими поступками. Мне хотелось встречаться с Логаном, но только если за это меня не выгонят из команды.

— Я перестану работать тренером, — пообещал он. Наверное, я выглядела встревоженной, потому что он добавил: — Мне же все равно не платят. Я занимаюсь этим только потому, что отец уговорил меня сделать перерыв в учебе, а больше мне нечем заняться.

Я не могла понять, шутит он или нет. У нас было только одно свидание. Слишком мало, чтобы судить о том, что будет между нами дальше.

— А почему он хотел, чтобы ты сделал перерыв в учебе? — спросила я.

Я слышала, что люди берут год на то, чтобы поднакопить денег, но Логан не выглядел как тот, кто не может позволить себе учиться в колледже. Во-первых, у него была отличная машина — новехонький «Форд-Экспедишн» со всеми наворотами. К тому же он работал на добровольных началах. Если б ему нужны были деньги, он нашел бы настоящую работу.

— Узнал, что у тебя проблемы с алкоголем, и заставляет ходить на собрания «Анонимных алкоголиков» или типа того? — пошутила я, но тут же пожалела об этом.

Боже ты мой, а вдруг так и есть?

Но он не обиделся.

— Я перепрыгнул через класс, — пояснил он, тыча себя в висок. А потом добавил, понизив голос: — Отец хочет, чтобы я немного повзрослел. Мне ведь всего семнадцать.

Офигеть.

— Всего семнадцать? — сказала я, не пытаясь скрыть потрясение.

— А тебе всего шестнадцать!

Он засмеялся. Может, мне и должно было показаться странным, что он знает, сколько мне лет, или что решил бесплатно поработать тренером в школе вместо поступления в Гарвард, но я была не в том настроении. Большинству в нашей команде шестнадцать, да и куча ребят занимается волонтерством перед поступлением в колледж, особенно если им не нужны деньги.

— Я просто думала, ты старше, — призналась я. Я была уверена, что он на два года старше меня и ему как минимум восемнадцать.

— Внешность обманчива, — ответил он, а потом быстро посмотрел мне за спину. — Нам машет твоя мама.

Я обернулась. Мама только что включила фонарь на крыльце и стояла на лестнице, махая рукой, словно участница конкурса красоты.

— Черт. Увидимся завтра.

Я открыла дверцу машины. Я пока не была готова к тому, чтобы знакомить его с мамой, она ведь просто засыплет его вопросами. Но было уже слишком поздно. Она шла по дорожке. У меня заныло сердце, когда я заметила, что она пытается не хромать.

— Привет, — поздоровалась она через открытую пассажирскую дверцу. — Я Холли, мама Саванны.

Она улыбнулась Логану, а потом сердито посмотрела на меня, потому что я их не представила.

— Здравствуйте, я Логан, — поздоровался он, слегка помахав ей со своего сиденья.

— Спасибо, что привез ее домой, — сказала мама.

У меня заколотилось сердце. А вдруг она спросит о других девочках? Я не сказала Логану, что соврала про наше свидание.

— Всегда пожалуйста, — отозвался Логан и сверкнул умопомрачительной улыбкой. — У вас красивый дом, — добавил он, окидывая его взглядом, и я задумалась — уж не пытается он к ней подлизаться?

— Спасибо. Ты одноклассник Саванны? — спросила мама, несомненно гадая, что делал мальчик на ужине женской команды.

Я сжалась, ожидая, как она отреагирует, когда Логан скажет, что он тренер.

Но он произнес кое-что совсем безумное.

— Нет, я ее парень.

Мама посмотрела на меня, и я слегка пожала плечами. Я чувствовала, как у меня краснеют щеки. Я могла бы возразить. Но не стала.

Вот так у меня и появился парень.

Либби

Три месяца назад

— Откуда у вас этот бриллиант? — спросил ювелир, рассматривая камень в два с половиной карата через лупу с десятикратным увеличением.

— От бабушки, — ответила я. — Она подарила мне его перед смертью.

Я собиралась заказать себе кольцо на сорокалетие, чтобы почтить ее память, но крыша над головой нам нужна была больше, чем новое бриллиантовое кольцо. А мою добычу из комиссионки мы проели за один день.

Ювелир положил камень под микроскоп и стал рассматривать со всех сторон.

— Настолько идеальный, что кажется ненастоящим, — немного агрессивно заявил он.

Бабушкин бриллиант был исключительно редким и безусловно подлинным. Лишь самый взыскательный ювелир мог оценить его по достоинству, и я надеялась, что пришла именно к такому.

— Бабуля была родом из Бельгии, — объяснила я. В Антверпене, как известно, лучшие огранщики алмазов в мире. — Вот сертификат, — добавила я и подвинула по стойке сертификат подлинности и чистоты, чуть помедлив, чтобы ювелир заметил мой «Ролекс» — часы 1940 года, доказательство того, что я вполне могу владеть столь редким и дорогим камнем. — Там одно‑единственное включение.

— Пузырек у основания, — быстро сказал он, показывая, что заметил.

— Верно, — согласилась я.

Только этот пузырек помешал присвоить бриллианту высшую категорию, IF, означающую «внутренне безупречный», что почти невозможно для камня такого размера. Когда ювелир положил бриллиант на весы тонким пинцетом, я вспомнила тот день, когда бабушка подарила камень мне. Мы гостили у нее в Чаппакве, и она позвала меня к себе, спальню. Мне было восемнадцать. Вскоре после этого она умерла, летом, перед моим отъездом в колледж.

«Его купил мне твой дедушка», — объяснила она, протягивая маленький мешочек из черного бархата. Меня пугало, как тряслись ее руки из-за болезни Паркинсона, но я понимала — вот-вот произойдет нечто важное, и не смела отвести взгляд. Бабушка велела мне самой открыть мешочек, потому что не доверяла своим рукам, и я подумала, что внутри, наверное, какая-нибудь вычурная старинная брошь или большие серьги, которые я никогда не надену.

Я перевернула мешочек, и на мою ладонь выпал идеально круглый бриллиант. Даже в сумрачном вечернем свете он блестел как в мультфильме. Бабушка включила настольную лампу, и по моей руке заплясали тысячи крохотных радуг. «Только не говори маме», — попросила она, лукаво подмигивая, и я вдруг поняла, что она дарит мне чудовищно дорогую вещь. Теперь, двадцать лет спустя, я стояла, затаив дыхание, пока надутый ювелир думал, сколько предложить мне за камень.

— Он почти идеально бесцветный, никогда таких не видел, — сказал он скорее себе, чем мне.

В сертификате значилась категория D — высшая оценка по цветовой шкале. Похоже, мистер Надутый ювелир был с этим согласен.

— Почему вы решили с ним расстаться? — недоверчиво спросил он.

Его как будто слегка оскорбило мое желание продать такое сокровище. Круглые камни идеальной чистоты не просто дороги, они еще и редки. Даже если у меня появятся деньги, я вряд ли когда-нибудь найду ему замену.

— Вы можете его продать? — спросила я, проигнорировав вопрос.

Конечно, расставаться с ним мне не хотелось. Но мне нужно кормить двоих дочерей.

— Вне всякого сомнения, — ответил он.

Его ответ должен был меня обрадовать, но мне вдруг захотелось расплакаться. Я надеялась, что привидений не существует, потому что дух бабушки точно был бы вне себя.

— Быстро? — поинтересовалась я и сделала медленный, глубокий вдох, чтобы сдержать слезы.

— У меня есть пара клиентов, которых он может заинтересовать. Дайте мне неделю.

И, задыхаясь, я наконец задала вопрос, которого так страшилась:

— За сколько?

Я ожидала услышать определенную цифру. Если он назовет меньше, я пойду в другое место. Я нашла еще двух ювелиров, занимающихся редкими камнями, и уже забила их адреса в навигатор.

Он скособочился на своем табурете и быстро набрал что-то на компьютере, а затем повернул экран ко мне. Я чуть не охнула. Камень стоил больше, чем я думала. Годовая плата по ипотеке, да еще останется, чтобы водить детей на уроки танцев, закрыть долги по кредиткам и наконец-то сделать прическу в салоне.

— Это меня устроит, — просто сказала я.

Встреча Энди с киномагнатом Джеком Кимболлом, нашим предполагаемым спасителем, была назначена на первую неделю сентября. Но нам предстояло еще как-то протянуть до конца лета, а одежды на продажу у меня больше не было.

Я мысленно извинилась перед бабушкой и подписала договор о продаже. Если б она не хотела, чтобы я продавала бриллиант, собрала бы своих друзей из потустороннего мира и организовала для моего мужа какое-нибудь чудо.

Я подвинула договор обратно и спрятала дрожащие ладони.

Этот бриллиант был моей страховкой на всякий случай. А теперь у меня ничего не осталось.

Глава 17

Мне хотелось ее ненавидеть.

Но когда я сидела напротив нее в идеальной кухне, словно сошедшей со страниц книг Марты Стюарт по домоводству, ела булочки только что из сверкающей духовки «Бош» и пила эспрессо из дорогущей кофемашины «Бревилль», это вдруг оказалось невозможным. Я поняла — если б мой муж работал, я тоже все это купила бы. Может, у нас больше общего, чем я думала?

— Завидую твоему дому, правда, — выпалила я, потому что держать это в себе было слишком трудно. — Он просто идеальный.

Я хотела сделать ей комплимент, но услышав мои слова, она будто напряглась.

— Он слишком хорош. Зачем мне стол на двенадцать персон? — сказала она, показывая на деревянный стол ручной работы и стулья с высокими спинками. Ее презрение к идеальному столовому гарнитуру в стиле прованс меня смутило. Может, мы с ней все-таки не так уж и похожи.

— Наверное, раньше ты жила в доме поменьше, да? — предположила я.

В кирпичном доме в колониальном стиле в Коннектикуте, где я выросла, был стол на шестнадцать человек. Им редко пользовались, но мы с сестрами все равно вытирали пыль с люстры и полировали серебро как минимум дважды в год.

Она ловко уклонилась от ответа:

— Прости. Я просто еще не привыкла. Саванне здесь нравится, и я переехала ради нее. Чтобы она могла ходить в хорошую школу.

Попалась! Она не только переехала из жилья поменьше, но и из квартала похуже. Я вдруг почувствовала себя в роли моего мужа, собирающего факты для репортажа. Теория о богатом ухажере, вытащившем ее из бедности, казалась все более вероятной. Ну а как иначе можно выбиться из грязи в князи всего за несколько месяцев?

— Мы тоже переехали сюда ради школы, — решила показать солидарность я. — А куда она ходила раньше? — поинтересовалась я, тщательно стараясь спрашивать только о Саванне, чтобы Холли не чувствовала, будто я копаюсь в ее собственном прошлом.

— Ее отец работал в суде в Ван-Найсе, и мы жили недалеко оттуда.

Я попыталась представить, что за жилье могло быть у них в Ван-Найсе. Об этом районе я знала только то, что там много автодилеров. Когда мы выбирали мне «Лексус», то заезжали там в один из магазинов.

— Там она и ходила в школу, — добавила Холли. — Школа была неидеальная.

По ее лицу скользнула печаль, и на мгновение я решила, что она расплачется. Мне стало не по себе. Новая соседка пригласила меня на домашние булочки, а я допрашиваю ее как в дешевом детективе. Какой же я стала бессердечной стервой! Я копаюсь в ее жизни лишь потому, что недовольна своей. Ну да, у нее появился новый мужчина, который вытащил ее из бедности и поселил в красивом доме. Ну и славно!

Я быстро сменила тему.

— Нужно устроить праздничный ужин! — весело объявила я. — Чтобы стол зря не простаивал. Я сделаю на всех пасты, а ты — десерт, и мы отметим твой переезд в прекрасный новый дом. — Она явно сомневалась, и я добавила: — Мне очень хочется, чтобы мои девочки познакомились с Саванной. Бебиситтер из дома напротив — это же божье благословение!

Бебиситтер мне был не особо нужен, мы с Энди и так постоянно сидели дома, но в теории мысль-то неплохая.

— Ты хочешь устроить вечеринку у меня? — спросила Холли, и я вдруг поняла, что так откровенно напрашиваться к ней на ужин было ужасно бесцеремонно.

Я быстро сдала назад.

— Можем и у нас собраться, наверное, так будет даже проще.

— Нет, — сказала она, — думаю, будет здорово устроить вечеринку тут.

И она слегка улыбнулась, а я улыбнулась в ответ.

— Подготовим все вместе! И тебе не придется весь день стоять у плиты самой! — заверила я.

Я представила, как мы будем вместе готовить на ее потрясающей кухне. Все здесь сверкало новизной.

И пока я наслаждалась фантазиями, она меня удивила:

— У меня никогда не было такой подруги, как ты, Либби.

Мне вдруг стало неловко. Может, я была с ней чересчур назойлива? И пока я гадала, что она имела в виду, Холли добавила:

— Мои старые соседи не очень-то шли на контакт. Я думала, что здесь все будут держаться еще более обособленно, но ты самый дружелюбный человек, которого я встречала.

Мне стало стыдно. Всего несколько минут назад я пыталась убедить мужа, что она убийца, и вдруг она называет меня дружелюбной? И хотя в действительности это было совсем не так, в тот момент я поклялась, что стану достойна такого мнения.

— Да ладно, это ведь ты предложила собраться у тебя! — возразила я. — Но я заставлю мужа помыть посуду, — заверила я, а потом попыталась развеселить ее шуткой: — К плите его подпускать нельзя, уж поверь мне. Самый сложный рецепт, который Энди в состоянии осилить, это попкорн в микроволновке, и то он умудряется половину зерен сжечь.

Она засмеялась, и у нее изо рта выскочила крошка от булочки.

— Ой! Я в тебя плюнула! — воскликнула она, прикрывая рот.

Я махнула рукой, показывая, что даже не заметила.

— Мой дочери четыре года — я привыкла, что в меня плюются, — пошутила я.

Я откусила булочку и откинулась на спинку стула.

У меня тоже никогда не было такой подруги, как Холли Кендрик.

И мне было ужасно интересно, куда заведет эта зарождающаяся дружба.

Джек

Три месяца назад

— Мама приглашает нас на День благодарения, — сказала Кейт, втирая в лицо масло.

Она жаловалась на то, что после пятидесяти начала «сохнуть», но я почти не замечал крохотные морщинки вокруг ее глаз и губ, для меня она была прекрасней, чем когда-либо.

— Хорошо, — согласился я со своей половины кровати, молча надеясь, что к тому времени никто не окажется в тюрьме.

Мне не нравилось держать что-то в тайне от Кейт. Все двадцать лет брака у меня не было от нее секретов. У меня ни разу не возникло искушения завести интрижку, я не играл в азартные игры, не напивался, не употреблял наркотики, даже марихуану. Каждый заработанный мной доллар проходил через руки Кейт. Она так хорошо умела управлять деньгами, что я сделал ее финансовым директором своей продюсерской компании. Как член совета директоров, она не только наверняка знала, сколько мы получаем, но и всегда имела точное представление о том, где и с кем я нахожусь. В общем, знала всю подноготную. И если раньше мне это нравилось, то теперь стало проблемой.

Некоторые мои друзья были патологическими лжецами. Они заводили романы, прятали наличные, которые потом спускали на ипподроме, за карточным столом или на проституток. Большая часть их жизни была надежно скрыта от жен, и они мастерски умели держать в тайне свои похождения. У них это называлось «зонированием». То, чего она не знает, говорили они, не может ей навредить.

Знали ли жены об их любовницах и азартных играх? Некоторые — да. Некоторым было плевать. Один известный актер во время съемок нашего общего фильма переспал с кучей женщин на стороне, а когда я спросил его, в курсе ли жена, ответил: «Ей нравится иметь лыжный домик в горах». Иными словами, да, она в курсе, но возможность покататься на лыжах в Аспене ей важнее неверности мужа.

— Тогда я закажу билеты, — сказала Кейт и закрыла дверь в ванную.

Когда из ее живота вынимали ребенка, я держал ее за руку, но она до сих пор не могла пописать у меня на глазах.

Я убедил себя, что защищаю Кейт, не рассказывая ей об аварии. Умер человек, и я был замешан в этом сильнее, чем она могла вообразить. Если б я рассказал, что случилось на самом деле, то разрушил бы все, что мы построили вместе, все, что ей дорого. Моя главная задача — защитить Кейт от боли, которой в ее жизни и так уже было достаточно.

Поэтому мне пришлось сделать то, чего я никогда не делал, — сохранить все в секрете от жены. Чтобы перевести деньги Холли без ведома Кейт, придется найти имущество, о котором не знает жена. Затем быстро и тихо продать его. А потом вести себя как ни в чем не бывало: вставать, идти на работу, рассказывать, как прошел день, — все как обычно. Эван посоветовал избавиться от внедорожника или хотя бы не ездить на нем какое-то время, но Кейт сочла бы это странным и спросила бы меня об этом. А мне пришлось бы солгать ей в лицо. Не рассказывать о чем-то — это одно, но придумывать дерьмовое оправдание тому, что новая машина, на которую мы потратили целое состояние, простаивает в гараже — это совсем другое. Я рассудил, что избавляться от машины так же рискованно, как и ездить на ней, и сказал Эвану: «Может, лучше просто ездить на ней, как ни в чем не бывало?» Он ответил, что нет, не лучше, но я его не послушал — настолько сильно боялся, что придется врать жене.

Первая часть плана — найти средства для взятки — оказалась довольно простой. Эван подсказал, откуда можно взять деньги, и я дал ему зеленый свет на транзакцию. Через двадцать четыре часа все было готово.

Вторая часть — всю оставшуюся жизнь хранить тайну от жены — не давала мне спать по ночам. Мне снились кошмары о том, как видеозапись всплывает в «Твиттере» и вскоре разлетается по всему Интернету. Всякое бывает, облако можно взломать, а человека расколоть. Отныне мы обречены были всю жизнь ходить по тонкому льду.

Я беспокоился о возможных уликах, случайных оговорках, проклятом видео. Но еще я беспокоился за себя. Притворяясь, что все прекрасно, я играл самую трудную роль в своей жизни. И мне придется ее играть до самой смерти.

Глава 18

Сценарий понравился всем в моем офисе.

А мне не хотелось его читать. Потому что я уже решил, что не стану нанимать пронырливого репортера, который писал его все лето. Я не хотел, чтобы рядом со мной находился журналист из «Нью-Йорк таймс», в особенности если он гадает, что со мной приключилось в день аварии, тот, который может откопать критически важный фрагмент кошмара, который я так старательно прятал.

Прошло уже почти четыре месяца, но всякий раз, когда кто-то неожиданно стучал в мою дверь, меня мгновенно охватывала паника. Я тысячу раз проиграл в голове эту сцену. «С вами хочет поговорить детектив», — скажет секретарша. И впустит его. И я солгу. «Нет, я ничего не знаю об аварии». А он спросит, может ли кто-то из персонала засвидетельствовать, где я находился в 11:55 утра семнадцатого мая. И тогда кто-нибудь скажет: «Да, теперь припоминаю, он вел себя странно…»

Может, у меня уже развилась паранойя, но я не хотел, чтобы по моему офису шнырял репортер, способный соединить все фрагменты. Но и отвергнуть сценарий, который понравился всем сотрудникам, без какой-либо на то причины я тоже не мог. А значит, причину нужно было найти. За двадцать лет в кинобизнесе я научился мастерски отклонять сценарии. Мы делали это в девяноста девяти процентах случаев. Если опыт приходит с практикой, то я уже был экспертом по тому, как говорить «нет».

Было девять утра. Первая встреча была назначена на одиннадцать, и в стопке рекомендованных лежал только один сценарий репортера. Целых сто две страницы, но я собирался прочесть лишь первые десять. В наше время большинство читает сценарии на айпадах или компьютерах, но я любил распечатки на сброшюрованных сверкающими медными скрепками листах. Это напоминало мне, что киносценарий — не просто стопка бумаги, а нечто другое, особенное. Не просто история, состоящая из слов на странице, а основа для погружения в другой мир, который позже создадут камеры, прожекторы, спецэффекты, музыка и песни. Сам по себе сценарий — лишь предположение. Задача продюсера, моя задача как продюсера фильмов, в которых я иногда и сам снимался, интерпретировать его и найти людей, которым лучше других удастся воплотить его в жизнь. Сценарий — это не эмбрион, будущие черты которого предопределены ДНК. Это кусок глины, и для того, чтобы придать ему форму и цвет, оживить его, нужна целая армия мастеров.

Это не значит, что хороший сценарий не важен. Хороший сценарий с захватывающей идеей, запоминающимися персонажами и увлекательными диалогами решительно необходим, чтобы конечный продукт вышел хоть сколько-нибудь стоящим. Продюсеры неустанно ищут отличные сценарии, но они так же редки, как снежная буря в августе. Я уже очень давно не читал ни одного приличного текста. Не везло с поисками и моим сотрудникам, и я знал, что им не терпится откопать что-нибудь дельное. Но даже если этот сценарий чуть лучше других в моей стопке, будет легко найти причину, чтобы отклонить его. Ни один сценарий не идеален — над ним всегда нужно работать. А над этим я работать не хотел. И точка.

Я открыл сценарий и начал читать. Написан он был свежо и увлекательно, главный герой как никогда цеплял, конфликт тоже был заложен мастерски. И я решил прочитать немного дальше десятой страницы — убедиться, что у сценариста иссякнет запал. Многие сценарии отлично начинаются, но к концу от качества остается пшик. Я не сомневался, что и этот выдохнется к концу первого акта, обычно так и бывает. Тогда я смог бы отдать должное сотрудникам, которым сценарий понравился (отличное начало!), но в конечном итоге отвергнуть его из-за того, что моих ожиданий он не оправдал.

Я продолжил читать. Когда я взглянул, на какой странице нахожусь, уже вовсю разворачивался второй акт — страница пятьдесят три. Сердце громко стучало. Я просто не мог оторваться.

Я понял, что, вполне вероятно, наткнулся на ту редкую снежную бурю в августе. Но если это понял я, то и остальные тоже. Мне сказали, что сценарий в моем полном распоряжении на все выходные, а значит, у меня есть время до понедельника.

Я вспомнил гениальные слова Аль Пачино из «Крестного отца» о том, что друзей нужно держать близко, а врагов еще ближе. Если способность этого сценариста открыть правду делает его моим врагом, не будет ли мудро держать его поблизости? Или я просто пытаюсь найти повод купить его сценарий?

Я хотел избавиться от чертова репортера, но, чтобы студия оставалась на плаву, мне нужны сценарии. И этот я мог бы получить за гроши, ведь автор не знаменит, да и вряд ли его агент в курсе, насколько хорош сценарий, писанину своих подопечных крупные агенты читают очень редко. Я мог купить этот сценарий за бесценок и просто не дать ему ходу. Продюсеры постоянно покупают сценарии «в стол», чтобы они не достались никому другому. Но если я куплю сценарий и не сниму фильм, это может разозлить моего потенциального врага, дать ему повод со мной поквитаться. А этого я уж точно не хотел.

Я закрыл текст. Я не собирался его дочитывать.

Потому что уже знал, что буду делать.

Я посмотрел на пачку других сценариев на рассмотрение. И взялся за них.

Часть 3

Холли

Три месяца назад

Пока я со стонами поднималась по лестнице, Саванна стояла за моей спиной.

Мы жили на четвертом этаже в доме без лифта, поэтому мне приходилось делать один мучительный шажок за другим. Моя левая нога была целиком закована в жесткую шину, затянутую так туго, что кожа сверху выпирала из-под нее как тесто. При любом резком движении от шва на колене по телу расходились волны жуткой боли, как будто меня били по глазам молотком. Опираясь на перила, я глубоко вдыхала, а выдыхала уже, сделав следующий шаг.

Я добралась до первой лестничной площадки, и Саванна протянула мне костыли.

— У тебя отлично получается, мам, — подбодрила меня она. — Осталось всего два пролета.

Мне ужасно не хотелось плакать у нее на глазах, но невозможно было сдержать слезы. Саванна понимала — даже стоять прямо я едва могу без слез.

Я вернула Саванне костыли и собралась с духом, чтобы преодолеть второй пролет. Боль разрывала ногу, такая пронзительная и беспощадная, что заглушала все мысли, кроме одной: «Когда же я смогу передохнуть?» Но в глубине души я была благодарна за эту боль. Без нее мое разбитое сердце болело бы на порядок сильнее.

— Надо поскорее лечь и поднять ногу, мам, — строго сказала Саванна.

Я посмотрела на ступню, раздувшуюся до размеров дыни, кивнула и решительно двинулась дальше.

Через двадцать изматывающих минут мы наконец добрались до двери квартиры. Я так сильно рыдала, что ничего не видела. Саванна открыла дверь и помогла мне войти. Она усадила меня на диван, а сама побежала на кухню за пакетом со льдом.

Потом она подложила мне под ногу несколько подушек, накрыла колено льдом и вытащила две баночки.

— Тайленол или викодин? — спросила она.

Я заметила, что она тоже плакала. Я сжала ее ладонь.

— Мороженое? — отозвалась я, и дочь улыбнулась сквозь слезы.

Она пошла на кухню и вернулась с двумя ложками и банкой ванильного мороженого, самого вкусного в мире. Мы всегда ели мороженое, когда у кого-то из нас не было настроения, и сейчас двойная порция была как нельзя кстати.

— Я не смогу больше подниматься и спускаться по лестнице, — предупредила я. — Тебе придется самой всем заниматься.

— Я знаю. И не возражаю.

Саванна зачерпнула мороженого и передала банку мне. Я поскребла немного сверху и перевернула ложку, чтобы мороженое растаяло на языке. Я чувствовала себя виноватой из-за того, что прошу дочь обо мне заботиться, но не могла принять помощь больше ни от кого другого. В больнице меня навестили две школьные подруги. Они принесли белые гвоздики, контейнер с макаронами в томатном соусе и кучу вопросов. Как это случилось? Виновника нашли? У тебя все нормально с деньгами? Наверное, моя мама рассказала их мамам, а их послали выведать подробности. Было приятно их видеть, но я не могла есть их макароны и одновременно врать. У меня все будет хорошо, объявила я. Мне просто нужно отдохнуть. Полиция этим занимается. Идите домой.

— Спасибо, что сходила в магазин, — сказала я дочери, которая предварительно забила холодильник моими любимыми продуктами. Она еще слизывала с ложки мороженое, и я зачерпнула еще. Пока сладкая масса скользила по горлу, я добавила: — Нам нужно экономить. Даже больше, чем раньше.

— Все будет хорошо, мам, — заверила меня Саванна, забирая банку из моей протянутой руки. — Он дал мне карточку.

Слова Саванны были как пощечина. Наверное, мне нужно было вздохнуть с облегчением, что кто-то нас содержит — мы определенно в этом нуждались. Да и я ведь знала, что мы приняли его предложение. Но когда я ела то, за что заплатил он, здесь, в собственной квартире, сделка вдруг стала пугающе реальной.

— Саванна, — я пыталась сдержать дрожь в голосе, — думаю, мы поступили ужасно. — И сказав это, я сразу поняла, что неправильно выразилась. — Я поступила ужасно.

Это моя вина. Это я взрослая. Я опозорила свою семью, развратила дочь, я согрешила, и мне нет прощения.

— Он поступил гораздо хуже, — спокойно возразила она, и я не знала, ужаснуться или вздохнуть с облегчением.

Она нашла способ это оправдать, и отнимать у нее утешение после всего, через что она прошла, было бы жестоко. К тому же я не смогла бы нас прокормить. Какая мать позволит дочери бросить школу и устроиться на работу, чтобы помогать платить по счетам?

Саванна зачерпнула мороженого и отдала мне банку. Я отмахнулась.

Я обожала ванильное мороженое больше всего на свете, но сейчас аппетит у меня пропал.

Глава 19

— Мне нравятся твои тарелки! — воскликнула Либби, вытаскивая их из буфета. Я не просила ее накрывать на стол, но она явно из тех, кто любит брать на себя инициативу. Это я поняла, когда она напросилась вместе со всей семьей ко мне на ужин. — Где ты их купила? — спросила она, расставляя тарелки на столе.

— В «Поттери барн», — ответила я.

Я решила не говорить, что купила их сегодня утром. Обычные белые тарелки, которые мы привезли с собой, были слишком простецкими, и я постеснялась их выставить.

— Ох, обожаю «Поттери барн», — воскликнула Либби бодрым голосом капитана команды.

Интересно, она всегда такая энергичная, или это предстоящий ужин ее так раззадорил?

— Подставки под тарелки тоже оттуда, — сообщила я, хотя она и не спрашивала.

Плотные подложки винного цвета я тоже купила утром, вместе с дюжиной тканевых салфеток и тремя ароматическими свечами. Так странно было делать покупки в «Поттери барн». Я никогда раньше туда не заходила, поскольку знала, что все там стоит вдвое дороже, чем мы когда-либо могли бы заплатить. Но когда мы с Саванной переехали сюда, буфет стоял пустым, и мне нужна была посуда под стать дому и новым друзьям.

Меня поразила пустота магазина. Он был огромный — два этажа с эскалатором в центре, — но, кроме меня, там почти никого не было. Помню, как задумалась, каким образом эта сеть до сих пор не разорилась. Когда пришло время расплачиваться, откуда ни возьмись появилась продавщица и открыла кассу только ради меня. Пока она пробивала покупки, вышла вторая продавщица и одну за другой стала оборачивать тарелки плотной бежевой бумагой. Я хотела сказать ей, чтобы переложила их подставками и не тратила столько бумаги, но побоялась показаться капризной или неблагодарной.

— Вот бы поехать туда и купить все-все новое, — вздохнула Либби, и я задумалась, почему она не может исполнить свое желание.

Мне всегда казалось, что люди из богатого квартала могут купить что угодно. Как-никак, она носит «Ролекс» — значит, купить новую посуду ей вообще должно быть раз плюнуть.

— По-моему, все готово, — сказала я. — Будем садиться?

Либби, как и обещала, принесла огромную миску с соусом, и мы сварили две упаковки спагетти в большой кастрюле для лобстеров, которую я привезла из старой квартиры. Лобстеров в ней я никогда не варила, но регулярно использовала ее для супа и тушеного мяса, которое Гейб любил нарезать на бутерброды и брать на работу. Теперь, когда остались только мы с Саванной, я больше не готовила большие порции, а от кастрюли не избавилась по одной лишь причине — она была слишком большой и не поместилась в мусорку.

С неожиданным приливом гордости я наблюдала, как Либби рассматривает мои деревянные ложки. Их выбирала не я, но они все равно мои, и мне было приятно, что ими пользуется еще кто-то. Кухня в нашей старой квартире была такой маленькой, что открыть одновременно холодильник и духовку было невозможно — дверцы стукались друг о друга, поэтому сейчас я впервые готовила с кем-то вместе. Приятно, когда кто-то пробует твои блюда и можно с кем-то поболтать, пока режешь и перемешиваешь, так что на эти чудесные мгновения я позволила себе забыть о том, откуда появился столь внушительный набор деревянных ложек. Когда я согласилась на предложение Либби собраться семьями, то думала, что делаю это ради Саванны, мне хотелось показать ей, что я стараюсь зажечь хоть какую-то искру радости в нашей опустевшей холодной жизни. Мне и в голову не приходило, что это понравится мне самой. Глядя, как Либби помешивает спагетти бамбуковой лопаткой с длинной ручкой, я вдруг обрадовалась, что сохранила эту большую кастрюлю.

— Они уже идут! — объявила Либби, завершив телефонный звонок.

Саванна была наверху со своим новым парнем. У нас появилась привычка слать друг другу сообщения даже дома, и не только потому, что из-за бесконечных подъемов по лестнице у меня болело колено. Отец никогда не позволил бы ей остаться в комнате наедине с мальчиком, но я была рада, что она нашла обожателя. Она это заслужила, как и многое другое.

— Саванна тоже спускается, — объявила я, и Либби заговорщицки подняла бровь.

— Как тебе ее новый ухажер? — спросила она тоном сплетницы, но я лишь повела плечами.

— Посмотрим, надолго ли это, — ответила я.

Саванна, не раздумывая, согласилась, когда я предложила ей пригласить на вечеринку Логана, и меня это немного удивило, ведь их роман только зародился. Я думала, она будет держать свою личную жизнь при себе, это же ее первый парень! Но если она не возражала против моего общения с ним, то и я не должна была препятствовать их отношениям. До аварии она в основном проводила время со мной — мы смотрели вечером кино, играли в пинг-понг и допоздна засиживались на кухне за выпечкой. И конечно, последние три месяца она тоже была рядом, только вот веселья в нашем совместном досуге больше не было. Я с долей горечи наблюдала, как у дочери начинаются новые отношения, каждая мать этого в равной степени хочет и боится.

В дверь позвонили. Пока Либби шла открывать мужу и детям, я смотрела на свой стол. Я никогда не готовила ужин на семерых, так что это был еще один первый опыт за неделю, полную нового — новые блюда, новый парень, новые друзья, новые традиции. Я почувствовала проблеск чувства, которого не испытывала уже долгое время — кажется, это была надежда. Я выросла в Бейкерсфилде и не гордилась скрипучим строением, которое мы называли домом, но мне нравилось, как соседи приносили нам лишние помидоры со своих огородов или лимоны с дворов. И часто это превращалось в импровизированный пикник — мы делали салат из макарон и всего, что находили в холодильнике, усаживались на шезлонгах перед домом, а вокруг нас бегали дети и собаки. На мгновение я позволила себе погрузиться в мечты о том, что Калабасас — это мой новый, улучшенный Бейкерсфилд. Конечно, это было глупо. Но тогда я этого еще не знала.

— Привет, красотки, — пропела Либби, открывая дверь мужу и дочерям. — Поздоровайтесь с мисс Холли.

— Здравствуйте, мисс Холли, — как робот произнесла младшая, а старшая помахала рукой.

Я тоже помахала, и Энди подтолкнул девочек через порог.

— Спасибо за приглашение, — сказал он.

— Спасибо, что пришли, — откликнулась я, как будто приглашать соседей на ужин для меня обычное дело.

— Давайте-ка разуемся, чтобы не испачкать прекрасный дом мисс Холли, — велела Либби, и девочки уселись на пол, чтобы снять обувь.

— Я могу чем-то помочь? — спросил Энди, и я покачала головой.

— Нужно только вытащить чесночный хлеб из духовки, все остальное уже на столе.

Хлеб я испекла сама. На приготовление хлеба уходит целый день, плюс ночь, чтобы тесто поднялось, но мне это нравилось. А чем мне еще заниматься? Дни без работы тянутся долго. Не то чтобы я скучала по работе, где день-деньской пялилась в электронную таблицу. Работа была скучная. Я сидела под одним и тем же флуоресцентным светильником, вела одни и те же разговоры с одними и теми же коллегами, пациентами и страховщиками по восемь часов каждый день. Нет, я не скучала по работе. Но мне хотелось делать что-то полезное. Хотелось найти тот идеальный баланс между собственной потребностью в работе и потребностью работы во мне. Теперь, когда я стала содержанкой, возвращаться на работу было бессмысленно. И поэтому я пекла.

— Я достану, — крикнула Саванна, спускаясь по лестнице.

Ее парень появился на лестнице секундой спустя, и я постаралась не думать о том, чем они занимались в ее комнате. Конечно, разговор о «том самом» у нас с ней уже был. Ей ведь шестнадцать, они наверняка обжимаются. Так пусть лучше делают это здесь, где она контролирует ситуацию и сама может определить, насколько далеко стоит зайти.

— Прошу всех за стол, — пригласила я.

Татум и Марго посмотрели на маму, и она, как бы подбадривая девочек, помахала в сторону столовой. Я попросила ее накрыть для всех одинаково, без «детских» мест — дочери Либби будут пить из бокалов и есть большими вилками, как у взрослых. Гейб всегда настаивал, что за столом Саванна должна чувствовать себя равной — бабушка с дедушкой все детство сюсюкались с ним, и он терпеть этого не мог. Детьми и так весь день командуют, сказал он однажды. Подними руку, подожди своей очереди, скажи «спасибо». Пусть хотя бы за ужином этого не будет. В процессе был разлит не один стакан молока, но зато Саванна выросла уверенной и независимой. Если б не эти семейные ужины на равных, последние три месяца прошли бы совсем по-другому. Я старалась не думать о том, какое чувство нынешняя смелость Саванны вызвала бы у ее отца, — гордость или сожаление.

— У вас такой красивый дом, — сказал Логан, спустившись по лестнице. — Спасибо, что пригласили на ужин.

Я улыбнулась ему и представила его Либби, Энди и девочкам. Пока он пожимал руку Энди, Либби прошептала мне на ухо:

— У него кроссовки за восемьсот долларов.

Я посмотрела на его кроссовки. У меня не было оснований сомневаться в ее словах, но, как по мне, выглядели они совершенно обычно. Я проследила, как он выдвинул стул для Саванны и подождал, пока она сядет. Милый мальчик из приличной семьи, сказала бы моя мать, даже не зная, сколько стоит его обувь.

Мама так и не простила меня за то, что я вышла за Гэбриэла. «Ты достаточно красива, чтобы найти кого-нибудь получше, — сказала она — Не выходи за морского пехотинца, подожди миллионера!» Но я понятия не имела, где познакомиться с миллионером. Знаю, это покажется мелочным, но я хотела переехать в Калабасас еще и для того, чтобы Саванна могла познакомиться с детьми из состоятельных семей. Не чтобы выйти замуж за одного из них, а чтобы самой стать такой. Конечно, теперь у нас были деньги. Но я еще не знала, чем все это закончится. Я скрыла улики, приняла взятку, солгала полиции. Я сделала это, чтобы Саванна жила лучше меня, но мой план сработает, только если меня не поймают. Если я окажусь в тюрьме, где мне и место, ей пригодятся друзья, которые носят кроссовки за восемьсот долларов.

— Чесночный хлеб просто потрясающий, — воскликнул Логан и взял себе второй кусок, но перед этим предложил хлебную корзину Саванне.

Мы ужинали по-семейному, передавая друг другу блюда, и каждый накладывал себе, сколько хотел. Либби засыпала Логана вопросами. Ты еще живешь с родителями? Что будешь изучать в Гарварде? Почему решил сделать перерыв в учебе? Даже избитое «Как вы познакомились?» было встречено без закатывания глаз. Она умело вела беседу, приправляя вопросы байками о своей учебе и рассуждениями о том, почему для бакалавриата выбрала колледж Вильгельма и Марии, а Колумбийский университет для магистратуры. Энди тоже вступил в разговор, поделившись историей о том, как бросил медицинский и стал изучать экономику, когда понял, что с органической химией ему не совладать.

Мне нравилось их слушать, но было совершенно нечего добавить. Пока они болтали о любимых преподавателях и книгах, я пыталась стать незаметной и молилась, чтобы разговор не свернул на меня. У меня не было высшего образования. Сразу после школы я со своими зачатками математических способностей устроилась в бухгалтерию. Я понятия не имела, кто такие Вильгельм и Мария[6] и чему можно научиться, если ходить вместе с ними на занятия, и мне не хотелось выставлять себя на посмешище глупыми вопросами. Либби оказалась достаточно учтивой, чтобы вспомнить про меня, только когда разговор зашел о более простых вещах, таких как мой салат («А крутоны ты делала сама?»), местные рестораны («Если ты еще не была в «Дельмонико», обязательно сходи!») или погода («Да закончится когда-нибудь эта жара или нет?»).

Этот вечер в который раз подтвердил то, что я и так уже знала.

Я самозванка. Мне не место в этом доме и в этом квартале. И мы с Либби никогда не будем подругами.

Я здесь чужая. Я пленница в собственном доме.

Они никогда не узнают, кто я на самом деле, откуда я и что натворила.

Я не смогу ни с кем сблизиться по-настоящему. И никогда больше не буду самой собой.

Такую жизнь я выбрала из-за своей лжи и преступлений. Оставался только один вопрос — стоит ли вообще так жить.

Эван

Три месяца назад

Нужно было нотариально заверить изменения, которые я внес в документы Джека, а значит, еще один человек будет посвящен в наши грехи.

Я решил не прибегать к услугам своего постоянного нотариуса, который пришел бы ко мне домой. Вместо этого я пошел в офис Объединенной почтово-посылочной службы, где всегда куча народа, оделся так, чтобы меня не запомнили, и назначил встречу на раннее утро, дабы не разозлить никого в очереди.

Как и все богатые люди, Джек не держал деньги в одном месте. У него имелись бизнес-счета, инвестиционные счета, вложения в недвижимость, личный сберегательный счет, совместный счет с Кейт, корпоративный счет типа «С», кредитная линия и, просто на всякий случай, сейф с наличными в шкафу.

Денежные поступления Джека представляли собой запутанную матрицу электронных переводов — деньги поступали через одну организацию, а выплачивались через другую. Деньги со студии поступали на бизнес-счет Джека. С бизнес-счета они переводились на счет «С», откуда он получал гонорары. Если он продюсировал фильм, мы открывали производственный счет только для этой картины, и Джек получал дополнительные выплаты, в зависимости от того, чем конкретно занимался, через счет «С» на любой другой.

У Джека был личный бухгалтер, но все операции контролировала Кейт. Как финансовый директор компании Джека, она санкционировала каждую операцию и ежемесячно проводила аудит бухгалтерских книг. Она лично утверждала движение каждого доллара, поступающего на счета и со счетов. В обычное время тем самым она снимала с плеч Джека огромную ношу, но сейчас это стало проблемой. Джеку нужны были деньги. Больше, чем лежало в сейфе. И он не мог сказать об этом жене.

Существовал только один счет, который не попадал в зону внимания Кейт. Она не следила за ним, понимая, что его содержимое неприкосновенно. Это был фонд, созданный Джеком для их сына. На этот счет деньги только поступали, но их никогда не забирали.

Джек начал откладывать деньги в трастовый фонд своего единственного сына сразу после его рождения. Теперь, после стольких снятых фильмов и стольких лет, там накопилось больше пяти миллионов долларов. Джек и Кейт приняли все меры предосторожности, чтобы деньги были в безопасности. Пара не собиралась разводиться, но на случай, если Джеку и Кейт придется делить состояние, они решили, что не тронут деньги сына. Попечителем сделали меня. Я получил полный контроль над фондом до совершеннолетия их сына. Я никогда и вообразить не мог, что воспользуюсь деньгами не в его пользу.

Однако Джек объявил, что теперь эти деньги пойдут не его сыну. Я должен отдать их Холли. Все до последнего цента. Никому ничего не сказав, даже Кейт, я изменю условия фонда.

— Подпишите здесь, — велел седовласый нотариус, даже не посмотрев на меня.

Меня обрадовало его безразличие, и я молча поставил свою подпись. Все это могло плохо кончиться. Чтобы наш круг доверия рухнул, много не надо, и я старался не думать об очевидном слабом звене и том, как эти финансовые манипуляции могут раскрыть наше соглашение.

Я прижал большой палец к чернильной подушечке и поставил отпечаток на документе.

Теперь на деле с взяткой в буквальном смысле оказались мои отпечатки пальцев. Если хоть один из нас проговорится, мы все пойдем ко дну.

Глава 20

Я проснулся в холодном поту.

Мне не впервые снились кошмары об аварии, но этот сон был особенно изматывающим.

Я вернулся к месту аварии и шел к обломкам машины, как когда-то в реальной жизни. Я опустил взгляд на мертвого мужа Холли, и его переломанные конечности вдруг ожили, как змеи на голове горгоны Медузы, и потянулись ко мне, выпустив покрытые пеной клыки. Со сверкающими от ярости глазами змеи бросались на меня, отчаянно пытаясь укусить, но не могли дотянуться. Мозги мертвеца вытекали из черепа, как фарш из мясорубки. Я хотел убежать, но, как часто бывает во снах, не мог двинуться с места.

Ноги приросли к мостовой, и змеи Медузы обхватили их и потянулись выше, к коленям и бедрам. Я закричал, готовясь утонуть в поднимающемся море крови и кишок. И тут проснулся, тяжело дыша. Было только начало шестого. Я был слишком взбудоражен, чтобы снова заснуть, и поэтому встал, принял душ и, усевшись за кухонный стол, открыл ноутбук. Пока варился кофе, я проверил почту — Джек нашел хороший сценарий и подумывает его купить. Такие сделки сопровождает юрист студии, и меня это не касалось, но Джек всегда ставил меня в копию, чтобы держать в курсе дел. Я взглянул на тему письма («вероятная сделка») и переложил его в соответствующую папку.

Также пришла выписка по кредитке Холли. Я отслеживал ее расходы, дабы убедиться, что она не растратит все пять миллионов сразу. За дом и машину мы заплатили наличными, и теперь на новую жизнь ей осталось чуть меньше трех миллионов. Деньги я хранил в индексных фондах с ожидаемым доходом в шесть процентов годовых. Если она не будет тратить больше ста восьмидесяти тысяч в год, трех миллионов хватит навечно. Учитывая, что ей не нужно платить ипотеку или кредит за машину, этого более чем достаточно.

Я переместил выписку по кредитке на зашифрованный сервер, где хранил все документы, касающиеся аварии, а затем открыл файл. Мне полагалось знать, как Холли тратит деньги моего клиента. И, честно говоря, мне было просто любопытно.

Мы дали ей две кредитные карты — для нее и для Саванны, и я знал, что покупает каждая из них. Я постарался не запаниковать, увидев выписку Саванны. Она побывала в «Эппл сторе», «Сефоре», «Виктории сикрет» и «Луи Виттоне», и все за один месяц. Конечно, я знал, что она станет транжирить, и это не было полнейшей неожиданностью. Вопрос был в том, остановится ли она на этом или начнет тратить еще больше. А вдруг она нас испытывает? Расставляет сети, чтобы потребовать больше? Осмелюсь ли я отказать? Та видеозапись может нас потопить, и Саванна слишком умна, чтобы не сделать копию. А значит, у нас нет другого выхода, кроме как платить ей и дальше. Положение и так стабильно, как граната. А тут еще и Саванна уже взялась за чеку.

С другой стороны, Холли почти ничего не покупала. Она потратила скромную сумму в парикмахерской, сто тридцать пять долларов в «Поттери барн» и пару сотен на бензин. Остальные чеки были из супермаркета. Она ездила туда почти каждый день. Брала помалу — меньше чем на двадцать долларов. Не считая одного ужина в японском ресторане, она питалась дома — тем, что привозила из супермаркета неподалеку.

Я пытался представить, что она покупала. Наверное, много свежих продуктов, иначе зачем ей было бы ездить в магазин каждый день? Прежде чем показать ей дом, я оснастил кухню всем необходимым — немецкими ножами, миксером, электрочайником, полным комплектом мерных стаканов и ложек. Джек настоял, чтобы я занимался всем сам, он не хотел посвящать в дело кого-то еще. Мне никогда раньше не доводилось оборудовать кухню, но, к счастью, продавщица из «Блумингсдейла» делала это не раз и с радостью взялась мне помочь.

Я подумал, насколько отличается моя собственная выписка по кредитке. Я ни разу не был в супермаркете. Мои чеки в основном из ресторанов — ланчи с коллегами, ужины с женщинами, которых я больше никогда не увижу, или, в те вечера, когда мне не хотелось выходить на охоту, одинокие посиделки в барах.

Брат, бывало, подкалывал меня, называя неисправимым холостяком. И это правда, я немного плейбой. У меня достаточно денег и большой выбор, на что и на кого их потратить. Благодаря Джеку я получил доступ к самым шикарным ресторанам, клубам и даже женщинам, но через некоторое время мне стало казаться, что одно свидание ничем не отличается от другого. Мои дорогие костюмы привлекали женщин, которые ждали, что на них произведут впечатление, и я носил эти костюмы, опасаясь, что если не буду производить впечатление, то просто исчезну.

Но Холли была другой. Она ни на кого не охотилась. Она знала, каково это — расти в нищете, когда внутри плещется отравляющая смесь из томления и стыда, ведь ты видишь, как другим само идет в руки то, ради чего тебе приходится помучиться. Она знала, каково это — оказаться среди богачей, которые не считают тебя достойной, быть окруженной вещами, предназначенными для других, понимать, что даже с новой машиной, сверкающими туфлями и модной прической ты так и останешься самозванцем в собственной жизни. Как и я, она жила, поглощенная глубочайшим горем из-за потери человека, который старался подарить ей комфортную, безбедную жизнь, но умер прежде, чем смог разделить ее с ней.

Мы с Холли были почти ровесниками — ей тридцать семь, а мне тридцать восемь. Интересно, если бы мы встретились при других обстоятельствах, если бы между нами не стояла эта ужасная авария, мог ли я ей понравиться? Естественно, я никогда не говорил с ней о себе, и она понятия не имела, как много у нас общего. Или как глубоко меня тронули ее стоическая цельность и мягкая красота. Я был готов к встрече с другого рода женщиной, к другой жизни, когда тебя заботит не одна лишь карьера, а нечто более глубокое. Я понял это благодаря Холли. И теперь пути назад уже не было.

Я никогда не скажу ей о своих чувствах, это было бы совершенно неуместно. Что, впрочем, не мешает мне мечтать об этом.

Энди

Три месяца назад

Когда прибыл курьер с письмом, я уже знал, что там плохие новости. Мы просрочили платеж по ипотеке, и у меня лежал еще десяток неоплаченных счетов. Поездка с Татум к врачу после того, как она упала с качелей, и ее рука раздулась как футбольный мяч, стоила больше четырехсот долларов, а я еще не заплатил ни цента. С запястьем все оказалось в порядке, чего не скажешь о наших финансах.

У нас ничего не осталось, в буквальном смысле.

Я удивлялся, почему Либби еще со мной не развелась. А потом понял — мы не можем позволить себе развод. У нас просто нет денег на адвокатов, а на то, чтобы содержать два жилья вместо одного, и подавно. Если мы разведемся, Либби придется жить в дерьмовой однокомнатной квартирке, а мне — в картонной коробке.

Я вздохнул и посмотрел на обратный адрес письма. Слов «коллекторское агентство» там, конечно, не было, кредиторы не такие дураки. Они не хотят спугнуть должника, прежде чем он распишется в получении, иначе письмо вернется к ним так и неоткрытым.

Фамилия отправителя была мне незнакома, непохоже, что это кто-то из тех, кому мы задолжали. Впрочем, ничего удивительного — у меня накопилось уже столько долгов, что знать всех кредиторов поименно я и не мог. Я уже собрался открыть письмо, как вдруг заметил, что оно адресовано не мне. А Либби.

Я разнервничался, и тому были причины. Может, она все-таки обратилась к адвокату по разводам? Ее родители никогда не предлагали нам финансовую помощь, но наверняка могли дать денег дочери, чтобы та наконец покончила со своим дерьмовым браком. После развода она бы переехала обратно в Нью-Йорк, а я не смог бы долго бороться за опеку, и переехал бы следом за ней, чтобы видеться с детьми. Развод покончит с моей карьерой. Эта мысль в равной степени наполняла меня разочарованием и облегчением.

— Это для меня? — спросила Либби, вдруг появившаяся откуда ни возьмись.

Она как кошка, я никогда не слышу, как она подходит. А может, поток мучительных мыслей был настолько громким, что звук шагов в нем просто утонул.

— Да, — как ни в чем не бывало произнес я, а потом отдал ей конверт.

Но она его не взяла. Она посмотрела мне в лицо карими глазами. Если я лишусь карьеры, это разобьет мне сердце, но если лишусь ее — сердце рассыплется в прах.

— Можешь открыть, — сказала она.

Я попытался понять, о чем она думает. Обычно я неплохо считываю язык тела. Она держала руки на бедрах, что обычно означает уверенность, но также может говорить о скуке или нетерпении. Ее губы были сжаты и слегка растянуты в улыбке. Люди чаще всего так улыбаются, когда жалеют тебя из-за того, что случилось или вот-вот случится. Для меня это в любом случае не предвещало ничего хорошего.

Наверное, Либби заметила мои колебания и неуверенность, потому что поторопила:

— Ну, давай. Оно тебя не укусит.

Она переступила с ноги на ногу. Если руки на бедрах означали нетерпение, то оно усилилось.

Я сунул большой палец под клапан конверта. Бумага была плотной и гладкой, такой обычно пользуются дорогие адвокаты, и я старался скрыть волнение, извлекая содержимое. Две скрепленные вместе страницы. Первая — письмо.

— «Дорогая миссис Беренсон, — прочитал я вслух. — Рады сообщить вам, что круглый бриллиант весом в два с половиной карата, который вы нам доверили, продан».

Я остановился и посмотрел на Либби. Ее улыбка дрогнула. Глаза блестели от слез.

— Ох, Либби… — выдохнул я, выпуская письмо из пальцев.

По ее щеке скатилась слеза. Я притянул жену к себе и обнял. На второй странице был чек с круглой пятизначной суммой, которая даст нам снова вздохнуть свободно.

— Я по-прежнему в тебя верю, — сказала Либби, уткнувшись мне в грудь.

Глаза защипало от слез, и я крепко ее обнял. Мы оба знали, что она не обязана была это делать. Она могла бы настоять, чтобы мы собрали вещи и переехали.

Но не стала. Потому что была потрясающе упрямой и преданной, лучшей женой, о которой можно только мечтать.

Я поцеловал ее волосы и поклялся вернуть нам нормальную жизнь, я буду пахать как вол и напишу такой сценарий, который великий Джек Кимболл ни за что не отвергнет.

Глава 21

В понедельник днем от Джека еще не было ни слова.

Он получил сценарий на неделю, и сегодня она заканчивалась.

После обеда я позвонил Лоре, моему агенту. Она ничего не знала, и от ее попыток меня приободрить стало только хуже.

— Если сценарий ему не понравится, есть еще куча других покупателей, — заявила она.

Но я знал, как это бывает. Лора посовещается с коллегами и составит список тех, кто еще может «откликнуться». Это займет неделю. Затем она позвонит заинтересованным лицам, чтобы подразнить их — дескать, у нее есть на примете кое-что стоящее. На это уйдет еще неделя, а то и больше, в зависимости от того, сколько компаний она отберет. Потом Лора устроит скоординированную атаку, отправив сценарий сразу пяти или десяти потенциальным покупателям из списка. И дальше нам останется только ждать, пока они его прочтут.

Прежде чем начнут поступать ответы, пройдет еще пара недель. Те, кому Лора пошлет сценарий, либо отвергнут его, либо перешлют своему начальству. Именно на этом этапе обычно все и сдувается. Достаточно одному человеку в компании сказать «нет», и проекту не жить. А такой человек всегда находится.

Я написал сценарий специально для Джека. Главный герой, задиристый агент ЦРУ с семейными проблемами (которые я описал, исходя из личного опыта), должен был подчеркнуть особую стоическую харизму Кимболла. Фильм задумывался дорогой, с экзотическими европейскими локациями и длинными экшен-сценами, поэтому на главную роль нам необходима была звезда. А звезд в Голливуде не так много. Если Джек откажется, шансов найти другого актера того же калибра у нас меньше, чем у хромой лошади выиграть дерби.

Денежные вопросы взяла на себя Либби, поэтому все лето я трудился над сценарием. Оно и понятно, ее бриллиант сможет кормить нас целый год, а я с радостью избавился от груза счетов. Я знал, что уже несколько месяцев она во многом себе отказывает, но без гарантии, что я снова начну зарабатывать, баловать себя не станет, как бы того ни заслуживала.

Либби не жаловалась, но я видел, что она несчастна. Не могу сказать, что был против продажи ее камня, ведь иначе нам не на что было бы жить. Но ее терпение истощалось. Всего за три месяца мы проели больше половины денег. Глядя, как наш банковский счет с каждым месяцем пустеет, мы оба страшно нервничали. И если я не продам этот сценарий, все станет гораздо хуже. Я затаился в гараже в ожидании новостей, раз в пятнадцать минут проверяя телефон, — не пропустил ли письмо или звонок. Либби, наверное, готовила ужин на кухне. Было почти пять, а ужинали мы обычно между половиной шестого и шестью. Либби прекрасно готовит, чему я несказанно рад. Иначе этот год был бы слишком долгим.

Я проверил телефон еще пару раз, а потом на пороге появилась Марго, чтобы позвать меня за стол. Либби приготовила котлеты по-киевски, любимое блюдо детей. Она подала начиненные маслом куриные котлеты с хрустящим салатом. Я знал, насколько они восхитительны, но этим вечером ощущал только вкус разочарования.

Девочки болтали без умолку, но я так погрузился в самобичевание, что не слышал ни слова. Я не понимал, как встречу завтрашний день. До сегодняшнего вечера я еще смел надеяться.

Теперь у меня не осталось даже надежды.

Холли

Три месяца назад

Из морга позвонили с вопросом, что делать с телом моего покойного мужа.

Прошло уже десять дней, и они не могут больше его хранить, сказала сотрудница морга сладчайшим голосом, как говорят только с человеком, чей мертвый родственник злоупотребляет гостеприимством. Я пыталась представить, каково ей, звонить людям с просьбой прийти за трупом. Кто захочет работать на такой должности? Как бухгалтеру стоматологии, мне иногда приходилось звонить пациентам по поводу неоплаченного счета, и это было тяжело. Но я вдруг поняла, что на самом деле это еще ерунда.

Я уже два дня была «дома». В той же самой квартире, где жила с тех пор, как Саванна была малышкой, но без Гейба не чувствовала себя дома. Когда зазвонил телефон, я еще лежала в постели, с подушками под ногой — подушками Гейба. Он всегда спал на двух, одну клал под голову, а вторую под колени, чтобы с утра не болела спина.

Гейб не слишком любил обниматься, и мы редко засыпали, прижавшись друг к другу, но его отсутствие в постели казалось таким же потрясением, как потеря зуба — дыра рядом со мной выглядела зияющей, бездонной и жгла, как соль на открытой ране. Гейб не храпел, но спал с открытым ртом, и я привыкла засыпать под его мерное дыхание. Без него мне приходилось открывать окно, чтобы впустить уличный шум, иначе от тишины звенело в ушах.

Я опустила ногу с подушки, чтобы сесть.

— Простите, — сказала я сотруднице морга, подвинувшись, чтобы опереться на изголовье. — Но я точно не знаю.

Я переместила подушки, но удобнее не стало. Мне всегда нравился наш матрас, но без веса Гейба, слегка наклоняющего его к центру, он казался жестким и холодным. Теперь имело смысл спать на половине Гейба — так ближе к двери и меньше шагов для ноющей ноги до ванной. Но я не могла заставить себя это сделать. И потому осталась на своей половине, а когда просыпалась ночью, чтобы пописать, приходилось обходить кровать вокруг пустого пространства, которое я зачем-то оставила.

И тяжелыми были не только ночи. Конечно, я знала, как работает кофеварка, но привыкла просыпаться и получать уже готовую чашку. И когда не нашла фильтров для кофе, расплакалась. Саванне пришлось оттеснить меня и сделать кофе самой. Я задумалась, успела ли она сварить кофе, прежде чем уйти на утреннюю пробежку, потому что не могла себя заставить этим заняться, но ужасно нуждалась в кофе.

— Вы должны были получить документы по почте, — сказала сотрудница морга.

Пока я была в больнице, почту забирала Саванна и складывала на кофейном столике. Обычно почту открывал Гейб. Если там было что-то для меня, он клал письма на маленький секретер, который я использовала в качестве письменного стола. Я не знала, что делать с его почтой, поэтому просто оставила все в куче.

— Простите, — снова извинилась я. — Я поищу.

Я боялась встать с постели, ведь это значило столкнуться с целым ворохом незнакомых обстоятельств. Наше утро проходило в определенном ритме. Первым принимал душ Гейб, и к моему приходу ванная как следует нагревалась и наполнялась паром. Он всегда вешал мокрое полотенце на штангу для шторки, считая, что иначе оно пропахнет сыростью. Щетина нашей общей электрической щетки была мокрой, и он почти всегда оставлял зубную пасту открытой. Но теперь щетка была сухая, штанга пуста, а ванна выглядела голой, холодной и незнакомой.

— Могу порекомендовать похоронное бюро, если хотите, — сказала женщина, и я тихо заплакала. — Вы живете поблизости?

— Недалеко, — только и сумела произнести я.

Она пробарабанила названия нескольких похоронных контор, но я ничего не записала. Потом она объяснила процедуру истребования тела и сказала, что, подобрав похоронную фирму, мне нужно будет заполнить еще кое-какие документы.

— Сколько экземпляров свидетельства о смерти вам нужно? — спросила она. — Каждое стоит пятнадцать долларов.

Пятнадцать долларов — это немало для листка бумаги, и разве я не могу сделать копию, если понадобится?

— Наверное, только одно, — ответила я, не понимая, зачем кому-то может понадобиться больше.

— Вам нужны будут оригиналы, чтобы получить страховку или военную пенсию, — предупредила она. — Или закрыть банковские счета, которые не были в вашем совместном владении.

Вряд ли Гейб застраховал жизнь или имел тайные банковские счета. Возможно, ему положено что-то от армии, но я понятия не имела, как это узнать.

— Понятно. Тогда две.

— Вы всегда можете заказать еще, — поспешила заверить она, и я пыталась не удариться в панику из-за того, что не знаю, как это делается. — Как только выберете похоронную контору, позвоните мне, — любезно предложила она. — Я согласую с ними все документы.

И она повесила трубку.

Я посмотрела на комод мужа. На нем еще стояла кофейная чашка с надписью «Лучший папочка», которую Саванна подарила ему на День отца. Я взяла ее и заглянула внутрь. Кофе испарился, и дно покрывал толстый слой осадка. А на кромке остался отпечаток губ в форме полумесяца. Я даже разглядела крохотные вертикальные линии.

Я взялась за ручку, как делала тысячи раз. Сжимая кружку в ладони, я представила, как его рука ложится поверх моей, прижимает мою ладонь к мягкому изгибу чашки. Я закрыла глаза и вообразила, как он крепко меня обнимает.

— Не отпускай, — прозвучал голос, и лишь через несколько секунд я осознала, что он мой.

С кем я говорю? В комнате никого нет. Руки, которые обнимали меня, направляли и любили, сейчас гниют в морге, вместе с плечами, к которым я прислонялась, и с глазами, которые всегда видели во мне красоту даже в самые худшие дни.

Я обхватила кружку обеими руками и прижала холодную керамику к груди.

— Не отпускай, — повторила я, а потом поняла — быть может, я говорила это самой себе?

Мой муж больше не держится за жизнь, о чем ясно заявила сотрудница морга. Но если его здесь нет, это не значит, что я не могу до него дотянуться. Мы родственные души, я поняла это с первого взгляда. А душа живет вечно, как учили меня в воскресной школе. Гейб не исчез, а просто ушел. Я не могу его вернуть, но могу последовать за ним.

Я открыла глаза. Я прожила в этой квартире пятнадцать лет, но внезапно все показалось мне незнакомым.

Здесь больше не мой дом, это очевидно.

Вопрос только в том, как далеко я готова зайти, чтобы найти новый.

Глава 22

Я приняла три таблетки викодина из пузырька, который мне выписали, а значит, осталось еще семнадцать.

У Саванны сейчас соревнования по легкой атлетике. В другое время я бы пошла, но стоило мне подумать о том, как я буду взбираться на скользкие металлические трибуны с едва сгибающейся ногой, и у меня сдали нервы. Мне выдали временный знак «Инвалид», но иногда парковка находится прямо в открытом поле, и у каждого имеется веская причина припарковаться поближе — одному нужно разгрузить вещи, второго в машине ждет собака, а третий куда-то торопится. Так что даже с табличкой рассчитывать на особое отношение мне не приходилось. К тому же я плохо хожу по неровной поверхности, это я поняла на собственном опыте.

«Принимать от боли по одной таблетке каждые четыре-шесть часов при необходимости», — гласила инструкция. Я сняла крышку и высыпала таблетки на тарелку. Обычную, белую, а не из «Поттери Барн», хотя сейчас, наверное, был как раз особый случай. Таблетки были белыми как мел и оставили на пальцах следы. Мой брат умер от передоза. Так сказать, семейная традиция.

Я выглянула из окна во двор. Я так и не узнала, какие цветы там растут. Хотя могла бы с удовольствием заниматься садоводством, когда заживет колено. У меня были, что называется, «зеленые руки». Раньше мы с соседями иногда выращивали на пожарной лестнице помидоры, и наши всегда получались самые лучшие. Такие сладкие, что мы ели их как малину, прямо с куста.

Я подумала о Саванне, как легко она втянулась в новую жизнь. Теперь центром ее вселенной стал Логан. Каждую свободную минуту они проводили вместе, я редко видела дочь без него. Если б Гейб был жив, он настоял бы на встрече с его родителями — убедиться, что они достойные люди. Не то чтобы мне было все равно, я просто знала, что если вдруг они окажутся недостойными, я ничего не смогу с этим поделать. Саванна все равно нашла бы способ встречаться с Логаном, нравятся мне его родители или нет. К тому же родители Логана никак не могли быть хуже меня. Ведь я никчемная, хромающая и лживая охотница за деньгами. И они уж точно на ступень, если не на целый лестничный пролет, выше меня.

Я скучала по тому, как мы с Саванной проводили время вдвоем, но радовалась, что она нашла парня, и надеялась, что это надолго. Я начала встречаться с Гейбом в шестнадцать. Люди считают, что в этом возрасте не может быть любви, но я — живое доказательство обратного. Мы были вместе два года, а потом вынужденно расстались на четыре. В своих письмах он был более привлекательным, чем любой мужчина, которого я встречала после его ухода в армию, и мы поженились, как только он вернулся. Нам было по двадцать два. Саванна родилась в тот же год.

Конечно, их отношениям всего три недели, но, судя по тому, как Саванна смотрит на него, она влюбилась без памяти. Он сделал ее счастливой до мозга костей — хорошее противоядие от моего общества. Когда она присылала сообщение, что не придет домой к ужину и задержится допоздна, я испытывала облегчение, потому что так она не увидит моих слез, а плакала я почти каждый день. Зато я больше не боялась, что заражу дочь своим жалким самобичеванием.

Она заслужила счастье. Заслужила свободу. Я знала, что она меня любит, но теперь, когда за все платил Эван, больше не нуждалась во мне. Я больше ее не обеспечиваю, совсем наоборот. Я стала обузой. Перед Саванной открывается светлое будущее. А передо мной — только пропасть.

От Либби не было вестей с ужина на прошлой неделе, и я знала почему — я окончательно и бесповоротно скучна. Мы примерно одного возраста, но у нее гораздо больше общего с Логаном, который разбирается в политике и успел повидать мир, ему есть о чем поговорить на вечеринке. Со мной Либби с трудом удавалось найти тему для разговоров помимо любимых рецептов и погоды. К десерту все надежды на то, что мы станем подругами, испарились. Она рассказывала про то, как ходила в колледж и строила карьеру, а мне нечего было предложить, кроме лжи.

Я пересчитала таблетки викодина и выстроила их на тарелке в шеренгу, как солдатиков. Их оказалось восемнадцать, а не семнадцать. Видимо, по ошибке мне дали на одну больше. Наверное, хватит и девяти-десяти, но на всякий случай я решила принять столько, сколько сумею проглотить.

Я не написала записку. Что мне сказать? Единственный человек на свете, который был мне небезразличен, и так знал, почему я это делаю. С Логаном и Эваном она построит жизнь, в которой я не буду бесполезным грузом.

Я приняла все таблетки разом.

И поднялась в спальню, ждать смерти.

Эван

Три месяца назад

Я ничего не знал о том, как покупать дом.

Естественно, я знал, как все происходит. Нужно найти в продаже дом, сделать предложение, положить депозит, заключить сделку эскроу, все проверить. Все это я знал, но не понимал, как выбрать дом, в особенности предназначенный не для меня.

Я жил в кондоминиуме на пляже. Когда растешь в Новой Англии, в окружении лесов, мысль о том, чтобы видеть океан каждый день кажется невероятно привлекательной. У меня были подземная парковка, швейцар, круглосуточный консьерж-сервис — больше похоже на отель, чем на дом. Но мне нравилось. Никаких забот: мне не приходилось косить траву или беспокоиться о том, кто будет забирать почту, пока меня не будет в городе, всем занималась управляющая компания. Я выбрал эту квартиру не для того, чтобы производить впечатление на потенциальных подруг, но в тех редких случаях, когда я приводил женщин домой, это все же получалось.

Но сейчас я искал не умопомрачительную квартиру с красивой отделкой. Я искал дом. Семейное гнездышко — теплое и гостеприимное, где будут создаваться воспоминания, где будет уютно и надежно.

Я вспомнил дом своего детства. Чуть больше передвижного фургона, с подтекающими алюминиевыми окнами и хлипким полом из линолеума. Но мама изо всех сил старалась придать ему уют. Она сшила занавески из старого покрывала и замаскировала дешевую мебель в гостиной собственноручно связанными пледами. Но главное, что делало его настоящим домом, это еда. На плите всегда что-нибудь готовилось.

Возвращаясь из школы, я шел прямо на кухню. Разговоры из серии «Как прошел твой день?» велись главным образом, пока я копался в холодильнике, а мама помешивала суп.

Мой кондоминиум во многом превосходил скрипучую хибару моего детства, но всегда казался просто местом для проживания. Кухня в квартире была оборудована как для гурманов, но я редко ею пользовался. Встроенный холодильник был заполнен пивом и бутылками с водой. Я не готовил на своей шестиконфорочной плите, и никто не готовил для меня с тех пор, как я учился в школе. Домашняя еда — это выражение любви, и двадцать лет без нее — большой срок.

Я начал поиск дома с сайта объявлений о недвижимости, чтобы получить представление о том, какие дома доступны в квартале, который нравится Холли, и во сколько это обойдется. Я намеревался лишь просмотреть список, но поиски дома, даже для кого-то другого, оказались невероятно затягивающими. Листая фотографии зеленых двориков, сверкающих бассейнов, огромных спален, я начал фантазировать, как поселюсь там сам. Конечно, это было нелепо — зачем мне одному дом с четырьмя спальнями? Я и у себя в квартире редко пользовался второй спальней. Время от времени у меня гостили друзья, но обычно я раскладывал на аккуратно застеленной кровати договоры, когда работал над сложным делом.

Холли сказала, что ей нужно только две спальни, но даже в самых маленьких домах в этом районе было три или четыре и столько же ванных комнат. Мне не хотелось, чтобы ей пришлось иметь дело с ржавыми водопроводными трубами или устаревшим кондиционером, и потому ограничил поиск только новыми или недавно отремонтированными домами — чтобы не пришлось заменять протекающую крышу, нужна новая.

Я понял, что нашел тот самый дом, как только его увидел. Элегантный, но романтичный, с очаровательными башенками и водоворотом цветов у дорожки перед домом. Не новый, но предыдущие владельцы полностью его переделали, поменяв все — полы, окна, светильники, бытовую технику. Это был «умный дом», то есть оснащался датчиками, предупреждающими охранную компанию и в конечном счете меня, если Холли оставит дверь гаража открытой или сработает датчик дыма. У меня не было намерения шпионить за Холли, но мы заплатили за дом, и если кто-то залезет через открытое окно или полив газона не выключится через несколько часов, я должен знать об этом.

Но окончательно меня убедила кухня. Когда я спросил Холли, какой дом она хочет, она упомянула две вещи: район Калабасас и хорошую кухню. Она хотела такую, в которой можно приготовить настоящий ужин, потому что готовит она каждый вечер. И чтобы была «приличная» духовка, потому что Холли любит печь. На этой кухне духовок было две, обе новые и самые современные.

Я позвонил агенту, чтобы тот устроил просмотр. Дом стоил больше, чем я рассчитывал потратить, но мне не нужен был проблемный дом. Если что-то продается со скидкой, этому обычно есть причина, а я не мог позволить себе бегать туда-сюда, исправляя недочеты. К тому же мне хотелось, чтобы Холли жила в хорошем доме. Думаю, она это заслужила. Правда, нравится мне дом или нет, роли не играет. Ведь Холли никогда не пригласит меня в гости. Как только я вручу ей ключи, она больше не впустит меня внутрь.

Я осмотрел дом и тут же назвал свою сумму.

Не знаю, почему я так обрадовался, когда ее приняли, ведь я все равно не буду там жить.

У меня была прекрасная квартира, но я вдруг осознал, что этого мало. Мне нужен не просто дом. Мне нужен человек, к которому я мог бы возвращаться домой.

Но не время мечтать. Я дам Холли дом, который она заслужила. А потом вернусь в свою квартиру, к полному холодильнику пива.

Глава 23

Когда позвонили из охранной компании, я ехал по шоссе.

— Простите за беспокойство, — сказала диспетчер, — но в доме в Калабасасе сработала сигнализация, там протечка.

— Что еще за протечка? — спросил я.

Дождя вроде нет, что может протечь?

— Датчики показывают, что внутри дома на полу собирается вода. — Вероятно, протек кран или стиральная машина. Простите, точно я не знаю, не могу посмотреть изнутри.

Я поблагодарил ее, повесил трубку и позвонил Холли. Включился автоответчик.

Я задумался. Если протечку не устранить как можно скорее, пол вспучится, а вода впитается в стены. Если все как следует не высушить, появится плесень, и вот мы уже тратим кучу денег на ремонт, а на пороге стоят страховщики, задающие кучу вопросов.

Я отменил все планы и поехал к дому. Скорее всего, это какая-то ерунда — ложная тревога или сбой датчика. А может, что-то пролилось, и воду уже вытерли, нужно просто перезагрузить датчики. Я показал Холли не все функции «умного дома». Наверное, пора это сделать, чтобы в будущем избежать таких ложных тревог.

Я припарковался на другой стороне улицы, подбежал к входной двери и позвонил. Никто не ответил, тогда я постучал, сначала тихо, потом настойчивее.

— Холли! — позвал я через запертую дверь. — Это Эван.

Молчание.

Ключей у меня не было, но я мог открыть гараж с помощью телефона и войти оттуда. Мне было неловко вот так вваливаться в дом, но я отменил все встречи и просто не мог уйти, не убедившись, что все в порядке.

По изогнутой мощеной дорожке я отправился к гаражу, затененному деревьями с ярко-фиолетовыми цветами. Когда я выбирал дом, мне особенно понравился красочный палисадник. Хорошо, что в Калифорнии цветение не прекращается круглый год.

Я открыл гараж. Машина Холли стояла на месте, и я занервничал, не только потому, что вот так врываюсь в дом. «Это моя вина, — собирался сказать ей я, — надо было объяснить тебе, как работает система». Надеюсь, потом мы над этим еще посмеемся.

— Холли! — крикнул я, войдя в дом. — Это Эван. — Я прошел через прихожую, производя как можно больше шума, чтобы не напугать ее своим появлением. — Эй!

Я прошел на кухню. По данным системы, протечка, скорее всего, произошла именно здесь, и я проверил посудомойку, а потом стиральную машину.

Я вошел в уголок для завтрака. Кухня была безупречно чиста, ничего не подтекало. Я заглянул в шкафчик под двойной мойкой. Сухо. Я уже собирался пройти в постирочную, как вдруг заметил пузырек из-под лекарств, открытый и лежащий на боку. А рядом с ним — простую белую тарелку, в центре которой идеально ровной линией были выложены шесть таблеток.

Я взял пузырек. Викодин. Внутри пусто.

— Холли! — громко крикнул я.

Я метнулся в столовую, выбежал в гостиную, заглянул в кабинет. Как и на кухне, везде было идеально чисто.

Я мчался по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Наверху мой пульс напоминал барабанную дробь.

— Холли!

Пробежав полкоридора, я услышал журчание воды.

В ванной у главной спальни был включен душ. Я помчался туда.

Дверь в ванную была открыта. То, что я увидел, разбило мне сердце, словно молоток, ударивший по стеклу.

Холли лежала ничком в душе. Вода струилась по ее безжизненному телу, промочив волосы, брызги летели на уже промокшие джинсы. Холли была босиком, хотя и полностью одета. Единственный глаз, который я видел, был закрыт. Лицо бледное и пепельно-серое.

— Нет-нет-нет…

Я бросился к ней и приложил два пальца к ее шее. Пока я искал пульс и молился, на меня хлестала ледяная вода.

Но я нащупал пульс, слабый и неровный.

— Держись, Холли, — взмолился я, выключил воду и позвонил 911.

— Ну, давайте же! — рявкнул я в телефон.

Мы оба промокли до нитки. Я нашарил полотенце и вытер ей лицо.

— Я вынесу тебя отсюда, хорошо?

Ее голова безжизненно упала набок. Губы посинели. Меня охватила паника. Я не мог ждать «Скорую». Нужно немедленно что-то предпринять.

— Я тебя подниму, хорошо?

Я присел на корточки рядом с ней и подсунул под тело руки. Когда я поднял ее и вынес из душа, ее руки и ноги безвольно болтались.

Я бежал по коридору, а в моих венах пульсировал адреналин. Когда наконец оператор службы спасения ответил, я уже преодолел половину лестницы.

— 911, что у вас случилось?

Телефон лежал в заднем кармане. Я не мог его взять и поэтому закричал:

— Нужна «Скорая»!

Каким-то образом я добрался до последней ступени. Руки соскальзывали с мокрых джинсов Холли, и я с трудом удерживал ее, мчась к двери.

— Вы позвонили в 911, что у вас случилось? — повторил диспетчер.

— Ладно, я сам! — рявкнул я, хотя диспетчер уже меня не слышал, потому что я держал Холли на поднятом колене, открывая дверь.

Секунду спустя я уже мчался под палящим солнцем по лужайке к машине. Пока я гадал, как затащить Холли на заднее сиденье, из дома напротив выбежал человек. Та женщина, которая принесла печенье. На этот раз я был рад ее появлению.

— Боже мой, что случилось? — спросила она, спеша ко мне.

Холли промокла до нитки, ее губы посинели. Я не ответил, и соседка больше не спрашивала.

— Откройте дверь машины! — приказал я, и она поспешила ко мне.

Машина была заперта, но как только женщина потянула за ручку, брелок в кармане моих брюк звякнул и разблокировал дверь.

— Я обойду с той стороны и возьму ее за ноги, — сказала соседка и в мгновение ока оказалась у другой двери, помогая втащить ноги Холли на сиденье.

Мы пристегнули Холли ремнем и захлопнули дверцы.

— Чем я еще могу помочь? — спросила она, когда я прыгнул за руль.

— Найдите ее дочь, Саванну. Скажите, чтобы ехала в больницу, там мы встретимся.

Я нажал на газ и рванул с места.

Энди

Три месяца назад

Мы молча готовились ко сну.

Продажа того бриллианта казалась равнозначной чьей-то смерти. Не человека с кожей, костями и кровью в венах, а сложного произведения искусства, на созидание которого ушло почти сорок лет.

Либби родилась в богатой семье и обладала специфическим взглядом на жизнь, нашу жизнь, которая, по ее мнению, должна включать идеальный дом, роскошные машины и путешествия первым классом. Она к этому привыкла и полагала, что всегда будет иметь достаточно средств на горные курорты, дома на пляже и драгоценности — все это было частью ее сущности, определяло не только то, какой ее видят другие, но и какой она видит себя.

Нет, она не сноб и не покупает дорогие вещи, просто чтобы почувствовать свое превосходство. Она всегда была окружена красивыми вещами и не мыслит себя без них. В нашу семью она принесла богатое приданое: фамильные реликвии, которыми мы обставили квартиру в Верхнем Вест-Сайде, новенький «Ленд Ровер» для поездок за город на выходные, щедрые свадебные подарки от друзей. Моих доходов в «Таймс» хватало на то, чтобы жить в старинном доме с одной спальней, где отец Либби помог нам снять квартиру по цене ниже рыночной, а сеть друзей обеспечивала достаточно званых ужинов, чтобы удовлетворить нашу тягу к светской жизни. Наше будущее было обеспеченным — даже светлым.

Но у меня была безумная мечта, а любовь заставила Либби страстно желать, чтобы у меня все получилось. Да, у Либби была авантюрная жилка, но вместе с тем она хотела вырваться из своего кокона, заставить умолкнуть назойливых тетушек и «заботливую» мать, которые предупреждали ее, что брак с писателем закончится разбитым сердцем. И мы променяли шикарную нью-йоркскую жизнь на возможность добиться славы, богатства и самодовольно заявить: «Вот видите!»

Может быть, это слишком самонадеянно с моей стороны, но я хотел заботиться о Либби во всех отношениях — эмоционально, физически и финансово. Отчасти я полюбил ее за то, что она «просто знала» — мне суждено стать великим. Она создала меня. Она внушила мне, что все получится. Даже когда все пошло наперекосяк, она не теряла веры. Либби напоминала спортсмена-чемпиона, который считает, что не может проиграть только потому, что никогда не проигрывал. Слово «провал» отсутствовало в ее лексиконе, и поэтому сама вероятность неудачи казалась ей невозможной. И поэтому стала невозможной для меня.

Но сегодня невозможное превратилось в возможное. Расставание с семейным наследством будто открыло дверь провалу, усадило его за стол и пригласило погостить. Еще вчера Либби ни за что не рассталась бы с бриллиантом. Но сегодняшняя Либби была уже совершенно другим человеком.

Я смотрел, как она снимает через голову тонкий кашемировый свитер. Прежде чем сложить его и убрать, она проверила, нет ли катышков, выщипала парочку, образовавшихся под мышками, и выбросила их в мусорное ведро. Да, она привыкла к хорошим вещам, но никогда не воспринимала их как должное. Она заслуживала дизайнерских вещей, потому что ценила и заботилась о них. И заботилась о себе, чтобы хорошо в них выглядеть. Я понимал, насколько просто было счесть ее меркантильной или поверхностной, однако накопленное за многие годы было для нее не просто вещами, а неотъемлемой частью ее самой, ее сути. До этого дня.

Я вспомнил наше первое свидание в Нью-Йорке. Я повел ее в фалафельную, где все блюда стоили меньше четырех долларов. Три маленьких столика и все места у стойки были заняты, и нам пришлось ужинать на скамейке в парке, между плачущим ребенком и бездомным, от которого пахло супом. Я решил, что больше никогда ее не увижу. Но через два дня после непродуманного свидания вытащил из почтового ящика открытку с благодарностью за «восхитительное приключение». Я был ошеломлен. Не тем, что ей понравилось свидание — еда и разговоры были на высоте, — а неприкрытым оптимизмом этого жеста. Она могла бы и не говорить, что хочет снова со мной встретиться, — записка от руки сказала это за нее. Либби оставалась олицетворением элегантности, даже будучи зажатой между вонючим бродягой и плачущим ребенком.

Стоя спиной ко мне, она сняла бюстгальтер и надела шелковую пижаму. Менее элегантной Либби не стала, но оптимизм, который она когда-то излучала без усилий, теперь потускнел. Может, это и будет преувеличением, да и она сама никогда такого не сказала бы, но в тот день умерла частичка ее души.

Я мог лишь надеяться, что сумею возродить ее к жизни.

Глава 24

— Думаю, нужно переехать обратно в Нью-Йорк, — сказала Либби, когда я вернулся с незапланированной встречи с агентом.

Время вышло, а Джек так и не позвонил, так что я не желал терять ни минуты и хотел немедленно приступить к поискам нового покупателя сценария. Поэтому я потащился в Беверли-Хиллз, чтобы поговорить с Лорой лицом к лицу.

Все, кто работает в голливудских агентствах по поиску талантов, начиная от главных шишек и до сортировщика почты, носят костюмы, так что я слегка приоделся — в брюки и рубашку. Агенты не ждут, что клиенты будут одеваться им под стать, но я всегда чувствовал себя неловко, оказавшись среди них в растрепанном виде. Парковка находилась прямо в здании, так что я надел туфли.

Обычно агенту требуется неделя, чтобы составить список потенциальных покупателей сценария, но я заставил Лору сделать это при мне. Она не была настроена оптимистично — эта студия не снимает высокобюджетные боевики, та уже превысила бюджет нынешнего года, — но к концу встречи все-таки составила скромный список и обещала попробовать.

По пути домой я заехал за кофе и сэндвичем. Мне не хотелось быть голодным и злым при встрече с Либби, хотя сохранять фальшивый оптимизм было бы трудно даже на полный желудок и как следует заправившись кофеином.

Но даже если б я явился домой, насвистывая победный марш, ничего бы не изменилось, Либби уже все решила. Она хотела уехать из Лос-Анджелеса. Она утратила веру в меня.

Когда мне приходится принимать трудное решение, я делаю одну глупость. Бросаю монету. Я не пытаюсь переложить решение на нее, а просто хочу понять, что думаю сам.

Орел — мы останемся в Калифорнии и будем бороться. Решка — смиримся с потерями и вернемся к родственникам и прежней жизни. Я мысленно подбросил монету и притворился, что выпала решка — покинуть Калифорнию. Я должен был почувствовать облегчение. Моя карьера катилась к чертям. И никаких реальных перспектив. Но я не почувствовал облегчения. Одно лишь отчаяние. Я как наркоман, не хотел отказываться от наркотика, даже если это пойдет на пользу моему финансовому положению и браку. Но все зависело не только от меня. Будучи сценаристом, я также был и продавцом, так что теперь собирался с силами, готовясь сделать последнюю попытку.

— Сегодня у меня была удачная встреча с Лорой, — чересчур бодро заявил я. — Она разошлет сценарий, еще есть надежда его продать.

Я пытался не говорить с отчаянием потерявшего надежду, но актер из меня никакой, и Либби по-прежнему сомневалась.

— Дело не только в этом, — сказала она. — Пока тебя не было, кое-что случилось.

У нее задрожали губы. Я вдруг перепугался — Либби не так-то легко взволновать.

— Что случилось? — спросил я.

Она втянула щеки, как будто вот-вот расплачется.

— Что такое? — мягко продолжал я.

У Либби дрожали руки. Я выдвинул для нее стул, но она отмахнулась.

— Кажется, Холли пыталась покончить с собой, — наконец выпалила она и тут же расплакалась.

Она рассказала, что увидела, как Эван выносит обмякшую Холли из дома, и побежала на помощь. Описала, как схватила Холли за холодные голые ноги и втащила ее на заднее сиденье машины Эвана.

— Она пригласила нас всех на ужин, а я даже спасибо не сказала!

Теперь она рыдала взахлеб. Я притянул ее к себе.

— Так, во‑первых, мы все ее поблагодарили, и ее боль не имеет к тебе никакого отношения, так что не наговаривай на себя, — сказал я ей в макушку.

И тут понял, что нет никакого «во-вторых», поэтому просто обнял ее и позволил выплакаться.

— Просто вышло все не так, как я рассчитывала, — наконец произнесла Либби, и я понял, что это не про Холли. — Думаю, в Нью-Йорке нам будет гораздо лучше.

Я представил, как мы вернемся в тесную городскую квартирку, а я — на работу, где по несколько месяцев в году буду проводить в разъездах. Подумал, как сменю машину на проездной в метро и буду втискиваться в подземку, когда не сумею поймать такси. Но главным образом я думал о том, как скажу родным и друзьям, что грандиозная калифорнийская авантюра окончилась провалом. Что я неудачник. Что подвел жену.

Я уже собирался увильнуть от разговора, сказав что-то вроде «Давай поговорим об этом, когда ты немного успокоишься», но тут в кармане зазвонил телефон. Я посмотрел на Либби, и она кивнула, разрешая мне ответить. Я вытащил телефон и посмотрел, кто это. Звонили из агентства. Как обычно, ощутив прилив дофамина, я ответил:

— Энди слушает.

— Переключаю на Лору, — сказала секретарша, и через мгновение я услышал голос своего агента.

Ее слова словно прорвали плотину. Мне пришлось прислониться к стене, чтобы меня не опрокинула волна эмоций, пронесшихся внутри — ошеломление и недоверие, а за ними — поток чистой эйфории.

Я повернулся и посмотрел на Либби. Изгиб ее бровей выражал озадаченное предвкушение.

— Джек Кимболл хочет купить мой сценарий, — объявил я.

Она закрыла рот рукой, но на лице было написано недоверие, и поэтому я добавил:

— Я продал сценарий. Пять минут назад Джек прислал предложение.

Мы молча уставились друг на друга в полном ошеломлении. А потом сделали то, чего не делали уже очень давно.

Обнялись и засмеялись.

Холли

Три месяца назад

Я не могла заснуть, поэтому встала и набрала ванну.

Горячая вода не шла на пользу воспаленному колену, как и бессонница, и я решила, что ванна успокоит хотя бы голову.

Пока в ванну лилась обжигающе горячая вода, я позволила слезам смешаться с паром, чтобы замаскировать горе. Но ничего не вышло. Потому что горе не похоже на простую печаль.

Печаль густа, как непроглядный туман — клубится перед глазами и не дает увидеть вокруг ничего хорошего.

Но горе — это другое. Не туман, а буря. Она бушует внутри, раздирая тебя на части, вцепляется в сердце, легкие, кожу, пока не вскроет их, как ножом, обнажив самую душу, и оставит ее кровоточить.

Горе безумно, как и любовь. Может, это и есть любовь? Любовь, запертая внутри твоего тела, птица, которая не может расправить крылья, и поэтому яростно и возмущенно машет ими, пока не выбьется из сил, не сломается, потеряв надежду.

Нет, горе — это не печаль. Это отчаянная, потерянная любовь, тоска, которая заливает легкие, встает комом в горле, а когда пытаешься заговорить, выливается наружу как слизь.

Теперь я поняла, почему люди обращаются к Богу. Я больше не ходила в церковь, но много читала Библию и знала, что Бог способен принять сколько угодно любви. Он может поглотить всю пораженную горем любовь и вернуть ее обратно, наполнить тебя, снова сделать цельным.

Когда я росла в выжженном солнцем Бейкерсфилде, то мечтала жить в лесу, среди ручьев и сосен, тянущихся к небесам. Я никогда не любила палящий зной Запада. Если бы Бог дал мне второй шанс, я хотела бы очутиться далеко отсюда, в изумрудном лесу моих грез.

Конечно, я не заслужила второго шанса. Я лживая, бесполезная тварь, преступница. Я потеряла единственного человека, который мог бы понять, почему я так поступила. Единственного человека, доброго настолько, чтобы меня простить.

Теперь я осталась одна. Никто мне не поможет. Я не могу ни с кем разделить свою судьбу, потому что никто не знает меня настоящую.

Я погрузилась в ванну и начала молиться.

Глава 25

Я вдруг поняла, что не хочу умирать.

Поняла совершенно не вовремя, потому что уже приняла двенадцать таблеток викодина и через час наверняка умру.

Таблетки начали действовать. Я лежала на кровати, на огромной кровати с мягким изголовьем и бельем от Ральфа Лорена, но не чувствовала, что касаюсь ее. Руки, ноги, голова и туловище как будто парили. Чувство было очень приятное, словно целиком состоишь из взбитых сливок.

Я почти засмеялась над своим затруднительным положением. Ведь еще пятнадцать минут назад, прежде чем проглотить эти таблетки, я могла бы спокойно жить дальше, без всяких усилий. Но теперь, чтобы выжить, мне нужно было очень постараться.

Однажды Саванна спросила меня, что такое ирония. Помню, как нелегко мне далось это объяснение. Иронии трудно придумать определение, проще дать пример, но тогда мне ничего не приходило в голову. Обнаружить, что я хочу жить, находясь на грани смерти, вот это ирония! Я сделала мысленную пометку — на тот маловероятный случай, если снова встречусь с Саванной, надо будет привести ей этот пример.

Не знаю, возможно, именно близость смерти вызвала у меня такое желание жить, а может, что-то совершенно другое. Быть может, я вдруг захотела жить, потому что впервые за три месяца каждая клеточка тела не сжималась от боли. Это все викодин. Оказывается, когда не задыхаешься от изнурительной боли, жизнь — не такая уж плохая штука. Я и забыла об этом. От викодина онемело все тело, зато мысли вдруг прояснились — интересный побочный эффект.

Я уже плыла на опиоидном плоту навстречу смерти, и тут увидела реальность в совершенно другом свете. Я почувствовала прилив гордости. Меня сбила машина, и я выжила. Моя коленная чашечка болталась на соплях, а я снова научилась ходить. Я жила в таком красивом доме, что о нем могли бы написать в глянцевом журнале. У меня был роскошный внедорожник, отличная новая стрижка и духовка, в которой получались просто идеальные рассыпчатые кексы с черникой. У меня росла красивая, заботливая дочь, предмет моей гордости. С какой стати мне желать смерти? У меня прекрасная жизнь. Теперь оставалось только придумать, как ее сохранить. Чтобы не умереть, мне понадобится медицинская помощь. Нужно попасть в больницу. Если б под рукой оказался телефон, я бы позвонила 911.

Но я оставила его внизу, потому что собиралась умереть, а человеку без пульса мобильник не нужен.

Я чувствовала, как на меня накатывает сон. Если я засну, все будет кончено, и я заставила себя открыть глаза. Я сказала себе, что должна встать. Ноги онемели, но мне удалось сбросить их с кровати. Ступни я тоже не чувствовала, но видела, что они коснулись пола. Уже прогресс.

Я попыталась встать, но тут же рухнула. Ладно, значит, идти не получится, но вдруг я смогу ползти?

Я встала на четвереньки. Я никогда не видела ковер так близко, и он оказался такой красивый! Ванильного цвета, с вкраплениями коричневого, он напоминал пралине со сливками. Я представила, как лижу его. Ладно, не сейчас, как-нибудь попозже.

Я поняла, что если хочу вызвать врача, нужно взбодриться. Немного холодной воды на лицо не повредит. И ванная как раз в пределах досягаемости ползком! Отличная новость!

Рука, рука, нога, нога — я поползла к ванной. Перед глазами все расплывалось, но я поняла, что уже на месте, когда вместо шершавого ковролина под ладонями оказался прохладный кафель. Вряд ли я сумела бы заползти в ванну, но ведь есть душ, и он даже ближе!

Ноги совсем отяжелели, но я ведь эксперт по преодолению трудностей, да еще и пеку лучшие в мире булочки, так зачем мне ноги?

Я смогу заползти в душ по-пластунски! Именно это я и сделала.

Встав на колени, я сумела дотянуться до крана. Я открыла холодную воду на полную и сдернула лейку.

Меня окатило водой. Я не особенно ее чувствовала, но зато видела и легла под поток. Чудесно! Однако холодный душ меня не разбудил.

Голова словно отделилась от тела. Несколько секунд я парила над ним, а потом оказалась в поле, в высокой траве. Небо мерцало всеми цветами сразу: белым, зеленым, синим, желтым. Я сидела на радуге, протянувшейся по сверкающему звездному небу. Это было великолепно.

На мгновение я подумала, что уже в раю, и мысленно улыбнулась.

Ведь я теперь в руках Господа. Он примет всю любовь, бушующую внутри меня.

И освободит.

Эван

Три месяца назад

Я поехал в квартиру Холли, сказать, что подобрал дом.

Мы никогда не говорили по телефону. Я не хотел, чтобы нашу связь можно было отследить по записям звонков, поэтому мы всегда встречались с глазу на глаз. Наверное, это слишком, но таковы обстоятельства. Я должен предпринимать все возможные меры предосторожности.

Я размышлял, не купить ли цветы, но потом передумал. Она мне не подруга. Будет лучше, если наши отношения останутся чисто деловыми.

Квартира Холли находилась в старом доме под названием «Шато». Меня всегда смешат претенциозные названия дешевых жилых комплексов. Кого они пытаются обмануть?

Не без потрясения я обнаружил, что в здании нет лифта. Сердце сжалось от стыда, когда я представил, как Холли карабкается с больной ногой на четвертый этаж. Надо будет найти физиотерапевта, который сможет приходить на дом.

Я специально переоделся в спортивные штаны и толстовку, чтобы не привлекать внимания. Бейсболку с эмблемой Йеля я оставил дома, надев простую синюю.

Я постучал в дверь. Может, она еще в постели, или вообще не дома. Я ведь не позвонил, не мог позвонить заранее, и перспектива прождать весь день на лестнице меня не радовала. Но, к моему удивлению, Холли открыла почти сразу же.

Наверное, замешательство отразилось у меня на лице, потому что она сказала:

— Я была на кухне, готовила завтрак.

Она впустила меня и указала на диван. На самом деле даже не диван, а кушетку с накинутым покрывалом, у меня была похожая в общежитии колледжа. Я сел.

Ее квартира была аккуратной, уютной и болезненно маленькой. Мебель дешевая, но не потрепанная. На стенах теснились фотографии Саванны — школьные портреты, Саванна на катке, Саванна танцует, Саванна на лошади. Сидя здесь, я вспоминал хлипкие деревянные стены и затертый паркет на полу в доме моего детства. Я и не осознавал, какая это дыра, пока не уехал. Интересно, случится ли у Холли такое же озарение.

— Я договорился о покупке дома. Думаю, он тебе понравится, — начал я.

Я решил, что ей захочется услышать подробности, но она лишь махнула рукой.

— Уверена, дом прекрасный, и мне нет нужды его смотреть, по крайней мере сейчас.

Она нервничала. Ее губы были плотно сжаты. Она явно испытывала боль.

— Спасибо за доверие, — произнес я в надежде, что она заметит в моих словах двойное дно. Я говорил не только о доме.

Она пристально посмотрела на меня. Да, она поняла.

— Где моя машина? — спросила она.

Я ответил, что забрал ее, и мы купим новую, как только она захочет. Холли покачала головой. Она спрашивала не об этом.

— Что вы с ней сделаете? — напирала она.

Я почувствовал облегчение. Потому что понял — она не хочет попасться, так же, как и мы.

— Ее разберут, — просто сказал я.

После аварии машина была на ходу, и полиция просто оставила ее на парковке, а Джек попросил человека, работавшего над его фильмами и, по всей видимости, имевшего связи с мафией, избавиться от «Чероки». За тысячу долларов он так и сделал, не задавая вопросов.

— Полиция спрашивала меня, где машина. Я сказала, что не знаю, — объяснила Холли, и я прочел между строк: «и не хочу знать».

Я кивнул. Я ее понял. Я бы тоже на ее месте не хотел знать.

— Мне нужно отдохнуть, — резко заявила она.

Ее голова еще была забинтована, но синяки сошли. Я вдруг ощутил порыв обнять ее, но, разумеется, этого не сделал.

— Я правда думаю, что дом тебе понравится, — добавил я.

Не знаю, почему это было для меня так важно, ведь ей, очевидно, было все равно.

— Меня волнует только Саванна, — сказала она.

Я кивнул. Мне вдруг стало интересно, каково это — волноваться о ком-то. Пожалуй, я иногда ставил потребности Джека выше своих. Но он платил мне за это. Я был ему верен, потому что это моя работа.

— Мы приняли все меры предосторожности, — заверил я.

Она открыла мне дверь. Я бросил последний взгляд на скромное жилище, ее кушетку как в общежитии и устаревший телевизор, и понял, насколько она бедна.

Но у нее было то, чего не было у меня. Человек, о котором она волновалась больше, чем о своей боли, своих потребностях, даже своей потере.

И я ей завидовал.

Глава 26

До больницы было четырнадцать минут езды, но я доехал за восемь.

Возможно, меня арестуют из-за того, сколько раз я проехал на красный свет, но мне было плевать. Я думал лишь о том, как спасти Холли.

Вместе с соседкой я повернул ее на бок, лицом вперед, но когда погнал по кварталу на скорости пятьдесят миль в час, она завалилась на спину. Я знал, что это опасно, она может задохнуться из-за своего же языка, но побоялся остановиться, даже чтобы переместить ее.

Первые два раза я проскочил на красный в спальных районах, даже не думая притормаживать. С третьим было опаснее. Когда машина впереди меня остановилась на перекрестке, я свернул в левый ряд, постоянно сигналя, и промчался мимо. Не знаю, то ли из-за гудка, то ли мне просто повезло, но я преодолел перекресток целым и невредимым. Как и следующие два.

Наконец увидев американский флаг, развевающийся над крышей больницы, я почувствовал себя скаковой лошадью, несущейся к финишу. Даже если б земля передо мной разверзлась, меня бы это не остановило.

Со скрипом тормозов я остановился перед входом с надписью «Только для машин «Скорой помощи» и выпрыгнул из машины. И закричал, не узнавая собственного голоса:

— Помогите! Кто-нибудь, помогите!

Я рывком открыл дверь машины и потянулся к ремню Холли. Она завалилась вперед, и мне пришлось держать ее одной рукой, отстегивая ремень. Я просунул руки ей под мышки и потянул из машины.

— Сейчас, я сбегаю за каталкой! — крикнул мне охранник.

Я не мог ждать каталку. Лицо Холли было белым как мел. Я подхватил ее и закинул на плечо, как пожарный. Двойные двери раздвинулись при моем приближении, и я помчался вперед.

— Кладите сюда, — велел медбрат, подвозя каталку.

Я посадил Холли на каталку, а санитар аккуратно ее уложил, придерживая за плечи. Ее ноги безжизненно свисали на одну сторону, и я бережно поднял их на носилки.

— Из водоема достали? — спросил медбрат, нащупывая пульс.

В моем теле было столько адреналина, что я и забыл, — мы оба промокли насквозь.

— Передозировка, — сказал я. — Нашел ее в душе.

Он нажал на кнопку, и открылись следующие двери. Он покатил Холли вперед, а я последовал за ним.

К нам подбежал лохматый врач с румяными щеками. Выглядел он так, будто только что окончил колледж. Он снял с шеи стетоскоп и прижал его к груди Холли.

— Викодин, — беспомощно произнес я. — Не знаю сколько.

В горле встал комок. Это я виноват. Заключить сделку предложил я. Она сделала это из-за меня. Если она умрет, значит, я ее убил.

— Пульс сто пятнадцать, дыхание слабое, — сказал врач появившейся откуда ни возьмись медсестре. Он посветил Холли в глаза фонариком. — Начнем с четырех кубиков наркана внутривенно, повторять каждые десять минут, пока не очнется. Пусть реаниматолог подготовит аппарат для вентиляции легких на случай, если она не начнет нормально дышать. Установить назогастральный зонд для промывания желудка. И сделать токсикологический анализ, уровень ацетаминофена и печеночный тест на гепатотоксичность.

Медсестра кивнула и покатила Холли дальше. Я хотел последовать за ней, но врач преградил мне путь рукой.

— Вы ее муж? — спросил он.

И я чуть не сказал «да».

— Нет, — ответил я, — мы не женаты.

Я понял, что этот ответ предполагает, будто мы вместе. В каком-то смысле так и было — мы связаны крепче, чем связывают узы брака.

— Наркан стабилизирует ее состояние, — произнес он будничным тоном, — но нужно сделать кое-какие анализы и узнать, нет ли повреждений внутренних органов, как только извлечем из ее желудка оставшиеся таблетки.

Я мысленно повторил эти слова. Стабилизирует состояние… Сделать анализы…

— Какого рода повреждений? — спросил я.

— Зрачки реагируют на свет, так что функции мозга, скорее всего, сохранены, — сухо констатировал он, будто речь шла о научном эксперименте, а не о человеческой жизни. — Но остаются опасения насчет состояния печени. Опасность пока еще не миновала.

Я понял, что плачу, только когда на губу скатилась слеза.

И в тот миг я совершенно неожиданно осознал, что Холли каким-то образом стала для меня человеком, за которого я волнуюсь.

И я не представлял, что буду делать, если потеряю ее.

Энди

Три месяца назад

Чистая страница чудесна.

Многие писатели ее боятся. Терпеть не могут начинать новый текст. Откладывают работу на много дней или недель, а то и целую вечность.

Но я люблю чистую страницу. Люблю бесконечные возможности, которые она открывает. Для меня это напоминание, что, даже будучи всего-навсего человеком, я могу создавать целые миры. Способность писать — это суперспособность. Писатели как по волшебству вызывают у человека эмоции — ужас, грусть, восторг, отчаяние, — просто расставляя слова в определенном порядке. Способность вызвать у человека сильные эмоции — это большая ответственность, и я никогда не относился к ней легкомысленно.

Поначалу я нагло считал, будто то, что я создаю из слов на бумаге, исходит от меня. Я считал своими идеи, образы и истории, появлявшиеся в голове, думал, будто их генерирует мой мозг, а я сам — кто-то вроде волшебника.

Но теперь я знаю, что творчество — особый талант. Когда я пишу, то не создаю продукт, как на фабрике или в лаборатории, а получаю. Моя задача — не покопаться в своем разуме в поисках персонажей, а попросить их меня посетить, а потом сдаться на их милость. Писать — значит слушать. Это нечто потустороннее — написанное исходит не от меня, оно, скорее, течет сквозь меня. Включая компьютер и приветствуя пустую страницу, я признаю свое поражение, как в тот момент, когда произношу молитву и скромно принимаю священный дар Бога.

Это не значит, что для написания книги или сценария не нужно мастерство. То, что я получаю, еще не до конца обрело форму. Я должен облечь возникающие в голове образы в слова, затем соединить эти слова в стройные предложения, а предложения — в связное повествование с началом, серединой и концом. Творчество — это танец с божественным. Чистый лист — приглашение. Идеи — приглашенные гости. Я использую слова, чтобы управлять ими. А это требует в равной степени и мастерства, и веры.

Некоторые преподаватели писательского мастерства говорят: если вы хотите стать писателем, нужно писать каждый день. Но я с этим не согласен. Чтобы разобраться в полученных образах, необходим жизненный опыт, иначе вы просто не сможете передать их достоверно. Невозможно создать эмоциональный текст, не испытав эмоций. Истории — это клубок из того, что предложено свыше, и всего, что вы узнали, почувствовали, увидели, пережили. Проще говоря, чтобы выдохнуть, нужно сначала вдохнуть. Жизнь — это вдох. Слова, ложащиеся на бумагу, — выдох.

Садясь перед чистой страницей, я всегда уделяю минутку, чтобы поблагодарить Бога за то, что вот-вот получу. И молча обещаю довериться и слушать. А затем позволяю образам течь сквозь меня.

Положив пальцы на клавиатуру, чтобы начать сценарий, который либо проложит мне путь к величию, либо покончит с этим грандиозным экспериментом, я напомнил себе, что нужно открыть душу. Потому что, если я буду писать не душой, ничего не получится.

Я сделал глубокий вдох, а потом долгий, освободительный выдох. И начал печатать.

Глава 27

Договор пришел по имейлу, когда Либби готовила ужин.

Я просмотрел его. Это был только черновик, но меня приободрило, что его прислали так быстро, значит, студия действительно хочет приступить к работе.

На этом этапе еще нет никаких гарантий, что по моему сценарию снимут фильм, но Лора собиралась установить в договоре штрафы, если фильм не снимут, а это увеличит шансы на съемку.

Мне еще не заплатили, но сумма в опционе выглядела справедливой, и я получу ее сразу же. Я также получал гарантию участия в съемочном процессе, то есть мне заплатят за дополнительную подготовку сценария, часть авансом, а часть в конце. Обе выплаты в сумме составляли чуть больше сотни тысяч — хватит на еду и выплаты по ипотеке почти на весь следующий год.

А всего, если Джек снимет фильм, я смогу заработать почти семизначную сумму. Этого не просто достаточно, чтобы девочки снова смогли заниматься танцами, это меняет все. Мы сможем закрыть ипотеку и вернуть бриллиант Либби. Я собирался сделать все возможное, чтобы получить эти деньги.

— Угадай, что я получил от Джека Кимболла, — крикнул я жене, помахав в воздухе айпадом, на экране которого был открыт файл с контрактом.

Либби чистила авокадо для гуакамоле, и на носу у нее был кусочек зеленой мякоти.

— Хламидиоз? — предположила она и засмеялась над собственной шуткой.

— У нас же было только одно свидание! — пошутил я в ответ. — Я не из таких.

— Дай-ка посмотреть! — потребовала она, вытирая руки полотенцем.

Когда она попыталась забрать у меня айпад, я отдернул его. Она прищурилась.

— Я не обязан подписывать контракт, — поддел ее я. — Мы еще можем уехать обратно в Нью-Йорк, еще не слишком поздно.

— Ты прекрасно знаешь, что мне никогда по-настоящему не хотелось уехать обратно в Нью-Йорк.

И она говорила правду. Потому что ее самолюбие было еще больше моего, ей совершенно не хотелось давать отцу повод сказать: «А я ведь предупреждал».

Я отдал ей айпад. Она поднесла руку к губам.

— Это же почти… — начала она, но осеклась, словно боялась произнести эти слова.

И я сказал их за нее:

— Миллион долларов. Но только если он снимет фильм.

А так бывает редко. Шанс — один из тысячи. Но этого я ей не сказал. Пусть насладиться моментом. Она это заслужила.

— Конечно, снимет, — заверила она, и я улыбнулся. — Сценарий же гениальный! Как и ты.

Она обняла меня. Потом обхватила ладонями мое лицо и крепко поцеловала в губы.

— Я так тобой горжусь! — воскликнула она дрожащим от эмоций голосом. Но вдруг нахмурилась. — Откуда у тебя на носу авокадо?

— С твоего носа.

Она посмотрела на свое отражение в ноже и засмеялась.

— Боже мой!

Либби взяла полотенце, вытерла мой нос и свой. От ее улыбки я чувствовал такую легкость. Я уже и не помнил, когда в последний раз ощущал подобный прилив энергии, и вдруг понял, каким унылым был последний год.

— Где подписать? — спросила она, бодро листая документ.

Ее лицо горело от возбуждения. И я чуть не закричал от радости — прежняя Либби вернулась.

— Это всего лишь черновик, — пояснил я. — Сначала его должен просмотреть юрист, а на это потребуется время.

Ее лицо вспыхнуло.

— Значит, ты можешь получить еще больше!

Об этом я не подумал. Это было маловероятно, но мне не хотелось сейчас ее разочаровывать.

— Да, вполне возможно.

Она дошла до конца документа и вдруг притихла. Ее брови сморщились, как две маленькие гусеницы. Что-то не так.

— В чем дело? — спросил я.

Она выглядела озадаченной, и на секунду я забеспокоился — может, все это не по-настоящему, и встреча, и предложение всего лишь большая шутка. Мысль о возвращении в Нью-Йорк с поджатым хвостом вдруг всплыла в голове болезненным воспоминанием, наполнив меня страхом.

Либби повернула айпад ко мне и пролистала документ до страницы с подписью. Его пока не подписали, но это ведь только черновик. Так что ее беспокоит? Отсутствие подписи Джека?

— Он подпишет, когда будет готов окончательный договор, — заверил я. — А потом и я.

Она покачала головой и указала на то место, где должна была стоять дата и подпись Джека.

— Что там?

Я по-прежнему не понимал. Ее брови взметнулись вверх, как выгибающая спину кошка.

— Посмотри на название компании, — объяснила она.

Я прищурился на название компании, которая заключала со мной контракт, компании Джека Кимболла.

— «Счастливый случай», — прочитал я вслух.

И снова эти брови-кошки.

— Неужели не помнишь?

Я покачал головой. Я понятия не имел, о чем она говорит. Она цокнула языком, закрыла контракт и открыла браузер. Через несколько кликов она зашла на веб‑сайт округа Лос-Анджелес, а еще через секунду показывала мне данные по дому через дорогу — дому Холли. Либби ткнула в графу, где должен значиться владелец.

— Компания «Счастливый случай», — снова прочитал я, но теперь заплетающимся языком.

Наши взгляды встретились. По рукам у меня побежали мурашки.

— Это означает то, что я думаю? — спросила Либби.

Я кивнул и произнес вслух то, что она и так уже знала:

— Домом Холли владеет Джек Кимболл.

Она приоткрыла рот.

— Но… как? В смысле, почему? Какая может быть связь между Джеком Кимболлом и Холли?

Я покачал головой. Я не имел ни малейшего представления.

Но вдруг ощутил непреодолимое желание выяснить.

Часть 4

Саванна

Три месяца назад

Сколько стоит жизнь человека?

В десятом классе мы учили по истории, что все люди созданы равными, но все знают, что это чушь собачья. Жизнь того, кто многого достиг, стоит больше, чем жизнь бездельника. Здоровая жизнь стоит больше, чем полная болезней. Жизнь молодых стоит больше жизни уставших и старых. Папа всегда говорил, что мы равны перед глазами Бога, но если это правда, наверное, Бог хорошо хранит секрет, потому что мы обращаемся друг с другом совсем не так.

Я вернулась в провонявшую полицейскую машину, чтобы поехать на место аварии, на улицу, где я жила. Когда я сказала Келлогу, что оставила в маминой машине кое-что важное, то думала, он скажет, что не может меня отвезти, ведь это место преступления, придется подождать. Но он, видимо, пожалел меня, и вот я уже еду туда.

Не считая потрескивания полицейской рации, мы ехали в тишине. Район Норт-Велли не самый лучший в Лос-Анджелесе. Когда мы свернули на восток, к нашему району, я смотрела на длинную вереницу цветастых палаток, расставленных бездомными, и стену тележек из супермаркетов. Наблюдая за грязными и несчастными соседями, я снова задала себе вопрос: «Сколько стоит жизнь человека?»

Я размышляла над предложением того типа в дорогом костюме. Если я продам ему видеозапись и наше молчание, мы не сможем засудить того говнюка, который его послал. Когда дела вроде этого доходят до суда, присяжные должны определить стоимость потери, чтобы назначить сумму компенсации.

И снова мне пришлось спросить: сколько стоит жизнь человека?

Или, еще конкретнее: сколько стоит жизнь моего отца?

Папа никогда не зарабатывал много, но каждый день заботился о нас. Он делал все, что положено хорошему отцу — чинил машину, следил, чтобы работал интернет, подбадривал меня перед соревнованиями и отпаивал молочными коктейлями, если я проигрывала. Он научил меня кататься на доске для серфинга, играть «Джингл беллз» на гитаре, разжигать костер без спичек. Он покупал мне дурацкие подарки вроде радужных носков (каждый палец разного цвета) и пазла с моим портретом. И, не считая того случая, когда на три недели привел щенка, не обученного жить в доме, делал маму счастливой.

Но в расчет нужно брать не только жизнь моего отца. Тип в дорогом костюме кого-то выгораживал. Если видеозапись разоблачит его, как мы оба предполагаем, этот человек, который стоит гораздо больше, чем мой отец, отправится в тюрьму.

Так сколько стоит его жизнь?

Очень сложное уравнение.

Нам с мамой много не нужно. Но определенно понадобится помощь. Потому что мама не в состоянии заплатить по больничным счетам. И это стоит гораздо больше, чем я способна заработать в торговом центре.

Конечно, мы ничего не получим, если полиция уже нашла камеру. Скорее всего, так и есть, они ведь детективы, и их обязанность — собирать улики. Но если не нашли, то почему бы мне ее не забрать? Она ведь моя, папа подарил ее мне. Кто-то может сказать, это неправильно, но другой скажет, что я в своем праве.

Когда мы подъехали к месту аварии, там стояло несколько полицейских машин, и вдвое больше людей охраняли место преступления. Мы припарковались напротив нашего дома, и внезапно я поняла, что не могу пошевелиться. Я посмотрела на то место, где отец испустил последний вдох. На эти дома, деревья и небо, которые он увидел в последний раз.

Как я могла приехать сюда, не прокручивая в голове одну и ту же мысль: «Здесь умер мой папа, здесь умер мой папа, здесь умер мой папа?»

Паника набросилась на меня с сотней ножей, и мое зрение затуманилось. Я уже хотела выкрикнуть: «Нет, я не смогу, поехали отсюда!», но тут услышала смех. Кто здесь смеется? Что за хрень? Я посмотрела в окно и увидела двух копов, прислонившихся к своей машине, они улыбались и перешучивались, как в самый обычный день. Им было плевать на моего папу. Его смерть для них — просто работа. И тут я поняла, что если хочу получить за жизнь отца столько, сколько она стоила, мне придется добиться этого самой.

Келлог открыл мне дверь.

— Готова?

Я уняла свою ярость и вылезла из машины. Если там есть улики, я хочу их найти. Если можно заключить сделку, я сама хочу диктовать ее условия.

Жаркое полуденное солнце раскалило асфальт под ногами. Я пошла к «Чероки». Когда Келлог поднял желтую ленту, чтобы я подлезла под нее, я увидела темные пятна на полиэстере у него под мышками.

— Все нормально, — сказал он кому-то. — Она — член семьи.

Я прикрыла глаза рукой, чтобы не видеть ничего позади «Чероки», — разбитого стекла, покореженной двер и маленьких оранжевых конусов, обозначающих те места, где могли остаться улики, и сосредоточилась лишь на машине. Смотри только на машину, Саванна, только на машину.

Дверцы со стороны водительского сиденья не было, и я хорошо видела все внутри салона. Я посмотрела на зеркало заднего вида, куда папа прицепил камеру размером с мячик для гольфа.

Ее там не было.

У меня защемило в груди. Теперь мы с мамой оказались в руках системы правосудия, которая облапошит нас, как всегда облапошивала таких людей. Я не знала, сколько глаз на меня смотрят, но явно много. Будет выглядеть подозрительно, если я ничего не возьму, после того как Келлог привез меня сюда.

Я посмотрела на коврик у сиденья. Рядом с педалью тормоза лежал мамин брелок от ключей — маленький тролль с неоново-зелеными волосами. Глупо было брать его, но сойдет за памятную безделушку.

Я нагнулась, чтобы подобрать фигурку. И когда пальцы сомкнулись на пухлом пластиковом тельце, мой взгляд привлекло что-то под сиденьем. Внутри было темно, и я почти ничего не могла разглядеть. Салон джипа был чернильно-черным, как и видеорегистратор, который свалился с зеркала и ждал, пока его заберут.

Засунув в рукав маленький черный шарик, от которого зависела наша жизнь, я подумала о маме. Она ни за что не согласилась бы на непристойное предложение того человека, но сейчас лежала без сознания, так что решать мне. Скрыться с места аварии — это преступление, и мама захочет правосудия, скажет, что папа его заслужил. Однако правосудие не вернет папу. А если какой-то богатей отправится в тюрьму, это не решит наших проблем. Их решат только деньги.

Уходя с места аварии вместе с будущим, спрятанным в рукаве, я снова задумалась: сколько стоит жизнь человека?

Похоже, мы скоро это узнаем.

Маме не понравится то, что я собиралась сделать, но я ее единственная дочь, и она меня простит.

Мне никогда не приходило в голову, что она может не простить себя.

Глава 28

Я должна была уделять ей больше внимания.

Я была слишком взбудоражена тем, что у меня появился парень, и совершенно забыла о маме. Забыла, что при каждом шаге у нее болит колено. Забыла, что у нее жестоко отняли лучшего друга и постоянного спутника. Забыла, что она одна целыми днями.

Я старалась не зарыдать всю дорогу к больнице, но так и не смогла. Либби не произнесла слово «самоубийство». Но в этом и не было необходимости. Когда мы с Логаном подъехали к дому, по ее опухшему лицу я сразу поняла, что она плакала. И она снова расплакалась, когда рассказывала, как помогла Эвану затащить маму в машину. Либби пыталась приободрить меня, заверив, что все будет хорошо, но от этого мне только стало хуже. Потому что, если все и правда будет хорошо, нет нужды об этом говорить. А если б она в это на самом деле верила, то так не рыдала бы.

Либби предложила довезти меня до больницы, но Логан настоял, что сделает это сам. Я совершенно расклеилась, но он ничего не сказал. Даже не посмотрел на меня. В какой-то момент он попытался взять меня за руку, но я не ответила на пожатие, и он отпустил мою ладонь.

Я думала, что смерть папы — это худшее, что может случиться в жизни. Но папа умер случайно. А если умрет мама, виновата буду я. Это я убью ее своим эгоизмом. Я знаю, дети иногда винят себя в том, что с родителями случилось что-то плохое, но в данном случае это чистая правда.

Когда она не появилась на соревнованиях, мне следовало понять — что-то не так. Она всегда приходила на соревнования. Она не из тех мам, которые во время гонки пробиваются в первые ряды зрителей и кричат: «Ну давай, давай!» Но она всегда была там, на трибуне, и молча болела за меня.

Однако сегодня она впервые не пришла. А я впервые даже не обратила на это внимания.

Может, меня изменили деньги. Когда-то я была вполне приличным человеком, заботливой и почтительной дочерью. А теперь — просто дрянь. Говорят, деньги развращают. И я живое тому доказательство.

Я вспомнила прежнюю жизнь, когда мы были бедными. Мы не могли позволить себе дизайнерскую одежду или суши в ресторанах, но почему-то жизнь все равно казалась наполненной. Я предпочла бы покупать не чьи-то «когда-то любимые» джинсы и свитера в секонд-хенде, но они были не так уж плохи. Мама превращала это в игру: кто поймает лучший улов за пятьдесят баксов? Я всегда выигрывала. Приза не было, не считая удовлетворения, когда я в очередной раз говорила папе, как переиграла маму в шопинге. Нам многого не хватало, но при этом у нас было куда больше, чем сейчас. Больше времени вместе, больше смеха, больше возможности побыть собой. Я вдруг поняла, что счастье не купишь за деньги. Однако они легко могут его отнять.

Я думала, что Логан просто подвезет меня к больнице, но он припарковал машину и пошел вместе со мной. Маму уже поместили в отдельную палату и разрешили нам к ней зайти. Мы вошли туда молча. Я слишком ненавидела себя, чтобы говорить. А что сказать девочке, которая довела мать до попытки самоубийства? Я нравилась Логану, но если он узнает, какое я чудовище, то выкинет меня, как скисшее молоко.

Дверь в палату была открыта. Мама спала. Она была очень бледная, из носа у нее торчала трубка. Мне одновременно хотелось броситься к ней и убежать, поэтому я просто застыла на месте как дура.

Со слов Либби я поняла, что ее нашел Эван, поэтому не удивилась, что он сидит у ее кровати. Он как будто охранял ее сон. Я не могла решить, мило это или пугающе. Да и кто я такая, чтобы судить?

Увидев меня, он встал.

— Саванна, — сказал он. — Мне так жаль…

Я заплакала. Потому что это я должна была извиняться. Он как будто хотел обнять меня, и я не знала, как к этому относиться. Он спас мамину ногу, а теперь и жизнь. До сих пор я хотела видеть в нем врага, но что, если на самом деле это совсем не так?

— Привет, я Логан, — произнес Логан. — Парень Саванны.

На секунду между ними повисла напряженная тишина. Или я это лишь вообразила, потому что знала — я не заслуживала бойфренда, и может, Эван тоже это понимал.

— Эван, — представился он. — Друг семьи.

Эван отступил, чтобы я могла занять место у маминой кровати.

— Мы оставим тебя наедине с ней, — мягко сказал он и посмотрел на Логана.

— Ты хочешь остаться с ней наедине, малыш? — спросил Логан, и я кивнула, хотя и не была уверена.

Когда мама была в больнице в прошлый раз, я пробиралась к ней в постель и всю ночь лежала рядом, оберегая ее, как она когда-то оберегала меня.

Но я ее подвела. Я не заслуживаю ни ее общества, ни утешения.

Я наклонилась.

— Прости, мамочка, — прошептала я ей в щеку, но мама не пошевелилась. Я схватила ее за руку. — Теперь я с тобой.

Я была так близко к ней, что почти слышала ее сердцебиение.

Я зажмурилась и стала молча молиться.

«Пожалуйста, Господи, я все отдам, только пусть она поправится», — молилась я, не словами, а сердцем.

Я положила голову рядом с ней и стала ждать, ответит ли Господь на мои молитвы.

Либби

Три месяца назад

— Я могу взять какой угодно топпинг? — спросила Марго, глядя на контейнеры с разноцветными конфетами в кафе-мороженом с автоматами самообслуживания. Мне было не слишком приятно тратить на сладости сумму, на которую мы вполне могли все вместе поехать в «Диснейленд», но девочек уже давно пора было чем-то порадовать, и я решила, что мороженое как раз подойдет. Им нравилось смотреть, как из автомата вытекает похожая на взбитые сливки масса, и самим нажимать на рычаг. Нас поражало разнообразие необычных вкусов: немецкий шоколадный пирог, лимонный бисквит, чизкейк «красный бархат». Обязательно нужно было попробовать все.

— Конечно, — ответила я.

Ассортимент топпингов был просто ошеломительный: мармеладные червячки, печенье «Орео», клубника, киви, шоколадная помадка. Самый страшный кошмар дантиста.

— Бери что хочешь.

— Даже если это будет стоить дороже?

Я услышала в голосе дочери тревогу, и у меня сжалось сердце.

Мои родители никогда не беспокоились о деньгах. Мы жили в прекрасном доме, где было достаточно места для семьи из пяти человек. Мы с сестрами никогда не боролись за ванную, потому что у каждой была своя. У мамы имелись кабинет для чтения, музыкальная комната для игры на фортепиано и гардеробная с таким количеством обуви, что до некоторых пар приходилось добираться по лестнице.

Когда вещи старели — машина, телевизор, мебель в гостиной — мы их заменяли. Родители иногда обсуждали детали (Какого цвета? Размера? Кожа или бархат?), но цену — никогда.

Мы всегда принимали решения, исходя из того, что нам нравится. Арендуем лыжный домик в Аспене или в Стоу? Поедем на Барбадос или в Грецию? Купим «Мерседес» или «БМВ»? Мы никогда не задавали вопрос, что дешевле. Лишь «Что ты предпочитаешь?»

Большинство людей, вероятно, сочтут меня избалованной. Теперь я понимаю, что ненормально всегда получать что хочешь, но я никогда не знала другой жизни. Мы с сестрами не были неблагодарными. Мы всегда говорили «спасибо» и помогали по дому. Но нам никогда не отказывали в чем-то из-за слишком высокой стоимости. Я не боялась разориться, потому что не привыкла беспокоиться о деньгах. Пока не пришлось.

С тех пор как карьера Энди застопорилась, я покупала вещи только исходя из цены. Я выбирала спагетти за девяносто девять центов, а не те, что по доллару семьдесят девять. Покупала неизвестные бренды, вырезала купоны и следила за распродажами. Каждая покупка тщательно взвешивалась. Если цена меня не устраивала, я не покупала. И это было мне в новинку.

Раньше у меня была прислуга, но больше мы не могли этого себе позволить. Первой мы уволили приходящую раз в неделю домработницу. Теперь я сама занималась стиркой, мыла полы и драила туалеты. Вскоре после расставания с Розой мы сократили работу садовника, теперь он приходил не раз в неделю, а раз в месяц. Он косил лужайку и подстригал деревья (у меня не было нужных инструментов), а я пропалывала сад и сгребала листья и сосновые иголки. Мы перестали ходить в рестораны и ездить в «Диснейленд». Я стала для девочек учительницей рисования, поскольку танцы им пришлось бросить.

Меня не расстраивало, что приходится этим заниматься, но все же я была несчастна. Я больше не знала, кто я. Не узнавала собственные мысли («Подожду распродажу» или «Может, онлайн дешевле?») или слова, которые говорила девочкам («Ты можешь надеть это платье еще раз», «Нет, малину мы покупать не будем»). Кто эта женщина? Точно не я. Я никогда не запретила бы детям брать в магазине малину. Я никогда бы не стала продавать драгоценности, чтобы купить еды.

Но люди меняются.

Иногда к лучшему, иногда нет.

— Гулять так гулять, детка, — сказала я дочери.

А потом молча задумалась, что случилось со мной прежней.

Глава 29

Я знала, что нужно принести подарок, но что принести женщине, которая пыталась покончить с собой?

Очевидно, не бутылку вина, это выглядело бы ужасно. Мое печенье ей тоже ни к чему, она и сама отлично печет, и вообще, я уже приносила ей печенье, когда думала, что у нее есть мужчина, которому оно придется по вкусу. Цветы казались не подходящими случаю — слава богу, никто ведь не умер. И она принесла мне чудесную орхидею, мне не хотелось за ней повторять. Прежняя я точно знала бы, что принести. Я всегда чувствовала себя уверенно в таких вопросах, в самой себе. Но теперь стала во всем сомневаться, начиная от того, что принести больной подруге, и до того, кем я стала.

Я решила собрать корзину с фруктами. Все любят фрукты, они сладкие и разноцветные, и от них не растолстеешь. Я сама сложила в корзину яблоки, груши, киви, виноград и мандарины — лучшее, что было в это время года, — положила их в пакет и завязала веселенькой желтой лентой. Я выждала, пока Саванна уйдет в школу, пересекла улицу и позвонила в дверь.

Холли вернулась из больницы всего несколько часов назад, но мне не хотелось, чтобы она осталась одна в первый же день. Пусть знает, что у нее есть друзья, которые беспокоятся о ней, с которыми можно поговорить. Да, мне было любопытно, почему наниматель моего мужа владеет ее домом, но я не собиралась говорить на эту тему. Я хотела поддержать ее, а не судить. Поэтому я собиралась утихомирить любопытство и просто побыть хорошей подругой.

Когда Холли открыла дверь, на ней были мешковатые спортивные штаны и простая белая футболка. Без косметики она казалась такой юной! Если б дочь была хоть немного на нее похожа, они выглядели бы сестрами.

— Я принесла тебе фрукты, — сказала я, и она слегка улыбнулась, как человек, который слишком смущен, чтобы ответить. — Конечно, тебе, наверное, нужно отдыхать, но я не хочу, чтобы сегодня ты оставалась одна, — добавила я в качестве извинения, но чтобы она поняла — я не позволю ей сделать такое еще раз.

Саванна написала мне, что анализ крови не показал существенных повреждений, но по крайней мере пару дней Холли будет мучиться как от сильного похмелья.

— Так мило с твоей стороны, — поблагодарила она, рассматривая сверкающие красные яблоки и гроздья белого винограда. А потом вдруг добавила: — Боюсь даже представить, что ты обо мне думаешь.

— Боюсь даже представить, что ты думаешь обо мне! — выпалила я, перенаправляя весь стыд и сожаления на себя. — Я знала, что у тебя в жизни непростой этап, но никак тебя не поддержала, я ужасная подруга. Прости меня.

Она нервно покрутила волосы и посмотрела на меня.

— Я только что поставила кофе, — начала она, и я не могла понять — то ли она приглашает меня войти, то ли хочет от меня избавиться.

— Если ты хочешь побыть одна, конечно, я пойму, — сказала я, хотя мой тон и предполагал, что оставлять ее в одиночестве я не собираюсь. — Но ты не должна сейчас быть одна, — продолжила я. — Я положила в корзину свои любимые груши и не оставила ни одной себе, и они отлично подойдут к кофе!

Может, вышло и не слишком изящно, но я и правда не хотела, чтобы она меня спровадила.

— Если ты не возражаешь, что я выгляжу вот так, — показала она на свое лицо без косметики.

Я с облегчением улыбнулась.

— Шутишь? Ты выглядишь потрясающе! — заявила я. — Если б у меня была такая кожа, я бы вообще никогда не красилась, ни за что!

Теперь ее улыбка стала искренней. Она открыла дверь пошире, и я вошла.

— Я уже отсюда чую кофе, — сказала я, вдыхая насыщенный карамельный аромат.

Ее дом был безупречен. Точнее, дом Джека Кимболла был безупречен, ведь это Джек им владеет. Я отогнала эту мысль. Сейчас не время раскрывать, что я случайно узнала, кто стоит за «Счастливым случаем». Я была здесь как друг, а не как любопытный сыщик.

Я нарезала груши, а Холли налила мне чашку прекрасного кофе, и мы сели в солнечном уголке для завтрака. Я намеревалась поболтать о чем-то легкомысленном, например, как моя второклассница объявила, что у нее есть бойфренд, о посаженных прошлой весной гардениях, которые ни с того ни с сего стали чахнуть, но она решила начать сразу с тяжелой артиллерии, и я последовала ее примеру.

— Эван сказал, что ты помогла ему, ну, когда… — начала она и посмотрела на кончики своих пальцев.

Я заметила, что маникюра на них больше нет, ногти неровные и обкусанные, прямо как мои.

— Оказалась в нужном месте в нужное время, — попыталась я приглушить серьезность случившегося. — Он бы и без меня справился.

Я с радостью уступила ему роль героя. По правде говоря, я ничего такого не сделала, только втащила ее промокшие ноги на заднее сиденье.

— Просто чудо, что он меня нашел, — сказала она и начала объяснять: — Видимо, он получил предупреждение о протечке и решил заехать перезагрузить сигнализацию.

Она по-прежнему хотела убедить меня, что они не вместе. Если попытка самоубийства была вызвана чувством вины из-за их отношений, я не хотела давить и не стала развивать эту тему.

— Слава богу, что сработала сигнализация, — сказала я, но не сдержалась и добавила: — Хотя, честно говоря, мне кажется, что у него наверное сработало что-то вроде шестого чувства.

Я рассказала ей про случай с Марго в районном бассейне. Девочка, которая не умела плавать, последовала за ней к глубокой части и запаниковала, когда поняла, что под ногами нет дна. Я читала книгу, ведь Марго отлично плавает, и к тому же рядом дежурил спасатель, но когда та девочка схватилась за мою дочь, меня прямо-таки дернуло поднять взгляд. Через три секунды я уже была в воде.

— Думаю, мы чувствуем, когда наши любимые в беде, — заметила я.

— Ну, Эвану нет до меня дела, — ответила Холли. — Понимаю, как это, наверное, выглядит, но между нами ничего нет. Мы едва знакомы.

Мне не хотелось ей возражать, но я видела, как смотрел на нее Эван, вынося из дома. Так не смотрят на человека, до которого нет дела. Интересно, покойный муж смотрел на нее так же? И имеет ли это какое-то отношение к его преждевременной смерти? Я по-прежнему терялась в догадках о причине смерти ее мужа. Может, он узнал про обожателя жены и съехал с обрыва? Я понимала, что спрашивать опасно, но не могла совладать с любопытством.

— Тогда откуда ты его знаешь?

Ее ответ был неожиданным в той же степени, как если бы ее голова вдруг превратилась в птицу и выпорхнула в окно.

— Он работает на владельца этого дома.

И я, конечно, я знала, кто это. Потому что мой муж тоже на него работал.

— Вот как! Так ты снимаешь дом! — сказала я, ухватившись за возможность сменить тему на менее деликатную.

Тот факт, что Джек Кимболл владелец ее дома и наниматель моего мужа — безумное совпадение, но едва ли ошеломительное. У Джека Кимболла наверняка много домов. Он ведь киномагнат, а магнаты владеют недвижимостью — поэтому они изначально и становятся магнатами.

— Ты знаешь, кто владелец? — спросила я, горя желанием рассказать ей о совпадении.

Если она еще не в курсе, то наверняка ей будет интересно узнать, что дом сдает Джек Кимболл. И что мой муж тоже с ним связан.

— Нет, — ответила она. — Дом нашел Эван, и мы имеем дело только с ним.

Раз домом владеет компания, нет ничего удивительного в том, что Холли не знает настоящего хозяина. Я ведь тоже узнала о нем всего несколько дней назад, да и то только потому, что читала контракт Энди.

— И ты никогда его не спрашивала? — спросила я, подготавливая свое откровение.

Я не могла дождаться, как расскажу ей о знаменитом владельце. А если почувствую, что ей неприятно, как я вынюхиваю подробности, то просто объясню, что наводила справки о доме, желая узнать, за какую цену могу продать свой. Люди постоянно так делают.

— Мне не скажут, — ответила она, и мое предвкушение достигло пика.

Вполне понятно, почему Джек Кимболл хотел сохранить свое имя в тайне. Но я решила, что могу поделиться секретом.

— Потому что человек, который владеет домом… — начала она и опустила взгляд на чашку.

— Что? — спросила я, решив, что она все-таки знает, просто дразнит меня.

Она поставила чашку и посмотрела мне прямо в глаза.

— Человек, который владеет домом, убил моего мужа.

Я чуть не свалилась со стула. Наверное, я выглядела совершенно ошарашенной, потому что она объяснила:

— Он поселил нас тут бесплатно. Чтобы мы не пытались выяснить, кто он, и выдвинуть обвинения.

Я была слишком потрясена, чтобы говорить. Если ее слова правдивы, Джек Кимболл, способный одним взмахом руки вытащить нас из нищеты, убийца.

И этого не знает никто, кроме меня.

Джек

Три месяца назад

Лучше бы за рулем был я. Тогда я немедленно пришел бы с повинной. Я принял бы последствия, извинился и смирился с наказанием.

Да, это покончило бы с моей карьерой, но я неплохо пожил. Я добился такого успеха, о котором и мечтать не мог, я хорошо обеспечил семью и прожил пятьдесят лет полной жизнью.

Я подумывал сказать, что виноват я, но это было слишком рискованно. Не потому, что я боялся тюрьмы, нет. Я боялся, что вычислят истинного виновника. В тот день я был на работе, все сотрудники меня видели. Даже если я заставлю их солгать, чего я сделать не мог, да и не стал бы, я работал на территории студии — там повсюду камеры, снимают всех, кто входит и выходит. Отрицать, что я был на работе, когда случилась авария, было бессмысленно. Я провел в офисе все утро.

А еще есть записи телефонных звонков. Тот жуткий утренний звонок, от которого мой завтрак чуть не выплеснулся наружу. Поначалу я даже не понял, о чем он говорит. «Помедленнее, я тебя не понимаю, — повторял я ему, пока не сообразил, что произошло нечто ужасное. И тогда сказал строгим голосом: — Повесь трубку, встретимся дома».

Всю дорогу домой я молился в надежде, что не так все понял. Он говорил путано, его захлестывали эмоции. Может, я неправильно расслышал, может, он вовсе не говорил: «Кажется, я его убил». Но почему тогда он так рыдал?

Двадцать минут до дома прошли как в тумане. Я не чувствовал тела. Я вел машину на автопилоте, останавливаясь на красном, прибавляя скорость на зеленом. Все это не по-настоящему. Такое не может произойти с человеком вроде меня. Трагедии случаются с ущербными людьми. А я трудоголик, здоров и благополучен. Этого просто не может случиться. Только не со мной.

Чтобы уберечь себя от боли, человек пойдет на что угодно. Он будет лгать, обманывать, воровать, даже прибегнет к насилию, лишь бы спастись. Это заложено в нашей ДНК. Так мы устроены.

Пока у нас не появятся дети. Тогда фокус смещается с защиты себя на защиту ребенка. И это вполне понятно. Мы — это сегодняшний день, а они — завтрашний. Дети — наше будущее, наше наследие, наше хронологическое продолжение.

Я затормозил у дома и открыл гараж. Он был уже там, сидел в джипе. Я видел очертания его сутулых плеч над рулем.

Я припарковался и вышел из «Порше».

Потом зашел в гараж и обнял сына.

Глава 30

— Нам нужно поговорить, — объявил Эван, когда я ответил на звонок. Было уже поздно, одиннадцатый час, но он сказал, что не может ждать до утра. — Я приеду.

Голос у него был расстроенный. Не в его стиле показывать эмоции, по крайней мере мне. Я знал его как дисциплинированного и сдержанного профессионала. Я старался не паниковать, но возможные причины его визита испугали меня до чертиков. Кто-то нашел улики, связывающие меня с местом происшествия? Холли проговорилась? А может, у Саванны вдруг проснулась совесть?

Я поцеловал жену, пробормотал, что мне нужно сделать кое-что по работе, и пошел в кабинет, ждать. Мы никогда не разговаривали об аварии по телефону. Только с глазу на глаз. Это было наше железное правило. Но я пытался приободриться — если он ничего не сказал мне по телефону, это еще не значит, что новости катастрофические.

Я подумал о том, как авария изменила мою жизнь. Мой сын должен был сейчас учиться на первом курсе колледжа, но я не пустил его, пока все не прояснится. Сказал, что он должен жить поближе к дому, найти работу, пока все не уляжется. Он этому не обрадовался, но подчинился.

Его учебу отложить было нетрудно. Я лично позвонил декану, объяснил, что у нас возникли «семейные обстоятельства». И все, готово.

Кейт удивилась, когда сын объявил ей, что хочет отложить учебу в колледже, но не выразила разочарования. Ей нравилось, что он дома. Иногда он ужинал вместе с нами. Она готовила его любимые блюда — жареные креветки, спагетти карбонара, джамбалайю, — хотя это и угрожало моей талии.

Звякнул телефон — Эван написал, что подъехал, и я пошел открывать ему дверь. Кейт заваривала себе на кухне вечерний чай. Вряд ли она могла бы услышать нас на фоне закипающего чайника, но на всякий случай я осторожничал.

— Спасибо, что приехал, — сказал я, пожимая ему руку. — Пройдем в мой кабинет?

Он знал, что эти формальности только для вида, и подыграл мне.

— Да, разумеется.

Мы молча вошли в кабинет. Наверное, так в темноте крадется человек, который завел интрижку на стороне. Я решил держать случившееся в тот день в секрете от Кейт, и теперь было уже поздно сдавать назад. Она понятия не имела, что я изменил назначение трастового фонда нашего сына. Эту идею выдвинул Эван, как способ скрыть выплату и от налоговой службы, и от моей жены. Конечно, моему сыну будет неприятно потерять деньги, но гораздо хуже ему будет, если все выйдет наружу.

Я открыл перед Эваном дверь кабинета и жестом пригласил его сесть, но он отказался, так что мы оба остались стоять. На встрече настаивал он, поэтому я ждал, пока он заговорит. И когда заговорил, голос звучал хрипло и дрожал от эмоций.

— У меня неприятные новости, — начал он.

Он выглядел измотанным. Что бы там ни стряслось, это явно его взбудоражило. Я приготовился к худшему. Он посмотрел на меня невидящим взглядом.

— Что случилось?

— Сегодня Холли пыталась покончить с собой.

К горлу комком поднялся стыд. Я схватился за стол, потому что ноги стали ватными. Мы говорили о том, что она может не выдержать, но никогда в жизни я не думал, что дойдет до такого.

— Боже мой, — пробормотал я и подумал о Саванне, как мы обрадовались, что поначалу пришлось иметь дело с ней. Мы никогда не думали о том, как это может повлиять на ее мать. — Она поправится?

Он кивнул.

— Да, слава богу. — А потом опустился на диван. — Я успел вовремя отвезти ее в больницу на промывание желудка.

Я представил себе все это. Я заслужил этот ужас. Мы с Эваном долго и напряженно молчали.

— Может, мне с ней поговорить? — предложил я.

Мне было ненавистно вот так прятаться в тени. Быть может, сейчас лучше всего сказать ей правду.

Но Эван так не думал.

— Исключено, — твердо заявил он.

Конечно, он был прав. Моя слава и популярность сгладили многие проблемы в прошлом, но эта слишком серьезна, даже для меня.

— Есть еще кое-что, — сказал Эван, и я тоже сел, надеясь, что худшее уже позади. — В больницу приходил твой сын.

Его слова сбили меня с толку.

— Что-что? — тупо переспросил я, не понимая, о чем он говорит. — Зачем это вдруг? Откуда он вообще узнал?

Ответ Эвана был настолько безумным, что я чуть не рассмеялся.

— Он встречается с дочерью Холли.

Я мысленно повторил эти слова, не сомневаясь, что плохо расслышал, а потом покачал головой.

— Логан прекрасно понимает, что должен держаться подальше от них обеих, — заверил я. — Он же не дурак!

Но Эван настаивал.

— Они встречаются. Он сам представился как ее бойфренд. Они держались за руки.

Я почувствовал, как затылок заливает гневом. Я точно не знал, на кого злюсь — на Эвана за то, что сказал нечто столь немыслимое, или на сына за то, что это немыслимое могло оказаться правдой.

— Может, это совпадение, — предположил я, но Эван только рассмеялся.

— Исключено.

Гнев превратился в панику. Логан умен, дьявольски умен. А значит, он точно знает, что делает, даже если я этого и не понимаю.

— Наверняка существует разумное объяснение, — настаивал я, хотя не мог придумать ни одного.

Логан был прекрасным сыном, способным спортсменом и круглым отличником. Я знал, что иногда ему приходится тяжело, непросто быть сыном звезды — никогда не знаешь, кто дружит с тобой искренне, да еще и приходится делить отца со всем миром. Но он хорошо держался под пристальным взглядом публики, по крайней мере, так мне казалось. Может, я что-то пропустил, пока по нескольку месяцев пропадал на съемках? Может, я чего-то о нем не знаю?

— Где он сейчас? — спросил Эван, и я покачал головой.

— Не знаю. Он же взрослый человек… — начал я, пытаясь оправдаться.

Но он меня прервал:

— Так найди его, — рявкнул мой адвокат. — Мы должны узнать, что он там задумал.

Эван никогда раньше не повышал на меня голос, но я пропустил грубость мимо ушей. Потому что в это кошмарное мгновение понял — сейчас я нуждаюсь в нем как никогда прежде.

Саванна

Три месяца назад

В восемь утра раздался стук в дверь.

Мы знали, что полицейские захотят с нами поговорить, просто не думали, что они явятся в такую рань.

Я провела Келлога и его напарника в штатском в гостиную и пошла в спальню, будить маму.

— Мам, — я коснулась ее руки. — Они здесь.

Она поморгала. Выглядела она потерянной. Но в последние дни такое случалось часто.

— Я сделаю тебе кофе, — сказала я, подавая ей лифчик и спортивные штаны, которые она могла натянуть поверх забинтованной ноги. — Нет смысла просить полицейских зайти попозже. Чем скорее мы через это пройдем, тем лучше.

— Можете сесть, если хотите, — предложила я полицейским, когда поставила кофе вариться и вернулась в гостиную.

Келлог немного запыхался, преодолевая три лестничных пролета, но тот, что в штатском, отверг мое предложение стоической улыбкой, так что оба остались на ногах.

Через пару минут аромат свежего кофе все-таки вытащил маму из постели. Она была еще сонная, но все равно хорошо выглядела, когда присоединилась к неожиданным гостям.

— Доброе утро, — сказала она. — Надеюсь, вы не возражаете, если я сяду?

— Конечно, — ответили оба в унисон.

На кухне стала плеваться кофеварка, и я воспользовалась предлогом, чтобы выйти. Мне необходимо было выйти. Я задыхалась. Мама собиралась вбить последний гвоздь в ящик Пандоры с секретами. После того как она солжет полиции о том, что мы сделали, пути назад не будет. Я напомнила себе, что нам пришлось на это пойти, и она теперь не должна рассказывать правду, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Любые подробности, какие сможете вспомнить… — услышала я, открывая буфет, чтобы достать чашки.

Я вдруг поняла, что не знаю, о чем она расскажет. Мы не обсуждали, как отвечать на вопросы полиции, да и вообще ничего не обсуждали — как жить без папы, что делать, если нас разоблачат. Я никогда не спрашивала ее, хочет ли она этого, потому что, если она не хочет… Попытаюсь ли я ее переубедить? Мне не хотелось стать нищей. Не хотелось быть объектом жалости. И меньше всего мне хотелось возвращаться в старую школу. При одной мысли обо всех их слезах, объятиях и «ох, боже мой, мне та-а-ак жаль» хотелось сбежать куда подальше.

Учителя уже объявили, что я могу закончить десятый класс дома, и освободили от оставшихся проектов. Как только мама вернулась домой, я забрала все из школьного шкафчика и попрощалась с друзьями. Я не знала, увижу ли их когда-нибудь, но мне было плевать. Я ненавидела это место. Мне хотелось учиться в школе, где можно ходить по коридорам с гордо поднятой головой. Хотелось учиться там, где есть настоящая команда по легкой атлетике и раздевалка с работающим душем. Хотелось быть рядом с людьми, которые стремятся к чему-то большему, чем просто окончить школу. Хотелось иметь друзей, которым не приходится работать по выходным, и с ними можно просто где-нибудь зависнуть. Хотелось завести парня. Из хорошей семьи, чтобы он мог сводить меня куда-нибудь и отвозил домой на машине.

Но помимо всего этого мне ужасно не хотелось быть девочкой, чей папа умер.

Чтобы на меня не смотрели с жалостливой полуулыбкой («Вот бедняжка!»). Мне не хотелось оставшиеся два года избегать директора Прайса, которого я залила слезами и теперь не могла посмотреть ему в лицо. Не хотелось, чтобы кто-нибудь сделал сайт по сбору средств, приносил нам обноски или лазанью. Не хотелось, чтобы меня обсуждали, жалели, пялились на меня, опекали или избегали. Не хотелось заверять всех, что у меня все хорошо, потому что иногда это может быть не так. Не хотелось, чтобы каждый разговор начинался с соболезнований по поводу смерти моего папы, и не хотелось ненавидеть тех, кто эти соболезнования не приносил. Люди будут говорить, что не поднимают эту тему, чтобы не напоминать мне о нем, как будто я и так не думаю о нем каждую чертову минуту каждого дня.

Мне хотелось двигаться дальше. И больше того, не хотелось возвращаться назад.

Я достала из холодильника молоко и понюхала его, убедившись, что оно не прокисло. Теперь нас осталось всего двое, и скоропортящиеся продукты лежали в холодильнике дольше. Я уже выбросила мясную нарезку, несколько помидоров, два авокадо и кусок заплесневевшего сыра.

— Простите, но я ничего не помню, — услышала я мамин голос, открывая ящик с приборами.

Я уже собралась выудить ложку, как детектив задал вопрос, от которого я замерла и похолодела.

— Вы знаете, для чего этот провод?

Уголком глаза я увидела, как Штатский держит двумя пальцами провод. Провод от видеорегистратора. Моя рука зависла над чайными ложками. Я ждала маминого ответа.

— Для сотового телефона? — спросила мама.

— Нет, не для телефона, — ответил Келлог. — Это не USB.

Штатский подошел ближе, чтобы показать ей. Мама посмотрела на провод и пожала плечами.

— Я не разбираюсь в технике, — сказала она, не соврав.

Когда папа показал ей видеорегистратор, она лишь закатила глаза и назвала это «нелепой тратой денег». И в то время я с ней согласилась.

— У вас есть навигатор? — спросил Келлог.

Мама покачала головой.

— Я всегда пользуюсь телефоном.

И это тоже была правда.

— А видеорегистратор? — поинтересовался детектив.

Кофеварка выплюнула последние капли кофе в чашу. Это была мамин шанс все рассказать, добиться правосудия для папы. Я крепко зажмурилась, ожидая, что она им воспользуется.

— Машина была старая, — сказала мама. — Мы не покупали модного оборудования.

Я открыла глаза и увидела, что рука дрожит. Я сжала ее в кулак — ком такого же размера рос у меня в горле. Видеорегистратор был спрятан у меня в комнате, копы стояли всего в десяти шагах от него. А видеозапись уже загрузилась на телефон, он автоматически скачивал видео, когда находился в радиусе действия камеры, без пароля, и сейчас лежал у меня в заднем кармане.

— Очень жаль, — вздохнул Келлог. — Видеорегистратор сильно упростил бы нам работу. Но у нас есть и другие методы, не волнуйтесь.

Я вдруг поняла, что задержала дыхание. Я взяла кофейник и скрыла выдох за звуком льющегося в кружку кофе. Опытный детектив наверняка заметил бы, что мама что-то скрывает. Но мы были нищебродами, и нам высококлассные детективы не полагались. Я не знала, злиться мне или радоваться.

Келлог спросил, хотим ли мы заявить об угоне машины, а потом извинился, что этот провод, для чего бы он там ни предназначался, единственное, что они успели достать из машины, прежде чем она исчезла.

Я старалась не думать о том, какого рода люди способны угнать машину из-под носа у копов.

Но, как мне еще предстояло узнать, они способны и на кое-что гораздо худшее.

Глава 31

Всю ночь я провела в больничной палате. «Прямо как раньше», — думала я, ворочаясь на узкой раскладной койке. Маму выписали рано утром. Я не хотела, чтобы возникли вопросы, где я — дети из школы Калабасаса не прогуливают, — поэтому отправилась в школу прямо во вчерашней одежде, взбодрившись тройным эспрессо.

Если кто-то из моих друзей и знал, что у мамы была передозировка, то не подал виду. Как всегда, Триша попросила меня помочь ей сделать работу над ошибками в тесте по алгебре, Николь во время обеда снова попросила мой телефон, потому что ее наказали, отобрав мобильник, а учительница английского по-прежнему требовала меня объяснить роль Корделии в сюжете «Короля Лира», и все так же цокала языком, когда я не могла ответить. Я училась в школе, о которой всегда мечтала. Мне нравился новый блестящий шкафчик, шикарный класс со встроенными светильниками и мягкими сиденьями, химическая лаборатория с достаточным количеством горелок Бунзена, чтобы хватило каждому. Я старалась не думать о том, как сюда попала, потому что такие мысли могли все испортить.

Наконец, прозвенел звонок. С трепетом в сердце я собрала учебники и отправилась к выходу. И с облегчением увидела, что мама уже там. Когда я села в машину, мама улыбнулась и как ни в чем не бывало спросила, как прошел день. Я ответила, что сегодня у нас нет тренировки, хотя это была ложь. Мне не хотелось оставлять ее одну на целый день, чтобы она терзалась виной и грустила, с нее уже достаточно.

Когда мы оказались дома, она сказала, что ей нужно прилечь, и пошла к себе. Через несколько минут она позвала меня, я поднялась и встала у кровати.

— Сядь, — мягко попросила она, и я села на кровать.

Мама взяла меня за руку и крепко держала, как будто я ребенок.

— То, что я вчера сделала, — сказала она, — было ужасно эгоистично.

У меня сжалось горло. Я всеми силами сдерживала слезы. Мне не хотелось, чтобы она чувствовала себя виноватой, ведь именно из-за этого все и произошло.

— Я хочу, чтобы у тебя была хорошая, насыщенная жизнь. Чтобы ты получила то, чего никогда не было у меня. Мне просто не хотелось стоять у тебя на пути ко всему этому, понимаешь?

Я кивнула, хотя и не понимала, о чем она. Она ведь моя мама, без нее меня вообще не было бы на свете. Как она может встать у меня на пути?

— В общем, это было глупо и больше не повторится. Пожалуйста, не переживай за меня.

Она выглядела очень уставшей, веки набрякли, под глазами синяки, и я кивнула, как будто согласилась, но все равно страшно волновалась.

— Утром заходила Либби, — сообщила она. — Я боялась с ней подружиться. Боялась подружиться с кем бы то ни было. Наверное, думала, что не заслужила друзей?

Эта фраза прозвучала как вопрос, и я кивнула, показывая, что поняла.

— Ты ей рассказала? — спросила я, не зная, что на самом деле я хочу услышать.

Очень рискованно доверять нашу тайну даже самым верным друзьям. Но держать все в себе тоже, как оказалось, опасно.

— Не все, — ответила мама, — но достаточно, чтобы не притворяться той, кем я не являюсь. И знаешь что? Мне полегчало.

Она улыбнулась, но мне по-прежнему было не по себе. Она пытается сказать, что и я могу с кем-то поделиться? Как много я могу открыть?

Она сжала мою руку и закрыла глаза. Я знала, что она хочет поспать, поэтому решила отложить свои вопросы и пошла вниз, делать уроки. Но с Шекспиром нелегко, даже когда можешь сосредоточиться, так что далеко я не продвинулась. Снова и снова перечитывая три строфы, я думала над ее словами о том, что она не заслужила друзей. И поняла, что чувствую то же самое, каждый день, просто я пыталась справиться с этим, расхаживая по магазинам и притворяясь кем-то другим.

Темнело. Я уже собиралась порыться в холодильнике и найти, чем перекусить, как в дверь позвонили. Мне следовало догадаться, что приедет Логан. Он весь день присылал мне сообщения, смешные мемы вроде кошки на ветке («Держись, котенок!») и танцующих цветов, которые поют: «Завтра снова взойдет солнце!» В больнице я так расклеилась, что отослала его. Мне не хотелось, чтобы он видел меня плачущей, с опухшим лицом. Не хотелось вызывать у него жалость, хотя, возможно, уже слишком поздно.

— Привет, — сказала я, открыв дверь.

Я пыталась говорить как ни в чем не бывало, будто все прекрасно.

— Мне не хватало тебя на тренировке, — он вынул из-за спины букет желтых роз.

Они были такого солнечного цвета, что прорезали темноту как световой луч.

— Почему ты так добр ко мне? — спросила я.

Я не заслуживала цветов после того, что сделала с мамой. И теперь мне стало еще хуже.

— Потому что ты моя девушка, — просто ответил он.

Я никогда не была чьей-то девушкой, и мне никогда не дарили цветы, разве что родители на выпускной в восьмом классе. Но этот букет был просто шикарный — на каждом стебле крепилась маленькая пробирка с водой, чтобы цветы не завяли.

— Пригласишь меня войти? — спросил Логан.

Я выглядела дерьмово и чувствовала себя так же, но цветы явно были дорогие. Он перешагнул через порог, и я закрыла за ним дверь.

— Как мама? — поинтересовался он, и я стиснула зубы, чтобы не расплакаться. Я боялась, что не сдержусь, если заговорю, и поэтому просто пожала плечами. Логан притянул меня к себе и обнял, целлофановая обертка букета, зажатого между нами, захрустела. — Все будет хорошо сказал он, зарывшись носом мне в волосы. Он отпустил меня и посмотрел на цветы. — Давай поставим их в воду.

Я нашла вазу, и мы поставили цветы на кухонный стол.

— Мне нужно проверить, как там мама, — сказала я. — Она наверху, отдыхает.

Мне было неприятно, что Логан видит меня такой, и я надеялась, он поймет намек и уйдет, но вместо этого он спросил:

— Хочешь, я пойду с тобой?

Я не хотела, но все равно кивнула. Он сбросил обувь, взял меня за руку, и мы пошли вверх по лестнице. Я велела ему подождать в моей комнате, пока я загляну к маме, а затем пошла по коридору к ее открытой двери.

Сделав несколько шагов, я остановилась у ее кровати. Мама лежала на спине, с руками по бокам и закрытыми глазами. Я видела, как мягко поднимается и опускается ее грудь — она спала. Не знаю, почему я так беспокоилась. У нее больше не осталось таблеток, это я проверила, а все остальные способы были сложными и малоприятными. И все-таки мне было не по себе.

— Как она? — спросил Логан, когда я вернулась в свою комнату.

Он сидел на моей кровати и пытался сложить кубик Рубика. Я не хотела говорить о маме, поэтому сменила тему.

— Не так-то просто, — сказала я, показывая на кубик, и он засмеялся.

— Да, нужно хорошо соображать! — игриво произнес он.

От его смеха все во мне завибрировало, и я немного расслабилась.

— Нужно просто запомнить последовательность движений.

Я села рядом, и он отдал мне кубик. Когда я взяла кубик из его протянутой руки, наши пальцы соприкоснулись. Он приподнял мой подбородок. Его глаза были как вода, чистые, голубые и глубокие.

— Не хочу, чтобы ты проходила через это в одиночестве. Я здесь. Можешь на меня положиться.

Его взгляд был как наркотик. Я хотела отвернуться, но не могла. Я вспомнила мамины слова о том, что ей стало лучше, когда она выговорилась. И тоже решила пройти по тонкому льду.

— Ты многого не знаешь, — начала я и зажмурилась.

Я понимала, что не должна больше ничего говорить, но так изнурительно было хранить все эти тайны. А я должна быть сильной ради мамы, особенно теперь.

— Так расскажи, — поторопил он.

И я представила, как чудесно будет сбросить груз с плеч. Рассказать кому-нибудь, как рассказала мама.

— Авария, в которой погиб мой отец… — произнесла я.

Я расскажу только самое основное, не все. Только то, что о нас заботятся, и мы не видим смысла отправлять кого-то в тюрьму.

— Да? — подбодрил он. На мое лицо упала прядь волос, и он заправил ее мне за ухо. — Это ведь был несчастный случай? — спросил он, подчеркнув последние слова, словно желал убедиться, но я покачала головой.

— Нет. Тот, кто его сбил, скрылся.

Я впервые произнесла эти слова вслух, и меня они испугали. Потому что это преступление. Моего папу убили. А я покрываю преступника.

— И виновника не нашли? — предположил Логан, и я кивнула.

— Не нашли, но… — начала я, но осеклась.

Я понимала, что на этом следует остановиться. Будет нечестно втягивать Логана. Если я расскажу ему, он станет соучастником. Как и я.

— Ты и так через многое прошла, — попытался приободрить меня Логан. — Не держи это в себе.

Его рука легла мне на бедро, тяжелая и сильная. Мне так хотелось, чтобы эти руки сняли чудовищный груз вины, который я носила. Мама призналась, что кое-что рассказала Либби, не все, совсем немного, просто чтобы не чувствовать себя такой одинокой. Может, и мне стоит попробовать?

— У меня есть видеозапись, — объявила я. — Запись аварии. В машине родителей был видеорегистратор.

Логан внезапно убрал руку. Пот с его ладони холодил мою ногу.

— У тебя есть видео, и ты его не предъявила?

В его голубых глазах заполыхал огонь. Я вдруг поняла, что совершила огромную ошибку. Мне не стоило это рассказывать. Теперь он знает, что я преступница. Теперь он в два счета разгадает мою загадку, как кубик Рубика, поймет, что вся моя жизнь — сплошная ложь.

— Возможно, там ничего не видно, — попыталась я сдать назад. — Я не смотрела запись.

Я ощутила, как крутятся шестеренки у него в мозгу. Он явно был потрясен. Что за человек скрывает улики от полиции? Мне нужно найти способ опять вернуть его на мою сторону. Может, на видео вообще все размыто и оно совершенно бесполезно.

— Я боялась, — призналась я. Мой голос дрожал, но мне было все равно. — Боялась увидеть… Сам понимаешь…

Лицо Логана застыло. Я теряла его. Когда он наконец заговорил, слова меня поразили.

— Ты должна удалить запись.

Я думала об этом — если у меня не будет улик, меня не смогут осудить за то, что я их утаиваю. Но это видео — мой единственный рычаг. А вдруг тот, на кого работает Эван, решит больше нам не платить? Мы потеряем все. Мы и так уже многое потеряли. Пусть мы вели себя не идеально, но не заслужили оказаться на улице.

— Я не могу, — ответила я. — Все сложно, — добавила я, хотя и знала, что лишь распаляю его любопытство.

Он задумался, а потом сделал предложение, от которого у меня кровь застыла в жилах.

— Тогда давай ее посмотрим.

Я заглянула ему в глаза — любящие, внушающие уверенность. Они видели меня обнаженной и никогда не отворачивались.

— Ты хочешь сказать… прямо сейчас?

Он кивнул:

— Да. Давай посмотрим ее вместе. Тогда тебе не будет так страшно.

Я вытащила телефон из кармана и трясущимися руками открыла приложение.

Я понятия не имела, что на этом видео, но Логан был рядом, и я решила узнать.

Я открыла видео и нажала на воспроизведение.

Либби

Три месяца назад

— Выберите три предмета, — сказал Энди, уютно устроившись с девочками на кровати Татум.

— Кролик! — выкрикнула Татум.

— Метла! — предложила Марго.

— Еще один, — сказал Энди.

Они играли в «истории» — девочки выбирали три предмета наугад, а он сочинял сказку с этими предметами, порой дурацкую.

— Пожарная машина! — крикнула Татум, и я поняла, что сказка получится смешная.

— Можешь войти, если хочешь, — позвал меня муж, заметив, что я наблюдаю с порога.

— Да, мне нравится игра в истории, — я присоединилась к ним на кровати.

Энди уже давно не рассказывал девочкам сказки, он был занят, писал сценарий. Но, видимо, почувствовал, что девочкам это нужно, а может, нужно и ему самому.

— Мамочка тоже должна что-то выбрать! — потребовала Татум.

— Но у нас уже есть три предмета, — возразила Марго. Она всегда твердо придерживалась правил, прямо как ее мама.

— Сегодня может быть и четыре, — предложил Энди, глядя на меня.

Я на секунду задумалась.

— Банан, — наконец сказала я, и Татум хихикнула.

— Жила-была прекрасная принцесса, — начал Энди. — Принцесса Элизабет, — добавил он и улыбнулся мне.

Меня крестили как Элизабет, но никто меня так не называл, даже священник на крестинах.

Энди начал рассказывать про прекрасную принцессу Элизабет, которой ужасно хотелось съесть банан. И я с удивлением обнаружила, что мне очень хочется узнать, получит ли она банан. Мой муж был мастерским рассказчиком. Если б фантазия была валютой, мы давно разбогатели бы. Вот бы все было так просто.

Обе мои сестры удачно вышли замуж. Старшая, Крикет, вышла за Гэри, который работал на Уолл-стрит и нажил состояние, перепродавая ипотечные кредиты. Они жили в пентхаусе в Нижнем Манхэттене, и у них был пляжный домик на острове Мартас-Виньярд.

Габриель была младшей. Ее муж Ричи занимался платежами по кредиткам в большой торговой и ресторанной сети. Они жили в Гринвиче и имели яхту.

Мама не стыдилась того, что советовала дочерям выходить замуж ради красивой жизни. Не то чтобы она не верила в любовь. Просто, по ее словам, глупо влюбляться в человека, который не способен позаботиться о жене. Потому что, как она всегда утверждала, если тебе не нравится твоя жизнь, ты неизбежно разлюбишь мужа. Она твердила нам это, потому что искренне в это верила. И, учитывая, какой выбор сделали мои сестры, они тоже в это верили.

Я была средней сестрой и делала все по-своему. У меня были романтические представления о том, что я найду мужа с потенциалом и сделаю его великим. Мне не хотелось уже «готового» мужа, ведь, когда он превратится в восхитительное суфле, я буду принимать поздравления за то, что помогала готовить это блюдо. Признаюсь, мое честолюбие было окрылено этой фантазией. Но меня не привлекали мужчины, для которых созидание — это делать из денег большие деньги. Мне нужен был человек с более разносторонними способностями.

Мама предупреждала меня, что брак с Энди может стать не таким, как я надеялась. Не то чтобы Энди ей не нравился, она просто не любила рисковать понапрасну. Она напомнила мне, что вокруг полно состоявшихся мужчин, и даже подстраивала встречи с некоторыми из них.

Но в итоге я последовала за своими амбициями и своим сердцем. Только на моей свадьбе мама плакала. А еще я была единственной внучкой, получившей бриллиант. Но все мы знали — это не из-за того, что я была бабушкиной любимицей.

И теперь, как мне и предсказывали, мы висели на краю пропасти. Но мой муж умен. А детям не нужны билеты на концерт или поездка в «Диснейленд», чтобы повеселиться.

— И вдруг принцесса заметила нечто удивительное и волшебное, — сказал Энди. — Большое и красное, а колес там было в три раза больше, чем у любой кареты.

— Пожарную машину! — вскрикнула Татум, и мы все засмеялись.

— Точно! Пожарную машину, — подтвердил Энди.

Пока девочки внимали каждому слову, я почувствовала что-то в глубине живота. Такого не случалось уже давно, но я узнала это чувство — желание.

И я поняла: хотя сейчас мы и переживаем трудные времена, я сделала правильный выбор.

Глава 32

Я должна была выяснить, как он умер.

Холли сказала, что его убили, и сделал это владелец ее дома. Я решила не говорить ей имя домовладельца, по крайней мере пока. Мысль о том, что Джек Кимболл убил человека, казалась безумной. Но если это правда, хочу ли я знать наверняка? Муж только что подписал с ним контракт, от которого зависело наше будущее. Мне следовало бы держать язык за зубами и забыть о том, что я раскопала.

Но я не могла.

И как же я выясню, как погиб муж Холли? Я даже не знала его имени. Разгадывать тайны — это суперспособность моего мужа. Но вряд ли стоит ему рассказывать, когда на кону контракт на миллион долларов. Я должна все разузнать самостоятельно.

Я вспомнила тот день, когда Энди узнал, что Холли — вдова. Он начал копать, но я прервала его, и на этом он остановился. Я не ревнива, но Холли — настоящая секс-бомба, и он, вполне естественно, почувствовал угрызения совести из-за того, что заинтересовался ее прошлым. Я была уверена, что он забросил расследование. В обычных обстоятельствах любая жена вздохнула бы с облегчением. Но теперь мне хотелось, чтобы он все-таки завершил начатое.

Я вспомнила, что он изучал в «Инстаграме» аккаунт Саванны, с этого я и начала. Энди сказал, что муж Холли умер примерно три месяца назад, я зашла на страницу его дочери и начала скроллить. После бесконечных однотипных селфи я наконец наткнулась на пост от двадцатого мая, где сообщалось о смерти ее отца.

Я пролистала поток соболезнований, сердечек («Мысленно с тобой») и эмодзи объятий («Обнимаю»). Я уже собралась сдаться, как увидела пост от кого-то с ником «Написано Джедом».

«Мы почтили память твоего отца в свежем выпуске газеты, — писал Джед. — Надеюсь, я правильно все изложил. Держись». Он приложил ссылку. С участившимся пульсом я кликнула по ней.

И попала в яблочко. Это был некролог Гэбриэла Монро Кендрика в «Вэлли-хай таймс», газеты прошлой школы Саванны. Там был портрет обнимающейся счастливой семьи, улыбающейся в камеру. Они явно принарядились, как будто на концерт. Может, Саванна пела в хоре? Или в рок-группе? Похоже, укладку Саванне делали в салоне. Холли была в черном облегающем платье. Покойный муж — в костюме, но без галстука.

Я прочитала статью, впитывая каждое слово, чтобы не упустить ни одной детали.

«Наша дорогая одноклассница Саванна Кендрик на прошлой неделе потеряла отца в трагическом происшествии». Статья датировалась двадцать четвертым мая. Через четыре дня после поста Саванны. Время совпадало, но имелась одна неувязка — Джед написал, что это было «трагическое происшествие», тогда как Холли намекала на нечто куда более криминальное. Я продолжила читать.

«Мистера Кендрика на высокой скорости сбила машина неподалеку от их дома на Калверт-стрит в Ван-Найсе». Я отвлеклась, чтобы проверить адрес. Холли сказала, что они жили в Ван-Найсе. Все совпадало.

«Хотя произошедшее было признано несчастным случаем, — писал репортер, — водитель скрылся с места ДТП и до сих пор не найден».

Я поразмыслила над этой фразой. Если школьный журналист правильно все понял, это не просто случайная авария, а еще и преступление, ведь водитель сбежал. Шестеренки у меня в голове пришли в движение. А не был ли водителем Джек Кимболл? Но если Холли его не знает, то почему он купил ей дом? Я не могла понять. Тут нужна помощь профессионала.

— Энди! — позвала я.

Наверное, он в гараже, что-нибудь чинит. Он не ответил, поэтому я вытащила ноутбук из розетки и направилась в гараж. Если кто и способен расправиться с моей безумной гипотезой, так это Энди. Он вычислит, что случилось на самом деле, и тогда мы посмеемся над тем, что мое безудержное воображение в который раз зашло слишком далеко.

Я открыла дверь гаража и увидела, что Энди ошкуривает ящик письменного стола Марго. Увидев меня, он остановился.

— Она сказала, что ящик шершавый, — начал он, но я его прервала.

— Ты должен помочь мне кое с чем, — сказала я, переворачивая ноутбук экраном к нему.

В конце некролога был портрет Гэбриэлла Монро Кендрика в синей военной форме. Энди посмотрел на него, а потом на меня.

— Что это?

— Некролог мужа Холли, — ответила я. — Тут говорится, что его сбила машина, которая скрылась с места аварии.

Я вслух прочитала короткий абзац о том, что водитель до сих пор не найден, и объявила:

— Ты скажешь, что это безумие, но я думаю, за рулем мог быть Джек Кимболл.

К моему величайшему удивлению, Энди меня не высмеял.

— Потому что он владеет ее домом? — спросил он.

Я кивнула, а потом вбросила свою информационную бомбу.

— Холли сказала мне, что владелец дома убил ее мужа.

— Прямо так и сказала? — удивился он.

— Только что, когда я ее навещала.

— Это было бы очень странным совпадением, — протянул он. А потом спросил: — Она правда так сказала?

Я кивнула.

— Сказала, что живет здесь бесплатно. За счет человека, который убил ее мужа.

Он нахмурился.

— Но она не знает, кто это?

Я покачала головой.

— Эван у них вроде посредника. Чего я не понимаю, так это зачем Джек Кимболл анонимно их содержит?

Хочет карму почистить? Или у него какой-то злой умысел?

— Дай-ка посмотреть, — Энди потянулся к ноутбуку. Он изучил некролог. — Здесь сказано, что он умер семнадцатого мая, — произнес он куда-то в пространство.

Он начал печатать на клавиатуре. И вдруг остановился.

— Что такое? — спросила я, втайне желая, чтобы он нашел брешь в моей теории и развенчал ее.

— Ты не поверишь, — выдохнул он, глядя на меня, — но я был у Джека Кимболла семнадцатого мая.

Он открыл свой календарь. И точно, в тот самый день у него была назначена встреча с единственным и неповторимым Джеком Кимболлом.

— Значит, он не мог этого сделать! — с облегчением воскликнула я. — Потому что встречался с тобой!

Если б новый босс моего мужа оказался убийцей, это бы сильно все усложнило. Я снова почувствовала себя дурой из-за того, что могла такое вообразить.

— Нет, он отменил встречу, — напомнил Энди, — у него внезапно что-то произошло. Но он был там, на студии. Я его видел — в кабинете стеклянные стены.

Теперь я совсем запуталась. То есть Джек все-таки мог быть за рулем? Или наоборот, не мог? Мой муж уже снова искал что-то интернете. Я увидела, что он набирает в поисковой строке: «Джек Кимболл семья».

— Он женат, и у него один сын, — сообщил Энди, кликая по фотографии молодого Джека Кимболла с женой и мальчиком лет десяти.

Я прикрыла рот рукой и громко охнула.

— Что такое? — спросил Энди. — Ты их узнала?

— Сына, — ответила я. — Как его зовут?

Фотография была старая, но сходство неоспоримое.

— Логан, — сказал мой муж, читая подпись. — А что?

У меня сжалось сердце. Потому что теперь все обрело смысл.

— Логан, — запинаясь пробормотала я, указывая на фотографию. — Так зовут парня Саванны.

Энди нахмурился. Я буквально видела, как в его голове крутятся шестеренки.

— Этому фото восемь лет, — сказал он. — Значит, сейчас ему почти двадцать.

Я вспомнила, как хорошо он держался для своего возраста, такой вежливый и собранный, как будто все детство находился в центре внимания.

— Он тренер в ее команде по бегу, — напомнила я, — и взял год отсрочки перед поступлением в Гарвард.

Энди пролистал другие фотографии и наконец нашел совсем недавнюю. Без всякого сомнения, это был Логан.

— Надо же, сплошные совпадения, — нервно произнесла я, надеясь, что муж со мной согласится.

Но нет.

— Сомневаюсь, что это совпадение, — мрачно заявил он.

— Думаешь, именно он и…

Я не смогла закончить предложение. Слишком страшно было произносить это вслух.

— Это определенно объяснило бы поведение Джека в тот день. И то, что он пытается загладить вину.

— Но зачем Логан увивается вокруг Саванны? — спросила я. — Если б он совершил что-то подобное, то скорее уж предпочел бы держаться от нее как можно дальше.

— Если только он не хочет что-то от нее получить, — отозвался Энди. И хмуро добавил: — Но я не могу представить что.

— Мы можем и ошибаться. В смысле, не стоит вот так кого-то обвинять.

— Если он преследует Саванну с какими-то своими целями, а мы не предупредим ее маму, то кем будем себя после этого считать?

Я подумала о Холли, о том, как она приняла таблетки, как она сейчас уязвима.

И поняла, что должна ей все рассказать.

Джек

Три месяца назад

— Я отвернулся всего на секунду, — воскликнул Логан. — На секунду! Он выскочил незнамо откуда!

Я не сомневался, что сын говорит правду. Он был хорошим мальчиком. Не пил и не курил, уж точно не в тот день, он никогда не сел бы за руль пьяным. Он знал, что всегда можно добраться домой по-другому. У него был аккаунт в «Убере», а в самом худшем случае он позвонил бы мне или маме. Мы всегда забрали бы его без лишних вопросов.

— Я не виноват, — настаивал он, может, так и было.

Возможно, человек, которого он сбил средь бела дня, действительно «выскочил незнамо откуда». Такое бывает. Нечто подобное произошло и со мной, когда я был подростком. Я ехал на велосипеде вниз по склону, и кто-то в припаркованной машине открыл дверь со стороны водителя прямо у меня перед носом. Моя передняя шина врезалась в дверь автомобиля, и велосипед буквально сложился пополам. Чья это была вина? Формально я врезался в машину, но водитель открыл дверцу, даже не посмотрев назад — я никак не мог избежать столкновения. Однако я ехал всего лишь на велосипеде. И тогда никто не погиб.

Так кто же виноват в случае с Логаном? Если тот человек умер, это еще не делает моего сына виновным. Скорее всего, виноваты оба, и покойный, и мой сын. Но рассказать об этом может только один из них.

— Были ужасные пробки, и я срезал по переулку, — объяснил Логан. — Я посмотрел в телефон, чтобы узнать, где повернуть, на секунду или две максимум. А когда поднял взгляд, то увидел человека, открывающего дверь женщине. Я пытался свернуть, но там стоял грузовик, и мне некуда было деться!

Его трясло. Ему явно хотелось, чтобы я заверил, что все будет хорошо, но я не мог. Слишком поздно.

— Я начисто снес им дверь, — сказал он с широко открытыми глазами. — Я знаю, что должен был остановиться, но…

Он зарыдал. Я притянул его к себе за плечи и крепко обнял.

— Ты запаниковал, — он совсем расклеился, и я пытался его успокоить. — Это естественно, любой бы испугался.

Конечно, он должен был остановиться. Сбежать с места аварии — хуже не придумаешь, но прошлое уже не вернуть.

— Не говори маме! — взмолился он. — Пожалуйста!

Конечно, это была абсурдная просьба. Я расскажу его матери, мы вместе поедем в полицейский участок, и там он во всем признается. Как только успокоится.

— Это был несчастный случай, — попытался я приободрить его. — Мы будем рядом с тобой, когда ты объяснишь…

Но он меня прервал:

— Папа, тот человек умер! Я не могу пойти в полицию!

В его глазах диким зверем билось отчаяние. Не сообщать полиции — это безумие. И чем дольше мы ждем, тем сильнее все осложняется.

— Не глупи, Логан, — сказал я строгим отцовским тоном. — Нужно признаться.

— Никто меня не видел, — настаивал он. — На улице было пусто. А даже если кто-то и видел, на машине еще нет номеров, так что отследить ее нельзя.

Он был прав. Джип совсем новый, номера еще не прислали. Машину будет трудно отследить. Но это не значит, что он должен пытаться выйти сухим из воды. Я покачал головой, стараясь выглядеть решительным.

— Логан, нельзя же…

— Меня выкинут из Гарварда! — заныл он. — Даже если это был несчастный случай, я убил человека, а это преступление. Ты ведь знаешь, я не преступник.

Я посмотрел на сына. В семнадцать он был еще мальчишкой, с легким намеком на растительность на лице и свежей, как снег, кожей. Нет, он не преступник. Но сбежать с места аварии — это преступление, и чем больше пройдет времени, тем вероятнее, что ему предъявят обвинение.

Но прежде чем я успел это высказать, он бросил мне еще один аргумент:

— Подумай о своей карьере. Пресса нас на клочки разорвет.

Конечно, я об этом подумал. И он был прав, такое событие нанесет мне урон и в личной, и в профессиональной сфере. Может даже разрушить мою жизнь, жизнь моей жены и будущее сына. Но он потеряет больше всех. Для него последствия будут ужасающими. Но ведь мы не можем просто сделать вид, будто ничего не произошло… Или можем?

— Я послал на место аварии Эвана, — я не знал, куда это заведет. — Я понятия не имею, что он там обнаружит…

Я остановился, чтобы не давать пустых обещаний. Могу ли я попросить Эвана скрыть улики?

— Это будет преследовать нас до конца жизни, — предупредил Логан. — Ты станешь кинозвездой, чей сын убил человека. — А потом он сказал то, что потрясло меня до глубины души. — Маму это убьет в буквальном смысле.

Я подумал о Кейт. Как она любит сына, и что будет с ней, когда его распнут журналисты, выкинут из Гарварда, превратят в поучительную историю об избалованных детках знаменитостей. Логан прав. Если она узнает, это ее уничтожит.

Я набрал номер Эвана. Он отозвался уже после первого гудка.

— Почти на месте, босс.

И тогда я произнес то, что будет преследовать меня до конца дней:

— Ты должен все уладить.

Прошла долгая секунда тишины. Я знал, что слишком многого прошу. И почти надеялся, что он откажется или не сможет. Я уже собирался отозвать свой приказ, но он заговорил первым:

— Постараюсь.

Я знал, что если есть выход, Эван его найдет. Чего я не знал, так это следует ли мне вздохнуть с облегчением или ужаснуться содеянному.

Глава 33

В этот день у меня было много встреч, но звонков Эвана я избегал не поэтому.

Он ждал меня на подъездной дорожке к дому.

— Господи, Эван, — сказал я, — нельзя же вот так болтаться рядом с моим домом…

— Ты с ним поговорил? — спросил Эван.

Я покачал головой:

— Еще нет.

— Ты должен был сказать мне, что он знает о нашей сделке с Холли, — слишком громко произнес Эван.

Кейт была дома, и я не хотел, чтобы она услышала разговор на повышенных тонах и встревожилась.

— Да, я все ему рассказал, — ответил я, стараясь, чтобы это не прозвучало так, будто я оправдываюсь, но тут же именно это и сделал, добавив: — Он же мой сын.

До сегодняшнего дня меня не волновало, что думает обо мне мой юрист. Не то чтобы мне было плевать, просто я верил, что он будет беспристрастно выполнять свою работу. Но что-то изменилось. Он перестал быть хладнокровным и отстраненным. Горе Холли Кендрик стало для него чем-то личным, и он даже не пытался это скрыть.

— Я не мог не рассказать ему, — настаивал я. — Не хотел, чтобы он спросил про свой трастовый фонд на глазах у матери.

Из всех моих постыдных поступков утаить все это от Кейт было самым жалким. Мы ведь должны быть едины, наши помыслы и ценности в тесной связке. А я предал ее, и это самое отвратительное из всей паутины лжи.

— То есть он знает про видео, — сказал Эван, и я кивнул.

Я долго думал, рассказывать ли Логану об этом, но в конце концов решил, что он должен знать — у Холли и Саванны есть против нас оружие. А значит, деньги сына потеряны навсегда.

— Я сказал ему, что камера у нас, но у девочки наверняка есть копии записи, — пояснил я, вспоминая тот день, когда изложил ему свой план, как осчастливить и усмирить Холли с Саванной новым домом и безлимитной кредиткой.

— Значит, он охотится за видео, — заявил Эван. — Он подобрался поближе к Саванне, чтобы узнать, где запись и как Саванна планирует с ней поступить.

Мне не понравилось, что он делает из Логана какого-то злобного гения — может, девушка ему на самом деле понравилась.

— И каким образом он получит от нее запись? — спросил я, надеясь оспорить теорию Эвана.

Если он хочет в чем-то обвинить моего сына, пусть сначала хорошенько подумает.

Но он лишь пожал плечами.

— Он же твой сын. Ты и скажи.

По его голосу я не мог понять, злится ли он на меня за то, что я втянул его в этот кошмар, или я просто накручиваю себя, потому что у меня нечиста совесть.

— Я с ним поговорю, — пообещал я в надежде закончить этот разговор.

Мы уже несколько минут стояли у моего дома. Кейт удивится, почему мы не входим.

— Он выследил и обольстил эту девушку, хотя ты открытым текстом велел ему держаться от ее семьи подальше, — сказал Эван. — Мы должны узнать, что он задумал. Немедленно.

— Ладно, — ответил я, вытаскивая телефон, и набрал номер сына. Включился автоответчик. — Его телефон выключен, — объявил я. — Позвоню позже.

Но Эван так легко не сдался.

— А вдруг он там? — спросил он.

Мне потребовалась секунда, чтобы сообразить, о чем он.

— В смысле, в ее доме?

Он поднял бровь. Мои руки и шея покрылись мурашками. Вряд ли сын стал бы подливать масла в огонь, но я понял, что Эван не успокоится, пока мы не найдем Логана и все не выясним.

— Хорошо, поехали, — сказал я.

Я понятия не имел, что задумал мой сын и на что он способен. Садясь в машину Эвана, я попытался загнать поглубже гнетущий страх, разраставшийся в животе.

Саванна

Три месяца назад

Меня отговаривали приходить, говорили, что после аварии отца невозможно узнать. Но я хотела попрощаться, а завтра его тело должны были забрать, поэтому остался только сегодняшний день.

Мама уже сказала, что похорон не будет. Она не хотела плакать перед людьми, которых едва знает. Наверное, пришли бы морские пехотинцы, они обычно приходят на похороны своих товарищей, и маме не хотелось смотреть на их суровые лица и мрачные приветствия. Похоронная контора заберет и кремирует тело, и на этом все.

Директор похоронного бюро объяснил, что кремация займет неделю. Казалось бы, предать тело огню — это быстро и просто, но, видимо, человеческие кости горят долго. Мама подписала формуляр, где выразила согласие с тем, что, хотя между кремациями печь и подметают, собрать весь пепел невозможно, и к останкам моего папы может примешаться пепел других людей. Мне не очень-то хотелось приносить домой останки чьей-то любимой тети, но они сказали, что тут ничего не поделаешь. Я надеялась, что человек, которого сожгут после папы, будет из хорошей семьи, и если они получат частичку моего отца, то он хотя бы не будет окружен придурками.

После того как мама подписала все документы, нам дали каталог и попросили выбрать урну. Даже простые керамические стоили баснословно дорого. Четыреста долларов за вазу с крышкой?! Я могла бы купить отличную банку и в магазине «Все по доллару», но мама сказала, что так не делают, и я предоставила выбор ей. К некоторым урнам прилагались две одинаковые мини-урны, но в них пепел не клали, потому что «душа, разделенная на два сосуда, не найдет путь к Господу», как сказал похоронный агент. Это звучало довольно бессмысленно после рассказа о частичках тел, остающихся в печи, но я не хотела устраивать скандал и промолчала.

Мама сказала, что не хочет видеть папино тело, это уже не папа, и я отправилась в морг одна. Я позвонила в больницу, и милая дама с замысловатой должностью послала санитара в бледно-зеленой форме встретить меня и проводить туда, где лежал папа.

Мы встретились в вестибюле крыла неотложной помощи и молча прошли к лифту, который открывался специальным ключом. Когда мой провожатый вставил ключ, я заметила, что на панели только одна кнопка. На ней не было стрелки, но я предположила, что мы поедем вниз. Я посмотрела достаточно дрянных сериалов и знала, что морг всегда в подвале.

Широкая кабина лифта была обрамлена металлическими панелями с зигзагообразным узором, напоминающим рисунок огромных шин. Санитар поколебался, прежде чем нажать на кнопку.

— Ты уверена? — спросил он.

Я не была уверена, но кивнула. Это же мой папа. Чего мне бояться? Он уже не накричит на меня за то, что я сделала. Наконец-то я смогу во всем ему признаться.

Лифт задрожал и поехал, и я прижала пальцы ног к подошве туфель, чтобы устоять. Дверь открылась в широкий, ярко освещенный коридор, и я пошла за санитаром. Мы свернули за угол, миновали доску с таблицей, в которой были аккуратно написаны чьи-то имена. На веревке висел стирающийся маркер, и я чуть не засмеялась над очевидной метафорой — как легко стереть человеческую жизнь.

Мой провожатый остановился перед дверью с маленьким окошком и оглянулся, посмотрев на меня.

— Не торопись, — сказал он и открыл дверь.

Зал был узкий, со стерильно-белыми стенами и плиточным полом. У одной стены стояли два стула, а перед ними — каталка, на которой лежал отец. Он был накрыт плотной белой простыней. Мой большой, сильный и непобедимый отец вдруг показался мне таким маленьким.

Санитар вошел первым, а я за ним. Я заметила, что на нем тонкие желтые печатки, и задумалась — неужели они были на нем все время, а я не обратила внимания? Или они лежали у него в кармане, и он вытащил их по пути?

— Я откину простыню? — спросил он, и я кивнула.

Когда он взял простыню двумя пальцами, по моему позвоночнику пробежала жаркая волна. Простыня была очень толстая, больше напоминала скатерть, то ли они использовали особые простыни для посетителей, то ли все простыни в морге такие. Когда санитар молча откинул ткань, она легла мягким изгибом, как волна прибоя.

Я собралась с духом, чтобы увидеть папино лицо, но оно было закрыто чем-то вроде салфетки. Она лежала почти плоско, не приподнимаясь в том месте, где должен быть нос, и я старалась не думать о том, почему исчезли четкие линии, которые я унаследовала. Санитар взялся за нижний уголок салфетки, приоткрыв кусочек папиного подбородка, а затем убрал руку и сделал шаг назад. Он ничего не сказал, но я поняла, что он не будет мешать, если я решу убрать салфетку, и, к своему удивлению, почувствовала прилив благодарности за то, что он стоит на страже.

Я посмотрела на две полоски обнаженной папиной кожи — гладкого плеча и скульптурного подбородка. Они были такими белыми, прямо меловыми, и я поняла, что без крови тело — лишь пустая оболочка. Все, что делало этот бесформенный белый сосуд моим отцом, исчезло — его мысли, убеждения, его тепло. Это тело было лишь временным папиным убежищем, которое он обжил с помощью упражнений в качалке, стрижек и глупых улыбок, но теперь оно утратило свое назначение. Так где же мой папа? Куда он ушел? Каким образом столько мыслей и мудрости могут превратиться в ничто?

Я пришла сюда поговорить с ним, но поняла, что мне нечего сказать этой груде костей и гниющих органов. Тело моего папы, прямо как эта комната — пустое и бездушное, не за что ухватиться. В своих молитвах я уже сказала ему все, что должна была, и теперь не могла повторить это перед стоящим рядом санитаром. Я плохо поступила, призналась я. Предала все, чему ты меня учил, а ведь ты воспитывал меня порядочным человеком. Но я знаю, как работает система, как богачи подкупают копов, судей и присяжных. Кого-то все равно купили бы. Так почему бы не нас?

Если б он мог ответить, то сказал бы, что есть нечто важнее денег. Например, достоинство, честность и честь. И конечно, он был бы прав.

Чтобы двигаться дальше, учитывая заключенное соглашение, я должна отпустить отца. Не эту окоченевшую массу на столе передо мной. Я должна отказаться от его принципов.

— Прости, папочка, — прошептала я мертвому телу.

Боль сковала горло, но я проглотила образовавшийся ком. Я сделала медленный, глубокий вдох, чтобы набраться решимости, и шагнула назад.

— Я закончила, — объявила я.

Санитар кивнул и накрыл тело простыней. Вот так я попрощалась с папой.

Глава 34

Он сказал, что любит меня.

Никто еще не говорил, что любит меня, не считая мамы и папы, и поначалу я ему не поверила. Но он повторял снова и снова, как будто для него это было чем-то само собой разумеющимся, и на третий или четвертый раз я поняла, что он правда так думает, и сказала ему то же самое.

Признаюсь честно, мне хотелось верить, что он меня любит. Потому что я его любила. Любила его запах, любила, как от его смеха чувствую себя легкой словно перышко, любила, когда он держал меня за руку. Я была счастлива рядом с ним и тосковала в разлуке. Когда в школе мы читали «Ромео и Джульетту», они казались мне влюбленными дурачками, но теперь я поняла, что можно и правда желать умереть за другого человека. Вот что я чувствовала к Логану. И теперь была уверена, что он чувствует то же самое ко мне.

Вот почему я все ему рассказала. Мне хотелось быть Джульеттой, которую он будет любить, что бы она ни сделала, кем бы ни была раньше. Мне хотелось доказать самой себе, что у нас все по-настоящему, а значит, не должно быть секретов друг от друга. Родители иногда спорили, кто последним забрал ключи от машины или как заплатить за мои уроки танцев, но у них никогда не было тайн друг от друга. Папа всегда говорил, что от нечестности любовь умирает. Если не можешь открыть кому-то свою подлинную суть, ты зря теряешь время, так он однажды сказал мне. Я не считала, что зря теряю время с Логаном, но хотела быть в этой уверенной. Хотела знать о нем все. И была готова к тому, чтобы он узнал все обо мне.

Все началось с видеозаписи. Если б я отдала ее полиции, а не Эвану, все было бы по-другому. Я не жила бы в этом огромном доме и не училась бы в новой школе. Не носила бы сумку «Луи Виттон», у меня не было бы собственной ванной или друзей с обеспеченным будущим. И я не встретила бы Логана. Наши отношения не будут настоящими, пока он не узнает, как я здесь оказалась. Поэтому я должна была рассказать ему все. А видеозапись — ключ к этому всему. Поначалу я удивилась, что он хочет ее посмотреть. Но потом, конечно же, все встало на свои места. Он любил меня, несмотря ни на что. И понимал — если я не посмотрю это видео, то никогда не узнаю, что случилось в тот день. Он хотел помочь мне закрыть пробел. Хотел посмотреть запись вместе со мной, чтобы мне не было так страшно и одиноко. Именно так поступают, когда кого-то любят — ты будешь рядом с любимым человеком даже в самое трудное время.

Вот почему он хотел сделать это ради меня.

— Ты уверен, что хочешь смотреть? — спросила я, когда началось воспроизведение.

Судя по изуродованному силуэту отцовского лица под салфеткой, на видео будет что-то ужасное. После поездки в морг я как минимум десяток раз пыталась собраться с духом и посмотреть запись, но так и не смогла.

— А ты уверена, что хочешь смотреть? — спросил меня Логан.

Видео уже воспроизводилось. Мама и папа возвращались домой, я узнала район, они были близко к дому. Меньше чем через минуту они окажутся на нашей улице. Я раздумывала, не попросить ли его посмотреть первым или вообще вместо меня, но хотела, чтобы он был моим партнером, а не опекуном. Если мы любим друг друга, то сделаем это вместе.

— Да, — ответила я.

Мне хотелось показать ему, что я смелая, что все выдержу. Логан взял меня за руку и крепко сжал мою ладонь, и я поняла, что все сделала правильно.

— Если захочешь отвернуться, просто положи голову сюда.

Он похлопал по тому месту, где плечо плавно переходит в шею, и я кивнула. Я вспомнила, как в детстве смотрела «Хеллоуин» вместе с папой и в особенно страшные моменты прятала голову в этом самом месте. Но Логан мне не отец, а я больше не маленькая девочка.

— Я справлюсь, — сказала я и сама поверила в это — рядом с ним я чувствовала себя в безопасности.

Когда «Чероки» свернул за угол, наши взгляды были прикованы к экрану телефона. Осталось всего несколько секунд.

Машина остановилась. Я задержала дыхание, у меня слегка закружилась голова. В видеорегистраторе не было микрофона, и никакие звуки не заглушали гул у меня в голове. Несколько секунд мы всматривались в улицу, на которой я когда-то жила. Она была призрачно пуста, и на мгновение я понадеялась, что ничего не произойдет, все спасутся.

Но потом из машины вышел человек. Я четко видела, что это папа. На нем был новенький спортивный костюм «Адидас», который мы подарили ему на день рождения. Он обогнул машину спереди, чтоб открыть дверь маме. Он всегда открывал ей дверь, а она всегда ждала. Я подшучивала над ней из-за этого, но мама уверяла, что потакает ему, чтобы он чувствовал себя рыцарем на белом коне, и ему это нравится. Может, если б я высмеивала ее сильнее, она бы запретила папе это делать. Но теперь уже слишком поздно.

— Может, тебе лучше отвернуться? — спросил Логан, но я покачала головой.

Его голос звучал настойчиво, как будто Логан хотел защитить меня от того, что вот-вот произойдет. Я не осознавала, что плачу, пока слезы не стали капать с подбородка на грудь. Не было смысла их вытирать, они все равно не остановятся.

Теперь папа вышел из кадра. Камера была установлена так, что борта машины не видно, только перед, и я могла лишь догадываться, что происходит — папа открывает дверь, выманивает маму, ведь она никогда не торопится выходить из машины. Сначала ей нужно отсоединить телефон, забрать сумочку, вытащить из держателя бутылку с водой или стакан с кофе. Секунды тянулись как часы. Голова кружилась так сильно, и мне казалось, что меня вот-вот стошнит.

И тут ожидание закончилось.

Сначала изображение дрогнуло, как от землетрясения.

Потом посыпался снег — это оконное стекло засыпало капот, как сердитая метель.

С левой стороны словно бесшумный товарный поезд промчался черный джип.

Когда моя мама отскочила от капота и скрылась из вида, я услышала собственный вздох.

На джипе загорелись тормозные огни, и он остановился.

Ярко-красная дверь нашей машины крутилась и покачивалась на одной грани, а потом упала.

От нее отвалилось обмякшее тело в спортивном костюме и растянулось на мостовой.

Джип застыл где-то вдали, с зажженными тормозными огнями, как будто понимал, что должен остаться.

Я уставилась на машину, которая убила моего папу.

Половина Калифорнии ездила на черных внедорожниках, их были буквально тысячи, и я не смогла бы отличить «Тойоту» от «Теслы».

Но эту машину я узнала.

Потому что ездила на ней десятки раз.

— Господи, у него такая же машина, как у тебя, — воскликнула я, и по спине побежали мурашки.

Я еще не знала, чем мне грозит это признание и что следовало бы держать рот на замке.

Тормозные огни потухли. Солнечный свет как прожектор высветил задний бампер джипа. А потом джип уехал. Но за эту долю секунды я заметила стикер на заднем бампере.

На нем было написано: «Дьяволы».

Только вверх тормашками. Надпись была такая маленькая, что если б я так хорошо ее не знала, то никогда не заметила бы.

Но я заметила. Сомнений быть не может. Если машина была одной из многих, то эта наклейка уникальна.

И обе они принадлежали Логану.

Он щелкнул по экрану и выключил запись. Я не могла говорить. Не могла дышать. Это невозможно, машина на видео не может принадлежать ему. Но она не могла принадлежать никому другому.

Моя ладонь в руке Логана обмякла. Мне хотелось закричать, но ужас сковал горло. Я должна была внять совету Логана. Отвернуться. Лучше бы я этого не видела. Потому что у этого парня, который как с неба свалился, чтобы любить меня, оказался секрет еще страшнее моего.

— Ну вот, — сказал Логан. — Теперь ты видела.

Мне следовало посмотреть на него. Сделать вид, что я не узнала машину, не узнала стикер и не заметила двойного дна в его словах. Мне стоило вести себя так, будто я настолько потрясена, увидев смерть своего отца, что не способна заметить ничего другого.

Но я этого не сделала. Потому что была в ужасе. Не из-за аварии, не из-за того, что увидела мертвого отца. Я была в ужасе от совпадения, которое, конечно же, вовсе не было совпадением.

Это он наводил на меня ужас.

— Мне нужно посмотреть, как там мама, — пролепетала я, сдерживая дрожь в голосе.

Я выскользнула за дверь и пошла по коридору к маминой комнате. Мама сидела на кровати и читала что-то в телефоне. Когда она посмотрела на меня, я приложила палец к губам.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя осознавала, как таращу глаза от страха.

Она нахмурилась, но ответила.

— Хорошо, — сказала она таким же бодрым тоном, но мое лицо ее определенно встревожило. — Я просто играла в «Скрэббл».

— Да? Можно мне посмотреть?

Я протянула руку, и мама дала мне телефон. Я закрыла игру и трясущимися пальцами набрала в заметках сообщение:

«Обуйся, нужно срочно уходить».

Я отдала ей телефон. В ее глазах мелькнуло удивление, но она даже не вздрогнула.

— Думаю, мне надо немного пройтись, — заявила она. Я едва заметно кивнула, давая понять, что она делает все правильно. — Составишь компанию?

Она перебросила ноги с кровати и наклонилась, чтобы надеть ботинки на тяжелой рифленой подошве, которые я купила ей в интернете, идеальные для грядущей мокрой зимы. Но прежде чем она надела ботинки, на пороге появился Логан.

— Как тут у вас дела? — спросил он.

Вопрос был адресован маме, но смотрел Логан на меня.

— Умираю с голода! — в ту же секунду ответила мама. — Я как раз собиралась утащить Саванну в супермаркет.

— Ну… — отозвался Логан. — Это вряд ли.

Он шагнул в комнату и закрыл за собой дверь. Он что-то сжимал в ладони. Заметив, что я смотрю туда, он поднял руку.

Он держал кухонный нож. Тесак, которым разделывают мясо. С широким и острым как бритва лезвием.

— Логан, зачем тебе это? — промямлила я.

При виде Логана, размахивающего на пороге ножом длиной с мою руку, у меня закружилась голова. Я твердила себе, что это все не по-настоящему, не по-настоящему.

— Ой, да брось, — рявкнул он раздраженно, как будто ответ очевиден. — Мы все знали, что этот спектакль продлится недолго. Вы живете в этом доме на мои деньги, как будто он принадлежит вам.

Мама посмотрела на меня. На ее лице застыла смесь озадаченности и ужаса.

— Прости, — прошептала я, и она поняла, почему Логан увивался за мной.

Это его защищал Эван, теперь мы в полном дерьме.

— Давайте просто успокоимся, — предложила мама. — Никто не отбирает твои деньги, Логан. Этот дом купили по договору…

— Я не виноват! — выплюнул он и повернулся ко мне. Его лицо горело от ярости. — Твой отец повел себя по-идиотски. Какой кретин выйдет перед несущейся на него машиной? Это подстава, он меня подставил!

Я оторопело покачала головой. Он что, правда верит, что папа сделал это нарочно? Предположение было настолько же нелепым, как и он, размахивающий ножом.

— Нам не нужны твои деньги, — сказала мама — твердо, но напряженным от страха голосом. — Можешь получить их обратно. До последнего цента. Мы не знали, что они твои.

— Слишком поздно, — отозвался Логан. — Как вы не понимаете? — Казалось, на него вдруг навалилась страшная усталость. Он разочарованно сморщил губы. — Моему отцу на вас плевать. Все это… — Он махнул ножом в воздухе, обозначая им комнату, дом и все остальное. — Это не подарок для вас. А наказание для меня. Вы получили все это, чтобы я не получил ничего.

Я попыталась мысленно собрать все фрагменты. Он убил моего папу. Его отец забрал у него деньги и отдал нам. Вот почему Логан пришел ко мне в школу — чтобы найти меня, и я в него влюбилась. Он никогда меня не любил. Ни секунды. Какой же я была дурой, поверив в искренность его комплиментов и признаний. Он не любил меня, он меня презирал. Понимание врезалось мне в сердце как пуля. А разочарование и стыд выплеснулись рыданиями.

— Мы не знали, — заверила я. — Мы никогда не взяли бы деньги, если б знали.

— А зачем ты сохранила запись? — спросил Логан, сверля взглядом мое заплаканное лицо. — Вы уже получили деньги, он все равно не вернул бы их мне.

Мама бросилась мне на помощь.

— Она не собиралась никому показывать запись…

— Она показала ее мне! — огрызнулся Логан, поднял нож и направил его на меня, покачивая лезвием. — Я знал, что ты дашь слабину, — презрительно выплюнул он. — Знал, что кому-нибудь покажешь. Ты в любой момент могла настучать копам.

— Прости, — пробормотала я, потому что он был прав.

Я слаба. Я на самом деле показала запись. Тому, кто, как я думала, меня любит. Я зарыдала сильнее, и мама сжала мою руку.

— Потому что она тебе доверяла, — сказала мама. — Она не показала бы никому другому. Мы сейчас же удалим запись. — Она покосилась на меня, и я кивнула. — Мы ничего не выиграем, растрепав всем, что это был ты, — втолковывала она. — Больше никто не узнает.

Не обращая на нее внимания, Логан сосредоточился на мне.

— Ты сама виновата, — выплюнул он, сверля меня голубыми глазами. Он сунул руку за спину и запер дверь спальни, а потом указал нам на гардеробную. — Полезайте туда.

— Пожалуйста, Логан… — взмолилась я.

Зачем ему надо, чтобы мы вошли в гардеробную? Папа хранил в шкафу в спальне оружие, но мы не в старой квартире, и я понятия не имела, где оно сейчас.

— Заходите!

Он нацелил нож на мое горло и бросился вперед.

Мама схватила меня и оттащила подальше.

— Ладно, ладно, — успокоила она его, вытянув руку, как будто приказывала собаке остановиться. — Мы идем.

Она встала, посмотрела на меня и сжала мою руку. Мы вместе пройдем через это, сообщал ее жест. Двое сильнее одного.

— Живее! — приказал Логан, и мама снова сделала этот жест рукой, а потом медленно повела меня к гардеробной.

Когда она открыла дверь, я увидела кучу одежды и понадеялась, что папино оружие тоже там.

— Стойте! — гаркнул Логан. Он заглянул в другую гардеробную — пустую. — Сюда, — велел он.

Мама поморщилась от разочарования. И я тут же поняла, что была права насчет оружия, она положила его на верхнюю полку, между свитерами и джинсами, как всегда делал папа.

— Если тебе нужны деньги, мы что-нибудь придумаем, — сказала мама, но Логан только засмеялся.

— Вы все упростили, приняв те таблетки, — бросил он с кривой ухмылкой, которую я когда-то обожала, но теперь меня от нее тошнило. — Когда найдут ваши трупы, это уже не будет выглядеть так подозрительно.

Кровь отлила от головы к ногам, и я с трудом не упала. Он не импровизировал. Он планировал все это. С того самого дня, как повез меня есть тако.

— Ты прав, — в последний раз попыталась поторговаться мама. — Никто не удивится, если что-то случится со мной. Но Саванна не имеет к этому отношения. Она умная девочка, и вы сумеете найти способ…

— Хватит! — рявкнул Логан. — Хватит болтать! Живо внутрь!

Он указал на гардеробную ножом. Мышцы на его руке напряглись, костяшки пальцев побелели. Он был сильным, но я — быстрой. Я вдруг подумала, что если сумею проскользнуть мимо него, то смогу убежать и позвать на помощь.

Меня охватила решимость. Между двумя гардеробными широкий проход, и я наверняка смогу уклониться от Логана. А что потом? У него есть оружие, а у меня нет. Если он метнет в меня нож, все пропало. Но он ведь все равно собирается нас убить, так что мне терять?

Я приготовилась бежать как спринтер на старте. Уперлась ступней в ковер, надеясь, что мама увидит сигнал и поймет, что я сейчас рванусь вперед. И она показала, что заметила, немного отступив, освобождая мне побольше места.

— Назад! — приказал Логан. Мама взглянула на меня и не сдвинулась с места. — Назад, я сказал!

Она снова ослушалась приказа. Логан поднял руку, чтобы оттолкнуть маму, но тут она схватила его и закричала:

— Беги!

Она со всех сил дернула Логана за руку, освобождая мне путь.

Я оттолкнулась от пола.

И рванула к двери, с бурлящим в венах адреналином. У меня была солидная фора перед Логаном, к тому же он этого не ожидал. Когда он обернулся, моя ладонь уже лежала на дверной ручке. И я с силой дернула.

Дверь не поддалась. Я забыла, что Логан ее запер.

— Осторожно, Саванна!

Я обернулась. Он замахнулся ножом. Я пригнулась, и лезвие вошло в дверь.

Мама тут же обхватила Логана за горло, но он был намного сильнее и быстро сбросил ее, толкнув на пол. Мамина голова стукнулась о стену и свесилась набок.

— Мама!

Я выпрямилась как пружина. Тесак по-прежнему торчал в двери, но перед ней стоял Логан, и я не могла добраться до ножа. Я пошарила глазами в поисках оружия — чего угодно, чем можно драться. Взгляд прочесывал мебель, стены, пол.

И тут я их увидела. Мамины ботинки на толстой рифленой подошве.

Шатаясь, я шагнула обратно к кровати и потянулась за ботинком, а Логан схватился за нож и выдернул его.

Моя рука нащупала подошву, я сунула в голенище кулак и подняла ботинок как коготь. Вся моя любовь к Логану превратилась в бурлящий водоворот ярости и ненависти. Если это драка насмерть, я готова.

Когда нож метнулся к моей груди, я замахнулась тяжелым ботинком на протянутую руку Логана. Я попала только по ладони, но и этого хватило, чтобы нож с лязгом упал на пол.

— Ах ты, сука! — взревел он, тряхнув рукой, а потом опустил плечо и пошел на меня как таран.

Я с криком врезала ботинком ему по спине, но это его не остановило.

Логан прижал меня к полу, вышибив из моих легких весь воздух.

Он оседлал меня, навалившись всем весом на грудь, а коленями прижал мои руки по сторонам. Я брыкалась и пиналась, но ноги были бесполезны, как хвост воздушного змея на ветру.

— Нужно было перерезать тебе горло, — прошипел он, схватил меня за волосы и дернул вверх. Голову пронзило болью. Я закричала.

— Заткнись! — рявкнул он и потащил меня к открытой пустой гардеробной.

Мама застонала и попыталась схватить его за ноги, но он пинком отшвырнул ее в сторону. Когда я увидела, как она опять растянулась на ковре, мои крики превратились в рыдания.

— Это ты виновата, — шипел он, заталкивая меня в гардеробную. Он поднял мои руки над головой, снял ремень и привязал запястья к штанге для одежды. Потом схватил нож и помахал им у меня перед носом. — Нужно выпотрошить тебя как рыбу, — проревел он.

Когда он поднес нож к моему подбородку, меня охватил страх. На секунду я решила, что он и правда это сделает.

— Знаешь, а пошла ты в жопу, — он опустил нож. — Ты не стоишь таких стараний.

Он отошел, но через несколько секунд вернулся, волоча за плечи маму. Ее веки трепетали, а у кромки волос запеклась кровь.

— Мамочка! — всхлипнула я.

Я попыталась дотянуться до нее, обнять, своей любовью вернуть к жизни, но кожаный ремень только сильнее впивался в запястья.

Хлопнула дверь, и я погрузились в темноту.

Я услышала, как дверь приперли чем-то тяжелым. А потом все стихло.

— Мама! Ты меня слышишь?

Мой голос превратился в птичий писк.

Мама тихо застонала. Она была оглушена, но жива.

Я стерла запястья до крови, пытаясь освободиться. Ремень был крепкий, но у меня мелькнула искра надежды, когда я поняла, что он поддается. Пусть это займет несколько часов, но я сумею растянуть кожу и выпутать руки.

Я дергала ремень туда-сюда по деревянной штанге. Плечи уже ныли, но я привыкла к изнурительным тренировкам.

Я трудилась вопреки боли, дыша медленно и глубоко. Искра надежды придавала мне сил, я ощутила зарождающуюся уверенность.

И тут почувствовала запах.

Запах дыма, резкий и едкий, как от углей в костре. Он проникал из-под двери.

Дом, который так тщательно выбирали для меня и мамы, горел.

И если не случится чудо, мы сгорим вместе с ним.

Либби

Три месяца назад

Поездки в строительный магазин всегда доставляли мне удовольствие.

Я любила бродить вдоль высоких стеллажей, разглядывая инструменты и фурнитуру, узнавая секреты, как превратить простое жилье в родной дом.

Сегодня я пошла в садовый отдел. Я знала, что цветы для палисадника не относились к необходимым расходам, но растения наполняли мое сердце радостью, поэтому я решила побаловать себя. Самые красивые — многолетники. Сейчас я не могла устроить вместо лужайки ковер из цветов, но несколько клумб в стратегических местах сделают свое дело, и мой внутренний оптимист заверял — через год нам уже хватит денег, чтобы посадить в два раза больше цветов.

Я толкала тележку по волшебной стране лилий. Я любила их длинные, грациозные стебли и изумительные расцветки. Я выбрала несколько лилий сорта «Старгейзер» с ярко-розовыми лепестками. Посажу их рядом с почтовым ящиком, пусть почтальон наслаждается терпким и сладким ароматом.

Говорят, дом там, где сердце. Это романтично, но не вполне реалистично. Сердцем я много раз была на пляже французской Ривьеры, с хорошей книгой и бесконечным бокалом мартини. Но это не мой дом.

Нет, дом не там, где сердце, а там, куда вкладываешь усилия. Он там, где ты готовишь, ешь, спишь и пытаешься из последних сил навести красоту. Он там, где создаются и хранятся воспоминания. Там, где висят фотографии над камином и картины на стенах, где одеяла, под которыми ты спишь, где деревья и цветы, которые ты посадил и теперь старательно обхаживаешь.

Дом — это не какое-то абстрактное место в твоем сердце. Он там, где ты живешь сегодня и каждый день. Это продолжение тебя самого.

Я положила в тележку несколько ярких пионов и подумала: «А если мой дом разваливается, что это говорит обо мне? Это я — отражение разрушающегося дома, или он — мое отражение? Это я довела его до такого состояния, или он меняет меня? Кто из нас курица, а кто яйцо?»

Когда мы купили дом со старыми буфетами и провисающими полами, нас переполняли оптимизм и великие замыслы. Но со временем мы стали такими же, как наш дом — усталыми, потрепанными и печальными.

С самого начала мы и дом совершенно друг другу не соответствовали. И многие годы между нами шла борьба за то, чьи эстетические предпочтения победят. Дом твердо стоял на своем.

И он побеждал.

Я не знала, сумеют ли бордовые пионы сравнять счет, но готовилась бороться и дальше. Ради мужа, ради детей, и да — ради себя.

Мое светлое будущее начинается прямо здесь, в садовом отделе. Трудно придумать лучшую метафору для спасения моего брака, чем огромный мешок удобрений, вываленный на нашу скудную, усталую почву.

Я снова преисполнилась решимости поддержать мужа.

Я буду ухаживать за нашим домом, нашей семьей, пока эти увядшие растения снова не зацветут.

Глава 35

Комната Марго находилась со стороны фасада.

Большое эркерное окно выходило на улицу, мы сделали на подоконнике мягкое сиденье для всех ее кукол. Поскольку окно изгибалось как ложка, мы не смогли закрыть его жалюзи, и Марго это вполне устраивало — ей нравилась восходящая луна вместо ночника.

Но тем вечером комнату заливал другой свет. Не холодный, голубой и спокойный, а горячий и яростно танцующий по стенам. Он напугал Марго, и она спустилась вниз.

— Снаружи что-то не так, — сказала она, нервно теребя пижаму, когда вошла в гостиную, где мы с Энди сидели за своими ноутбуками.

— Что такое, солнышко? — спросил Энди, раскинув руки, чтобы обнять ее.

В семь лет она только-только выросла из возраста малышки — ее кудряшки слегка распрямились, прорезались первые коренные зубы.

— Мне страшно, — всхлипнула она.

Марго частенько не могла заснуть, приходилось укладывать ее по два, а то и три раза, это уже было для нас в порядке вещей.

— Я схожу, — вызвалась я, взяв ее за руку. — Давай я уложу тебя в кроватку.

Она позволила мне снять ее с папиных коленей, и мы пошли по лестнице, держась за руки. У нее находились миллионы причин прийти к нам — «я слышала шум», «я увидела жука», «мне холодно». Это были просто предлоги, чтобы кто-то из нас снова ее уложил. Я решила, что сейчас очередной такой случай.

Пока не вошла к ней в комнату.

— О господи! — охнула я, притягивая к себе Марго, и выглянула в окно.

Из верхних окон дома Холли вырывалось пламя, оно лизало крышу, и в небо поднимались клубы дыма.

— Энди! — закричала я, прижала к себе Марго и попятилась к двери.

Энди протопал вверх по лестнице.

— Ох ты черт! — воскликнул он с порога.

— Я позвоню 911, — сказала я, прижимая Марго к груди, и побежала за телефоном.

Я опустила Марго и трясущимися руками набрала номер.

— Девять-один-один, что у вас случилось?

Пока я сообщала адрес, Марго рыдала, уткнувшись мне в ногу.

— Пожар! — выпалила я. — Крыша дома напротив горит!

— Жильцы дома? — пугающе спокойным тоном спросила диспетчер.

Я выронила телефон.

— Энди!

Энди выбежал из комнаты Татум, прижимая к себе нашу четырехлетнюю дочь.

— Садись в машину, забери девочек. Уезжай отсюда!

— А если они там? — спросила я. Было восемь вечера. Энди не ответил, и я снова спросила: — Что если Холли и Саванна застряли внутри?

— Что случилось? — спросила Татум, потирая глаза.

Энди отдал ее мне. Марго цеплялась за мою ногу.

— Иди с мамочкой, — велел он.

Марго крепко схватилась за его рубашку.

— Что ты будешь делать? — спросила старшая дочь. Мне тоже хотелось это узнать.

— Я хочу убедиться, что с Саванной и ее мамой все в порядке, — ответил он.

Я покачала головой.

— Ты туда не пойдешь! — заявила я. — И речи быть не может!

— Встретимся у подножия холма, — бросил он и выбежал из спальни, на ходу натягивая обувь.

— Пожалуйста, Энди! — взмолилась я.

Мой муж на многое способен, но он не пожарный. Я не хотела, чтобы он приближался к тому дому.

— Я не буду делать глупости, — пообещал он.

Он поцеловал Марго, Татум, а потом меня.

— А теперь идите! — скомандовал он.

И побежал вниз по лестнице и на улицу.

Джек

Три месяца назад

Пора было помыть машину.

Я мог бы поехать на мойку, но по очевидным причинам решил этого не делать.

Мое настроение было настолько хмурым, что я едва замечал прекрасный солнечный день с ярко-голубым небом. Отдраивая бампер желтой губкой, я чувствовал себя леди Макбет («Прочь, проклятое пятно! Прочь!»), набрасываясь не только на материальные остатки нашего подлого поступка, но и на чувство вины и стыда. Натирая мыльным раствором капот, я старался не думать о том, как все обернулось для той женщины, или о том, что мое грехопадение настолько же неизбежно.

Третий закон Ньютона определенно имеет зловещую трактовку — чем выше заберешься, тем больнее будет падать. В киноиндустрии это происходит постоянно. Молодые актеры внезапно обретают славу, а всего через несколько лет умирают от передозировки, перерезают себе вены или травятся угарным газом из выхлопной трубы.

Мы виним прессу за то, что совала нос в их жизнь. Виним их родных за то, что недостаточно их любили и поддерживали. Виним так называемых друзей за то, что упивались новоприобретенной славой и слишком многого требовали, из-за чего бедняге-актеру казалось, будто его используют.

Но возможно, все куда проще.

Может, эти несчастные души сгорели, потому что попали в мир, не предназначенный для них. Быть может, им было предначертано жить незаметно. Стремясь к цели, но не достигая ее. А слава и богатство — не их подлинная судьба, так сухопутные животные не могут жить в море.

Неужели у людей и правда есть предназначение? И что случается, если на пути встречается препятствие? Или неожиданный подарок? Или потеря предназначенного им подарка?

Поднимая дворники, чтобы вымыть ветровое стекло, я подумал, не совершаю ли ужасную ошибку, ввергая Холли Кендрик в неведомый ей мир. Там ли ее место? Стоит ли внезапно окружать ее душу роскошью?

Я размышлял о том, что делаю с ней, вознося до привычного мне уровня роскоши и комфорта. Не нарушаю ли я естественный порядок вещей? И чем это закончится?

И что я делаю с сыном, резко меняя его траекторию и направляя по иному пути, чем было предначертано?

Я считал, что никогда не получу ответов на эти вопросы. Считал их порождением своих сомнений и чувства вины.

Но я ошибался.

Ответы я получил.

И они были ужасны, как я и боялся.

Глава 36

Мы почуяли запах гари до того, как увидели огонь.

Я решил, что это далекий лесной пожар, каких много в это время года. Я даже помолился про себя, чтобы он был небольшим, и никто не пострадал.

Но потом Эван свернул на улицу, где жила Холли, и ужас острыми когтями впился в мое сердце.

— Боже мой! — услышал я свои слова, а Эван нажал на газ, и мы пулей долетели до дома.

— Жди здесь! — рявкнул он, выпрыгнул из машины и бегом пересек лужайку.

Перед входом уже стоял человек, кричал и барабанил по двери кулаками. Эван окликнул его, вытащил телефон и с его помощью открыл гараж. Когда они нырнули под дверь, я заметил внутри «Лексус» Холли, который выбрал для нее Эван.

Если машина там, то дома и хозяйка.

Меня охватила паника, я отстегнул ремень и побежал за ними. Невозможно представить, что мой сын имеет к этому отношение. Тогда почему я об этом подумал?

— Холли! Холли! — закричал где-то впереди Эван.

Я видел фотографии дома, но никогда не был внутри. Я не знал расположения комнат и на мгновение застыл, не понимая, куда идти.

— Саванна!

Это был другой голос, того человека у крыльца. Он выбежал, по всей видимости, из кабинета и скрылся впереди.

Я побежал дальше. Появилась лестница. Вниз по ней змеился дым.

— Я иду наверх! — выкрикнул я, не ожидая ответа, прикрыл рот воротником и бросился наверх, перескакивая через две ступени.

Внизу было жарко, но наверху — настоящее пекло. Интересно, если я здесь погибну, меня запомнят как героя или как идиота? Я отбросил эту мысль и заглянул в комнату девочки, а затем в соседнюю спальню. Пусто.

— Джек! Стой! — окликнул меня сзади Эван, и я услышал его приближающийся топот.

Теперь я видел пламя, лижущее стены спальни в конце коридора. Вопреки инстинкту самосохранения, я опустил голову и ринулся туда. Эван догнал меня у порога. Я понятия не имел, что там найду, но голова кружилась от мыслей об этом. Где мой сын? Он был здесь? Он до сих пор здесь? Неужели я опоздал? Пока я оглядывал комнату, глаза щипало от дыма. Повсюду был огонь, он пожирал шторы, кровать, стены — дом буквально превратился в ад на земле. Я уже собрался повернуть обратно, как Эван схватил меня за руку.

— Там! — выкрикнул он, указывая на дверь с приставленным к ней ночным столиком.

Я не сразу понял, зачем нужен ночной столик перед закрытой дверью. Но когда до меня дошло, к горлу подкатила тошнота — он перегораживает выход.

Там люди.

И кто-то не хотел, чтобы они выбрались.

Мы с Эваном помчались к забаррикадированной двери. Над нами и вокруг трещали и обваливались балки и стены. Яростно кружились в воздухе раскаленные угли. Было так жарко, что я даже не заметил, как один такой уголек упал мне на руку.

— Рукав! — рявкнул Эван и захлопал по горящей ткани голыми руками.

Я смахнул его руки и упал на пол, затушив пламя собственными весом.

Я пополз к ночному столику, который пытался сдвинуть Эван, перекатился на спину и ногами помог ему толкать. Ночной столик сдвинулся, и через несколько секунд мы открыли дверь и увидели неизбежный результат того, что я сделал с этой семьей. Стыд душил меня не меньше, чем дым.

— Холли! — закричал Эван и упал на колени. Двумя пальцами он нащупал пульс на ее шее. — Она жива!

Я перешагнул через ноги Холли, чтобы подобраться к девочке, которая была подвешена к штанге для одежды за запястья. Я постарался не задаваться вопросом, какое чудовище это совершило, потому что ответ меня сокрушил бы.

— Боже мой, Саванна! — раздался голос незнакомца.

И в ту же секунду мужчина оказался рядом со мной. Я ошеломленно уставился на него. Я ведь его знаю!

— Нужно приподнять ее и освободить руки, — скомандовал он.

Я посмотрел на его бледно-голубые глаза и ямочки на щеках, я точно его где-то видел, но никак не мог вспомнить, кто он такой. Я обнял худой девичий торс и приподнял ее на трясущихся ногах. Пока мужчина возился с ремнем на ее запястьях, я посмотрел на его обувь — новенькие конверсы — и тут же понял, что этот добрый самаритянин помогает нам спасти не только бедную девочку, но и мою гнилую душу, потому что это тот самый журналист-расследователь, чей сценарий я только что купил.

— Почти получилось! — сказал он, решительно трудясь над жестким кожаным ремнем.

Конечно, ремень я тоже узнал. Потому что сам купил его сыну. На пряжке было выгравировано его имя. Вероятно, чек до сих пор лежит у меня в бумажнике. Из самых глубин души к глазам поднялись слезы, перемешавшись со слезами от дыма и жара.

— Мама? — пробормотала девочка, и я крепко сжал ее.

— С твоей мамой все хорошо, — успокоил ее я. — Мы вытащим вас отсюда.

Эван вынес Холли из двери как пожарный, перебросив ее через плечо, а ремень наконец-то упал, и руки девочки освободились.

— Пошли! — рявкнул Энди, если я правильно запомнил его имя. Он поднял Саванну на руки. — Пошли, Джек!

Мое имя он, конечно же, помнил.

Я посмотрел на ремень моего сына с его монограммой на пряжке. Никаких сомнений, это он.

— Нет, — отрезал Энди, и я обернулся к нему. — Ты и так уже слишком долго хранил эту тайну.

У меня перехватило дыхание. Не было времени размышлять, какие фрагменты истории сумел составить вместе проницательный репортер. Я не мог спросить, как и когда он догадался или что мне теперь с этим делать. Время для ответов наступит позже.

А пока я просто понял, что он совершенно прав.

Эта тайна разрушила нашу жизнь. Хватит держать ее под замком.

Я опустил взгляд на ремень моего сына. И оставил его лежать на месте.

Эпилог

Три месяца спустя

Холли

Проснувшись, я увидела, как на изумрудно-зеленую траву медленно падает снег. В первый и последний раз я видела снег, когда мы всей семьей ездили на озеро Биг-Беар.

Саванне тогда было три, и снег ее очаровал. Пока он кружился с бескрайнего серого неба, она подняла свое кукольное личико и, открыв рот, стала ловить снежинки на язык, а потом замахала руками как птица, словно приглашала снег поиграть с ней. Тот ее безграничный восторг — одно из моих любимых воспоминаний из нашей жизни с Гейбом. Тогда я была так захвачена этим зрелищем, что не сняла ни одной фотографии, запечатлев счастливые мгновения только в памяти, где образы кружатся в вихре печали и чувства потери. Помню, как заснеженные деревья показались мне самыми прекрасными на свете. Мне нравилось, как на их ветвях лежит пушистая белая масса, будто толстый слой сахарной пудры на печенье-хворосте кофейного цвета. Все темное и грязное было скрыто под снегом, по крайней мере, в тот момент, а чистая белая круговерть вселяла чувство покоя и свободы.

Эван увидел, что я смотрю в окно спальни, и прикоснулся к моему лицу. Он сказал, это хорошо, что мне нравится снег, ведь в Нью-Гэмпшире его предостаточно. Он купил мне и Саванне пухлые парки и удобные сапоги на меху, еще до того как мы согласились переехать, и они быстро стали нашей повседневной одеждой. Пришлось привыкнуть надевать кучу вещей перед каждым выходом на улицу, зато возвращаться в тепло нашего дома посреди леса было теперь вдвойне приятней.

Я никогда не думала, что снова смогу полюбить, но кто об этом думает, выходя замуж за школьную любовь? Моя любовь к Эвану была не такой яркой и жадной, но она служила мне якорем, сердце снова наполнилось и успокоилось. Я и вообразить не могла, что перееду на другой конец страны, чтобы избавиться от прошлого, однако когда мы приехали сюда, все встало на свои места.

Я никогда не забуду мужа и нашу совместную жизнь. Только вот женщины, которая когда-то вышла за него замуж, больше нет, ее унесло штормом, как хрупкую лодочку.

Конечно, я по-прежнему хранила ее воспоминания. И ее секреты. Они звенели в карманах моей новой жизни, мягко напоминая, что не все долги можно выплатить деньгами, но когда берешь чужие деньги, навеки остаешься должником.

А еще они напоминали, что следует быть благодарной. Потому что я получила второй шанс, мой изумрудный лес, вместе с единственным человеком, который по-настоящему меня знает, со всеми моими тайнами.

И этот шанс я не упущу.

Эван

Первым делом я уволился.

Мое письмо Джеку было коротким, только по делу.

«Начиная с этого момента, я больше не работаю твоим личным адвокатом». Я отправил имейл с телефона, сидя у больничной койки Холли. Я не покинул свой пост, пока не убедил ее переехать ко мне в квартиру на пляже.

Это не было романтическим предложением. Поначалу. Мне пришлось добиваться ее любви. Я знал, что вещами ее не купишь, — ей с лихвой хватило новеньких сияющих вещей. И мне пришлось искать другой способ.

Я начал с того, что отдал ей и Саванне свободную комнату в моей квартире — ничего лишнего, никаких условий. Я больше не работал на Джека и теперь посвятил себя им — вставал в пять утра, чтобы отвезти Саванну в школу, набивал холодильник их любимой едой и оставлял ужинать в одиночестве.

Примерно через месяц я приехал домой, и стол был накрыт на троих. Холли часто готовила то лазанью, то тушеную говядину и оставляла еду на плите, накрывая фольгой, но до того дня никогда не приглашала меня сесть за стол вместе с ними, а я никогда не просил. А в тот вечер они меня ждали. Мы поужинали по-семейному, передавая друг другу через стол блюда с салатом и овощами, пока все не наелись. Я не ужинал так с самого детства.

После ужина она попросила меня прогуляться с ней. Мы вышли на прохладный вечерний воздух, она взяла меня за руку, и я обвил пальцами ее ладонь, стараясь не сжимать слишком сильно.

На прогулке она сказала, что не была ни с кем, кроме мужа. Она произнесла это как извинение, но я пообещал, что мы не будем торопиться. Она ничего мне не должна. И тогда она повернулась ко мне, обняла за шею и встала на цыпочки, чтобы поцеловать. Я постарался быть не слишком пылким, целуя ее в ответ, мягко положил руку ей на талию, но сдержал порыв притянуть ее к себе. Это случилось позже тем же вечером, когда она пришла ко мне в комнату в одной только футболке, которую сняла прямо у двери, когда я откинул одеяло и подвинулся, чтобы она легла рядом.

Холли извинилась за то, что не знает, как действовать дальше, и я показал. Чуть позже она расплакалась и снова извинилась. Я решил, что она уйдет, но она не ушла. Я не обнимал ее, когда она спала, но когда проснулся, наши руки соприкасались. Я поцеловал ее и сказал «доброе утро», и она поцеловала меня в ответ. Потом она спросила про Нью-Гэмпшир и сказала, что хотела бы его увидеть. То ли она хотела больше обо мне узнать, то ли сбежать от того, что знает о себе. Наверное, и то, и другое. На осенних каникулах Саванны мы полетели туда через всю страну и больше не вернулись.

Мы никому не рассказываем историю нашего знакомства. «Через друзей», так мы обычно говорим. Холли простила меня за то, что я вклинился в ее жизнь, пытаясь защитить другого человека, а я всю оставшуюся жизнь буду стараться простить себя.

Наверное, со стороны выглядит так, будто я ее спас. И в каком-то смысле так и было.

Но и она тоже спасла меня.

Энди

Я получил свой миллион долларов.

Через две недели после пожара Джек заплатил за сценарий, и ко Дню благодарения на моем счету оказалась полная сумма.

Начало съемок назначили на весну. Как только все узнали, что я работаю с Джеком Кимболлом, мой телефон начал разрываться от звонков. Таков уж Голливуд. Продав сценарий Джеку, я не стал писать лучше, но все продюсеры, прежде отвергавшие мои сценарии, вдруг выстроились в очередь на покупку. Мое имя, стоявшее в титрах рядом с именем Джека, превратило меня из чужака в своего, и передо мной распахнулись все двери.

С легким смущением я вынужден признать, что скандал вокруг семьи Джека пошел на пользу моей карьере. Что там говорят об известности? Пусть даже о тебе говорят гадости, лишь бы говорили. После того как Логана арестовали за то, что газеты назвали «любовью, превратившейся в пылающую ярость», имя Джека было у всех на устах. А заодно и мое. Казалось бы, связь с поджигателем и возможным убийцей должна отпугнуть людей, но это Голливуд. Здесь лучше быть тем, о ком говорят, чем приличным человеком. А Джек Кимболл внезапно стал как раз тем человеком, о котором говорят все вокруг.

Именно поэтому я и не стал об этом писать. Конечно, я знал правду. Лицо Джека в тот момент, когда он нашел ремень своего сына с гравировкой на пряжке, подтвердило мои подозрения — Логан был виновен, а Джек пытался всеми силами защитить сына. Поиск по открытой базе судебных документов подтвердил и мои подозрения насчет Эвана — он был адвокатом Джека в нескольких делах. Я никогда не верил, что они с Холли были любовниками, хотя и не удивился, когда у них все-таки случился роман. Трагедия сплачивает людей, в особенности когда порождена ужасной тайной.

И теперь мне тоже придется хранить эту тайну. Хотя для меня это не внове. Как журналист-расследователь я храню много секретов — чьи-то тайные интрижки, личности осведомителей, улики, которые могли бы отправить в тюрьму многих людей, если бы мои источники позволили их раскрыть. Возможно, именно поэтому я хотел уйти из этого грязного бизнеса. Я умею хранить чужие секреты. Мне приходилось это делать. Держать рот на замке — обязательное условие работы. И многие из тех секретов на порядок серьезнее.

Конечно, у меня были причины раскрыть тайну, но причин этого не делать оказалось больше. После стольких лет мучений моя жена наконец-то была счастлива. Если я вынесу эту историю на публику, это привлечет к нам нежелательное внимание, а я, как и Джек, считал своим долгом свою семью. К тому же я сочувствовал Холли. Вывалив все на публику, я разрушу ее жизнь, а она этого не заслужила. Логан сидел в тюрьме и больше не представлял угрозы. Написав об этом, я ничего не выиграл бы. Но мне было что терять.

Я так и не понял, по какой причине Джек решил снять фильм по моему сценарию — то ли моя история и правда была хороша, то ли он боялся того, как я поступлю, если фильма не будет. Но я и не особо стремился понять. Теперь я стал членом клуба и еще получу не одну возможность доказать, что я в нем по праву.

Выйдет ли наружу эта история? Хороший журналист-расследователь наверняка написал бы великолепную статью.

Но я теперь сценарист. Значит, это буду не я.

Саванна

Во всем обвинили меня.

«Ревнивый парень поджег дом своей девушки», — писали газеты. Очевидно, пылкая подростковая любовь объясняет все. Любой, кто читал «Ромео и Джульетту», знает, что влюбленная молодежь вытворяет всякую дичь. Никто и не заподозрил, что у этой трагической истории любви есть иная подноготная, и надеюсь, никогда не заподозрит. Логана обвинили в поджоге и попытке убийства, добавлять к этому еще и обвинения в побеге с места аварии со смертельным исходом ему ни к чему. Он точно никому не расскажет.

Моя комната не сгорела, но вещи так провоняли дымом, что пришлось их выбросить. Оно и к лучшему, потому что мне они были без надобности. Я поступлю в колледж, найду работу и куплю сумку «Луи Виттон» за собственные деньги. Там хотел бы папа. Потому что только так эта сумка станет по-настоящему моей.

Я удалила видеозапись. Теперь, когда полиция шныряла по нашему дому, то есть по «месту преступления», мне не хотелось, чтобы там нашли улики. Мама получила страховку — это, конечно, не то же самое, что безлимитная кредитка, но с голоду мы не умрем. Честно говоря, чуть не сгорев, я была счастлива, что просто выжила.

Когда выяснилось, что тренер пытался спалить мой дом и меня вместе с ним, в школе случился переполох. Вообще-то, мне она никогда не нравилась. Я не девушка из Калабасаса, с кудрявыми волосами и округлыми формами. Но я и не темноглазая латиноамериканка из Ван-Найса. Я не знала, найду ли свое племя в Нью-Гэмпшире, но там я хотя бы не буду «девочкой, у которой умер отец» или «девочкой, которую чуть не убил бойфренд». Впервые в жизни я наконец-то могла быть самой собой. И мне это нравилось.

Переезд в Нью-Гэмпшир был шансом начать все сначала. Еще раз. Надеюсь, последний.

Либби

Естественно, нам пришлось переехать.

Я не хотела, чтобы дочери каждый день смотрели на обугленный остов дома напротив. Марго и без того плохо спала.

Я начала присматривать новый дом, как только пришел чек. На этот раз мы купим что-то поновее и поближе к студии, чтобы муж мог добираться на встречи без суеты.

Мне было неприятно, что Энди работает с Джеком после того, как его сын поступил с этими беднягами, но контракт подписан, а нам надо платить по счетам, даже если вся семейка Кимболлов безумна.

К тому же мы ведь не знаем всей правды. Мне нравилась Холли, нравилось дружить с ней, но ее странное соглашение с Джеком Кимболлом меня не касается. Мне не стоило совать нос в ее личную жизнь. Можно подумать, у меня она идеальна!

Я бы сходила их навестить, но Холли и Саванна так и не вернулись к себе, даже за вещами. Глядя из окна спальни Марго на их дом с провалившейся крышей и почерневшими стенами, я гадала, как поступила бы, если б сгорел мой дом. Конечно, вернулась бы за драгоценностями, не только из-за их стоимости, но и потому, что они много для меня значат. Бо`льшую часть я унаследовала, они связывают меня с предками, с прошлым, с моей сутью. Я забрала бы свое свадебное платье, не чтобы носить, а ради воспоминаний, вплетенных в ткань. Забрала бы любимые книги ради заметок на полях, отражающих эволюцию моих мыслей. И конечно, взяла бы фотографии, дипломы, награды и отпечатки ног моих детей, заключенные в рамки, ведь это воспоминания о важных вехах, определивших нашу жизнь.

Терпеть не могу, когда люди отвергают ценность предмета, утверждая, мол, это же просто вещь. Вещи важны. Они дают комфорт, кров, стиль, идентичность. Все твои вещи в сумме — это дорожная карта твоей жизни. Они показывают, где ты побывал, чего добился, кого любил и кто любил тебя. Они выражают твою суть. Можно многое узнать о человеке по его вещам. Но, конечно, материальное — не самое важное в жизни. Ничто не принесет мне больше счастья, чем смех моего ребенка или тепло его руки в моей. Но любой, кто скажет, что не заплачет, потеряв свое детское одеяльце, обручальное кольцо или дом, где вырос, либо лжет, либо святой.

Я помню, как Холли пыталась покончить с собой, тот кокон печали, окружавший ее в этом доме. И мне вдруг пришло в голову, что, быть может, ей и не нужна была духовка «Бош» или люстра «Баккара». Счастья они уж точно ей не принесли. Я подумала о том, как мучилась, живя в этом разваливающемся доме, как была несчастна без знакомых вещей, как перестала быть похожей на саму себя.

Может, мы с Холли все-таки очень похожи. Мы обе жили во лжи.

А теперь обе живем так, как нам предначертано.

Джек

Актерское мастерство заключается в том, чтобы найти правду в выдуманных ситуациях. Да, это кажется парадоксом, именно потому и трудно. Задача актера — быть абсолютно честным, притворяясь кем-то другим в месте, замаскированном под что-то другое, и рассказывая при этом выдуманную историю.

Хороший актер мастерски умеет обманывать. Иногда мы так погружаемся в роль, что грань между реальностью и воображаемым размывается. Я никогда не влюблялся в партнерш по фильмам, но понимаю, почему такое случается. Если человек на самом деле хорошо притворяется, что кого-то любит, иногда ему удается одурачить даже себя самого.

Мой сын — не актер, но когда пресса решила, что он сжег дом своей девушки, свихнувшись от ревности, хорошо сыграл свою роль. Это все для него упростило, потому что даже его отрицания выглядели доказательством, что пресса права — он слишком рьяно возражает!

Однако один человек не поверил в эту историю — его мать. Она слишком хорошо знала сына. Она чувствовала, что та девушка ему безразлична. И не повелась на уверения прессы.

— Не думаю, что он влюблен в ту девушку, — сказала она, когда его арестовали. — Он не вел себя как влюбленный.

Она спросила, верю ли в это я и не кроется ли тут что-то другое. Я испытывал искушение солгать, но знал, что, даже со всем своим актерским мастерством, не сумею ее обмануть. Я не знал, как играть в этой выдуманной истории. Кейт понимала, когда я играю. И сразу вычислила бы обман. От нее правды не скроешь.

Я рассказал ей в воскресенье, а в понедельник она собрала вещи и уехала. Мой сын сидел в тюрьме, Эван уволился, и впервые в жизни я остался в полном одиночестве.

У меня не было под рукой пузырька с викодином, но есть и другие способы сделать то же, что и Холли, и если б я набрался смелости, то мог бы попробовать. В те недели я спал где угодно, только не в собственной спальне, и ел на кухне стоя, лишь бы не видеть пустое место Кейт. И еще я много думал о Холли. Я стыдился того, что пытался похоронить горе этой женщины, подарив ей шикарный дом. Теперь я понимал, как глупо было думать, будто принцесса захочет жить в замке без своего принца, и как жестоко было вообще такое предлагать.

Через неделю моей изоляции в дверь позвонил человек в костюме. Я принял его за представителя закона и приготовился к тому, что меня отвезут в тюрьму. Но это был не полицейский. Это оказался адвокат, которого нанял Эван для моего сына. Я чуть не прослезился от такой заботы. После всего, через что я заставил его пройти, он все еще беспокоился обо мне. Тогда я окончательно понял, что не заслужил такого отношения, и почувствовал искреннее облегчение от того, что он меня покинул.

Я думал, что пресса втопчет меня в грязь, но в итоге журналисты, возможно, спасли мне жизнь. Потому что сочинили свою версию истории — мой сын болен, жена бессердечна, а я — жертва. Мои поклонники со всего мира присылали мне сообщения, выражая любовь и поддержку. Моя звезда не закатилась, а, наоборот, поднялась на новую высоту. Студия умоляла меня снять фильм. У меня был отличный сценарий, написанный репортером-расследователем, и я согласился. Теперь мои дни проходят в вихре подготовки к съемкам. Я занят, как лопата в метель, но мысли о Холли все равно просачиваются. По ночам тяжелее всего, но помогает виски, а на случай, если этого будет недостаточно, у меня есть кое-что покрепче. Когда придет время снимать фильм, я на время притворюсь кем-то другим, как это делала Холли: взятые напрокат костюмы, новая стрижка, выдуманная предыстория — все ради маскарада.

Фильм закончится, как и все фальшивые жизни, и, как и Холли, я опять стану собой. И, как и Холли, продолжу горевать. Да, ее горе омрачено необратимостью смерти, но мое насквозь пропитано стыдом и сожалениями, которые так же неумолимы и горьки.

Если потерю можно измерить, думаю, и я, и Холли получили сполна. Смерть хуже, чем развод, но дочь Холли, ее добровольная сообщница, по-прежнему на свободе, а мой сын — за решеткой. А самый преданный друг перешел на ее сторону.

Свершилось ли правосудие? Вернулись ли мы к равновесию? Восстановлен ли баланс? Если б покойник мог говорить, сказал бы он, что мы получили по заслугам?

В поисках ответа я заглядываю в свое разбитое сердце.

Как и жизнь, моя душа лежит в руинах. Я заглядываю в нее и вижу только пустоту. Это все равно что умереть.

Благодарности

Когда друг или член семьи просит прочитать свою первую книгу, нужно набраться мужества — особенно когда знаешь, что тебе будут задавать всевозможные вопросы, включая самый каверзный: «Тебе понравилось?» Хочу поблагодарить моих отважных первых читателей — Либби Хадсон Лайдекер, Селу Виктор, Эйми Симтоб, Миранду Левин, Марию Шнайдер, Ванду Фродис, Лену Ротменш, Ирен Орновиц, Авиталь Орновиц и Дженни Смит за то, что они согласились ее прочесть, а Дебру Левин — за то, что была самой первой (и поощряла меня писать дальше). Я в долгу перед Маргарет Хауэлл за то, что она внимательно правила грамматику, и перед Джонатаном Гроффом за то, что научил меня новому слову, и теперь я могу притворяться, будто всегда его знала. Карен Гласс и Энди Коэн изменили мою судьбу, и я очень им обязана. Виктория Сэйнсбери-Картер одарила меня своей особой магией, заманив в новый мир, а Алетея Блэк была тем надежным компасом, который помог найти дорогу. Спасибо доктору Мартину Беннету за помощь с медицинскими терминами, и литературному гению Дэвиду Уолтеру за то, что всегда подталкивал писать лучше. Спасибо всем друзьям и сторонникам, которые искренне говорили: «Ты молодец», это помогло больше, чем вы думаете. Эта книга посвящается моей матери, Майле Уолтер, которая позволяла мне быть угрюмой художницей еще долгое время после того, как это перестало соответствовать возрастным нормам, и моему отцу, Эдварду Уолтеру, который на собственном примере научил меня никогда не сдаваться.

Я получила подарок судьбы в лице Кристофера Вернера из «Лейк юнион», его тепло и ум поддерживали мой творческий огонь, а редактор Тиффани Йейтс Мартин постоянно задавала самые нужные вопросы. Эта книга не получилась бы без блестящего агента Лоры Дейл, которая ставит самые смелые цели и ведет меня к ним умело и с радостью. Спасибо всем талантливым профессионалам из агентства Лоры Дейл и издательства «Лейк юнион», для меня большая честь работать с вами. У меня были лучшие помощники в лице моих дочерей, Софи и Тайи, и мужа Ури, которые выдержали по меньшей мере тысячу вопросов «Как бы она теперь поступила?» (и часто предлагали самые интересные идеи!). Я так благодарна им за поддержку и за то, что позволили мне посвятить себя этому невероятно приятному, но ужасно непрактичному занятию — писательству. Спасибо, что терпели меня и поддерживали, я люблю вас и прошу прощения, потому что собираюсь писать дальше.

Примечания

1

В песне Hotel California описывается роскошный отель, из которого невозможно выбраться.

2

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

3

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

4

ИГИЛ — запрещенная на территории РФ террористическая организация.

5

Жареное мясо (исп.).

6

Колледж был учрежден в 1693 году королевской хартией Вильгельма III и Марии II и является вторым по времени основания высшим учебным заведением США после Гарвардского университета. В нем учились несколько американских президентов.

Content

Сьюзен Уолтер
Почти мертвы

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 2

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть 3

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть 4

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Благодарности

Примечания